Денис Игумнов
Стальной Кваки

Мрак

Раскалённый металл влип в локтевую ложбинку, кожа недовольно фыркнула, откликнулась жгучей болью. Закопчённая на газу огненная ложка на секунду прижалась, чтобы обжечь, заставить Игоря Маркова проснуться. Последний год с ним творилось что-то непонятное. По утрам он никак не мог освободиться от сетей Морфея, чтобы встать приходилось собирать волю в кулак, и всё равно ему никак не удавалось разлепить глаза. Все его сто шестьдесят килограммов (в последнее время он заметно похудел) отборного филе качались по комнате, грозя завалиться на бок, в любую неподходящую секунду погребая под собой предметы нехитрой мебели и дешёвой китайской бытовой техники.

Чёрт с ними с потерями вещей, отвечающих за бытовой комфорт, не это беспокоило Игоря, упав, он вполне мог не подняться, а так и остаться лежать, покоясь в острых угловатых обломках на полу, отключившись в сон. Забытьё обыкновенно длилось недолго – всего каких-нибудь четверть часа, – совсем не принося облегчения. Игорь не отдыхал, а мучился. Из него вытекали силы, просачиваясь сквозь сосуд тела в тлен оборотной стороны мироздания.

Единственным способом проснуться после ночи кошмаров, в которых к нему являлись мёртвые маньяки, отправленные им собственноручно в ад, оставался болевой шок. Как правило, Марков брёл на кухню, брал стальную ложку, раскалял её в синем пламени конфорки газовой плиты и жёг себя. Боль пробивала панцирь сонливости, доставая до сути душевного ливера. Игорь возвращался в реальность, вырывая себя из зыбучего песка сонливости за шкирку. Заряда бодрости, полученного от ожога предплечья, хватало до вечера: следующим утром всё повторялось заново. Так замыкался круг.

Попал в зависимость от ежедневных мазохистских процедур Марков в начале прошлой осени, когда ему Илья Гришин предложил принять участие в секретном проекте, реализуемым странным триумвиратом государственных структур – министерством юстиции, МВД, и отдельным, независимым ни от кого подразделением боевых исследований РХБЗ. Причём первую скрипку в этой компании играл руководитель отдельного батальона боевых исследований некий доктор Королёв. Доктора мало кто имел честь видеть воочию, зато слухи об этой полумифической личности расцветали буйным цветом болезнетворной плесени, поселившейся в извилинах головного мозга закрытой части общества, непосредственно имеющей отношение к государственному управлению.

Илья Гришин, сделав головокружительный карьерный рывок по лестнице чиновничьих должностей в последние два года, приложил руку к созданию всероссийской службы по борьбе с серийными убийцами, став первым её главой. Оказавшись причастным к расследованию большинства преступлений на почве мании смерти, он попал в поле зрения тех, кто задумал прорыв в понимании происхождения людей, одержимых убийствами ради собственного удовольствия. Илья подозревал, что в команду доктора его мобилизовали по желанию самого Королёва. Доктор дал Гришину широкие полномочия по набору линейных сотрудников, подчинённых напрямую ему. Таких высших командиров, как Гришин, в проекте «Держатель» ещё принимало участие пять человек и у каждого в подчинении находилось по семь офицеров, под которыми ходили сорок солдат-сотрудников-лаборантов.

Проект по изучению серийных душегубов имел конечные цели, неизвестные никому, кроме Королёва. Только доктор владел исчерпывающей информации, остальные же участники проекта, в том числе и Гришин, довольствовались приказами и алгоритмами действий. Тем не менее, Илья, смекнув, что возможен прорыв (правда, не известно, куда) в понимании природы зла, предложил должность своего заместителя охотнику на маньяков, в прошлом известному одному Илье убийце, партнёру по уничтожению нечисти – Игорю Маркову. Из МЧС Игорь перевёлся в МВД, отслужил несколько месяцев в районном отделении полиции. По протекции Гришина его взяли в угрозыск, а оттуда выдернули прямо в проект «Держатель».

Вот с той поры у Маркова начались проблемы с психикой. Ещё до того, как он очутился на объекте, он заболел. Игорь имел дар провидца, и вот его подсознание как-то само, без участия разума, настроилось на ритмы излучения, исходящие от объекта, заработав синдром, предшествующий душевному заболеванию, – перегрев нервной системы. Нарколепсия стала побочным эффектом щита, выставленного против повреждающего воздействия возможно летального характера для человека способного чувствовать тонкие миры.

Игорь никогда не думал, что его дар может когда-то сыграть против него. Однако это случилось. Приехав на объект, он понял причину своего плохого самочувствия. Единственный корпус объекта – куб серого цвета с двойной оранжевой полосой, с гранями по двадцать метров каждая, спрятали от любопытных граждан в пустынной области восточносибирского плато. Вокруг куба на десятки, если не на сотни километров простирался тоскливый пейзаж в блеклых серо-зелёных тонах, накрытый, как москитной сеткой, пепельным, будто пыльным небом.

Добраться до объекта можно было единственным способом – используя вертолёт – для этого в ста метрах от здания построили вертолётную площадку. Проживая на объекте двенадцатый месяц, Марков так и не забыл того нарастающего гула, заглушившего шум винтов вертолёта, ворвавшегося к нему в голову при подлёте к кубу. Гул образовывали сотни разрозненных голосов, вопящих от ужаса, ярости и боли. Некоторые из них принадлежали жертвам, а остальные – душегубам. Игоря словно втянуло в себя липкое ядовитое облако материализовавшегося психоза, ему стоило титанических усилий справиться с состоянием близким к помешательству. Поставив блок, он заглушил до навязчивого шёпота крики, но лишь по прошествии нескольких недель он смог от них избавиться окончательно. К сожалению, справившись с голосами, он потерпел поражение в битве за глубинные изменения психики. Боль, превращая руки в сплошной не проходящий розовый ожог, хоть как-то купировала приступы, но не лечила. Оставалось терпеть, ожидая конца – логического завершения программы удивительных опытов страшного доктора Королёва.

После года карантина в единственной общей камере на объекте содержались девяносто восемь маньяков убийц. Сегодня к ним привезли пополнение в количестве двух особей не совсем их вида. Два заслуженных авторитета, приговорённые к пожизненному заключению за убийства, совершённые ими уже в тюрьме. Первый – Кривов Сергей Степанович, восьмидесятого года рождения, по кличке Гроб. В последней ходке он не поладил с таким же, как он, вором в законе: в результате – не понравившегося ему авторитета посадил на нож, а вместе с ним под раздачу попали ещё двое подручных врага Гроба. Не типичное преступление для вора, совершённое им импульсивно, на острие момента, а не продуманное, и значит отданное на исполнение в чужие руки, стало для Гроба фатальным. На воле за ним, за его группой, числились многочисленные преступления, в том числе – с десяток убийств, но ему удавалось выходить сухим из воды, потому что он предпочитал чужой кровью руки не марать, а на зоне не подфартило. Мало того, что ему дали пожизненное, переведя в особую тюрьму, можно сказать, для смертников, так его ещё и через два с половиной года притащили сюда, официально объявив о его смерти в результате продолжительной тяжёлой болезни. Амба.

Второй авторитет рангом пониже, Григорий Шубин, известный в криминальных кругах Ростова как Шуба, оказался замешан в похищении людей с последующей безжалостной расправой над заложниками. С непосредственным участием Шубы в убийствах доказали три эпизода. Трёх смертей хватило, чтобы суд ему вынес приговор в виде пожизненного лишения свободы. Дальше история Шубы, как две капли воды, походила на историю Гроба: та же болезнь, фиктивная смерть и, как апофеоз карьеры уголовника, куб в Сибири.

Везли двух матёрых криминальных волков по отдельности, двумя рейсами, и, хотя они прибыли на объект в один и тот же день, их развели. Гроб сразу же отправился в общую камеру, а Шубу на сутки поместили в бронированный закуток отстойника. С появлением эти двоих на объекте стартовала активная фаза эксперимента.

Игорь Марков, закончив ритуал ежедневной встряски, обработав свежий ожог мазью, основательно подкрепился яичницей из шести яиц с беконом, сыром и луком, запив её большой чашкой чёрного кофе без сахара. После яичницы он доел вчерашние сырники, выпил стакан свежевыжатого гранатового сока. Продукты на завтрак выдавались персоналу в столовой вечером. Обед же вместе с ужином службисты принимали совместно в обеденном зале. Утолив немного голод, облачившись в ненавистную форму цвета детского поноса, Игорь отправился на службу.

Идя по слепым коридорам, освещёнными голубоватым холодным светом светодиодных ламп, он проходил мимо закрытых дверей номеров, в которых в эту самую минуту его сослуживцы, недавно проснувшись, только собирались на работу. Игорь первым из утренней смены приходил на своё место в аппаратной. Привычка, зависящая от болячки. В аппаратной ему нравилось находиться больше, чем где это ни было на объекте, потому что в одной из её стен имелось окно. Скорее – не окно, а окошко, но всё же лучше, чем ничего. У него в номере, как и в прочих помещения куба, окон не предусматривалось вовсе, изначально. Можно, конечно, было выйти на крышу, подышать свежим воздухом после обеда или ужина, но из-за общей загруженности работой осуществить вылазку на божий свет не всегда удавалось, отчего Марков зачастую ощущал себя крысой, запертой в лабиринте, окружающим клоаку, в которой проживали демоны, дожидаясь часа триумфа доктора кукловода.

Приняв смену, Игорь уселся в кресло за пультом. Пока его подчинённые не прибыли, он просматривал ночные записи, знакомился с отчётом офицера, сдавшего ему пост. Конструкция куба предусматривала одно общее помещение для заключённых в центре, которое окружали бронированные стены. В камере имелся один вход, защищённый стальной дверью метровой толщины, за которой шёл коридор безопасности, заканчивающийся такой же сейфовой дверью. Остальной объём четырёхэтажного куба занимали жилые, подсобные и прочие помещения служебного назначения, опоясывающие клоаку с заключёнными со всех сторон. Под самой крышей ютилась аппаратная (пункт слежения за всем происходящим в камере); рядом гремела кастрюльками кухня, готовящая исключительно для зеков – по особым рецептам; медицинская лаборатория; следующее за кухней помещение – порт выдачи пищи. Продукты питания, как и предметы личной гигиены, поступали в клоаку сверху в корзинах, опускаемых на тросах из порта выдачи. Дверь же камеры открывалась, когда прибывал новичок. Пока в клоаке никто кони ни двинул, но если бы такое случилось, то дверь всё равно бы осталась заперта. Труп из камеры предусматривалось эвакуировать посредствам транспортных корзин: механизмы подъёмников рассчитывались на значительный спускаемый-поднимаемый вес груза.

Клоака – камера площадью восемьсот квадратных метров, с потолками высотой под десять метров, вмещала в себя сотню коек с индивидуальными тумбочками, две закрытых параши, одну душевую. На стенах висели телевизионные экраны и аудио колонки. Подъём в семь утра, отбой в десять вечера. Питание трёхразовое. Можно сказать – тюремный стандарт страны, если бы не повышенная калорийность предлагаемой маньякам пищи. Ну да это были просто цветочки периода годового карантина, нажористые ягодки эксперимента ждали чертей впереди.

Через час, когда смена Маркова заступила на пост в полном составе, поступил сигнал, оповещающий о том, что вора Гроба запускают в клоаку. Игорь дал распоряжение второму оператору и тот приказал заключённым, отойдя от двери, собраться в противоположном от неё конце камеры. Опасные девианты, как послушные бараны, с готовностью исполнив приказание, столпились в одном, указанным им охраной углу.

Многотонная дверь плавно, без скрипа распахнулась, повинуясь суставам пневмоприводов. Из квадратного зрачка дверного проёма неторопливо вышел человек небольшого роста в клетчатой, как здесь всем полагалось носить, робе. Начинающего лысеть вора Гроба природа наградила длинным приплюснутым носом, наползающим на верхнюю губу, маленькими злыми тёмными немигающими глазками паука, раздвоенным подбородком и впалыми, как у больного чахоткой, щеками. Жилистый, плавно двигающийся, но готовый в любую минуту к прыжку Гроб, дождавшись, когда за ним закроется дверь, миновав туалетный сектор, даже не посмотрев на две свободные койки, стоявшие ближе всех к правой параше, пошёл прямо в конец камеры – ни на кого не обращая внимания.

Стоило двери встать на место, как кровавые жители клоаки пришли в движение, занимая свои места. Гроб остановился у последней койки в левом ряду, на которой, ссутулившись, сидел боров Женя, известный на воле как парковый маньяк. На его счету числилось семь задушенных им в разных парках культуры и отдыха столицы девушек. Обрюзгший, немытый, нечёсаный Женя с сильными руками, большими ножищами, казался шире Гроба в плечах минимум в два раза. Выходило так, что он и сидя был почти одного роста с вором.

– Забирай вещи, освобождай койку.

– А? – Женя не понял, чего этому покрытому синими узорами доходяге от него нужно.

– Пошевеливайся.

Поняв, что от него ждут, Женя, тут же рассвирепев, прорычал:

– Пошёл в пиз*у, сука.

Гроб, готовый к подобному развитию событий, с места в карьер прописал непонятливому пациенту болезненные процедуры. Схватив борова за жирный загривок левой рукой, вор застучал правым кулаком по сальному блину его хавальника. Выдав пулемётную очередь, он стащил потрясённого, кровоточащего Женю с койки, попутно угощая ударами острых коленок, на пол. Душитель вознамерился встать, что стало для него второй роковой ошибкой за это утро. Ногами Гроб действовал не менее удачно, чем руками. Потерявший сознание мешок с дерьмом Гроб оттащил за шиворот к очку, оставив там лежать, уткнувшись лицом в вонючую дыру. Преподанный вором урок усвоили все. Кто-то струхнул, кто-то затаил злобу, но никто не рискнул вякнуть вслух что-то против. В самом деле, кому какое дело до этого Жени? Хрен с ним. Злорадство от просмотренного маньяками представления довлело над всеми остальными испытываемыми ими в момент избиения паркового душителя чувствами. Нажрись говна и сдохни.

На следующий день в хату зашёл второй уголовный авторитет – Шуба. Вся примитивная иерархическая структура, сложившаяся за год, рухнула в одночасье. Тандем авторитетов за неделю вбил свои порядки в камере. Они из-за того, что их офоршмачили менты, офоршмачили уже тем, что насильно запихнули в эту косячную клоаку, объединили два бешенства в одно, сделавшись полновластными тиранами в этом королевстве гнусных тварей. Не все безоговорочно признали их власть. Те маньяки, которые проглотили злобу, после первой расправы осуществлённой Гробом, заранее предугадывая, чем всё может закончиться, затаились до поры до времени, выжидая удобный момент.

После смены власти в клоаке, следуя программе, рацион питания заключённых изменили. Их стали кормить не просто высококалорийной пищей, но и стали добавлять в неё продукты, способствующие увеличению полового влечения, такие как – морские моллюски, мёд, орехи, грибы моховики; сдабривая прочие продукты порошками травок, приводящие мужские половые органы в полную боевую готовность. В соки, молоко, чай, кофе, на тюремной кухне подмешивали кровь северного оленя, сдобренную порошком пантов. Одновременно со сменой диеты в клоаке зажглись телевизионные панели. С перерывами на сон и принятие пищи на экранах демонстрировались фильмы и ролики. Вначале перечень доступных клетчатым зрителям стилей ограничивался ужасами и эротикой, но постепенно список направлений произведений неоднозначного искусства расширялся, пополняясь, день ото дня, такими творческими плевками в суть человека божьего создания, как порно (день ото дня тяжелее, извращёнее), документальной хроникой увечий и аварий. На колонки несколько раз за день подавали агрессивные музыкальные композиции, призывающие к насилию, групп, проповедующих крайние меры в общении с себе подобными, да и вообще с любым социумом.

В ночь на одиннадцатые сутки от пришествия Гроба в клоаку произошёл первый инцидент, которого, как догадался из получаемых сверху инструкций Игорь, ждал Королёв. Ераськин Николай, мерзкий детоубийца, пользуясь тем, что на ночь основной свет в камере выключали, а интенсивность свечения вспомогательных светильников, вмонтированных в стены на уровне колен, приглушили до отсвета красных углей умирающего костра и, вероятно, ничего не зная про инфракрасные системы слежения, около двух часов поднялся с койки. На цыпочках пройдя мимо четырёх коек, он остановился у койки прыщавого Миши Белова, самого юного, двадцати двухлетнего преступника в клоаке, угодившего в неё за серию из сорока изнасилований, совершённых им с особым цинизмом, семь из которых окончились смертью жертв в основном из-за вагинальных разрывов с последующей обильной кровопотерей. Бог шельму метит, вот и Белову досталось от небесного вседержителя не только на орехи: по всему его худому телу распространились колонии жутких, отвратительных, красных, подтекающих жёлтой слизью прыщей. Размер червоточин варьировался от чёрных точек до фурункулёзных шишек. Но сей тошнотворный факт не остановил наполненного – сверх всякой меры – сатанинской благодатью Ераськина.

Подкравшись, один маньяк набросился на другого. Накрыв Белова, Ераськин ударил его сложенными в замок руками в висок. Двух ударов хватило, чтобы вывести жертву из строя на время акта отвратительного мужеложства. Закончив, Ераськин вернулся на место. Через пару минут он уже храпел, как и не вставал.

Утром, дежурный сержант показал запись изнасилования Маркову.

– Что будем делать, товарищ лейтенант?

– Выполнять инструкцию, – не раздумывая ответил Игорь.

По инструкции полагалось не вмешиваться ни в какие разборки заключённых. Всё фиксировать, ничего не предпринимать, никого не наказывать. Самое забавное в таком подходе заключалось в том, что записи всех актов насилия предписывалось демонстрировать всем заключённым. Днем, следующим за ночью удовлетворения огня пылающей похоти в чреслах Ераськина, видеоотчёт о его подвигах пустили крутиться по всем мониторам клоаки. Эффект ролика превзошёл ожидания. Дистрофика насильника Белова сделали общей шлюхой. Поняв, что никакого наказания за гомосексуализм не последует, маньяки пустили следующей ночью прыщавого Мишу по кругу. Позже, через несколько дней сексуальной деградации, распаренные порнухой черти не стеснялись придавливать шлюху и днём. Воры, как и некоторая часть маньяков, в шабаше не участвовали, осуждали, но насилию не препятствовали.

Проблема состояла в том, что на всех одной шлюхи не хватало, как её дырки ни растягивай. После недели такой жизни Белов лежал на мокрой от чужой мерзости и собственной крови койке без движения и почти без дыхания.

Тем, кто решился не дожидаться естественной смерти камерной подстилки, стал суровый маньяк Глебов. Рассудив, что урвать надо успеть, а от половых утех с живым «прыщом» он удовольствия не получит, он дождался, когда под утро основная часть стаи успокоиться, забывшись тревожным сном, и полез на шлюху. Но полез не просто так: как истинный комбайн, которому было безразлично, кого мучить-убивать, он припас щепку, выломанную им из швабры. Такая двадцатисантиметровая страшная заноза с треугольным основание и тонким, словно у портняжной иглы, концом.

Заглянув в опухший от побоев фейс, Глебов, выставив вперёд нижнюю челюсть, осклабился. Веки шлюхи подрагивали, Белов не спал и не бодрствовал, он грезил в бреду. Схватив его за горло, Глебов облизнул пересохшие от волнения губы. Давно он ничего подобного не испытывал. Хорошенько прицелившись, размахнувшись, Глебов засадил обломок швабры между век левого глаза. Чпок! Белов взмахнул лапками. Маньяк поднажал на деревяшку занозы. Хрустнуло, заноза поразила мозг. Тело, два раза дёрнувшись, расслабилось.

– Ха ха ха ха, – тихо, по-детски заразительно рассмеялся убийца.

Теперь маньяк мог приступить к главному – к насыщению. Перевернув тело, положив его поперёк койки, он пристроился к покойнику сзади. «Ыф Ыф Ыф Ыф…», – натужные звуки посмертного осквернения последовали за смертью педошлюхи.

После того, как вывели на всеобщее обозрение ролик с некрофилией Глебова, те маньяки, которые пользовались Беловым, осерчав на убийцу, набросились на него с кулаками. Он не растерялся, дал отпор. Недолго бы продлилось его сопротивление, если бы в конфликт не вмешались воры. Они завернули драку, надавав люлей самым активным, и не потому, что им импонировал некрофил, а потому что они так утверждали свой авторитет.

Увидев запись драки, начальник сектора куба Илья Гришин, вызвав Маркова к себе, сказал:

– Отлично. Королёв доволен. Пора переходить на следующую стадию воздействия. Подогреем их ещё малость. Да?

– Ох, не знаю. Зачем такие сложности? Кончить их всех… и всё.

– Тогда смысл эксперимента пропадёт.

– А ты знаешь, в чём его смысл?

– Нет. Доктор просто так развлекаться не станет. У него далеко идущие планы.

– Знаю, что далеко. Только не пойму, насколько и куда.

– Ладно, не ворчи, иди исполняй регламент.

Марков, придя в аппаратную, отдал соответствующие указания. В обед из порта, как приложение к корзине с обедом, в клоаку спустилась корзинка поменьше, наполненная бутылками со спиртными напитками. Распределением продуктов заведовали воры: увидев алкоголь, они все бутылки заграбастали себе. На счастье маньяков, алкоголь стал поступать три раза в сутки: с каждым приёмом пищи к ним спускали вино-водку-пиво. Вскоре такой алкогольный трафик контролировать ворам стало бессмысленно. С этого момента хата не просыхала. Алкоголь делал своё дело, черти набирались агрессии из бутылки – каждый день вспыхивали драки.

Следующим подарком маньякам стали запрещённые на воле вещества. Вначале их ублажали ко*еином, эфе*рином, а затем убийц начали подкармливать галлюциногенами – л*д, псило*ибином, кета*ином, цикло*олом. Затем дали экс*ази, за которым последовали спиды – амфетамин со своим младшим братом метом. Под галлюциногенами черти в основном вели себя тихо. Редко кто срывался с цепи, стараясь раскокать себе черепушку или прогрызть вторую дыру соседу в заднице. С экс*ази они становились раскованными, податливыми, велись на всякую чушь. А вот тяжёлые стимуляторы окончательно превратили их в животных. Воры не знали, что от них ждать, напрягаясь при каждом случайном взгляде. Нападение могло произойти в любую минуту.

Убийства стали нормой после того, как в клоаку закинули первую партию хмурого. Может так совпало, но хмурый с метом до такой степени не ужился, что перед ужином Василий Титов, любитель потрошить старушек, что-то не поделил с Владимиром Приходько – маньяком с двадцатилетнем стажем, на совести которого весели жерновами жутких расправ тридцать пять женщин, замученных им до смерти в подвале его загородного дома. Марков так и не понял из-за чего всё же вспыхнула ссора. Два убийцы стояли отдельно ото всех, разговаривали, как это ни странно, про природу. Потом резко замолчав, уставились друг на друга. Прошло десять тягучих секунд тишины, и маньяки сцепились. Их окружили. Растащить не пытались, наблюдали. Воры тоже решили не вмешиваться. Сегодня бы их не послушались. Маньяки под кайфом – это те же демоны – только без рогов и копыт.

Приходько удалось повалить Титова. Геронтофил делал попытки встать, а его обратно запинывали ногами. Оба не чувствовали боли. Приходько со сломанной челюстью, лишившись одного глаза после первого же пропущенного им скачка Титова, завалив обидчика, методично топтал в бубен упавшего маньяка, превращая его отнюдь не привлекательное личико хронического пропойцы в рекламный плакат кашицы из перемолотых в мясорубке гранатовых зёрен. Алые брызги крови, хрипы, глухие надёжные шлепки ударов вызывали у зрителей экстаз. Толпа бесновалась молча, раскачиваясь в едином порыве транса, как заросли камышей на ветру. Их зрачки горели демоническим огнём, сизые языки ласкали сухие губы, они хотели большего, чем просто насилия, они призывали смерть.

Практически ничего не видящей Титов, которому кровь заливала глаза, от которого только и ждали, когда он сдохнет, вслепую, наугад нашарил пятку Приходько. Пальцы захлопнулись, как челюсти аллигатора. Титов дёрнул, уронив Приходько. Накатившись на него, он выхаркал ему на подбородок сгусток кровавой мокроты, мешающий ему свободно дышать, а освободив рот, вгрызся в шею. Орудуя клыками, словно матёрый волк, он, стянув лоскут кожи, оторвал три куска мяса и подставил глотку под струю бурлящей крови, ударившей из разорванной артерии. Титов захлёбывался – Приходько кончался.

Обескровленное тело поверженного маньяка по требованию громкоговорителей администрации куба погрузили в корзину транспортёра. Никто из руководителей проекта Держатель не хотел, чтобы покойник смердел в камере, а с этими душегубами такое случалось частенько: их тела начинали разлагаться с космической скоростью сразу после смерти. Сами маньяки знали об этом, поэтому насчёт эвакуации груд тухнувшего мяса не возражали.

Потеряв сон и остатки здравомыслия, упиваясь-наглатываясь-накалываясь вусмерть всякой дурманящей дрянью, бесовские отребья получили возможность любоваться своими «подвигами» и «подвигами» себе подобных в записях, транслируемых теперь круглосуточно на телеэкранах. При задержании у многих из серийных убийц полицейские изъяли видео дневники – хронику их преступлений. Место художественных ужасов и порно занял снафф и подпольные записи зверской педофилии. Настоящие уголовники – Гроб и Шуба – такому развороту событий не обрадовались. Насмотревшись на творившуюся вокруг содомию, они, вооружившись стульями, пошли бить плоские экраны. Раз они не могли контролировать поток кайфа, то хотя бы уничтожат картинки, будоражащие больное воображение их ненормальных соседей.

У воров ничего не вышло. Экраны висели высоко, а стулья, пущенные уголовниками, отскакивали от них – не причиняя никакого вреда. Телевизоры имели защиту в виде дополнительного ударопрочного, прозрачного стекла как раз на тот случай, если их захотят принудительно выключить.

В какой-то момент маньяки стали сбиваться в нестойкие шайки ради нападения на одиночек и с целью поиметь с них удовлетворение своих желаний. Расправившись с жертвой, компашка, как правило, распадалась, чтобы образовалась новая, руководствующаяся теме же желаниями. Кто не успел до отбоя прибиться к такой временной мини семейке, рисковал не только своей жопой, но и жизнью. Простого извращённого коитуса маньякам было мало, чтобы успокоиться, накормить зверя, они любое изнасилование непроизвольно заканчивали убийством.

После восьмой смерти в клоаке настало время для следующего этапа эксперимента. В посылки с едой и дурманом сотрудники проекта в порту стали подкладывать предметы холодного оружия – ножи, заточки, бритвы, удавки, свинчатки, дубинки. Первыми тему просекли авторитеты-короли, которые, после потери контроля, номинально решали вопросы, но которых пока трогать не решались. Оружие в таком количестве в хате – это уже слишком. Смекнув к чему это может привести, авторитеты забрали под себя тему. Всё попадавшее в клоаку холодное оружие они забирали, что стало началом их конца.

Уследить за всеми ножами-заточками, появляющимися в клоаке, оказалось невероятно сложно. Увидев, что оружие достаётся ворам, Марков приказал подбрасывать ножи в камеру в разное время, не привязывая их появление к часам принятия пищи. На пятую такую диверсию со стороны охранников воры среагировали. Гроб заметил, что его старый знакомый – боров Женя – подобрал с пола что-то, блеснувшее стальным зеркалом, моментально спрятав его себе за пазуху. Гроб, растолкав толпящихся в проёме и танцующих рубилово маньяков, наглотавшихся экс*ази, направился прямиком к Жене. Подойдя на расстояние в несколько шагов, он окликнул Женю:

– Эй ты, скотина! А ну покажи, что там у тебя.

Гроб требовал так, что от его повелительного голоса парковый маньяк втянул голову в плечи, но на провокацию не поддался. Замотав головой, он ответил:

– Нету у меня ничего.

– Ну…

За картиной экспроприации контрабанды наблюдал, сидя на койке, Демьян Второв, маньяк, ставший в клоаке серым мастером, дёргающим за нитки, направляющим события. В ученической тетради Демьяна, которую у него изъяли при задержании, чернели шестьдесят семь крестиков, обозначающих число его жертв. Он являлся организатором большинства нападений, совершённых слепленными им семейками на один раз. Такой же с виду, как и все, он любил и умел сливаться с толпой, вперёд не лез, говорил тихо и по месту, зная, когда что конкретно сказать и что предпринять. Наблюдая за тем, как Борова прессует вор, он понял – пора. Легко встав с койки, так, что она ни скрипнула, он ночным бесшумным мотыльком подлетел со спины к Гробу в тот момент, когда тот охаживал пинками жирные бока Жени. Не останавливаясь, Второв, на ходу достав тонкий, как игла, нож-стилет, плавно, даже будто бы нежно, впихнул его под левую лопатку Гроба. Вор выпрямился, став похожим на часового, стоящего на посту, обернулся, но убийцу своего не увидел. Второв уже ушёл в сторону. Женя, показав язык упавшему на спину вору, достал нож и набросился на труп, в бешенстве кромсая и пиная обидчика. Почти сразу к нему присоединились стоявшие поблизости другие маньяки. Им давно не терпелось выместить злобу накопленного напряжения вынужденного подчинения.

Пока глумились над телом вора, пришла очередь авторитета Шубы. Он всё видел, но ничего поделать не мог. По знаку Второва потеха с покойником прекратилась, маньяки, образовав толпу, пошли на Шубу. Авторитет, вооружившись ножами, прижался к стене. Сопротивлялся он не долго, но свирепо. Ему удалось зарезать одного нападающего и отменно покалечить ещё троих. Умер он от побоев: авторитета разорвали. Расчленив тело Шубы, куски плоти разбросали по клоаке, за исключением тех кусков, которые приглянулись местной парочки людоедов. Человеческое парное мясо зашло в их желудки без соли. Особенно людоеду Володе – двухметровому дебильному типу с длинной челюстью, узким лбом и с кислым взглядом, – понравилась печень Шубы. Он вонзал зубы в тёплую мягкую тёмно-красную печень, тянул на себя, отгрызал, наслаждался сочной горечью, ликовал.

Не такой короткой оказалась дорожка, ведущая в ад, для Гроба. Трупом завладел некрофил Глебов, утащив его в дальний угол, разложил на койке раком. Сношался с мертвецом он несколько часов подряд, не уставая, и ни на что другое не реагируя. Маркову, наблюдавшему за творящимися с самого утра в камере безобразиями, это надоело. Его приказ отогнать некрофила от тела, чтобы затем забрать труп и останки трупа Шубы, охранники выполнили. Несколько резиновых пуль, выпущенных из бойниц, идущих под самой крышей клоаки, выбили из извращенца дух. В динамиках прозвучало требование погрузить покойников в начавшую опускаться в камеру корзину. Маньяки, в первый раз проигнорировав голос невидимого надзирателя, вместо того, чтобы начать уборку, набросились на бесчувственного Глеба. Некрофила постигла участь многих его жертв: раненного маньяка затрахали до смерти.

Отправив отчёт о последних часах жизни клоаки, Игорь Марков уже собирался домой (ему не терпелось, включив газ, взяться за ложку: в последние дни сонливость нападала на него, начиная душить с обеда), когда ему позвонил Гришин:

– Общий сбор.

– Понимаю.

– Знаю, что понимаешь. Королёв здесь. А вот это ты понимаешь – зачем он здесь?

– Эксперимент входит в завершающую стадию. Нам предстоит пережить сатанинскую ночь.

– Через десять минут в аппаратную пожалует делегация во главе с доктором. Прикажи доставить трупы из холодильника в порт выдачи.

– Слушай, мне надо на пять минут отлучиться к себе в комнату. Я быстро, успею.

– Что ещё?

– Да ничего, просто надо мне.

– Опять?? Только не сегодня, терпи. Даже в туалет не думай отлучаться. Ясно?

– Да понял я, понял, не нагнетай.

Гришин отключился. Однако Маркову становилось совсем хреново, невмоготу. Что делать? Так и доктора можно не дождаться, заснуть прямо за пультом, на глазах у своих подчинённых.

«Хорошо же, хорошо. В башке нарастает вой, защитные барьеры слабеют. Не впервой, выдержу. Сделаем так», – с этими мыслями Марков опустил свои накаченные руки под стол и, взяв мизинец левой руки в кулак правой, сжал до прекращения кровоснабжения, стиснул зубы, нажал. Кость пальца он взял на изгиб, сразу приложив максимум усилий. Кранк! Мизинец сломался, как сухая веточка. Идеальный перелом – острая, пробуждающая сознание боль. Голоса в голове затихают, сонливость уползает в нору душевного разлома.

Королёв зашёл в аппаратную прямо к началу, после отбойного сигнала, шабаша. Верхний свет только погасили, и багровые тени психов заметались по клоаке. Поздоровавшись со всеми присутствующими, доктор со свитой приник к экранам.

– Ага! Так, хорошо. Я это и предполагал. Настоящий эмоциональный перегрев, неизбежно переходящий во всеобщую резню судной ночи. За-ме-ча-те-ль-но.

На Маркова, который никогда не видел доктора, Королёв произвёл двоякое впечатление. С одной стороны он привлекал харизмой личности, энергичностью поведения, а с другой, с внешней, походил на циркового уродца: помятый череп огурцом, невыразительная челюсть, лоб в каких-то шишках, большие уши, тонкий длинный нос, неестественно алый рот и сверкающие болезненным блеском глаза, утопающие в фиолетовых синяках нервного переутомления. Да и эта его причёска с выбритыми висками и затылком, подчёркивающая все его физические недостатки анатомического строения черепа. Игорь не мог прочитать этого человека. Проникнуть к нему в душу оказалось ему не под силу. Как он ни старался, сплетённый из нитей психологических установок щит, защищающий Королёва от проникновения в его психику извне, выдержал. Самое тревожное, что доктор не оставлял следов в эфире, пожелай Марков отыскать Королёва по следам, оставляемым каждым человеком в ноосфере, и он не в состоянии был бы его отследить. С таким субъектами раньше ему сталкиваться не приходилось. Все живые существа оставляли ментальный запах, у кого-то он был сильнее, у кого-то слабее, но пахли все. Доктор же словно вышел из некого стерилизатора мыслей. Так, наверное, мог пахнуть ничем киборг, недавно сошедший с конвейера, но никак не человек.

Доктор Королёв, не присаживаясь, склонился над монитором наблюдения, чуть ли не воткнув в него свой длинный нос, с алчным интересом разглядывая отдельные детали судной ночи, закипающей драками в клоаке.

Бутоны садистской натуры маньяков, получив наркотическую подкормку, закусив тремя дневными убийствами, раскрывшись в гнилую могильную красоту пакостной мухоловки, требовали утоления голода. Все против всех – модель современного общества. Инфракрасные камеры передавали на мониторы изображения негативов с красной аурой, мечущихся в кубе клоаки, летающих в ней крылатым безумием. Осьминоги семеек, начавшие резню, разваливались каждую минуту на отдельные щупальца убийц, продолжающие сокращаться в поиске жертв. О продуманной организации резни не могло идти и речи: хаос сел на трон садистского убийства. Если у кого-то из особо продуманных бесов до начала ночи существовали планы, то с выключением света все они полетели к их лукавому господину в подземное царство боли.

Сильные резали тех, кто послабее, слабые нападали исподтишка; кучка, терзающая одного, получившая в награду смерть жертвы, тут же пожирала саму себя. Кого-то с выпущенными кишками тащили по полу, другого с отрубленными кистями имели в закутке баррикады, построенной из кроватей. Нелюди липли на соседей присосками кровососущих насекомых, поедали живьём, убивали сталью и голыми руками.

Из клоаки сквозь толстые метровые стены до аппаратной доносились лютые вибрирующие на одной низкой ноте злобные крики. Боль, ненависть, ужас и ещё что-то непонятное, но пугающее своей чужой бесконечностью пропасти, развернувшийся прямо за порогом твоего дома, оказывали настоящее физическое воздействие на персонал объекта. Офицеры, присутствующие в аппаратной; рядовые, охраняющие тюрьму; часовые, стоящие на вышках вне самого куба, – все они попали под удар: из них будто большой злой невидимка вытягивал душевные жилы, наматывая их на колючую проволоку – состояние шизофреника во время кризиса. А Королёв либо, обладая знанием специальных психотехник, обезопасил себя заранее, либо имел исключительную выдержку, граничащую с гениальностью или безумием. Марков держался из последних сил, наглухо забаррикадировавшись в крепости своего разума, он вёл пассивную оборону. Ворота замка трещали, стены крошили ядра, башни горели; на штурм его личности шли полки душевной болезни. Он и сам не понял, как сломал себе все пальцы на левой руке. Боль помогать перестала.

Через час просмотра антитерапевтического сеанса насилия, Королёв, оторвавшись от ранящего мозги зрелища, проговорил:

– Скиньте им остальные трупы.

Перенесённые из холодильника в порт выдачи тела ранее убитых маньяков выбросили в клоаку через люки. Когда люки открылись, трое из семи солдат потеряли сознание, у остальных из глаз и горла хлынула кровь. Настолько опасным оказался для здоровья нормального человека прямой контакт с реальностью чудовищ. Маньяки сварились в одну общую массу побулькивающей воплями и стонами протоплазмы.

После того, как упавших в клоаку мертвецов разобрали на запчасти, Игорю показалось, что доктор потерял интерес к происходящему шабашу. Отвернувшись от монитора, он будничным тоном, натянув костлявыми пальцами нос на губу, сказал:

– Объект необходимо покинуть. Объявляется всеобщая эвакуация.

Марков со всеми остальными сотрудниками проекта «Держатель» отъехал на вездеходах за вертолётную площадку и теперь, с расстояния в километр наблюдал за подсвеченным зелёным светом кубом объекта. Внутри куба не осталось ни одного психически здорового существа. Там, в самой сердцевине росло и крепло непонятное братство сатанинских тварей. Дракон пожирал свой хвост.

Эвакуация не означала, что объект бросили. Им продолжали управлять дистанционно. Став простым зрителем, Игорь заметил, что немного в стороне от сгрудившихся в кучу служебных вездеходов стояла машина на гусеницах, гибрид танка и РЛС. В ней, помимо операторов, сейчас обитал доктор – он направлял, а подчинённые исполняли.

У подножия куба, с южной стороны, из-под земли стали подниматься струйки пара. Марков не мог знать, что происходит, а там, под землёй, в плавильных бункерах разогревалась лава психопластиналя, новейшего изобретения доктора. Обычный пластиналь использовался в строительстве, как синтетическая замена бетону. Психопластиналь получали путём добавления в углеводородный пластиналь токопроводящих органических добавок, имитирующих цепочки нейронных связей. Зёрна добавок имели внешнюю твёрдую оболочку контейнера, покрытую слепыми отверстиями, закрытыми пробками, постепенно растворяющимися в жидком горячем растворе пластиналя. В отверстиях содержался гель псевдонейронов. Когда раствор пластиналя остывал, пробки рассасывались и к моменту его затвердевания поры отверстий открывались, высвобождая гель. Псевдонейроны соприкасались с остывающим токопроводящим пластиналем: так образовывалась нейронная сеть – психопластиналь. Токопроводящие добавки обеспечивали реакцию – обмен слабыми низкочастотными токами. При таком раскладе не хватало лишь катализатора, с которым психопластиналь начинал впитывать и транслировать энергии. Выбор доктора Королёва пал на своеобразный материал для создания катализационного ядра, поставив его в зависимость от своих целей. Разбуженные в извращённом естестве маньяков дремучие инстинкты, возможно не характерные для человека вообще, а привитые ему кем-то, делали серийных убийц идеальным катализатором.

Тэны разогрели блоки психопластиналя до нужной температуры, расплавив их в однородную массу. Сработали температурные датчики, загудели мощные насосы, по трубам лава психопластиналя потекла из бункеров наверх к раструбам выходов. Люки открылись и с потолка на головы маньяков полился густой горячий смертоносный ливень. Каждую минуту уровень психопластиналя в подвергнутой тотальной герметизации клоаке поднимался на пару десятков сантиметров, что, впрочем, не останавливало шабаш: озверелые черти продолжали калечить и убивать. Стоя по горло в густой жиже, они сокращались, как кольчатые черви, лезли вверх, отрывисто рявкали, закатывали глаза, ревели пароходными гудками. Прошло четверть часа, и последняя макушка двухметрового людоеда Володи скрылась под рябью серого покрывала психопластиналя. Прошёл ещё час. Всё закончилось. Пластиналь, поднявшись под самую крышу клоаки, закатив волну, успокоился и начал затвердевать.

Утром к кубу поползли тягачи РВСН. Машины, до поры до времени, стояли упрятанные от любопытных взоров в ангарах, находящихся в двадцати километрах от объекта. В ночь суда над бесами их перегнали к кубу. Подцепив крюками железные ушки, торчащие из восточной стены куба, восемь стальных колёсных динозавров, окутавшись сизым выхлопом, приготовились к старту. Тягачи дружно дёрнули, и из стен вылетели толстые стержни многометровых жердей. Что это? Марков, так и не сомкнувший за ночь глаз, мучавшийся искалеченными пальцами, вышел из кабины вездехода наружу. Сыро, на поверхности кабины посверкивали капли алмазной росы. Солнце взошло, но стыдливо пряталось за серыми тучами, чтобы не видеть того безобразия, которое продолжало происходить внизу.

Из-под куба здания тюрьмы выехал целый пласт земли. Оказалось, что куб стоял не на долговременном фундаменте, а на крышке люка квадратной шахты могилы. Куб, неуклюже качнувшись на краю ямы, рухнул. Могилу рыли с таким расчётом, чтобы куб не встал ребром, чтобы ему хватило места полностью погрузиться под землю. Столкнув целое здание под землю, к работе преступили бульдозеры, прикатившие вместе с тягачами. Они засыпали яму землёй, после чего люк, надёжно закупорив могилу, занял прежнее место. Как и не бывало здесь дома убийц, маньяков и растлителей. Квадратная проплешина посередине меланхоличной тундры. Проплешину обозначили, окружив болванками круглых бетонных пирамид высотой пять метров, а для надёжности и защиты от дурака обнесли столбами забора, между которыми натянули колючую проволоку в несколько рядов.

Персонал объекта поэтапно вывозили на большую землю. В первый день эвакуировали рядовых, во второй приступили к перевозке офицеров. Пока в вертолёты загружали пожитки командиров, Марков разговаривал с Ильёй Гришиным.

– И что это было? Неужели не проще их было просто расстрелять? – удивлялся Игорь.

– Я думал, ты поймёшь. Ты, правда, ничего не ощущаешь?

– Ах вот ты о чём. – Игорь, помолчав, продолжил. – У меня такое впечатление, что они там, под землёй, ещё не умерли. Ерунда, конечно, но их энергетическая активность со временем только усиливается почему-то. Жидкий живой мрак… Кажется, мне там с ними самое место.

– Ну вот.

– Что – вот? Зачем?

– Знаешь, шила в мешке не утаишь. Ходят слухи, что доктор не могилу маньякам выкопал с такой помпой, а выстроил портал для связи с потусторонним злом.

– Этот ваш доктор, по-моему, не в себе.

– Не скажи. Он умный дядя, не чета многим нашим сапогам.

– Внутри периметра здоровому человеку и суток не протянуть, свихнётся. Да и потом, зачем это нужно связываться с каким-то там злоебучим оно? У нас что, своего дерьма не хватает?

– В военных целях.

– Чегооо? – протянул Марков, как будто ничего более дикого в своей жизни не слышал.

Гришин, махнув рукой, сказал:

– Да не спрашивай ты, я сам ничего не понимаю. Думаю, всем нам будет лучше убраться отсюда подобру-поздорову.

– Ну вот хоть что-то разумное за последние дни. Пошли к вертолёту, не хочу, чтобы нас здесь забыли, рядом с этим, так называемым, порталом…

Как я убил Курта Кобейна

Мой выход. Режиссёр, как обычно, жужжит: то ему ракурс не нравится, то свет не так падает; признаться, я его не слушаю. Сегодня я не скучаю, надел свою любимую маску чёрного клоуна, занимаюсь тем, что люблю всем сердцем. У моей партнёрши по съёмкам – молодой сисястой дряни – на редкость тугие (все, кроме слюнявого ротового отверстия) для её профессии дырки. Новенькая? Волнуется, а от этого у них случаются спазмы. Меня так сильнее заводит. Ей неудобно, понимаю, своим мужским достоинством я причиняю алчной актриске настоящую боль. Всё по правде. Девка кривится, морщится. Что, не нравится? Хорошо! Клиенты любят такой натурализм, охочи эти свиньи до таких сцен. Естественные чувства в порно индустрии – редкость. Наслаждайтесь, ублюдки, пока у меня стоит.

После рабочей смены иду в бар на окраине города – охладиться, снять напряжение в заведении «Гремучий Змей», где меня все знают как Голема – рост метр девяносто пять, вес сто пятьдесят кило. В этом баре собирается вся шваль умирающего сити – трэшеры, модеры и прочие хендербоберы. Одним словом, рок-шушера, как я их называю. В среде музыкантов, алкоголиков, зависимых, проституток, представителей уличного криминала, извращенцев, я чувствую себя как рыба в воде. Знаю, что от них всех вместе и от каждого по отдельности ждать. Ничего хорошего от них не прилетит, можно не надеяться – в этом-то весь смак – я сам такой же. Плохой. И что? По-другому не получится. Я просто так выживаю и мне нравится так жить. И тем лицемерам, которые хотят мне нотации читать, настоятельно рекомендую заткнуться – пока их зубы при них.

Играла музыка что-то роковое, но не тяжёлое, скорее быстрое, остервенелое и ненавязчивое. В самый раз. Народ оттягивался, закидывался виски, глотал таблетки, нюхал и громко, очень громко, общался. Отравой здесь никого не удивишь, местечко для своих. Для творческой богемы, разбавленной мелкими преступниками. Полиция сюда редко когда заглядывала, ей и без «Змея» работы хватало. Драки в баре случались на удивление редко, а на остальное копы закрывали глаза. Ну что с этих рокеров взять? Мазафака ублюдки.

О! У стойки бара сидит размалёванная, крашенная в белую блондинку девица с замечательным губастым широким ртом – даже мне с моими габаритами в нём будет не тесно. Её зовут Кортни Лав, жена Курта Кобейна. Настоящего её имени я не знаю, да мне и насрать. Того, что она Кортни – под псевдонимом Лав – мне вполне хватает. Она мне призывно машет. Приглашает присоединиться к ней. К чему бы это? Меня она знает, как угарного персонажа из шоу, устраиваемого хардкор-металл группой Люцифер. Группа пару раз удостоилась, в недалёком прошлом, играть на разогреве у Нирваны, когда та ещё не была так популярна. Во время тяжёлых забойных хитов Люцифера я изображал на сцене всяких маньяков и героев культовых хоррор фильмов. Джейсон; Тыквоголовый; Пинхед; мясник расчленитель, сбежавший с бойни в сумасшедший дом к своей мамочке, – мои любимые ипостаси стенических перевоплощений. Люблю маскарад.

Поздоровавшись со мной, Кортни предложила мне выпить. От дарового бухла я никогда не отказывался. Она сама предложила. Значит ей что-то от меня нужно. Ну-ну. Грёбанная знаменитость угощает, стесняться нечего, я потребовал целую бутылку текилы.

– Не много тебе будет? – нервно улыбнувшись, поинтересовалась Кортни. Заботу проявляла, а на самом деле жадность, куда уж без неё. Алчная сучка, я всегда её в этом грехе подозревал.

– Ты же выпьешь со мной? – сыграл я, в свою очередь, добряка.

Кортни кивнула. От стойки мы, забрав бутылку и два стакана пива, прошли к столику. У стойки общаться неудобно, постоянно кто-то рядом ушами шевелит. А как я понял по её бегающим блядским глазкам, нам с ней есть о чём перетереть и, желательно, без лишних свидетелей.

После первой порции текилы Кортни предложила мне нюхнуть порошка. Невиданная щедрость с её стороны. Я завсегда рад таким подаркам. После всего одной понюшки такого «табачка» мир вокруг стал теплее. Меня здорово взбодрило, её сраный яд – с банановым привкусом, – доставили прямиком из Колумбии. Отличный дорогой чистый товар, сейчас такого качества на улице редко когда встретишь. Баксов 50 за грамм. Знаешь людей, имеешь деньги, так почему себя не порадовать? Себя порадовать – это понятно, но вот меня она за каким чёртом радовала? Получив заряд профессорской уверенности, Кортни перешла к сути её интереса ко мне:

– У меня к тебе деловое предложение.

– Я догадался, милая. Кого надо отдрючить?

Знаете, я предположил самое близкое моей натуре. Немного не угадал, как оказалось.

– Не отдрючить нужно, а помочь кое-кому отправиться на небеса.

Кортни, после того как открылась, напряглась, ожидая моей реакции. Мне-то что? Меня волновало, в первую очередь, только одно:

– Сколько?

– Пять кусков.

– Нормально. – Нет, ну действительно – хорошие деньги. Мне черенок об дыры точить, чтобы столько заработать, надо месяцев пять. – Кто этот урод, который мешает тебе жить?

– Курт.

– Оу. – Я подумал, что ослышался, поэтому уточнил: – Твой муж?

– Да.

– Что же так? Вы же с ним сладкая парочка.

– Тебе не всё равно? Или может ты тоже его фанат, Голем? – Кортни говорила развязно, цинично усмехаясь, как умела только она. Я оценил.

– Мне плевать, кто. Лишь бы достаточно заплатили… Пять тысяч за Курта маловато будет.

– Моё предложение – пять. Не устраивает? Забудь тогда, о чём мы с тобой говорили. Идёт?

– Угу. – Стерва. Ведь и вправду может сорваться. – Аванс?

– Две.

– Не пойдёт. Четыре.

Кортни, сделавшись серьёзной, сузив глазки, проговорила:

– У меня гарантий нет, что ты договор выполнишь, получив сразу такую сумму на руки.

– Ок. Три.

Немного подумав, Кортни Лав согласилась:

– Хорошо, три – сейчас, а две – после.

Главное мы обсудили, оставалось удовлетворить моё любопытство:

– Так зачем тебе это нужно?

Поджав губы, Кортни посмотрела на меня, налила себе полстакана текилы, махнула залпом.

– Он достал меня, понимаешь? Нытик долбанный. У него от наркоты совсем крыша поехала.

«Кто бы говорил, на себя-то посмотри, на ангела не тянешь», – подумал я.

– Он через день с ружьём нянчиться, всё никак не решится. Ты ему одолжение сделаешь, избавив от мук. Это и не убийство вовсе получится, а акт милосердия.

«Ну да, милосердия. Вот что акт – я с тобой согласен. Ха».

– Когда? – уже вслух спросил я…

Всё же ей удалось меня развести: отлично понимаю, что после смерти муженька Кортни положит себе в карман несколько лямов. Стерва жадная, жадная стерва. За две недели притворного траура, страданий на публику, получит целое состояние. Неплохо устроилась, можно сказать, за мой счёт. Ведь все риски я беру на себя, получая, при счастливом исходе дела, сущий мизер в сравнение с общей суммой. Нет, на конкретную личность заказанной жертвы мне и вправду плевать: будь это повёрнутая на собственной значимости суперзвезда, талантливый суперребёнок, или хоть сам президент Соединённых Штатов. НО! Всё на свете имеет свою цену и то, что я новичок в деле заказных убийств, не означает, что меня можно надуть.

Рассуждая подобным образом, придумывая как бы мне получить всё, что мне причитается до последнего цента, я сидел, прячась в кустах, рядом с домом неугомонного Кобейна. Слушал, как, не замолкая, истошно орёт музыкант. Долбанный нытик – Кортни права, парню нужна срочная медицинская помощь… патологоанатома. Я не из тех сердобольных типов, кто жалеет паршивых бездомных котят. Надо будет – порву без всяких сопливых сожалений. Подумайте сами, если ты так орёшь, как Курт, то болен без дураков. Неважно, что у него там внутри гниёт – ливер или душа, такой пассажир на качелях бытия – не жилец. Выходит, что я ему действительно собираюсь сделать одолжение. Круто.

Как мне Кортни и обещала, калитка в стене оказалась не заперта. Зайдя во двор, я прокрался к решётке террасы и по ней взобрался на второй этаж особняка. Дверца, ведущая с балкона в дом, легко поддалась, мне оставалось сделать пару шагов, чтобы напугать до усрачки Курта. Оставался маленький штрих, одновременно бы скрывший мою истинную личность и произведший гарантированный эффект «обосраки» на жертву. Моя любимая часть маскарада – маска. Собираясь сегодня на убийство, я выбрал маску Элвиса. Так будет правильно. Символично. Король, музыкант, и Курт тоже из разряда отмеченных богом звёзд рока.

Курт сидел на полу, держа на коленях, мать его, настоящее ружьё. Судя по цвету лица, ему было плохо – точнее, очень хреново. Отреагировал на моё появление он совсем не так, как я ожидал. Обдолбанный в хлам рокер, нисколечко не испугавшись, завопил:

– Эй, тебе чего здесь надо, чувак!!!???

Действовал я не раздумывая: набросившись на Курта, в первую очередь, овладел его ружьём.

– Да кто ты, грёбанная задница, такой!? – Курт не сдавался, вертелся, намереваясь выползти из-под меня и встать.

Невероятно, но этот хлюпик, лишившись оружия, предпринимал попытки бороться со мной. На его вопрос у меня нашёлся единственный достойный ответ:

– Элвис, – сказал я, приложив дуло его собственного ружья ему под подбородок.

Ощутив давление стального ствола на горло, Курт успокоился. Уверенный, что он успокоился бы всего на несколько секунд, предупредив его возможные действия, я спустил крючок. Выстрел прозвучал не так громко, как я ожидал. Черепушка Кобейна послужила отличным глушителем. Компот из мозгов полетел веером, забрызгав мебель. Мой бог, какое дерьмо!

Вроде бы всё – моя миссия выполнена. Но нет, с этим красавчиком я не закончил. Упустить такой шанс – просто преступление против собственного естества. Когда мне ещё так повезёт. Не удержавшись, стягиваю с Курта портки и, пока он не остыл, пользуюсь случаем засвидетельствовать ему моё почтение доступным мне способом. Думаю, он не будет на меня в обиде. Как он там пел – «Я ненавижу себя. Я хочу умереть. Изнасилуй меня, изнасилуй меня, изнасилуй», – я просто воплотил его мольбы в жизнь…

Кортни Лав, несмотря на мои опасения, всё же полностью со мной рассчиталась. Сразу после похорон принесла ко мне на квартиру причитавшиеся мне две тысячи баксов. Не решилась она меня кинуть. Правильный выбор. Подумав, при виде пачки денег, о её благоразумии, я ошибся. Крашеная сучка приготовила для меня сюрприз.

Через месяц, после того как Кортни со мной рассчиталась, я возвращался домой, когда у железнодорожного переезда мне встретились четверо отморозков с битами и цепями. Первый удар я прозевал. Из-за столба выскочил мужик, озабоченный идеей размозжить мне башку. Я едва успел подставить предплечье под биту. Вытерпев – кости у меня крепкие, удар держат, – я кинулся на него. Он не ожидал от меня такой реакции, думал, что я, скиснув, начну ныть, если сразу не улечу во тьму. Перехватив биту, я вырвал её из его рук, угостив придурка по зубам, разом вбив их ему в вонючую глотку.

Дружок первого говнюка хлестнул меня цепью по темечку, содрав кожу с мясом до самой кости. За ним подоспели остальные двое с битами. Поймав цепь, я подсёк мудака, как рыбу, и подтянув к себе, вырубил ударом кулака в висок. Его оставшиеся на ногах приятели допустили типичную ошибку, типичную для дилетантов, – долбили битами куда им бог на душу положит, в голову спецом не целились, а иначе бы они могли добиться своего. Самого наглого из них я толкнул, уронив на землю, а когда он вставал, схватил поперёк туловища и впечатал головой в каменную насыпь. Полное разрушение, после такого падения никто не в состоянии кушать и слушать. Последний из нападавших оказался умнее всех его товарищей – он, бросив биту, убежал.

Пришлось мне допрашивать того, что играл с цепью. Он единственный из троих, валявшихся у моих ботинок челов, мог говорить.

– Мужик, вам от меня чего было нужно? – для верности я угостил парня ударом в ухо. Так, не сильно, чтобы он не расслаблялся, и принял заданный мною вопрос всерьёз. Удар тяжёлый у меня, поэтому из уха закапало, а этот отморозок недоделанный начал говорить:

– Ай. Сссс… Нам заплатили.

– Кто? – задав очередной вопрос, я ударил его в нос. Мне не понравилось, что он тормозит, вот я его и поторопил.

– Псыфф. Я не заю его! – удар в глаз. Пришлось поучить говорить правду. Я не хотел, он сам меня заставил.

– Как он выглядел?

– Кто? – Увидев, что я готов продолжить воспитательную работу, парень затараторил: – Лысоватый такой, мелкий, с пузом. На еврея похож.

– …Аа-аа, – протянул я, и ударил недобровольного информатора в челюсть. Мне стало всё ясно…

Лысого еврея я знал. Единственный в своём роде скользкий тип. Таких совпадений не бывает. Он работал менеджером группы Дыра, в которой солировала – кто бы думали? – Кортни, конечно, моя старая знакомая шлюха Кортни. Она, решив подстраховаться, натравила на меня этих наркоманов, чтобы они меня, как следует отдубасив, подложили на рельсы, в аккурат под проходящий поезд. Отличная задумка – свидетелей нет и конец истории с убийством-самоубийством Курта, а у Кортни всё схвачено. Ха ха ха, ха ха… Как бы не так.

Пришлось мне ещё раз посетить тот дом. Моя милашка Кортни до сих пор там обитала: её не смущал тот факт, что она живёт рядом с местом смертоубийства. По проторенной дорожке перебравшись через забор, я забрался на второй этаж; отжав замок, вскрыл балконную дверь. Найти её спальню оказалось парой пустяков – во сне она довольно громко сопела. Наверняка легла в кровать в перманентном для неё состоянии нестояния. Для встречи с ней я прихватил с собой маску клоуна Пеннивайза: люблю разнообразие, особенно – в клоунах. Тушка Кортни с задранной на ней ночнушкой лежала на животе, зарывшись головой в чёрные простыни, отсвечивая срамом и голыми пятками, бликующими в свете, падающим из окна от оранжевой пушистой головки уличного фонаря. Мне оставалось, достав скотч и надев маску, перейти к сладкому.

Драл я её со всей своей нерастраченной любовью ко всем лживым сукам на свете; так увлёкся, что из двух главных её рабочих дырок потекла кровь. Фу, не хватало ещё, чтобы она меня инопланетной чумой заразила. Впав в состояние бешенства от вида её крови, хорошенько ей наподдал. Убивать не стал, сдержался. Хотел, чтобы она осознала своим плоским мозгом ядовитой ящерицы, что ко мне лезть не стоит. Её смерть принесла бы много проблем: копы, проснувшись, начали бы поиски убийцы. Живая, получившая сполна, осознавшая ошибку Кортни для меня важнее.

Простыни мокрые от крови, безвольно распластанное на них тело – я доволен, почти физически удовлетворён, не хватило самой малости. Стоя в дверях, прежде чем уйти, я обозревал пастельное поле боя.

– Дорогая, если тебе понравилось, можешь ещё раз попробовать достать меня. Я с удовольствием закончу то, что начал сегодня.

Само собой, она мне не ответила, скотч мешал, да и после моих кулаков не до разговоров, но уверен, Кортни меня поняла.

Прекрасным солнечным утром следующего дня я отправился в беззаботное путешествие под безоблачным небом Сиэтла. Мне требовался отдых, я хотел как следует оттянуться, помастурбировать на океан, позагорать, побаловать себя фруктовыми коктейлями. Честно говоря, не очень-то я и устал, но кто знает этих трахнутых музыкантов. Мало ли что у них на уме…

Кваки против веррата Рейха

Нападение произошло, когда его ждали меньше всего. Группировка Крутова на трёх машинах возвращалась из подпольного казино на загородную базу. Отец им даровал выходной, они повеселились, а теперь пришла пора возвращаться. Большая часть бойцов порядочно нагрузились. Егор Клещёв, как действующий спортсмен, не пил, но и он ничего не успел сделать. После взрыва, перевернувшего головной автомобиль, в котором сидел Егор, застрочили ручные пулемёты. Оглушённый Егор успел, открыв дверь, вывалиться наружу, сделав всего два выстрела из пистолета. Дальше затылок треснул и сознание накрыли помехи.

Клещёв не видел, как расстреливали его товарищей, он в это время плавал в густом тягучем чёрном забытьи. Бандиты из конкурирующей с Крутовым ОПГ устроили засаду на него, а вместо главаря получили гору трупов рядовых бойцов и пару мёртвых бригадиров. Единственным из двенадцати крутовских пацанов, кто выжил, оказался Егор. Хреновая лотерея. Лучше бы его убили.

Приходил в себя Егор мучительно долго, то всплывая на поверхность булькающих непонятными звуками размазанных на сером холсте пространства мутных, скользящих мимо образов, то вновь погружался в пучину тягучей трясины – не дающий свободно дышать. Наконец очнувшись, он, открыв глаза, осмотрелся. Егор сидел, привязанный к железному стулу, в плохо освещённом помещении. Судя по характерным запахам ГСМ, плававшим в воздухе, как радужные пятна бензина в дорожной луже, и покрышкам, лежащим у стен, на которых висели полки, заполненные инструментами, баллончиками с герметиками, краской, Егора привезли в гараж. Наверняка, частный гараж, принадлежащий кому-то из захвативших его в плен бандитов. Предусмотрительно из гаража вывели машины, убрали всё лишнее, мешающее будущему допросу. И то, что Егору предстоит пережить допрос, он не сомневался. К стулу, прикрученному болтами к бетону, его приковали, а не привязали. Как ни напрягал мышцы Егор, освободиться ему не удалось. Тело не слушалось: ныли плечи и икры, разламывалась от тупой боли голова, но Егор продолжал работать над путами, не теряя надежды освободиться. Возможно, в конце концов, это ему и удалось бы, если бы у него в запасе было достаточно времени. Времени у Егора, к сожалению, не оставалось, слишком долго он валялся без сознания.

Пойманную на загородном шоссе зубастую рыбку в садке подземного гаража выдерживали в течение шести часов. Прошла ночь, наверху встало ласковое июньское солнце, проснулись птицы, а за Егором пришло зло. Где-то заскрежетала железная дверь, послышались низкие, словно и нечеловеческие, голоса: в гараж-мастерскую спустились четверо мучителей во главе с маленьким крепышом в белом халате. Среди сопровождавших его рослых бандитов, одетых в пиджаки и лёгкие куртки, их предводитель выглядел настоящим карликом. Подойдя к Егору, четверо мордоворотов встали вокруг него, а белый халат, приблизившись вплотную, заглянул в лицо и обрадовался:

– Проснулся!? Вот хорошо! Ну давай мы тебя сейчас полечим, – урод, пообещав Егору лечение, два раза слюняво причмокнул. Видно, идея «лечения» ему самому ужасно нравилась – возбуждала аппетит.

Отвечать на такое приветствие Егор не нашёл нужным, знал он таких упырей, последнее слово всегда оставалось за ними. И морда мерзкая, как у гоблина, – нос, сплюснутый в утиный клюв, толстая кожа, покрытая сетью красных капилляров, прямоугольные глазки, карие с грустно опущенными внешними уголками, практически отсутствующие брови и рот – самое выразительное, яркое, что выделялось на квадратном лице дознавателя, был огромный, в мясистых, ярких, будто густо накрашенных розовой помадой, мокрых губах. При каждой фразе, произносимой Гоблином, он причмокивал, как кровосос при виде пульсирующей на шее ребёнка синей жилки.

– Неразговорчивый, а? – за словами последовало: «Чма чма».

Из чемоданчика, принесённого с собой, фальшивый санитар выложил на верстак несколько свёртков-поясов с инструментами своего гадкого искусства. Развернув пару тревожно звякнувших свёртков, Гоблин отошёл в сторону, чтобы показать стальные сокровища Егору.

– Видишь, что я для тебя приготовил?

Егор видел. На замшевой подкладке в кармашках лежали буры, скребки, щипцы, крючки и ещё бог знает что – затейливое, острое, опасное.

– Постой, – один из быков поднял руку, выставив лопату ладони перед собой. – Он сказал, что нужно, прежде чем ты начнёшь, задать вопросы.

– Ах да, вопросы. Ха ха ха, – Гоблин сделал хитрое выражение лица. – Я забыл. Зачем они нужны? – притворное непонимание санитар разыграл мастерски, ему бы в театре выступать, а не в камере пыток скальпелем дирижировать. – Он нам и так всё-всё сейчас расскажет. Но раз нужны вопросы, значит, будут вопросы. Да, мой хороший? – последний вопрос губастый Гоблин, конечно, адресовал Егору.

Гоблин с явным сожалением отложил в сторону инструменты хирургического воздействия на волю пациента. Сделав два шага от верстака по направлению к Егору, вернулся обратно. На верстаке, помимо прочих мелочей, валялся простой молоток, вот это грубое орудие, способное калечить, а не лечить, для большей убедительности задаваемых им вопросов, он прихватил с собой.

– Итак, – поигрывая молотком, начал Гоблин, – нам нужно знать, где скрывается твой шеф Крутов. – Подождав реакции Егора, молча смотрящего на Гоблина, он попросил: – Ну ты хоть головой мотни, мол, не знаешь. Что, нет, не хочешь? Тогда на! – как по мановению волшебной палочки лицо Гоблина, потеряв всю напускную добродушие, исказилось, открыв его истинную клыкастую, рычащую сатанинскую суть.

Молоток, мелькнув в воздухе, врезался в колено Егора. Он не сумел сдержать крика, вышедшего высоким, резким, звонким, как у мальчика подростка. А Гоблин, прикрыв глаза, словно испытал огромной силы накат наслаждения, облизал свои рубиновые губы.

– Во. Заговорил. Приятно услышать твой голосок. Скоро ты у меня и не так запоёшь, – томно, постреливая замутнённым взглядом, пообещал экзекутор.

Гоблин казался довольным. Он думал, что пациент готов, но ошибся, больше криков от Егора никто не услышал. Он вздыхал, стонал, но молчал, чтобы санитар Гоблин с ним не делал.

– Где Крутов? Где ваша касса? – Гоблин, как послушный вожаку банды исполнитель, задавал вопросы, каждый сопровождая ударом молотка.

Железо било по суставам, сокрушая кости, дробя хрящи. Острая до красной темноты в глазах, не проходящая ни на секунду боль вкручивалась в костный мозг, резала глубже, разъедала больше, разливалась дальше. Если бы Егор просто терпел, надеясь на свою волю, то он, после часа пытки, наверное, сдался бы. Для облегчения страданий он воспользовался способом переключения внимания на внешнюю точку сосредоточения внимания сознания. Боль уходила на второй тонкий план, не исчезала, постоянно рвала тонкую плёнку контроля, но существовала не то, что отдельно от тела, а теряла с ним прежде крепкую связь. Спасибо первому настоящему наставнику (не тренеру, а именно наставнику) Егора, который заставил выучиться способу терпеть боль. Потратив на приобретение нужного навыка больше года, преодолев немое сопротивление и непонимание ученика, наставник, сам того не зная, сохранил ученику рассудок.

Закончив с коленями и локтями, Гоблин решил передохнуть. Достав из-под верстака стеклянную банку с мутной коричневой бурдой, свернул с неё крышку и прямо из горлышка стал мелкими глотками лакать гремучий компот, состоящий из спирта, стимуляторов, анальгетиков, травяных концентратов. Побухивая, Гоблин разрешил быкам присоединиться к веселью:

– Пациент не должен страдать от нашего невнимания и остыть. Мальчишки, покажите, на что вы способны.

Бандиты два раза просить себя не заставили, продемонстрировав свои кулачные навыки на живой груше. Били Егора со знанием дела, стараясь ухать не лишь бы куда, а попадать по болевым точкам. Печень, солнечное сплетение, челюсть, рёбра, ключицы. Разрушение. Другой бы на месте Егора получил разруху всего организма, а у него и синяки на теле не проступали. Клещёв с детства особое место в своей спортивной подготовке уделял набивке. В отличие от большинства каратистов он не ограничивался укреплением бёдер и ударных конечностей, Егор закалял всё тело, учась терпеть самые жестокие удары. Голову, как известно, не набьёшь, но здесь он научился в нужный момент расслаблять мышцы шеи, смягчая пропущенные удары. Нос ему всё же сломали, зато остальные лицевые кости удалось сохранить.

Пятнадцать минут зубодробительного перерыва закончились, Гоблин, подкрепившись психоактивным шизонапитком, вернулся полный сил. Обследовав пациента, он с удивлением обнаружил, что, словив сотню чистых ударов, Егор заработал лишь переломанную переносицу. Так просто это недоразумение он оставить не мог. Молоток помог ему исправить нерасторопность тяжеловесных помощников. Челюсть, не выдержав соперничества с железом, лопнула в нескольких местах, сдавшись после нескольких точных коротких выверенных ударов. Егор ни сказал ни слова.

Пришла пора вернуться Гоблину к его инструментам, что он со звериной радостью и проделал. Выбрал клещи. Егор, тяжело дыша, не сидел, а висел на стуле: его колени и локти раздуло в красно-лиловые пузыри, а теперь пришла очередь пальцев. Пальцы – клещи, клещи -пальцы. Гоблин начал с мизинцев, брал осторожно палец за основание, слегка сжимал, чтобы потом, резко нажав, выкрутить, дёрнуть. Клещи скользили выше, переходя к следующему суставу и также плющили, ломали его. Последнюю фалангу разошедшийся Гоблин едва не скусывал, выдёргивая из гнезда сустава. Расправившись с одним пальцем, он принимался за следующий – и так десять раз подряд. Выносливость человека не безгранична, на девятом пальце Егор в первый раз в жизни потерял сознание. То, что Егор отключился, санитар садист не заметил, так его увлекал сам процесс, он и вопросы давно перестал задавать – просто наслаждался.

Не добившись нужного эффекта клещами, Гоблин схватился за идею применения ЭСТ (электросудорожной терапии) к причиндалам пациента. Обмотав орган Егора проводками, Гоблин воткнул вилку в розетку. От воздействия тока не спас метод концентрации внимания на удалённой точке, мозг отключался, выдавая сбой за сбоем. Егор хватался за соломинку воли, вытаскивая себя из острой иглы, пронзающей все клетки организма разом, за волосы. За его конец вцепилась свора бешеных собак. Укусы, растянутые по времени и по всему телу, вот на что это походило. Запахло палёным. Лобковые волосы плавились, как поросячья щетина – и так же мерзко воняли.

ЭСТ не так сильно нравилась Гоблину, как прямое воздействие на плоть, когда он чувствовал пациента кожей. Оставив игры с током, он взялся за паяльник, им он рисовал узоры на груди и спине Егора, доставая до мяса, ковыряя раскалённым металлом в мышцах, как пальцем у себя в ноздре.

Шёл четвёртый час пятки, когда в гараж спустился вожак банды – Антипов Сергей, которого криминальное сообщество знало как авторитета Антипа. Он зашёл тогда, когда Гоблин, прыгая с толстой иглой на пластмассовой ручке вокруг стула, подсовывая её под нос Егора, обещал:

– Я тебя сейчас глаза выколю, а потом отрежу яйца. Слышишь, падаль, ты уже мёртв.

– Что у вас? – обратился Антип к Гоблину.

– Молчит пока. Крепким оказался. Ну ничего, я его расколю надвое. Хе хе хе.

Антип, кивнув санитару, подошёл к Егору. Осмотрев пленного, он проговорил:

– Нечего на него дальше время тратить. Парень ничего не скажет, смысла с ним работать нет. Пристрелите его.

– А как же… – Гоблин выглядел растворенным, даже обиженным, уж очень ему хотелось добраться до яиц пациента. Жар выпустил впустую.

Антип исподлобья глянул на Гоблина и тот осёкся, сник, опустил взгляд. Бык, стоявший справа от стула, достал из кобуры пистолет; приблизившись на шаг так, чтобы до Егора оставался метр, вскинул ствол. Прицелившись, он выстрелил Егору в лоб. Выстрел в закрытом пространстве прозвучал раскатом грома, обрушившего потолок на голову. Пуля вошла в правую сторону лба над левой бровью. Пробив череп у самой границы начала роста волос, пуля выбила с боковой части головы участок кости величиной с хоккейную шайбу.

Джип, везущий труп, остановили на посту ДПС. Никогда здесь их не останавливали, а тут… Почуяли они, что ли? Хлопнули двери, двое напряжённых братков вылезли из салона.

– Командир, в чём дело? Мы же ничего не нарушили.

Полицейский, как положено, представился, после чего объяснил:

– Обычная проверка. Приготовьте документы.

На посту ошивалось пять человек в форме, к джипу подошли сразу трое. Нервозность витала в воздухе, полицейские, по долгу службы, отлично чувствовали чужой страх.

– Всё нормально? Можем ехать? – получив документы на руки, спросил водитель.

– Багажник откройте, пожалуйста.

В фильме на этом месте заиграла бы мрачная музыка, подошло что-нибудь вроде «Ба бам, ба ба ба бам», сыгранное на органе. Но в жизни ключевые события в жизни музыка не сопровождает. Увы.

– Послушайте, мы спешим, – вступил в разговор пассажир Джипа. – Вы ещё у нас аптечку, блин, проверьте. Что вы в багажнике не видели? Запаску?

– Что вы так волнуетесь. Покажите запаску свою и поедете. – К остановившему джип полицейскому подтянулись ближе его коллеги, да ещё оставшимся на посту сделали знак быть наготове.

По асфальту зашаркали шаги, ключ, как по маслу, вошёл в замочную скважину, с лёгким стоном петель открыли крышку багажника.

– Епть!.. Стас, у него глаз дёргается, – услышал Егор Клещёв глас свыше. После бесовской скороговорки и ватных звуков переговоров бандитов с полицейскими, долетающими до него через щели в багажнике, неподдельное удивление человека, обнаружившего его окровавленное тело, звучало райской музыкой в отбитых ушах. Это у него глаз дёргается! У него! В его тёмном, душном мирке стало чуть светлее.

За удивлением полицейских сразу последовали выстрелы. Бандиты, отстреливаясь, пошли в отрыв к ближайшему леску. Добежать до березняка им оказалось не суждено, полицейские имели огневое преимущество – пять автоматов против двух пистолетов: могильщиков неудачников завалили в поле, срезав несколькими перекрёстными очередями.

К Егору вернулся слух, когда джип остановили на посту: чем дальше, тем отчётливее он слышал; чего нельзя сказать о зрении – оно мигало, постепенно затухая. Шевелиться он не мог, издавать звуки, даже такие примитивные, как стоны, тоже. Это плохо. Хорошо, что в его беспомощности срывался один существенный полюс – Клещёв не чувствовал боли. Вокруг него суетились люди, куда-то его перекладывали, вызывали скорую, потом матерились, тащили. Он слышал, как тот, кто его обнаружил в багажнике, сказал:

– Если будем скорую ждать, он копыта двинет. Говорят, что им ехать сорок минут по пробкам.

– Чего ты с ним возишься? Оставь, небось такой же бандит, как эти. Не поделил с дружками навар, вот в багажник и попал.

– Не знаю. Вот тебе понравилось бы, что всем на тебя наплевать? Сколько людей мимо проходит, когда у остановки человек валяется. Говорят – пьяный.

– Ну этот точно не пьяный, он дохлый. Из таких убитых запчастей его ни один лепила не соберёт. Не суетись, мы своё дело сделали. Скорая приедет, заберёт.

– Угу. Стас, помоги мне его в машину положить.

– Ты что задумал?

– Ничего. Ты поможешь или нет?

– Млять.

Егора опять понесли. Что-то где-то щёлкало. Толчок, ускорение, тошнота…

Сколько прошло часов-дней-лет (?) Егор не знал. Последнее, что он запомнил, сирену, включённую полицейским. Под этот визгливый аккомпанемент Егор въехал в царство теней, а сейчас его оттуда выбросили прямо под яркий голубой свет. Спрашивать себя было бесполезно, на простой вопрос – «Где я?» – Егор ответить не мог. Пока не рассеялся туман, он представлял, что парит в пустом пространстве, наполненном голубым светом, а когда способность видеть к нему стала возвращаться, понял, что, всего-навсего, лежит в светлой больничной палате, выкрашенной в небесно-голубой цвет. В палате Егор прибывал ни один: девушка в бирюзовом халатике и шапочке поливала цветы на подоконнике. С трудом поворачивая голову (от лечебных пут распорок, растяжек, штырей, повязок и гипса, свободным оставалась одна шея), он огляделся вокруг. Белая кровать, слева стоит шкаф с приборами, от которого к Егору тянуться провода и трубки; справа – белая тумбочка, а на ней – маленькая статуэтка весёлого, улыбающегося лягушонка в шляпке канотье. Казалось бы, Егор должен был сосредоточиться на длинноногой девушке, но нет, эта зелёная, керамическая фигурка приковала всё внимание пациента.

– Ва х вахе ээ, – он хотел сказать: «Что это?» – а вместо этого из его пересохшего горла непослушный язык, разучившийся правильно двигаться, вытолкнул несколько нечленораздельных звуков, похожих на кваканье.

Медсестра, услышав исходящие от койки пациента хрипы, оставив цветы в покое, повернулась.

– Ой. Проснулся, – после слова «проснулся» внутри черепушки Егора зажглась аварийная лампочка. Его уже спрашивали об этом, только не таким милым голоском и в другом, пахнувшем не утренней свежестью, а мазутом, месте. Клещёва передёрнуло от нахлынувших воспоминаний. – Вы что-то сказали?

Со второй попытки Егору, собравшись с силами, удалось, справившись с языком, безбожно хрипя и посвистывая старым худым чайником, произнести:

– Шшшто ххрэто?

Девушка наморщила лоб. Сделавшись на секунду серьёзной. Для полной картины строгой учительницы ей очков на веснушчатом, вздёрнутом пуговкой носике не хватало. Её белое личико осветилось улыбкой, морщинки на лбу разладились.

– А-а, вы про нашего Кваки спрашиваете? Это символ нашей клиники, – как будто с гордостью ответила медсестра.

– Захррчем?

– Что – зачем? – опять не поняла девушка, но, быстро сориентировавшись, объяснила: – Он симпатичный, а директор говорит, что лягушки очень выносливые и жизнелюбивые. Пример для всех наших непременно выздоравливающих пациентов, – последнюю фразу медсестра проговорила несколько торопливо, так, что стало понятно, что она её заучила. – Ой. Что же я стою. Мне доктор сказал, сразу ему доложить, как вы проснётесь. Ну, я побежала.

Через пару минут пришёл доктор – подтянутый мужчина лет сорока пяти, со строгим выражением на чисто выбритом лице, большим круглым подбородком, голубыми глазами, прячущимися в морщинистых, набрякших веках, с хитрым взглядом. Не Айболит, но и не вивисектор Гитлер-Бармалей.

– Здравствуйте, – мягко, вкрадчиво сказал доктор. Придвинув стул к койке, он, присев, представился: – Меня зовут Сигал Евгений Павлович, я ваш лечащий врач, а по совместительству – владелец этой клиники. – Заметив, что Егор силится ответить, он, положив ему большую мягкую ладонь на грудь, остановил его порыв: – Пожалуйста, не напрягайтесь, ещё успеете представитесь. Вам повезло дважды. Первый раз, когда гаишник не стал ждать скорую, а привёз вас к нам. А второй раз, что вы попали именно сюда. Мы отрылись совсем недавно – пять месяцев назад. Первая коммерческая клиника экспериментальной медицины. С вашими травмами, попади вы в обычную государственную больницу, помочь вам не смогли бы.

У вас были раздроблены суставы на руках и ногах, сломаны лицевые кости, рёбра, повреждены внутренние органы, про ожоги и ваши пальцы я молчу. Судя по всему, вас ещё и током били? Не отвечайте, я и так знаю. И, конечно, огнестрельное ранение головы. Чудо, что пуля, вывернув кусок черепа, застряла в мозгу и не убила вас. В моей практике вижу такое впервые! Знаете, саму пулю мы не рискнули вынимать, слишком опасно, можно нанести непоправимый вред.

Мы вас отремонтировали немного, приняли стандартные меры, плюс добавили от себя медикаментозную терапию, которая спасла вам жизнь. Но, к сожалению, при травмах такого порядка без последствий не обойтись. Вам грозит прогрессирующая инвалидность… Не расстраивайтесь, в нашей клинике разработаны методы реабилитации, позволяющие человеку с тяжелейшими повреждениями опорно-двигательного аппарата встать на ноги. Методы являются экспериментальными, а значит, теоретически, таят в себе скрытые риски, поэтому без вашего письменного согласия мы не можем начать лечения. Сразу скажу: методы на людях не опробованы, но они многое обещают. Выбор за вами.

Егор открыл рот, чтобы согласиться. Ему терять нечего: кататься в инвалидном кресле до конца своих дней ему страсть, как ни хотелось. Он понимал, что Сигалу нужна подопытная свинка… нет, лягушка для отработки на ней регламента лечения, поэтому он ничего про деньги не сказал. Егору на далеко идущие планы доктора было положить: лишь бы он его на ноги поднял. Поэтому он сразу хотел ответить «да». Сигал, внимательно следивший за его реакцией, поднял указательный палец, предупредив первые слова Егора:

– Не торопитесь. Хорошенько подумайте. Времени у вас полно. Завтра я к вам зайду, если надумаете, то скажите, а если нет, то ответите, когда сами решите. Отдыхайте.

Дыру в черепе Егора закрыли титановой пластиной, на остальную часть черепа наложив сетку из титановых и углеводородных нитей для укрепления всей структуры костей черепа. Сломанные кости поместили в распорки аппарата Елизарова, а чтобы они срастались ещё быстрее, костную ткань насытили инъекциями некого медикамента, способствующего ураганному восстановлению любых костей. Суставы тоже обкололи, но другим препаратом, восстанавливающим, а ещё более укрепляющим хрящи и связки. Воздействовали не только на повреждённые участки структуры скелета, но и вообще на большинство костей и суставов, чтобы на выходе не получить диссонанс развития тела, при котором одна кость оказывалась бы прочнее соседней, а один сустав сильнее другого. С этой же целью избежать перекоса в развитии, когда увеличенная плотность костей требует более развитых мышц, мускулатуру поставили на подпитку генетического допинга, который убрал отставание в росте мышечных клеток. К концу терапевтического курса врачи обнаружили побочное явление комплексного воздействия экспериментальных медикаментов на организм. Кожа Егора уплотнилась настолько, что её перестали брать иглы обыкновенных шприцов, пришлось их заменить на пневматические инъекторы.

Через два месяца Егора выписали из клиники с условием еженедельного наблюдения. Его обязали каждый вторник приезжать в клинику на обследование. Тепло попрощавшись с медицинским персоналом (особенно жарким прощание вышло с медсестрой Верочкой, той самой лапочкой, которая ему рассказала про символ клиники – лягушонка), поблагодарив доктора Сигала, Егор вернулся домой. Ещё в процессе лечения к нему наведывались из полиции за показаниями о том, что с ним произошло, но он, сославшись на амнезию, объяснил назойливым операм, что ничего не помнит. На время его оставили в покое.

Что же случилось с его телом? Как на его функции повлияла терапия доктора Сигала? Егор, закалявший себя с детства, умевший контролировать боль, терпеть удары, быстро восстанавливаться, не мог себе представить, насколько можно увеличить свои физические возможности. Оказалось – в разы! Силовые показатели выросли в два с половиной раза. При том, что масса тела осталась прежней – восемьдесят килограммов. Выносливость, как ему представлялось, стала безграничной: как он ни пробовал себя выжать кроссами по пересечённой местности досуха, ему это так и не удалось. Складывалось такое впечатление, что прыгать и скакать он мог сутки напролёт. Скорость реакции превзошла все его ожидания. Он, как в кунг-фу фильмах семидесятых годов, приобрёл способность ловить мальков в стремнинах горных рек, убивать назойливых мошек молниеносным тычком пальца. А его кожа? Её стало невозможно повредить не только иглами, но и остро заточенными бритвами-ножами. Но особенно у Егора развилась прыгучесть. Взбреди в голову ему участвовать в олимпийских играх, точно бы поставил новый мировой рекорд. Он и в длину, и в высоту стал прыгать так, словно ему в колени вставили пружины.

Переродившись в новой ипостаси себя, Егор не преминул отметить сей факт, сделав себе с внутренней стороны запястья татуировку – готового к прыжку стального лягушонка, блестящего хромом. Наглядная пропаганда доктора Сигала сработала. Со стороны казалось, что портрет лягушки имеет объём и готов в любой момент спрыгнуть с руки Егора – таким до нельзя реалистичным получилось тату. С этой поры Егор сам себя стал называть Кваки, а вскоре и те, кто с ним сталкивался, начали его величать точно так же.

Егор никогда не был паинькой, с детства ходил в хулиганах. В четырнадцать лет убежал из дома, да так и не вернулся назад, зажив самостоятельной взрослой жизнью. До поры до времени кормил его криминал, правда, к которому душа у него никогда не лежала. Параллельно он занимался рукопашным боем, выступал на соревнованиях и принимал участие в подпольных боях без правил. Единственное, кроме стабильно высокого заработка, что Клещёва привлекала в бандитской среде, так это то, что там никогда никому ничего не прощали. Он сделал по жизни своим девизом выражение, взятое им из ветхого завета, – «Око за око». Спустить на тормозах группировке Антипа своё убийство – убийство после многочасовых зверских пыток – он не мог. Особенно Клещёва тянуло поговорить по душам с санитаром Гоблином. Он ни спать, ни питаться нормально не мог, пока эта гнида ползала по земле.

Как он узнал, вернувшись из больницы, его босса Крутова замочили вместе со всеми остатками верных ему бойцов. Сожгли на даче. Кроме как Антип, этого бы никто не осилил. За помощью обращаться, стало быть, не к кому, и мстить за себя, и за них придётся в одиночку.

В начале октября Кваки нашёл то место, где его пытали. База криминального авторитета Антипа – четырёхэтажный кирпичный особняк за высоким забором, утопала в разноцветье фруктовых деревьев, недавно начавших терять листву, но пока балующий глаз радугой сочных оттенков тёплой урожайной осени. Вишни, яблони, груши, а ещё сливы. Понятно, что Антипу не нужны были фрукты, ему нравился вид деревьев, особенно когда они начинали плодоносить, и на их ветках набухали сладким соком румяные плоды. Фрукты никто не собирал, созревая, они падали на землю, покрывая её затейливым, своеобразным ковром, который через какое-то время начинал бродить под лучами солнца, а потом, под воздействием ночной прохлады, покрываться мхом плесени и гнить. Красивая оболочка – смердящее нутро. Символическая картина для жилища главаря синдиката убийц.

По верху забора шла колючая проволока, среди клубков которой пряталась струна сигнализации. На углах забора, на мачтах, висели видеокамеры, и перелезть незамеченным в сад Кваки не сумел бы, как ни старайся. Да он и не стремился проникнуть на территорию особняка тайно. Сидя в засаде, замаскировавшись под холмик, рядом с пеньком, в рощице у дороги, он убедился, что Антип со своими мордоворотами вернулся домой. Гоблина он не видел, но наделся, что мастер пыток безвыездно обитает в особняке. Паук никогда далеко от своей норы не уходит. При амбициях Антипа, нацелившегося на корону преступного короля города, его ручной садист без работы не скучал. Где он такого шакала откопал, интересно?

После того, как стемнело, Кваки подождал три часа. На заборе горели фонари, освещая подъездные пути к одиноко стоявшему особняку. До ближайшего населённого пункта семь километров, если и услышат шум заварушки, полиция приедет не раньше, чем через час. Больше не скрываясь, Кваки, покинув укрытие, побежал прямо к забору; как завзятый прыгун в высоту он с разбегу взял двух с половиной метровую высоту, приземлившись по ту сторону забора на ноги. При такой наглости и быстроте его появление в саду могло пройти незамеченным, но не прошло. Собак Антип не любил, поэтому не держал, зато денег на охрану не жалел. Сумасшедший фортель Кваки не остался без внимания. Сразу восемь боевиков, выскочив из особняка, побежали с разных сторон на Кваки.

С Егором случился выброс: следующие десять минут боя он не запомнил – в памяти висел красный экран, закрывший всё произошедшее в этот промежуток. После первой очереди, посланной Кваки из десантного варианта автомата Калашникова, он исчез, восприятие событий понеслось по незнакомому руслу, отправляя образы перекошенных в агонии лиц в копилку забытых навсегда удалённых снов.

Изображение задёргалось, откуда-то из первобытной глубины болота древнего примитивного разума всплывали пузыри с растянутыми на их радужных боках рожами суетящихся перед смертью бандосов, лопающиеся криками и выстрелами. В норму (если это вообще можно назвать нормой) Кваки пришёл другим существом. В клинике его изменили физически. А пламя первого, после больницы, боя, опалив нежную кожицу остававшихся с ним до той поры и не до конца содранную в комнате пыток детских иллюзий, выжгло из руды сырой психики оружейную сталь несгибаемого духа солдата судьбы.

Получалось, что Кваки расправился с пятнадцатью вооружёнными до зубов отборными (других в охрану особняка не брали) боевиками Антипа. Правая сторона груди и правое бедро болели. В процессе карательного слепого рейда Кваки заполучил три пулевых ранения. Его задубевшую шкуру не брали ножи, а вот пули могли. Для других три ранения стали бы фатальным фактором, остановившим процесс мести на полпути, для Кваки же не случилось ничего критичного: пули, протаранив мышцы, не задели ни костей, ни крупных кровеносных сосудов, а с локальным кровотечением и болевым синдромом тело справилось. Раны не кровоточили вообще, а боль Кваки контролировал. Он стоял в обширном холле особняка, заполненном под крышечку туманом пороховых газов, под ногами кончался светловолосый гигант охранник; несколько его коллег валялись у широкой лестницы, ведущей на второй этаж; а Антип должен был вот-вот появиться. Кваки поднял зверя и знал, что он в берлоге отсиживаться не станет. Не тот характер.

Кваки занял место, точно соотносясь с предчувствием развязки: он не просто видел, он знал, откуда выйдет Антип. Охота на человека напомнила Кваки детскую забаву, который он придавался всякий раз приезжая на лето к бабушке в деревню. Лет, наверное, до десяти Егор позволял себе развлекаться в старом, заброшенном, полуразрушенном сарае. Каждый год отец обещал его снести, да так, вплоть до смерти бабушки, и не решился. Егор ходил в сарай с палкой. Пробирался по гнилым доскам мостика через канаву с мутной водой, стоявшей в ней, несмотря ни на какую жару, всё лето, открывал трухлявую дверь и по не менее гнилым доскам пола входил в пропахшие тленом и сыростью сумерки сарая.

Палка барабанила по стенам, выбивая из них труху: вся мелкая живность, облюбовавшая себе сарай под коммунальную квартиру, пряталась по щелям: мокрицы, жучки, пауки попрыгуны – все скрывались от шума. Но! Егор знал, мелочь пуглива, а настоящие хозяева притона насекомых нет. Те, кто питался остальными, не любили выползать на божий свет, если только их не заставляли. Большие, размером с детский кулачок, пятнистые мохнатые серо-зелёные пауки появлялись через пять-десять минут после начала концерта. Зачем они покидали свои убежища? Из желания защитить территорию от наглого вторжения извне или из страха потерять дом, а может от того, что испытываемый ими дискомфорт от шума, производимого палкой, заставлял их идти наперекор инстинкту самосохранения? Егор не задумывался, из-за чего, ему было любопытно. Всё, что его интересовало, так это эти жирные, странные пауки, появляющиеся по углам из незаметных отверстий. Они выползали, и он их с азартом лупил палкой – лупил так, что ошмётки их сопливого чёрного нутра летели чернильными брызгами во все стороны. Настоящий праздник для мелкого пацана! Сражение с монстрами из подпола, из которого Егор всегда выходил победителем.

Тот же принцип палки заставил самого крупного кровососа, обитающего в особняке, выползти на шум, одновременно спасаясь от него и желая уничтожить его источник. Антип появился в холле не один – его окружали пять самых верных, самых надёжных, не раз проверенных в деле, прошедших испытания кровью телохранителей палачей. Отрылись створки двери под лестницей, и группа бронированных квадратов в костюмах и с автоматами в руках, тревожно озираясь, прикрывая собой Антипа, направилась на выход. Первая очередь у Кваки получилась длинной. Двое охранников упали, придавив Антипа своими телами. Трое других ответили стрекотанием скорострельных пистолетов-пулемётов, стреляя по колонне, которой прикрывался Кваки, но там его уже не было: перекатившись кубарем, он появился с другой стороны. Встав на колено, он дал короткую очередь, сместился в сторону, выстрелил, отпрыгнул назад, ещё выпустил очередь.

Теперь лежали все. Кваки тоже лежал на боку, ведя огонь по заслону из человеческих тел, наваленному между ним и Антипом. Внезапно из открытой двери выскочил запоздавший на вечеринку огня и смерти охранник. Приняв его за киллера, парня, потешно размахивающего руками, как Арлекин, пристрелили свои же. Они и представить себе не могли, что на особняк напала ни группа отчаянных головорезов, а всего-навсего один, слетевший с катушек псих.

Поднявшись прыжком, Егор пошёл крушить залегших телохранителей. Кваки видел, как пули терзали последнего защищающего жизнь босса телохранителя, подающего признаки жизни. С каждым новым попаданием в него телохранитель вскидывал автомат, стараясь ответить, но не мог нажать на спусковой крючок, пальцам не хватало сил. Шевелиться он перестал после того, как Кваки попал ему в скулу. Выплюнув фонтанчик крови, бандит улетел на небо. Не помогали телохранителям их бронежилеты, класс защиты не соответствовал убойной силе бронебойных патронов. Десятки пуль, выпущенных на волю, уже нашли себе пристанище в жарком пекле смертельных ранений, а остальные ждали своей очереди в снаряжённых магазинах, чтобы тоже поучаствовать в заварушке. Кваки хорошо подготовился: помогли связи в криминальной среде. Достать Калаш и специальные боеприпасы к нему удалось относительно быстро. Он знал, на что шёл. Антип уделял повышенное внимание собственной безопасности. Повышенное, но, как выяснилось, недостаточное.

Антип выбирался из-под горы трупов. В руке он сжимал Беретту – любимый для него пистолет. Ему, несмотря на испытываемый им страх, было интересно: кто же отважился его заказать, и что за бессмертный такой киллер решился принять заказ. Встав сначала на одно колено, Антип не спеша распрямился, внимательно наблюдая за стоящим рядом парнем. Смутно знакомая рожа. Где-то он раньше его видел. Вспомнил. Перед тем, как выстрелить, Антип вспомнил. Прозрение вышло настолько ярким, можно сказать – ослепляющим, что Антипа подвели оточенные до совершенства ежедневными тренировками рефлексы профессионального стрелка. Он на долю секунды замешкался, ведь мертвецы к нему раньше не приходили. Имени упрямого парня, отказавшегося говорить, несколько месяцев назад убитого у него в подземном гараже, Антип не знал, но это был он – выходец с того света. Пауза стоила Антипу жизни: пуля, выпушенная мстителем, вернувшимся из преисподней, вонзившись ему в глаз, выбила из черепушки мозг преступного Наполеона.

Кваки тщательно осмотрел тела убитых им бандитов. Трупа Гоблина среди телохранителей Антипа он не нашёл. А ведь его крестник Гоблин интересовал его даже больше, чем криминальный босс. Где-то этот паук прячется. Гоблин оказался хитрее остальных преступных кровососов – не выполз на звуки громко стучащий палкой. Чутьё подсказывало Кваки – санитар где-то рядом.

Отыскав лестницу в гараж, Кваки спустился вниз – в логово тишины. Привычный запах автомастерской ударил страшными воспоминаниями в мозг. Сердце заколотилось с невероятной скоростью. Пришлось Кваки на минуту остановиться, успокоиться. – «Ну и где же прячется эта крыса?» – Обойдя гараж, Кваки двинулся к обитой железом полуоткрытой двери. За дверью Кваки обнаружил освещённый жёлтым светом узкий коридор. Пройдя по нему, он вошёл в ответвление, заканчивающееся ещё одной дверью, но не железной, а обычной и закрытой. Кваки прислушался. Ничего. Но он уже знал, что там, за дверью скрывается Гоблин. Кваки ощущал вонь разложения душевной ткани мастера заплечных дел.

Выстрел в замочную скважину, удар ботинком – и вот Кваки внутри норы Гоблина. Сразу стало понятно, что санитар здесь обитал на постоянной основе, двадцатиметровая комната служила ему жилищем. Примитивная мебель – старый диван, два стула, большой обеденный стол, книжный шкаф с полками, с которых на Кваки глядели разноцветные книжные корешки и Гоблин, стоявший рядом со шкафом вполоборота. Гоблин с непокрытой головой и всё в том же замызганном, когда-то белом халате, распахнув широкую волчью пасть, скалился, показывая блестящие слюной клыки, обрамлённые, словно ободранными до сырого мяса, красными губищами. Выставив перед собой нож такого размера, что, глядя на него, вспоминались мечи римских легионеров, Гоблин, казалось, в отличие от Антипа, совсем не удивился, увидев, что за ним пришёл Кваки. Любой садист-убийца-палач подспудно ожидает, что к нему, рано или поздно, придёт кто-нибудь из его жертв и заставит заплатить по счетам.

Гоблин махнул ножом, приглашая к честной драке, без использования огнестрельного оружия. Он вроде как предлагал: «Брось автомат, давай разберёмся, как мужчина с мужчиной». На счёт честной драки – один на один – у Кваки имелись кое-какие соображения, которыми он поспешил поделиться с Гоблином, в очередной непонятно какой, несчитанный раз нажав на спусковой крючок за сегодня. Клац. Щелкнул затвор, а выстрела не последовало. Кваки израсходовал все патроны до последнего; тот рожок, что сейчас был вставлен в автомат, оказался пуст. Незадача. Гоблин кинулся, размахивая чудовищным ножом, в атаку. Кваки, ударив сбоку ребром подошвы армейского ботинка в колено, защитился от ножа Калашом. Отбив первый выпад, Кваки саданул стволом по харе Гоблина, зарядил пинок по яйцам и рожком саданул по пальцам, сжимающим рукоятку ножа. Ойкнув, Гоблин захотел пырнуть Кваки в живот, за что был наказан ударом ствольной коробки, отразившей и это нападение, по зубам. Бросив автомат под ноги Гоблину, Кваки, перехватив руку с ножом, вывернул её до характерного хруста кости. Нож перекочевал в ладонь Кваки. Отбросив Гоблина на обшарпанную поверхность обеденного стола, он резанул ему по голени левой ноги, а когда санитар, привстал, Кваки, оказавшись у него за спиной, приставил лезвие к кадыку.

– Что тебе спеть на ночь, мразь? – спросил Кваки, помня, как Гоблин ему обещал, что он запоёт, когда он за него примется по-настоящему.

Резал трепыхающегося суповой жилистой курицей Гоблина Кваки не спеша. Втыкал нож не глубоко, прокручивал в ране, вытягивая разрез постепенно от уха до уха. Слушая хрипы, влажные булькающие стоны, проводил лезвием по канавке раны, раз за разом углубляя, приближаясь к основным артериям и венам. Кровь толчками брызгала на мебель, заливала пол, пачкала потолок. Но Кваки, у которого замирало сердце, не позволял себе остановливаться до тех пор, пока из перерезанной глотки Гоблина не вышел последний хрип.

Кваки закончил с местью. Все враги наказаны, он пуст и освобождён от пут долга. Что дальше? Обойдя комнату, он, ни о чём не думая, открыл залитую кровью стеклянную дверцу книжного шкафа. Зачем книги такому монстру как Гоблин? Правда, книги ему были не нужны. Сплошная имитация, а не настоящие тома классики. Сняв картонку с нарисованными на ней книжными корешками, Кваки обнаружил на верхней полке серебряный тяжёлый сундучок. Вытащив сундучок из шкафа, Кваки, столкнув труп со стола, поставил его. Открыть сундучок не удалось, ключ от него нашёлся в кармане брюк Гоблина. Бинго!

Когда ключ повернулся на два оборота, крышка откинулась под действием скрытой пружины сама. Разноцветный блеск вырвался наружу. Внутри сундучка лежал драгоценные камни. Среди синих, зелёных, красных – сапфиров, изумрудов, рубинов, – сверкали точёными гранями сотни зерен белых бриллиантов. Всё это великолепие манило дотронуться, ощутить холод настоящего сокровища. Гоблин, как сказочное и по большей части ночное существо, собирал драгоценные камни, обращая в них все деньги, которые получал от Антипа. Он сходил с ума не только от чужих страданий, но и получал фантастическое удовлетворение от созерцания великолепия принадлежащего ему и только ему богатства. Замучил до смерти, получи в награду камушек, положи в сундучок и слови кайф. Судя по тому, что в сундучке лежали не менее двух килограммов камней, Гоблин не бездельничал, загубив ни один десяток душ.

Сундучок со всем содержимым полетел на труп. Кваки не интересовали сокровища, замаранные лапами душегуба. Поднявшись из гаража в особняк, Кваки выглянул в окно. Так и есть: как он и ожидал, дом окружила полиция. Положив автомат, Кваки с поднятыми руками вышел на улицу…

Подлечив Кваки в тюремной больнице, его перевели в одиночку. Он думал, что всё для него кончено, но то, что он принимал за конец, оказалось началом. В начале марта, когда к нему в камеру, после череды серых недель, сквозь частую двойную штриховку решётку заглядывало первое робкое весеннее солнышко, пришёл гость. Высокий, с большими и широко расставленными зелёными глазами на плоском треугольном лице, незнакомец представился, как чиновник государственной комиссии по исторической идентичности. Звали гостя Снейков Сергей Сергеевич. То, о чём пошёл разговор между государственным чиновником и заключённым, не иначе как бредом не назвать. Во всяком случае, Кваки в начале не воспринимал слова Снейкова всерьёз.

– Да вы не спешите с выводами, – убеждал Сергей Кваки. – Понимаю, что поверить сложно. У меня есть факты, которые могут вас убедить.

Кваки, встав с койки, прошёлся по камере. Он не верил своим ушам и не понимал, для чего ему рассказывают эти сказки страшилки. С какой целью к нему, ожидающему суда и честно заработавшему своё пожизненное, пришёл странный человек из странной организации, о которой он раньше ничего не слышал. Как этого комиссара истории сюда вообще пустили? Где история, а где тюрьма. Подумав, Кваки так и заявил:

– Спасибо, что дали мне немного развеяться. Но, честно говоря, ума не приложу, что вам от меня нужно?

– Я же говорю, такие, как вы Егор, редкость. Государство не разбрасывается людьми с вашими способностями. Мы всё знаем о свойствах вашего организма и о том, как они вам достались, какой дорогой ценой. Кстати говоря, после вас доктор Сигал провёл ещё три подобных курса лечения, что естественно после успеха с вами, за деньги – провел с крайне неудовлетворительными результатами. Вам, в силу пережитого вами и в силу природы, повезло, а другим его пациентам – не очень.

– А что с ними случилось?

– Ничего хорошего. Но мы несколько отклонились от темы нашего разговора.

– Да-да, я помню, вы мне рассказывали, что наши власти спят и видят, как бы из меня сделать французскую Никиту.

– Напрасно вы, Егор, иронизируете. Ничего такого здесь нет. Ну да вы не первый, но и не десятый. В нашей стране таких единицы.

– Пожалуйста. Мне-то что?

– Тяжёлая работа, с ней не каждый справиться. Вот взгляните, – Снейков протянул Кваки планшет.

– Это что?

– Это снятый нашей скрытой камерой ролик. Нажмите и вы всё поймёте сами.

Вздохнув, Кваки нажал на «плей». В комнате зажатый в угол тремя бойцами в камуфляже, вооружёнными короткоствольными автоматами, стоял приземистый седоволосый мужчина, одетый в изрядно помятый коричневый костюм. Звук у изображения отсутствовал, но по движениям губ Кваки понял, что пожилому мужчине предлагали сдаться, а он что-то не прекращая тараторил. После нескольких секунд препирательств мужчина начал меняться. С его лицом происходила некая невозможная метаморфоза – посерев, оно собралось в кулёк, вытянулось. Лоб исчез, передние зубы, увеличившись в размерах, выскочили из-за утончившихся губ, причём из верхней губы, пробив кожу, вышли прозрачные антенны усиков. Человеческая фигура сгорбилась, кисти рук стали тоньше, на пальцах выросли когти. После того, как ушные раковины поднялись, подобравшись вплотную к макушке, изменили форму, мутация пошла в ускоренном темпе. Мужик, в мгновение ока, порос густой коричневой шерстью – в тон цвету его мешковатого костюма. Дальше ролик обрывался. Отдавая планшет назад, Кваки заметил:

– Отличная компьютерная графика.

– К сожалению, не графика. Могу показать ещё два эпизода, когда нам удалось зафиксировать превращение оборотня.

– Кого, простите?

– Крысиного оборотня или, как их у нас называют – веррата.

– Скучно мне здесь в одиночке, вот я вас и слушаю.

– Хорошо, так послушайте ещё немного. Вы же сами прекрасно понимаете, что я сюда пришёл не развлекать и не пугать. Есть веские причины, которые обуславливают мой приход к вам. На нашей планете издавна существует ещё один разумный вид, конкурирующий с хомо сапиенсом за жизненное пространство. Веррата, в отличие от людей, почти не подвержены воздействиям губительных для человека агрессивных сред, таких, как радиация, химические загрязнения, эпидемии. Они более выносливы, менее привередливы к пище и воде, с лёгкостью приспосабливаются к меняющимся внешним условиям существования. Вместе с тем, веррата в умении создавать технику, изобретать новые машины и механизмы, отстают от человека. Это не значит, что они не умеют вести научные исследование, просто веррата делают это гораздо медленнее, но неуклонно продвигаясь к их цели. И по сравнению с человеческой у них довольно примитивная социальная структура общества.

Они делятся на несколько отрядов – квантов. Сколько точно таких квантов мы не знаем: нам известно всего четыре. Сами они принадлежащих к этим квантам особей называют: герольдфюрер, турбофюрер, верафюрер, раттафюрер. Последние, раттафюреры, исполняют в их сообществах роль полевых командиров. Можно отметить, что верафюреры отвечает в их племени за идеологию в широком смысле этого слова: воспитание подрастающего поколения, обучение. Турбофюреры – это воины и вербовщики, осуществляющие захват территорий с последующей трансформацией популяции их населяющей в крыс оборотней второго рода. Говоря по-простому: они делают из людей крыс оборотней, чтобы они служили веррата в качестве обычной рабочей силы. Масса послушных слуг, не имеющая собственной воли, армия под началом турбофюреров. Герольдфюреры, надсмотрщики, проводящие волю вида на местах, разведчики и организаторы. Во главе всего вида и всех квантов стоит король. Как становятся королём нам не известно.

– Вы шутите? Крысы оборотни, использующие в названии исполняемых ими социальных ролей эсэсовские термины?

– В восхождении Третьего рейха веррата сыграли основополагающую оккультную роль. По нашим данным это они разработали многие постулаты идеологии нацизма. Так что это не они заимствовали, а у них.

– Допустим, всё, о чём вы говорите, существует на самом деле. Я-то с какого здесь боку-припёку?

– Их активность в последние годы растёт угрожающими темпами. Они что-то готовят. Но вот что? Все попытки проникнуть к ним окончились провалом – смертью наших агентов. Веррата вычисляют их на раз.

– О! Просто великолепно. С чего это вы решили, что мне повезёт больше, чем остальным? Или я, по-вашему, на крысу похож?

– Егор, вы другой. От вас, извините, пахнет по-другому. Школа у вас другая, повадки и стереотипы поведения разительно отличаются от тех спецов, которых учат разведке со школьной скамьи. Да, вам не хватает некоторых знаний и навыков. Не беда, мы вас научим. Основа ваша, а приспособления наши. Или вы думаете, мне действительно делать нечего, как вас разыгрывать? Понимая, что я вас не убедил, могу устроить вам экскурсию в закрытый исследовательский изолятор, где мы содержим несколько особей веррата. Сами убедитесь, насколько они реальны…

      Курс обучения премудростям шпиона Кваки одолел за десять недель. Получив снаряжение и канал связи, Егор Клещёв отправился в самостоятельное плаванье – выполнять возложенную на него комиссарами историю важную для всего человечества разведывательную миссию. Тем более, далеко ходить оказалось не нужно. Под власть веррата попали целые пригородные районы столицы. Веррата активно захватывали складские комплексы, перекупали за бесценок старые заводы, входили на производства. В основном веррата нацеливались на пищевые производства, но не брезговали и остальными предприятиями народного хозяйства.

Бирюлёво за полтора года оккупировали крысы, полностью подмяв под себя большинство расположенных в районе промышленных предприятий, сделав его самым крупным форпостом своего крысиного царства в Москве. По этой причине Кваки переселился в Бирюлёво, рассчитывая выдав себя за мастера холодильных установок и кондиционеров (когда-то он закончил курсы холодильных машин, а комиссары помогли освежить память, вытянув при помощи методов современной гипнопедии все знания, полученные им пятнадцать лет назад и обучив новым), без труда устроиться на какое-нибудь из предприятий, имея на руках сделанную в отделе документации комиссии трудовую книжку с записями, доказывающими его солидный опыт. Расчёт понятен: там, где намечается нечто грандиозное, всегда идёт концентрация сил. Очевидно Бирюлёво становилось стартовой площадкой для веррата. А где выстраивается любая система, есть и неразбериха, на которую рассчитывал, как на фактор благополучного внедрения в стан оборотней, Кваки.

Устроиться сходу на работу Клещёву не удалось. Его не брали. Он не знал, кто там в этих конторах сидел в отделах кадров (крысы или люди), но на него везде смотрели одинаковым отсутствующим взглядом, невпопад отвечая на его вопросы. Диалог входил везде примерно одинакового содержания:

– Специалисты вашего профиля не нужны, – говорила ему очередная тётка. В этот раз тетя носила очки. Но не важно, как эти тёти и дяди в кадрах выглядели, все они талдычили одно и то же.

– Как же? Я же по объявлению пришёл. У вас там они требуется.

– Зайдите через месяц.

– Какой месяц? Мне работа сейчас нужна.

– У нас сейчас май, так вы к нам в конце июня… А лучше в конце лета загляните.

– Зачем объявление о вакансии вы дали?

Женщина либо пропустила мимо ушей вопрос Егора, либо, что скорее, как-то не так его интерпретировала и, переиначив в угоду себе, сказала:

– Ну вот и хорошо. Всего доброго.

История с отказами бежала по кругу. Продолжаться так могло довольно долго. Что-то следовало срочно предпринять. Поделившись с куратором Снейковым опасениями, Кваки получил от него наводку на герольдфюрера, каждую неделю посещавшего Бирюлёво непонятно с какими целями. Засекли надсмотрщика давно, следили за ним исключительно дистанционно. По причине деликатного наблюдения смогли выяснить, что приезжал он всегда в среду, а уезжал всегда в пятницу. Два дня он бегал по промышленным объектам Бирюлёва, нигде не задерживаясь дольше, чем на три часа. Закончив, он исчезал из поля зрения удалённых наблюдателей так же незаметно, как и появлялся. Кваки следовало вступить в контакт с этим герольдфюрером, а как это сделать он должен был решить сам. Другого способа проникнуть на объект, подконтрольный веррата, Егор не видел и куратор тоже.

Кваки поджидал герольдфюрера рядом с проходной завода, выпускающего всякую запорную арматуру, спрятавшись в теньке скверика, через дорогу контрастирующего свежим зелёным пятном со стоящими вокруг серыми многоэтажками. Вечер, солнце скатилось в пышные подушки облаков, забирая с собой нежное майское тепло. Дневной свет уступал место вечерним сумеркам. Когда зажглись уличные фонари, на улицу с территории завода вышел герольдфюрер. Небольшого роста, широко расставляющий при ходьбе ноги мужчина в зелёном плаще, лихо по-кавалеристски отмахивая рукой, пошёл (рванул!) вниз по улице. Выдерживая дистанцию в сто метров, Кваки увязался за ним. Боясь, что он может упустить крыса, Кваки стал приближаться, надеясь на случайное знакомство, а не на домашнюю заготовку, чтобы завязать разговор на улице с незнакомцем. И с обычным человеком такой номер мог не пройти, что уж говорить про оборотня. Помог случай. Из тьмы дворов навстречу герольдфюреру выкатили местные. Четыре приблатнённых, судя по поведению, переростка возраста молочной уголовной спелости, заметив, что к ним приближается чудо в зелёном плаще, остановились, поджидая и не думая уступать дорогу.

Гопники, – иначе их назвать трудно, – чьё время безвозвратно ушло с наступление эры геолокации мобильников и повсеместного видеоконтроля, находясь в лёгком подпитии по поводу вечера четверга, искали лёгкого приключения. Так чтоб, если что, надолго не сесть и было что вспомнить на вынужденном досуге.

– Эй, крокодил! Куда спешишь? – обратился к герольдфюреру сутулый гопник.

Пока один гопник вёл задушевный разговор, другие обступили дядю. Крыс дёрнулся, чтобы обойти излишне общительных молодых людей, и ему тут же преградили путь двое.

– Не спеши, сначала денег одолжи, – выдал неожиданную рифму широкоплечий гопник, блеснув золотой фиксой.

Эх, кончилась бы эта прогулка для местных весельчаков совсем худо, если бы Кваки не вмешался. Он уберёг пацанов от серьёзных проблем со здоровьем, взамен отдав им «на поносить» лёгкие телесные повреждения. Крыс не успел среагировать, как из-за его спины выскочил Кваки, уложив двух стоящих впереди гопников точными прямыми в челюсть. Товарищи храбро упавших, подбадривая себя отборным пролетарским матом, ломанулись мутить махач. Не срослось. В нокаут улетели оба: первый напоролся на хлёсткий боковой по печени, а второй, получив два апперкота под сердце, прилёг рядом.

– Не стоило вам вмешиваться, – услышал тихий голос, прозвучавший над самым ухом, Кваки.

Кваки посмотрел на крыса. Пауза затянулась. Егор ничего не говорил, потому что чувствовал, что любое, что он мог сейчас сказать, оказалось бы некстати. Герольдфюрер, казалось, обдумывал свои дальнейшие действия, с безразличием во взгляде рассматривая корчащихся от боли на тротуаре гопников.

– Ничего не поделаешь, я ваш должник, – разродился наконец герольдфюрер. То ли присматриваясь, то ли принюхиваясь, крысиный супервайзер предложил: – Могу я вас угостить ужином?

Кваки, не разжимая губ, растянул рот в улыбке. Хлопнув в ладоши, он, как будто в предвкушении сытного лакомства, сказал:

– Почему бы и нет?!

По дороге в местный кабак Кваки и крыс познакомились. Звали тайного надсмотрщика популяции Кириллов Степан. Пока шли к ресторанчику, говорили мало: Кваки не решался расспрашивать, а крыс отмалчивался. Заведение, гордо именовавшееся «Волшебный король», по сути, являлось обыкновенной пивнухой с расширенным до формата полноценного ресторана меню, в котором главным блюдом оставалось пиво. Чтобы попасть внутрь кабака следовало спуститься по винтовой лестнице в полуподвальные хоромы «короля». Тёмный зал с низким потолком, со свисающими на цепях железными кругами основы, усаженными редкими зубами тусклых свечей люстры. У входа – стойка, причудливо изогнутая под формат школьного лекала. Белые толстые арки, предваряющие отдельные кабинеты для чванливых посетителей, не желающих нажираться вместе с остальным простым людом. Основной зал небольшой, уставленный тяжёлыми коричневыми, нарочито грубо сколоченными столами. Одним словом, категория «Б» для тех, кто ленился тратить на дорогу до центра цивилизации – метро «Пражская», – лишние двадцать минут.

Очевидно, крыс не страдал сословными предрассудками. Он прошёл в центральный зал, заняв столик в углу; Кваки, как верный оруженосец, последовал за ним, хотя сам предпочёл бы задержаться у стойки. После тренировочного лагеря от комитета исторической идентичности его и так не великая тяга к алкоголю куда-то делась, скукожившись из вишенки на торте разгула в изюминку, утонувшую в зарослях джунглей спортивного режима. Присутствие рядом существа другого вида, носящего звание герольдфюрера, заставило прежние чувства пробудиться. Изюминка разбухла до размеров абрикоса и продолжала расти, грозя, подмяв под себя заросли кучерей, вырваться опухолью перевозбуждённого клитора в поднебесные выси. Кваки срочно требовалось удовлетвориться порцией-другой – желательно вискарька.

К счастью для Кваки, герольд не скупился, предложив заказывать всё, что душе угодно, на выбор Егора. Сам крыс, рискнув взять тушёной капусты с рулькой, алкоголь обошёл вниманием; пиво не стало исключением. Егору он сказал, чтобы не стеснялся – как в выборе блюд, так и в выборе марочного кайфа.

Выбор Кваки пал на виски «Джим Бим», а к основному для него сегодня источнику вдохновения он заказал пухлощёкой румяной жопастой официантке Зое с розовыми лошадиными дёснами тушёной картошки с жареной курочкой, ассорти колбас, соленья (скорее, в варианте этого кабака, – маринады), солянки рыбной, мясной нарезки. Для разведчика, посланного в тыл коварного врага, Кваки вёл себя непрофессионально, он нарушал все инструкции, которые гласили, что он на любых встречах с представителями чужой расы разведчик обязан придерживаться правила умеренности в еде и особенно в алкоголе. Наплевав на советы преподавателей, он, не дождавшись закуски, налил в стакан виски, наполнив его чуть больше, чем наполовину. Заподозрить в этом простом работяге, дорвавшимся до дорого бухла, шпиона было трудно. Вот голова, после вынужденного воздержания длиной в 16 месяцев, могла подвести.

Накатив первый стакан, Кваки заметно захмелел. Напряжение отпустило, тёмный подвал ресторана показался тёплым уютным местечком, где хотелось задержаться подольше. Сидящий напротив гражданин, не мигая уставившийся на Егора, перестал напрягать, и Кваки забыл видеть в нём врага. Собутыльник, который не пьёт, только и всего. К тому моменту, когда принесли первую перемену блюд, Кваки успел уговорить двести граммов пахучей, выдержанной в дубовой бочке колючей радости. Порядочно окосев, Кваки, окончательно расслабившись, задал вопрос:

– Ты местный? – Кваки не стеснялся тыкать герольду, он ведь косил под труженика.

– Нет. По делам приходиться здесь часто бывать. А ты? – Крыс тоже подстроился под манеру общения Егора.

– И я нет. То есть, недавно переехал. Зря, наверное.

– Почему?

– Почему? Потому. На работу устроиться не могу. Не понимаю: вакансии есть, а меня не берут.

– Кто ты по специальности?

– Холодильщик. Системы кондиционирования, холодильные установки.

Герольд никак не отреагировал на слова Егора о его рабочей специальности – ни кивком; никак иначе не обозначив, что ему интересно. Доев свою капусту, он, слушая жалобы Кваки на жизнь, терпеливо ожидал, когда Кваки справится с бутылкой. К концу ужина Кваки несколько протрезвел, сказалось обилие закуски, и организм, вспомнив старое, подстроился под аппетиты хозяина.

Кваки думал, что рыбка сорвалась с крючка. Когда они с крысом оказались уже на улице, прежде чем распрощаться, Степан посоветовал:

– Зайди завтра на арматурный завод. Знаешь?

– Знаю… За каким хреном? Мне там отказали.

– Зайди ещё раз. Может, повезёт.

– Как скажешь, приятель.

Кваки ходил на работу уже примерно месяц и окончательно убедился, что на территории завода функционирует ещё одно производство, надёжно упрятанное под землю. Что там ковали-выплавляли-собирали выяснить Кваки не удавалось: вход для персонала, непосвящённого в тайны оборотней, был закрыт. Второй Ангар, где раньше хранили расходные материалы, стал закрытым объектом для простых людей. Туда ночами прибывали грузовики, на которые что-то грузили, чтобы до рассвета они могли выехать в рейс. Земля рядом со вторым ангаром часто гудела под ногами Кваки, а он часто прохаживался рядом, прикидывая как бы проникнуть внутрь. Единственная возможность в виде вентиляционных коробов, окружавших ангар, словно белые грибы старый дуб, охранялась ограждением, за которым круглосуточно следила охрана, состоящая из урождённых турбофюреров – рослые, крепкие парни в чёрной форме зорко следили, чтобы люди не приближались к забору ближе, чем на пять шагов. Два раза они отгоняли любопытного Кваки, и он решил, что третьего раза быть не должно. Подозрительно.

Куратор, комиссар Снейков, на внеочередной конспиративной встрече с Кваки (Егор настоял сам на встрече), передал ему два чемоданчика. В первом находился стрелковый комплекс «Буря», так полюбившейся Кваки в тренировочном лагере. Компактный, увеличенной убойной силы, надёжный автомат со шнековым магазином на сто двадцать бронебойно-зажигательных патронов, дульным тормозом, обеспечивающим хорошую кучность, уверенно работающий на поражение на расстоянии в восемьсот метров, обеспечивал обученному стрелку успешное ведение боя с целым отрядом вражеских солдат. Автомат снабжался двумя сменными стволами: коротким – для стрельбы на коротких дистанциях и в закрытых помещениях, и длинным штурмовым – для ведения боя в поле. К автомату, имевшему плану Пикатини, прилагались несколько компактных прицелов, в том числе и тепловизионный, и тубус подствольного гранатомета к штурмовому стволу.

– Ого! Благодарю, – открыв первый чемоданчик с комплексом, сказал Егор – Мечтал о таком подарке. Ты, Сергей Сергеич, прям дед Мороз для меня… Летний. Что здесь? – постучав пальцами по крышке второго чемоданчика, спросил Кваки.

– Разная шпионская аппаратура. Она должна тебе сослужить хорошую службу. Мы сможем дистанционно узнать, что веррата задумали. Тебе остаётся её установить в кабинете директора завода.

Кваки, присвистнув, сказал:

– Всего-то. Ерунда какая. – И вздохнув, проговорил: – Ладно, сделаем…

Административное двухэтажное здание завода стояло прямо около забора, выходя окнами на улицу, оно тянулось на сто метров, оканчиваясь с двух концов отростками вертикальных перекладин пристроек, образующих растянутую до скрепки в кривом зеркале букву «П». Правая перекладина, в которой находился кабинет директора, указывала на ангар, из которого по ночам уходили грузовики. Ангар и стену пристройки разделяло всего двадцать метров, которые пересекала заасфальтированная дорожка. Здание имело общую систему вентиляции и кондиционирования с основной установкой, упрятанной инженерами в подвал. Воздух закачивали вентиляторы прямо с улицы.

Попасть к начальству на приём было не просто: сначала запишись, а потом жди две недели. В 11:00 двери административного корпуса закрывали, в будку садился охранник, а внутри на проходной дежурили ещё трое турбо-крыс. Снова открывались двери в 16:00. Тихий час для крыс управленцев, привыкших вести ночной образ жизни, длился пять часов.

Кваки, выбрав момент, когда крысы дрыхли, забил воздухозаборники фанерой. Система вентиляции перестала работать так, как надо. В здании стало душно, как в газовой камере, следствием чего стал ожидаемый вызов мастера на следующее утро. В 9:10 Кваки развил бурную деятельность, бегая по этажам, гремя ключами и бряцая стремянкой. Секретарь директора, старая веррата Зинаида Григорьевна, поставила перед Кваки условие, согласно которому он должен был закончить ремонт за два часа. Кваки справился. Делая вид, что чинит, он на самом деле искал место, где мог бы спрятаться.

Закончив ремонт, он попросился у бабы крысы Зинаиды в туалет. Секретарша великодушно разрешила облегчиться на дорожку. Вентиляция шелестела, кондиционеры теперь работали как надо, и в здание пришла долгожданная прохлада. Мастер справился с заданием на отлично, он заслужил погадить в вельможном сортире. Кваки зашел в туалет, но назад так и не вышел. Никто его исчезновением не озаботился. Зинаида ушла, остальные веррата спешили на боковую, а Кваки, зайдя в третью кабинку, считая от входной двери, снял стенную панель, закрывающую переплетение труб, устроившись там, в нише, в позе искалеченного радиацией эмбриона. Панель он поставил, естественно, на место. Неудобно, но что делать.

В стене он скрывался, как оказалось, не напрасно. В первый час вынужденного заключения в туалет веррата ломились, как на парад, хотели почивать спокойно, не вставая лишний раз к писсуару. Заходили и в его кабинку. Зловоние, которое от них исходило, стало настоящим испытанием для чувствительного носа Кваки. Спроси его, чем пахло от оборотней во время испражнения, он не смог бы внятно объяснить. Было в этом запахе что-то от смерти: смрад конца жизни рода людей. Если бы миссия Кваки провалилась, вонючее облако крысиного аромата накрыло бы весь мир.

Прошло два с половиной часа, Кваки выбрался из тайника. Размяв затёкшие члены от вынужденного бездействия, он, осторожно ступая, покинул пахучее убежище, направившись к кабинету директора завода Якова Генриховича Толстова. Этого веррата Егор видел всего два раза. Первый раз, когда оформлялся, и второй раз – неделю назад, когда директор в сопровождении трёх турбо садился в автомобиль, куда-то намылившись под конец рабочего дня.

В здании стояла тишина, лишь шелестел воздух, выходящий из щелей вентиляционных отверстий. Двери в кабинет директора никто не удосужился запереть. Секретарша Зинаида отсутствовала. Вообще не понятно, куда веррата подевались. Куда переместились бухгалтера, айтишники, финансисты, менеджеры, администраторы? Ни в одном помещении никого не было ни слышно, ни видно.

Кабинет директора Толстова встретил Кваки не только с распростёртыми объятиями открытых дверей, но и арктическим холодом. Толстов, оправдывающий свою фамилию жирдяй, страдающий одышкой, не удовлетворённой штатной прохладой, нагоняемой общей системой кондиционирования, распорядился поставить дополнительно два сплит кондишина. Ничего примечательного в оформлении рабочего места директора Кваки не усмотрел, за исключением нескольких репродукций, висящих по стенам, на которых изображались католические костёлы во всех видах и ракурсах, доживающие свой век под одинаковым ночным небом цвета перезревшей сливы, грозно хмурившегося в преддверии проливного дождя.

Без излишней суеты, но и не зависая, словно комп, наглотавшейся с голодухи вирусов, Кваки установил скрытую камеру под потолком. Камера – не больше горошины – надёжно крепилась на липкую подложку, совершенно не выделяясь на общем белом фоне. Главный жучок Кваки приспособил с обратной стороны системного блока. Это чудо шпионской мысли, считывая информации с жёсткого диска при входе в систему пользователя, дополнительно служило передатчиком информации. Кваки оставалось, поставив жучок, дождаться, когда директор включит компьютер, после чего жучок, насосавшийся соков секретной информации, передаст её на Wi-Fi приёмник, лежавший у него в кармане.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.