Михаил Кравченко
Город и псы

Не живи в городе, где, не слышно лая собак.

Талмуд, 4 век до н. э.

…Эти силы связаны не только с землёй, но с планетами, созвездиями и всем космосом. Люди входят в контакт с природой, и они должны заботиться, чтобы не потревожить эти силы, если хотят остаться в гармонии с природой. Если потревожить эти божества, то они способны вызвать войны и эпидемии. Согласно Калачакре, все внешние явления и процессы взаимосвязаны с телом и психикой человека, поэтому, изменяя себя, человек изменяет мир.

Линнарт Мялль, буддолог – востоковед

Пролог

Япония, замок Эдо, 1709 год

Пятый Сёгун династии Токугава Цунаёси всю ночь спал дурно: он, то шумно ворочался с боку на бок, то чуть ли не в голос стенал и ойкал, немало напрягая слух и нервы, дежурившего за дверью камер – юнкера, пока, наконец, не покинул своего ложа ещё задолго до первых петухов. Это происшествие так напугало дежурного камергера, что вместо привычного клича: «Мо-о-о!», издаваемого при подготовке к утреннему туалету и трапезе, он стал названивать в колокольчик, имевший совершенно иное предназначение, чем переполошил всю придворную свиту.

Между тем, прислуга, ответственная за утренние омовения Сёгуна, уже суетливо расстилала возле его опочивальни меховой коврик, на который тотчас ставился медный таз с тёплой водой и возлагались мешочки с рисовым жмыхом для самой процедуры умывания и с ароматными солями для чистки зубов. Лейб-медики, распластавшись ниц в соседнем зале, – закон запрещал воочию лицезреть земное божество, – ждали своего часа, чтобы по команде подползти к нему и, наощупь, вслепую, определить температуру его тела, пульс и влажность кожных покровов. При этом они сильно потели от волнения, что значительно повышало риски врачебной ошибки, а, значит, и смертельные риски для их собственной жизни. При дворе давно поговаривали, что Сёгун неизлечимо болен запущенной формой кори, и потому ждали скорых и желанных для себя перемен: всем ужасно надоела эксцентричность престарелого сюзерена и, в особенности, его вегетарианская кухня, которая не лучшим образом отражалась на самочувствии и настроении всей придворной камарильи. «Бакуфу», как величала себя дворцовая знать из числа военной аристократии, – и та не могла себе позволить чаще обычного довольствоваться запахом и вкусом, запечённого с головой жирного угря или палтуса. Да что, там, угря? Сайра и корюшка стали редкими гостями на их столах, не говоря уже о курице и парнокопытных. Зато уж сакэ лилось рекой. При всякой вечерней трапезе, помимо опостылевших своим неизменным однообразием бобовых бульонов «мисо» и варёного риса с маринованными овощами, лакеи несли на стол креветок, рачков и прочих представителей морской фауны. Всё это, как водится, быстро съедалось и обильно запивалось. Однако, старожилы из окружения Цунаёси ещё помнили те времена, на заре его правления, когда они могли свободно предаваться соколиной охоте и ловле рыбы, не слишком обременяя себя тяжестью буддистских догм и конфуцианской морали. Ещё меньше от бремени китайского культурного наследия и его иероглифики страдали бедные крестьяне удалённых от торговых перепутий префектур, где не то что рыба, а простая чашка риса с бобами не каждый день стояла на столе.

Всё изменилось в одночасье, когда без малого двадцать лет назад, в голове бездетного и религиозного Сёгуна родился этот злосчастный Указ, запрещавший лишать жизни живых существ. Впрочем, сам по себе Указ был вовсе не плох, ибо что плохого в том, что некто захотел изменить мир к лучшему, оградив от бед и напастей всех голодных и беззащитных тварей, заполонивших Эдо и его предместья. Особенно, если этот некто – не кто-нибудь, а всемогущий отпрыск династии Токугава, да к тому же рождённый в Год Собаки. Но, вот, беда: в список этой «охранной грамоты» попала даже рыба, которую отныне запрещалось ловить на блесну, дабы не причинять ей физических страданий. Что же до остальных, – то теперь и вовсе ни дикие, ни домашние птицы, включая куриц и голубей, ни даже змеи и черепахи уже не могли стать хотя бы малой толикой того рациона, каким отличался и без того скудный крестьянский стол. Да, и не только крестьянский: самураи самых именитых кланов, – и те лишились права на свои гастрономические предпочтения.

Однако, ни эти, ни другие заботы всех без исключения сословий, – от простолюдинов до придворной знати, – сейчас нимало не заботили пятого Сёгуна династии Токугава, который, наспех смочив лицо, и, позволив промокнуть его полотенцем, слегка пошатываясь от сильной слабости и общего недомогания, направился в Средние покои, дабы облачиться там в парадное кимоно и в нём припасть к стопам Будды, у семейного алтаря. Именно здесь все предки его могущественного клана ежедневно, из года в год, из века в век, оказывали почтение усопшим родственникам, творя молитвы и поминальные обряды в их честь. Но сегодня, опустившись на колени перед ликом божества, и, молитвенно сложив лодочкой у груди руки, Сёгун Цунаёси взывал лишь к духу своей матушки Кэйсё – Ин, которая когда-то поведала сыну о его плохой карме, хотя более подходящим для этого местом сейчас послужил бы храм – усыпальница Гококу-Дзи, построенный им в честь умершей родительницы. Будучи наложницей Сёгуна Иэмицу, она, простая, набожная дочь бакалейщика из Киото, была бесконечно далека от любых государственных дел, зато безумно любила своего княжеского отпрыска, мечтая увидеть в нём великого гуманиста-просветителя, а не воинственного самурая, следующего лишь дорогой войны и чести. И кто уж там явился главным застрельщиком его духовных перемен, – бездельник ли Рюко, дворцовый храмовый монах, или заезжие китайские астрологи со своими мудрёными фолиантами, переплетёнными старинным сафьяном, – только это не прошло даром и дало свои всходы. Матушка Кэйсё – Ин, досыта напитавшись их учениями, передала всё это сыну, правившему в Эдо уже почти десять лет и добившемуся на своём поприще небывалого расцвета культуры и искусства, олицетворивших собой славную эпоху Гэнроку. Но, увы, этого было мало для того, чтобы родился наследник сын. С тех пор, как судьба забрала у него трёхлетнего первенца, ни жена, ни одна из его многочисленных наложниц, уже не могли, как ни старались, понести от него, и Сёгун Цунаёси всё чаще впадал в глубокую и продолжительную депрессию, грозившую вылиться в самое обыкновенное безумие. И вот тогда – то чадолюбивая и набожная Кэйсё-ин и сообщила Сёгуну о том, что во всём виновата его карма, согласно которой он в прошлой жизни, немилосердно относился к животным и, прежде всего, к собакам, а его августейшие родственники – ко всем бедным, убогим и сирым. Поэтому единственным путём очищения кармы мог явиться лишь путь милосердия и сострадания ко всему живому.

Цунаёси закрыл глаза и с минуту стоял на коленях, замерев в почтительном поклоне. Воображение рисовало ему образ матери, которая смотрела на него и улыбалась сквозь мучнисто – белый туман курящегося фимиана своею кроткой, едва приметной улыбкой. Из-под ресниц властителя потекли слёзы, которых он уже не в силах был сдержать. Это считалось позволительным только здесь, у семейного алтаря, где никто не мог его видеть. Во всех же прочих местах такое было бы невозможно. И уж, тем более, было бы недопустимым, если бы эти слёзы земного Божества увидел кто-нибудь другой. Тогда это стало бы последним, что тот, другой, вообще, когда-либо видел на этом свете. Но сейчас это не имело значения. Пятый Сёгун династии Токугава Цунаёси знал, что нынче же умрёт. Он чувствовал, как смерть наступает ему на пятки. И это не был очередной приступ ипохондрии, – скорее реальное осознание приближающегося конца. Но сама по себе смерть больше не страшила: физическое небытие на одном из этапов бесконечного пути, в вечном круговороте перерождений, уже давно стало частью его сознания. Ведь, рано или поздно неумолимая карма оденет каждого в одежды другой, новой жизни. Вот, только какими они будут, эти одежды? И вспомнит ли он тогда себя прежнего. Монахи уверяют, что Будда помнил все свои прежние жизни, пока не ушёл в нирвану. Но это Будда!

Цунаёси чувствовал, что слабеет с каждой минутой. Стояние на коленных чашечках без посторонней помощи давалось ему не просто нелегко, а было мучительно болезненным, не смотря на его маленький рост и лёгкий вес. Он даже боялся, что в какой-то момент может потерять сознание, упасть и умереть. А так как, согласно жесточайшим правилам дворцового регламента, никто не мог даже переступить порог семейного святилища Сёгунов, то, скорее всего, дело могло закончиться тем, что, встревоженные странным запахом, советники обнаружили бы тело Святейшего через пару дней с явными признаками тлена. Но сейчас, стоя на коленях, и, превозмогая слабость и давящую боль в груди, Цунаёси лихорадочно искал ответы на вопросы, которые сам же себе и задавал, мысленно отсылая их матушке. Но матушка молчала и лишь печально улыбалась, глядя на его, измученное бесплодными поисками, лицо и взгляд, полный отчаяния.

– Ну, за что Боги так не благосклонны ко мне?! – громко воскликнул он и испугался своего голоса. Стены родового святилища, привыкшие к полной тишине, где любым проявлением чувств могло служить лишь их тайное проявление, словно вздрогнули, отрезонировав непривычные для себя звуки.

– Ведь, я же выполнил все твои наказы, матушка! Почему так не милостива природа, а люди так неблагодарны? – продолжал он восклицать в порыве отчаяния. – Разве я не следовал всю жизнь дорогой добра и сострадания, как учили Конфуций и Будда, разве не был милосердным к больным и нищим? Разве не я запретил родителям бросать детей и оставлять без оказания помощи больных и раненых? Разве не я своим Указом запретил убивать всё живое? Не я создал в долинах Мусаси и Нагано собачьи приюты на десятки тысяч голов? Не я спас всех цирковых животных от голодной и мучительной смерти, освободив их? Разве не я запретил кровавую соколиную охоту на беззащитных зверьков и выпустил всех птиц из клеток. – Цунаёси умолк, тяжело дыша, и на мгновенье замер, словно, ожидая ответа. – Так почему же подземные силы без конца губят рисовые посевы, трясут землю, на которой стоит мой замок, тысячами убивают моих людей и жгут их дома. Почему?! Раньше хоть извергались только жерла Иваки и Асамы, обрекая на голод целые посёлки и города, а теперь ещё и сама красавица Фудзияма решила разрушить ограду моего замка и засыпать пеплом весь Эдо. Почему?! За что?! – Но стены святилища, как и настенные лики его царственных предков, как и само изваяние Будды, – только хранили молчание, и были исполнены невозмутимого спокойствия.

Цунаёси, шумно кряхтя, и, превозмогая боль во всём теле, с трудом поднялся и побрёл к выходу, за которым уже толпились придворные соглядатаи, старавшиеся быть невидимыми для его глаз, но при этом только и искавшие случая успеть предупредить каждый неловкий шаг сюзерена, чтобы оказать ему значимую услугу. Но Сёгун, боковым зрением уловив их суетливое копошение, лишь презрительно махнул рукой и распорядился проводить себя в опочивальню, из которой только совсем недавно вышел. Это решение вызвало глубокую озабоченность и недоумение у дворцового церемониймейстера, а также у главного советника Ёсиясу, которые и представить себе не могли, чтобы во дворце Эдо, хотя бы на миг мог нарушиться распорядок дня или измениться регламент дворцовых мероприятий. Мало того, что это лишало нарушителя права в дальнейшем находиться в стенах дворца, так ещё и влекло суровое наказание, вплоть до смертной казни, безо всяких, там, ссылок на чины и звания. Однако, на сей раз Светлейший не только не удостоил внимания высокопоставленных фрейлин двора на их половине, но даже не поприветствовал членов своего Совета. Он также отказался и от завтрака, длительная церемония подготовки к которому была только что завершена. Вместо этого он неумолимо и так быстро, как только это позволяло его физическое состояние, без подручных проследовал в свои покои, и при этом, одной распорядительной фразой очертил круг своего сопровождения, куда, помимо главного придворного врача и двух охранников – самураев, из племенной верхушки «Бакуфу», входили: его усыновлённый племянник Иэнобу, Главный Советник Ёсиясу и законная жена Нобуко Такацукаса. Все они, без суеты, молча и слаженно присоединились к свите Сёгуна и на подобающем удалении от него двигались следом.

Спустя некоторое время, он уже, будучи облачённым в свои недавние спальные одежды, находился на царственном ложе, у изголовья которого висел большой самурайский меч и стояла золотая ваза, унаследованные им от предков, как атрибуты власти. Большая часть свиты, включая врача и охрану, по знаку главного советника покинули дворцовые покои и ожидали за дверью. В помещении остались только самые приближённые ко двору.

Токугава Цунаёси грустным взглядом обвёл оставшееся окружение и произнёс, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в частности:

– Я скоро уйду: я это чувствую, я это знаю, и не боюсь этого. Меня волнует другое: с кем останется мой народ, и как после меня будет жить священная земля Ниппон. – Присутствующие выжидающе молчали, – никто не хотел брать на себя право первого голоса. Тогда Сёгун обратился к своему престолонаследнику, усыновлённому племяннику Иэнобу:

– Скажи, дорогой сын, – ведь, я же могу сейчас так называть тебя, – скажи мне, сохранишь ли ты все заветы моего Указа о милосердии к живым существам, когда станешь новым Сёгуном?

– Клянусь тебе, отец, я сохраню каждую букву твоего Закона, и ни одна волосинка не упадёт с головы любой Божьей твари. – Цунаёси растроганно улыбнулся, глядя на преемника влажными глазами. – А ты можешь дословно процитировать какую-нибудь выдержку из моего Указа? – спросил он.

– Конечно, отец! Вот, например, одно из основных положений твоего Указа гласит: «Собаки и кошки должны быть свободны, они могут ходить, где хотят, и никто не имеет права прогонять их с дороги». – Сёгун, блаженно улыбаясь, закрыл глаза и некоторое время лежал молча, погружённый в свои мысли. Затем, не открывая глаз, вновь обратил внимание на собеседника и тихо сказал:

– У нас есть прекрасный театр «Кабуки», коего нет нигде в мире. Позаботься о нём. Актёры там играют за жалкую коку риса и играют прекрасно. Так быть не должно, и в этом есть моя вина. Стихийные бедствия, обрушившиеся на Эдо в последнее время, опустошили всю казну, и теперь мне даже нечем заплатить им. А художники, поэты и музыканты! Каково им сейчас? Кстати, ты знаешь наших прекрасных поэтов? Можешь ли прочитать мне что-нибудь из них?

– Да, отец. Ну, вот, хотя бы из Басё:

«И осенью хочется жить
Этой ласточке: пьёт торопливо
С хризантемы росу».

– Это про меня, – с грустью произнёс Сёгун. – А ещё?

– Ещё вот, мой господин: хокку от Буссона и Иссы:

«Печальный аромат!
Цветущей сливы ветка в
Морщинистой руке».

– Это Бусон. А, вот, Исса:

«О, с какой тоской
Птица из клетки глядит
На полёт мотылька».

– И это всё тоже про меня! – с горечью воскликнул Цунаёси. – Ты, словно, специально подобрал эти стихи, Иэнобу! – В глазах Светлейшего блеснули слёзы.

– Простите, отец, я не хотел огорчить Вас! – Иэнобу припал на колено и коснулся губами руки сюзерена.

– Нет, нет, всё хорошо, сын мой, всё хорошо. Теперь я спокоен за будущее моей страны. Человек, который так тонко чувствует природу и искусство, не может быть тираном. А сейчас простись со мной и покинь мои покои. – Он нежно посмотрел на плачущего племянника, который, не скрывая чувств, целовал покровы его одежды. После ритуала прощания Иэнобу, рыдая, вышел за дверь.

– Теперь ты, Нобуко. Подойди ко мне. – Маленькая женщина с некрасивым и нервным лицом, быстро перебирая ножками, скрытыми цветастыми полами кимоно, подошла к мужу. При дворе давно поговаривали, что она не здорова рассудком. Злые языки даже перешёптывались о том, что это она отравила в младенчестве сына Цунаёси, не желая мириться с тем, что тот родился от какой-то, там, наложницы, а не от неё. Возможно, это были только слухи, но агенты тайной службы безопасности «мецукэ» всё чаще докладывали главному советнику, а тот – Сёгуну, о её неадекватном поведении и о том, что она носит под полами кимоно острый, как бритва, кайкэн.

Сёгун взял её ладонь в свои руки и с нежностью поглядел на супругу. Однако, в её взгляде он не нашёл ни теплоты, ни сожаления.

– Ты оставляешь меня в самую тяжёлую минуту, – раздражённо проговорила женщина. – Казна пуста, Эдо лежит под пеплом Фудзиямы, провинции ропщут из-за неурожаев и твоих запретов на охоту и рыбалку. Не сегодня – завтра крестьяне возьмутся за вилы и цепы. Зато собаки живут припеваючи в своих питомниках, получая трёхразовое питание. Я знаю, что многие считают меня ненормальной, но ненормальный, как раз, ты. Знаешь, как тебя называют простолюдины, – «собачий Сёгун».

– Я знаю, – тихо сказал Цунаёси, – и не стыжусь этого.

– Зато стыжусь я! – Воскликнула Нобуко. – Все фрейлины двора смотрят на меня глазами, полными презрения и ненависти. Один только ты этого не видишь.

– Послушай, Нобуко, ведь, я умираю… Неужели же у тебя нет других слов для меня? А, помнишь, когда-то нам было очень хорошо вдвоём… Помнишь? – Сёгун тяжело и хрипло задышал, его бледные щёки и лоб покрыла испарина. Он попытался улыбнуться, но его улыбка напомнила страшную гримасу боли. Нобуко в ужасе вскрикнула, и, закусив отворот кимоно, выбежала из опочивальни. Наступило неловкое молчание, в ходе которого главный советник Ёсиясу, стоя на почтительном расстоянии от господского ложа, слегка опустил голову, глядя куда-то вниз и в сторону.

– Ну, вот, ты и сам всё слышал, – наконец, произнёс умирающий. – Тяжело и больно так уходить… Но что поделаешь: это моя карма. И всё же я хотел бы услышать от тебя, Ёсиясу, почему это стало возможным именно при моём правлении. Что я делал не так? Чем прогневал богов? Ответь же мне!

– У меня, конечно, есть своё мнение по этому поводу, – тихо произнёс Главный Советник, – но я не смею высказать его вслух, мой господин.

– Не бойся, Ёсиясу, я никогда не наказывал за правду преданных мне людей, а если бы даже и захотел сделать это теперь, то всё равно не успел бы… – Сёгун скривился в грустной усмешке. – Итак, я слушаю тебя. – Чиновник оторвал от пола глаза и взглянул на того, кто управлял «Ниппон коку», страной восходящего солнца, без малого двадцать девять лет.

– Я думаю, что настоящего правителя, хоть и рождённого на Земле, всё равно выбирает Небо, а не народ и не слепой случай, – сказал Ёсиясу. – Нет ничего случайного, – всё имеет свою причину и следствие, как учит нас Будда. Но иногда властитель, будучи сыном небес, опережает земное время, в котором живёт и тогда… – Он на мгновение замялся, но Цунаёси нетерпеливым жестом велел продолжать. – И тогда, – повторил Ёсиясу, – многие его деяния, направленные против жестоких нравов общества, даже самые благородные из них, не находят отклика в сердцах современников, особенно если они, эти деяния, сами основаны на крайней жестокости по способу их воплощения.

– Что ты имеешь в виду, советник?

– Только то, мой господин, что мы живём в жестокий век, унаследованный от кровавого прошлого, и одними только наказаниями и страхом сегодня никого не заставишь быть добрым по отношению к другим. Возможно, когда-нибудь люди сами, безо всякого к ним насилия, и без насилия с их стороны, дорастут до понимания Ваших великих идей, но, увы, это произойдёт не скоро. Может быть, для этого понадобятся столетия. – Значит ли это, Ёсиясу, что все мои беды происходят оттого, что ради спасения убогих, сирых и больных я казнил ослушников моих Указов?

– Отчасти, да, мой господин. Не убивать живое в принципе, – значит не убивать никого. И уж тем более – людей. Так учит Будда. Но есть ещё и другое, наше древнее учение, которому уже много веков поклоняются все японцы. Это Синто. Вы же лучше меня знаете, что на этой земле живы не только мы, люди или другие существа: звери, птицы рыбы и насекомые. Живо вообще всё, даже то, что не кажется живым: земля, растения, камни. Вся природа – это один большой организм, который имеет свою душу и карму. Так почему же, если в нашем теле заболевает один орган, и от этого страдают все остальные, – почему в природе не должно быть также? Когда зло и жестокость наталкиваются на добродетель, навязанную силой, то зло только умножается. От этого происходят все смуты. Поэтому, если сам человек и его дела становятся источником зла, хоть и направлены на благие цели, то природа начинает мстить за нарушение её равновесия. – Советник внезапно умолк и, смиренно потупя взгляд, встал на колени. Такого Сёгуну ещё никто и никогда не говорил.

– А сейчас я готов принять смерть за свою дерзость, мой господин – сказал он. – Позвольте мне сделать сеппуку.

Токугава Цунаёси с минуту, молча, смотрел на собеседника слезящимися глазами, после чего зашёлся хриплым, продолжительным кашлем. Его лицо вновь покрыла обильная испарина, а трясущиеся руки стиснули грудную клетку так, словно пытались освободить её от невидимых, давящих пут.

– Зачем мне твоя смерть, – отдышавшись, произнёс он сиплым голосом. – Ты сказал то, что думаешь, а это большая редкость для нашего круга. К тому же ты сказал правду. Я и сам много думал об этом. Но ты не представляешь, что значит быть властителем, который может ослушаться голоса своей совести и даже перешагнуть через сострадание к ближнему, но, при этом, не может отступиться от своих Указов и дворцовых регламентов. Для него страх потерять авторитет власти зачастую гораздо сильнее любых нравственных норм. Ты думаешь мне не жалко тех сорока семи ронинов из провинции Ако, которые несколько лет назад по моему повелению сделали себе сеппуку. Тогда они спасли честь своего господина и свою собственную, обезглавив моего церемониймейстера Кира Ёсинака, который смертельно оскорбил их самурайское достоинство. Они были во всех смыслах правы, но что я мог сделать. Закрыть глаза на убийство чиновника высшего ранга в моём дворце? Теперь в глазах всех жителей Эдо они – герои, которых воспел даже мой любимый театр Кабуки, а я – тиран. Так что ли? – Цунаёси попытался приподняться, но ему это не удалось. – Кстати, сорок седьмой ронин, самый молодой, кажется остался жив: его решили спасти его старшие товарищи. Да встань же ты уже, Ёсиясу, хватит протирать колени, – раздражённо проговорил он. – Лучше помоги мне лечь повыше на подушку. – Советник энергично вскочил и, ловко подхватив под мышки обессилевшее тело сюзерена, подтащил его вверх, зафиксировав в положении полусидя. Теперь Сёгун походил на маленькую, высохшую мумию.

– Кстати, если следовать ходу твоих мыслей, – через минуту продолжил он, – то именно после самоубийства этих ронинов и случились самые страшные несчастья во всю эпоху Гэнроку: от землетрясений и тайфунов погибли десятки тысяч людей, был разрушен мой замок и большая часть городских кварталов. Даже Фудзияма, воспетая всеми моими поэтами и молчавшая до этого много веков, разразилась извержением, и в гневе накрыла пеплом всю столицу. – Ёсиясу увидел, как из глаз Сёгуна, уже изрядно подёрнутых мутной пеленой, покатились слёзы. Он отвернулся, чтобы не видеть слабости своего повелителя, который опять тяжело и прерывисто задышал, борясь с удушьем. Говорить так много ему было нельзя, и эти слова забрали последние силы.

– Ёсиясу, ты здесь? – прохрипел он, шаря руками по воздуху и глядя куда-то в сторону уже невидящими глазами, из которых по-прежнему струились слёзы.

– Я здесь, мой господин.

– Присмотри за племянником и женой… Потом… Они самые родные мне… И ещё. – Цунаёси долго подбирал нужные слова, прежде чем разомкнуть запекшиеся губы. – Как думаешь, простит ли меня мой народ когда-нибудь, оценит ли?

Было видно, что каждое слово даётся ему с огромным трудом, а подступающая смерть уже окончательно и плотно приложилась костлявой десницей к его измученному лицу, придав тому неестественную бледность и угловатость черт. Ёсиясу не мог больше сдерживаться и беззвучно плакал: он искренне любил своего хозяина и был беззаветно предан ему.

– Пока существует империя «Ниппон Коку», мой господин, потомки будут почитать Вас, как святого, и я уверен, что на этой, священной земле никто и никогда не будет есть собак. – Главный Советник Пятого Сёгуна династии Токугава понимал, что произносит свои последние слова для лежащего перед ним человека, недолгие мгновения жизни которого были уже сочтены. Он закрыл глаза и, молитвенно сложив у груди руки, стал нашёптывать мантры сострадания.

– Я боюсь, что он когда-нибудь придёт… – прошептал Сёгун.

– Кто, мой повелитель?

– Сорок седьмой ронин… Придёт, чтобы отомстить… Спасибо тебе, Ёси… Ёсия… – Сёгун уже не мог говорить, и лишь шевелил посиневшими губами, как рыба, выброшенная на берег, а, миг спустя, на его лице застыла неподвижная и радостная улыбка, свидетельствующая лишь только об одном, – о наступившем конце. Мутный, немигающий взгляд земного Божества был обращён в никуда, но и в нём успела обозначиться едва приметная искорка надежды.

Главный Советник быстрым шагом вышел из опочивальни, с силой распахнув дверь, от которой едва успела шарахнуться в сторону стая любопытной придворной челяди, и, прикрывая рукавом кимоно заплаканное лицо, молча, проследовал сквозь анфиладу дворцовых комнат, бросив на ходу лишь дежурное распоряжение, приличествующее его сану:

– Изволили скончаться…Прошу всех приступить к своим обязанностям, предписанным дворцовым регламентом для таких случаев.

* * *

Спустя ровно десять дней с начала своего правления, преемник почившего Сёгуна, его усыновлённый племянник Иэнобу, к вящей радости всех сословий, от крестьян и торговцев, до бакуфу и даймё, отменил Указ своего названного отца «О запрете лишать жизни живых существ». В результате четвероногие всех мастей были подвергнуты невиданному избиению. Поучаствовать в охоте на изгнанных из питомников вызвались почти все желающие из числа простолюдинов, а не только те, кому по долгу службы предписывалось делать это. Тем не менее, собак в питомниках было так много, что уничтожить их обычным способом было физически невозможно, поэтому в дело шло, буквально, всё, помимо традиционных видов оружия. К примеру, сельский инвентарь в виде мотыг, серпов и бамбуковых палок, а также двух, неразлучных по жизни стихий, – огня и воды. Огнём поджигали дворовые постройки, куда загоняли собак, а водная поверхность городской реки Сумида навсегда скрывала под собой тела несчастных. При этом, она ещё долго бурлила и покрывалась рябью, когда в неё кидали мешки с ещё живыми псами.

Глава 1
Птичий бунт

Закрытый научный городок в Сибири, начало девяностых

Тонкий, солнечный лучик, ростком пробившийся сквозь жёлто-лимонные шторы, упал на изголовье Серёжкиной кровати, и, пощекотав зрачки его прищуренных глаз, рассыпался зайчиками по стене. Мальчик с наслаждением потянулся, пытаясь ступнями достать её металлический бортик. Однажды отец сказал, что люди растут во сне, и что он тоже растёт, когда спит, и в одно прекрасное утро проснётся совсем взрослым, потому что его коечка станет маленькой и тесной. С тех пор Серёжа часто просыпался ночью в тайной надежде – хотя бы кончиками пальцев коснуться её прохладных, синих прутиков, и каждый раз огорчался, когда это ему не удавалось.

По комнате уже расплывался аромат маминых пирогов. По выходным мама всегда пекла пироги, которые любил Серёжка. Особенно хороши были сладкие: яблочный и конфетный. Папа тоже очень любил воскресную мамину стряпню, считая её настоящим искусством, и часто авторитетно заявлял, что в пирогах знает толк. Серёжке это нравилось, и он, во всём подражая отцу, и здесь старался не отстать от него, когда, бывало, отхватывая добрый кусок рыбной сдобы, резонно и в тон ему замечал:

– Кажется, корочка сегодня чуть-чуть толстовата и сластит, а, вот, начинка, пожалуй, в норме. – Или, угадывая общее настроение, произносил свой приговор: «Сколько раз я говорил, что магазинное тесто для такого дела не годится, – и, вот, вам, пожалуйста, результат». – Родители только переглядывались и улыбались.

Между тем, спать больше не хотелось, и Серёжка с силой распахнул створки штор, обливаясь весь солнечным, весенним светом. День обещал быть сухим и тёплым. По всему горизонту голубело апрельское небо, без единого облачка, ветер ласково трепал пучки прошлогодней травы на просохших пригорках, и только серебристые змейки ручейков ещё спали между бурыми гребешками подстывшей грязи, схваченные тонкой слюдянистой корочкой льда.

Окно Серёжиной комнаты выходило во двор, открывавший широкую панораму стройки. Здесь, почти на глазах, рос новый микрорайон, и мальчик с удовольствием наблюдал за процессом рождения этого каменного чуда. Его интересовало всё: и фигурки строителей, бойко сновавших на своих высотных площадках, и гигантские вертушки стрел у башенных кранов, и бетономешалки, непрерывной чередой сменявшие друг друга. Теперь он гордился тем, что является жителем нового девятиэтажного дома, да ещё в центре растущего микрорайона, который ничуть не походил на то окраинное захолустье, с его двухэтажными, брусковыми домами, в обрамлении огромных, пыльных лопухов, в котором прошли шесть его безмятежных лет. Иногда оттуда, как из другого мира, к ним приезжала бабушка, наполняя Серёжкино сознание отголосками прежней, счастливой жизни. И ещё от неё пахло комодом, где хранились пахнущие нафталином платки и старинные цветастые платья. Бабушка была самым добрым человеком в мире, и у неё были самые вкусные в мире пироги.

После утренней трапезы, как обычно следовало в погожие выходные дни, родители с Серёжкой отправлялись гулять по городку, который, хотя и был «закрытым», но вполне себе, современным и ухоженным, со множеством зелёных садиков и целой лесопарковой зоной в придачу, плотно окружавшей его снаружи. Мама в такие минуты казалась удивительно молодой и красивой, рядом с папой, тоже красивым и сильным, и Серёжка, счастливый, шёл между ними, сунув свои узкие лодочки рук в огромную, твёрдую ладонь отца и, нежную, мамину, щурясь от яркого солнца и, шумно выдыхая пар. Воздух, хоть и был весь пронизан иголочками солнечного света, но оставался ещё холодным, даже морозным, и голуби, не веря в скорую оттепель, продолжали оккупировать тёплые оазисы колодцев. Кормить голубей – было великим удовольствием и неотъемлемым правом Серёжки, поэтому в кармане его пальтишка всегда лежал кулёчек пшена, ждавший своего часа. Но самой заветной мечтой мальчика была, конечно же, собака, большая и вислоухая, которая могла бы носить сумки с продуктами, подавать тапочки и проделывать ещё массу всяких других забавных вещей. В этом вопросе он почти никогда не находил общего языка с родителями, и все разговоры на эту тему, как правило, кончались слезами и продолжительной обидой. Первой сдавалась мама: «Ну, хочешь, мы купим тебе птицу. На рынке, на днях, продавали таких красивых попугайчиков.

– Говорящих? – оживлялся Серёжа.

– Ну, наверное, говорящих, – неуверенно отвечала мама. И, поскольку варианты с рыбками отпадали сразу, то приходилось мучительно выбирать между черепахой и птицами. По ночам ему снились летающие собаки с лохматыми и грустными мордами, и Серёжка, просыпаясь, плакал от жалости к бездомным четвероногим бродягам, а заодно и от жалости к себе. Отец, хоть и придерживался нейтралитета, но ко всяким попыткам притащить со двора пса относился весьма настороженно, если не враждебно. Это делало его союзником мамы и лишало Серёжку последней надежды. Но однажды родители всерьёз поругались, и предметом их ссоры был он, Серёжка, со своими проблемами. Он уже давно заметил, что когда они говорили тише обычного или вообще понижали свой голос до шёпота, то это всегда становилось подозрительным, и, казалось, что разговор идёт непременно о нём. Так было и на сей раз. Услышав приглушённый голос отца, сопровождаемый газетным шелестом, он не удержался, чтобы не приложится ухом к прохладной поверхности двери возле самой её границы.

– Ну, конечно же, ты хочешь быть добреньким, – звучал голос мамы, в котором проступало нескрываемое раздражение, – а кто будет убирать эту псарню? Ты?!

– Зачем я, – у собаки свой хозяин будет, а ещё лучше, если мы все будем ухаживать за ней. Ты же сама говорила, что через отношение к животным у детей формируется отношение к людям. Вот и надо воспитывать доброту уже сейчас.

– Тоже мне, Макаренко. Лучше бы сам занялся ребёнком и воспитывал в нём доброту, а не перекладывал это на собаку. Отец нервно зашуршал газетой, но промолчал.

– Вон, у Капустиных, с третьего этажа, – продолжала напирать мама, – и кошка, и собака дома. И что? Только и слышно, как они верещат, когда младший таскает их по комнате за хвост. Настоящий живодёр растёт.

– Наш Серёжка не такой, – спокойно возразил отец и вспомнил, как прошлой осенью в город приезжал зверинец, и сын потом всю ночь не мог уснуть, а наутро заявил, что разработал план освобождения зверей, и неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы зверинец вскоре не уехал.

– И потом, эта вонь, шерсть, – не унималась мама. – Ну, ладно бы ещё болонка или какая-нибудь карликовая, но, ведь, ему овчарку подавай. Такую собаку нужно выгуливать. А если грязь? Не наденешь же на неё калоши. И вообще…

Они ещё долго спорили, и Серёжка с замиранием сердца следил, как попеременно перевешивала то одна, то другая чаша весов, пока, наконец, не стало ясно, что его мечте не суждено сбыться, потому что отец стал явно сдавать позиции, а вскоре его красноречие и вовсе иссякло под натиском маминых доводов. Через минуту, они уже сидели, обнявшись, перед телевизором и говорили о вещах совершенно не связанных с предыдущей темой. Серёжка досадливо закусил губу, и, с трудом сдерживая слёзы, отошёл от двери, после чего бросился в постель и яростно уткнулся головой в подушку, надвинув на себя тёплое верблюжье одеяло.

А, спустя месяц, не смотря на неистребимую зависть к владельцам породистых псов, он сам стал обладателям двух певчих кенаров, к которым привязался всей душой, и часто торопился с улицы домой только лишь затем, чтобы послушать их пенье и поговорить с ними.

Три года спустя

Ночью Серёжу разбудили странные звуки, доносившиеся с улицы. Они отчётливо различались сквозь законопаченные зимние рамы, и были похожи на щёлкающие удары плети, рубящей с оттягом по сухому, морозному пространству. Щелчки то удалялись, то приближались вновь, словно двигались сами по себе, и при этом не сопровождались никакими другими звуками. Постепенно они становились всё тише и глуше, пока вовсе не исчезли в холодной, мерцающей мгле.

Мальчик сел на край кровати и прислушался к наступившей тишине, странные звуки больше не повторялись. Было только слышно, как в соседней зале храпит бабушка, да стучат «ходики», которые она привезла с собой в городок после гибели Серёжиных родителей. С тех пор, как эта нелепая авиакатастрофа унесла жизни её дочери и зятя, само земное существование потеряло для неё всякий смысл, и только внук оставался единственной, живой ниточкой, соединявшей её с этим миром. Последние два месяца бабушка почти не вставала с постели, и Серёже приходилось самому ходить в магазин, прибираться в квартире и даже готовить еду. Всё свободное от домашних дел время он проводил дома, неподвижно сидя у окна и бездумно глядя перед собой. Со смертью родителей мир в одночасье стал для него чужим и непонятным. Было неясно – как, а, главное, – зачем жить дальше. Сначала, ему хотелось броситься под поезд, потом – убежать из дома или уехать куда глаза глядят, но, в итоге, он решил остаться с бабушкой, ставшей для него теперь единственным родным существом на всём белом свете. В школе Серёжа не появлялся уже третий месяц подряд, и администрация вкупе с органами опеки, спешно готовила документы для его определения в казённое заведение. Это не было ни для кого секретом, кроме самого Серёжи, и бабушка, в ожидании предстоящей, неизбежной разлуки с внуком, подолгу тихонько и тайно плакала, чувствуя, что это расставание станет для неё последним…

Неожиданно, на значительном удалении от дома, где-то в районе лесополосы, вновь раздались знакомые щелчки, но на этот раз они были еле различимы на слух, и вскоре стихли также неожиданно, как появились. Однако, уже через минуту, откуда-то с окраины, донёсся собачий вой. Вернее, это был даже не вой, а пронзительный и отчаянный вопль, исполненный последней предсмертной тоски и боли. От страшных предчувствий у Серёжи внутри что-то сжалось, а сердце заколотилось так сильно, что, казалось, его удары были бы слышны даже постороннему уху. Он подбежал к окну и стал с силой дуть на узорные от мороза стёкла, надеясь что-нибудь различить в темноте. Ужасный вой то стихал, то возобновлялся вновь, становясь всё отчётливей и громче. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что это был Катыш, простая, беспородная дворняжка, случайно прижившаяся при доме на радость детям и взрослым. Также не было сомнений и в том, что именно являлось источником этих щёлкающих звуков. Это были звуки выстрелов из малокалиберной винтовки. Катыш выл ещё минут десять, буквально, вытягивая из детской души последние жилы, пока, наконец, не затих совсем.

Серёжу начало трясти, как от сильного жара. Он заплакал и плакал долго, не переставая, уткнувшись лицом в ладони, но делал это почти беззвучно, лишь изредка тихонько всхлипывая и подрагивая всем телом.

Бабушка, страдавшая бессонницей, не смотря на свою глухоту, всё же уловила эти слабенькие нотки его детского плача, и, превозмогая боль во всём теле, буквально, по стенке, добралась до детской. Увидев Серёжу, сидящим на кровати и тихо плачущим в ладони, она всплеснула руками и запричитала:

– Ой, да что же это делается, пресвятая Богородица! Сколько же можно плакать, родненький ты мой! Ну, не надо, Серёженька. Пожалуйста, не надо, мой золотой. Пожалей ты меня, Христа ради! Пожалей бабку старую! – И она, присев рядом с внуком, и, обняв его за плечи, принялась тонюсенько подвывать в унисон ему, коротко крестя при этом глаза и рот.

– Они Катыша убили, – прерывисто всхлипывая, произнёс Серёжа.

– Кто они?

– Милиционеры. Я ещё раньше слышал, как они собирались его убить. Его и всех других собачек в нашем городке. Они говорили, что хотят очистить его от бездомной твари. Ещё я видел, как они ходили с винтовкой по скверу. – Мальчик больше не плакал, а только подрагивал худенькими плечиками, не в силах унять дрожь.

– А, может, им так начальство велело, Серёженька, – осторожно сказала бабушка. – Такое, ведь, иногда делается… Ну, там, в целях безопасности… Я не знаю…

– Какой безопасности?

– Безопасности людей, наверное, – ответила бабушка.

– Катыш был очень добрый, – замотал головой Серёжа. – Он никогда зря не лаял и не кусался. Его все любили. Кому он был опасен? Почему люди такие злые? – Он снова заплакал, и в его больших и безнадёжно – грустных глазах застыл вопрос, на который не было ответа…

Утром к ним домой, вместе с двумя незнакомыми людьми, зашёл инспектор РОНО, который уже бывал здесь раньше, и тогда о чём-то подолгу беседовал с бабушкой. Его звали Рустам Шамильевич. Он говорил с лёгким кавказским акцентом и всегда улыбался. Вот и теперь, едва переступив порог, он расплылся в широкой, дружелюбной улыбке, и, вежливо поздоровавшись, но, не разуваясь, сразу прошёл в залу. Его спутники не отличались столь радушной учтивостью и, молча, с хмурыми выражениями лиц, словно их только что вытащили из тёплых, домашних постелей и бросили на мороз в угоду казённым интересам, – в верхней одежде и уличной обуви проследовали за инспектором.

Серёжа, как всегда, сидел у окна и смотрел перед собой, на этот раз покрасневшими и воспалёнными от слёз глазами, почти не обращая никакого внимания на вошедших, которых бедная бабушка любезно пыталась рассадить в комнате. Его неотступно преследовали мысли о Катыше, а воображение то и дело рисовало ему лохматую, жизнерадостную морду пса, который ещё вчера носился по двору, весело лая, и, утопая в сугробах.

– А вот и наш герой, – пролепетал над ухом слащавый и, слегка шепелявый из-за акцента, голос Рустама Шамильевича, – наш, так сказать, непобедимый боец! – Что же ты, голубчик так запугал – то всех? Твоих кулаков уже не то что одноклассники, – даже учителя боятся. – И он снова расцвёл своей фирменной улыбкой, свидетельствующей только о самых лучших и добрых его намерениях.

– Они дразнили меня, – угрюмо ответил подросток.

– Как дразнили?

– Сироткой, а ещё нахлебником и подкидышем…

– Ну – у, – насмешливо протянул инспектор. – Что же тут обидного или зазорного. Я сам рано потерял родителей, но почему-то никого не бил из-за этого. А на тебя в инспекции и в комиссии уже целая стопка заявлений лежит, и никто не знает, что с этим делать. Не бабушку же твою штрафовать, правда? – Продолжая улыбаться, он достал из папки какие-то бумаги и ручку, словно собирался оформить выгодную сделку. Сидевшие на стульях люди, заёрзали и оживились, почувствовав окончание привычного для них спектакля.

– Подпишите здесь, – Рустам Шамильевич протянул бабушке листок и ручку.

– Что это? – Она, близоруко щурясь, дрожащими руками взяла отпечатанный на машинке, документ.

– Зинаида Петровна, мы же уже не раз обсуждали это с Вами, – недовольным тоном произнёс Рустам Шамильевич.

– Ах, ну да, ну да… – засуетилась бабушка, и старательно вывела на отмеченном галочкой месте свою подпись.

– Какой у Вас общий метраж? – вдруг спросил инспектор, убирая бумаги обратно в папку. Вопрос прозвучал так неожиданно и вне всякой связи с предыдущей темой, что вполне мог показаться странным.

– Что?.. Какой метраж?.. – Бабушка растерянно посмотрела на Рустама Шамильевича.

– Как какой? Квартиры, конечно же? – раздражённо ответил тот. Его лицо больше не светилось привычной улыбкой, а больше напоминало физиономии его спутников.

– Я не помню сейчас, – тихо сказала бабушка. – Все же документы там, в сумке… Я, ведь, уже показывала их Вам.

– Ладно, разберёмся. – Инспектор вздохнул и подошёл поближе к Серёже, который продолжал смотреть в окно, не обращая на него внимания. Рустаму Шамильевичу это очень не понравилось.

– Ну, что, герой, собирайся, – нарочито громко произнёс он, – поедешь с нами. Там никто больше не будет тебя дразнить, и не надо будет ни с кем драться. Бабушка уже старенькая, и не сможет тебя обеспечивать. Поэтому государство берёт на себя заботу кормить, одевать и учить тебя до твоего совершеннолетия. Понял? А бабушка будет приезжать к тебе, когда захочет. Правильно я говорю, Зинаида Петровна. – Он бросил взгляд на растерянную, несчастную женщину, и, не дожидаясь ответа, продолжал. – Так что, давай, собирайся, у нас мало времени. Зинаида Петровна, где тут у нас зимняя одежда для внука? Мы хоть и на машине, но все необходимые вещи заберём сейчас. – Сергей испуганным и почти умоляющим взглядом посмотрел сначала на бабушку, затем на инспектора, а его пальцы непроизвольно сжались и отчаянно впились в спинку стула.

– Я никуда не поеду! – закричал он.

– Поедешь, – спокойно возразил Рустам Шамильевич. – Этот вопрос уже решён и согласован «там». – Он молитвенно задрал кверху глаза и поднял в направлении взгляда указательный палец. – Зинаида Петровна, поторопитесь с одеждой, у нас, действительно, очень мало времени.

Дальше произошло то, чего никто не ожидал. Подросток неожиданно и резко отбросил в сторону стул, едва не попав им в инспектора, и, рванувшись всем телом в направлении коридора, без труда прорвал заградительный кордон из двух человек. Он уже почти был готов выскочить на улицу, как в дверях, словно ниоткуда, выросло ещё две фигуры. На сей раз ими оказались люди в форме. Серёжа сразу узнал их: это были те милиционеры, которые недавно шныряли с «мелкашкой» по скверу в поисках бездомных собак, и которые, без сомнения являлись убийцами Катыша. Он внутренне напрягся и весь сжался, будь-то пружина, и, насколько хватило сил, оттолкнул одного из них, затем попытался ударить по ноге другого, но сильные и цепкие руки стражей закона сковали его со всех сторон.

– Куда же ты, пацан, без куртки-то, да ещё и в носках? – засмеялся один из них, тот, что был в сержантских погонах. – Мороз же на улице! – И он с силой, за шиворот втащил Сергея назад, в квартиру.

– Убийцы! Убийцы! – хрипел Серёжа, извиваясь в руках сержанта, как скользкий полоз, и пытаясь изо всех сил вырваться. – Я никогда не прощу вам этого! Никогда! – Теперь уже оба милиционера, чертыхаясь в голос, и, демонстрируя своё полное бессилие в попытках удержать парня, призывно поглядывали на сотрудников РОНО. Те, быстро оценив обстановку, спешно подключились к злосчастным сборам, заталкивая ноги мальчика в валенки, и натягивая на него ватную куртку.

– А ты, действительно, очень агрессивный, – отдышавшись, сказал Рустам Шамильевич уже безо всякой улыбки. – Да тебе место не в детском доме, а в спецшколе для малолетних преступников. Просто зверёныш какой-то. – Он осмотрел слегка кровоточащую рану от укуса на своей правой руке и бросил укоризненный взгляд на бабушку. – Кого Вы только воспитали, Зинаида Петровна? – Бабушка, всё это время, молча сидевшая на диване, держалась рукой за сердце и тихо плакала.

– Серёженька мой родной, птенчик мой золотой, – всхлипывая, произнесла она, – прости меня, – и, сильнее прижав руку к сердцу, сдавленным голосом, почти шёпотом добавила: «Пожалуйста, вызовите «скорую помощь»: что – то плохо мне. Ой, плохо».

Рустам Шамильевич распорядился, чтобы один из сотрудников позвонил в «скорую», пока другой будет греть во дворе ведомственное авто и вышел на улицу. Уже через минуту Сергея, одетого и обутого, затолкали в машину. Он больше не кричал и не сопротивлялся, а только сидел, насупившись, и, как затравленный зверёк, озирался по сторонам, шмыгая носом. Рустам Шамильевич поблагодарил милиционеров за помощь, но те не спешили уходить, дожидаясь развязки. В этот момент из подъезда вышел его коллега и сообщил, что дозвонился до «скорой». Там просили встретить бригаду и не закрывать дверь в квартиру. Рустам Шамильевич тихо про себя выругался, так как не рассчитывал задерживаться здесь дольше намеченного: этот сердечный приступ, и всё, что с ним было связано, вовсе не входил в его планы. Но теперь уже ничего не поделаешь, и нужно дожидаться врачей. Он, вдруг, вспомнил, что в квартире никого не осталось, кроме самой Зинаиды Петровны, у которой сейчас, по всей видимости, развивается обширный инфаркт, но потом быстро успокоился, решив, что помочь ей всё равно ничем не сможет.

К счастью, вскоре, на изгибе дороги, идущей в городок от контрольно-пропускного пункта, замаячил белый «батон» с логотипами красных крестов по бокам, который на всех парах мчался к ним. Инспектор облегчённо вздохнул и приготовился встречать бригаду «скорой». Он вышел на проезжую часть дороги и призывно помахал рукой: благо, новые застройки располагались у обочины, а не в центре, и, поэтому, не надо было петлять в поисках дома по всему городку.

Но, когда до места оставались считанные метры, машина медиков вдруг резко дёрнулась и остановилась, едва не врезавшись в стаю птиц, суматошно перелетавших дорогу почти на бреющем полёте. На перелётных они не походили, да и рано ещё было лететь перелётным. А, главное, было непонятно, как и откуда они здесь взялись, да ещё в таком количестве. Рустам Шамильевич опустил руку, и вместе с присутствующими растерянно наблюдал за происходящим.

Между тем, с веток и верхушек деревьев, окрестных и дальних, в тот же миг, безо всякой видимой причины, осыпав под себя лавину снега, к небу поднялась чёрная туча ворон и галок, которая, неистово галдя, повисла над городом. Одновременно, со всех сторон к ним стали присоединяться и другие представители пернатых. Кого здесь только не было, начиная с голубей и воробьёв, и, кончая синицами, снегирями, клестами, свиристелями и дятлами. Все, кому случилось быть очевидцами этого события, могли с удивлением наблюдать в их компании ещё и редких для глаза бородатых и желтоглазых сов – неясытей, а также мохноногих сычей и серых ястребов. Все они слетались с таёжных предместий, быстро и кучно сбиваясь в единое целое так, что небо темнело, на глазах, как при надвигающейся буре. Подвигнутые какой-то неведомой силой, и переполошённые так, словно по ним отработалась армейская гаубица, птицы поначалу кружили над городом беспорядочным хороводом, но потом постепенно стали успокаиваться и приобретать в своих рядах организованность и стройность. При этом их число продолжало увеличиваться чуть ли не в геометрической прогрессии, и вскоре достигло угрожающих размеров. Птицы как будь – то выстраивались в боевые фаланги, плавно опускаясь вниз, и, готовясь к атаке. По-другому это расценить было нельзя. Санитары проехали оставшиеся тридцать или пятьдесят метров, быстро и организованно спешились у подъезда, и с носилками исчезли в его дверном проёме. Через считанные секунды они появились снова, бегом неся носилки, на которых лежала Зинаида Петровна, и, буквально, ввалились в нутро «скорой». Эта их суетливая поспешность пришлась вполне ко времени, так как в следующее мгновение птицы дружно спикировали вниз, выказывая своими действиями явно не дружелюбные намерения, которые вовсе не были обманчивыми. И, словно, в подтверждение этого, они тучей опустились на город, долбя клювами всё, что попадалось им на пути, и, при этом, ещё успевая обильно гадить на головы убегающих прохожих. Крепко досталось и припаркованным во дворах машинам, в одночасье потерявшим не только свой товарный вид, но и значительную часть кузовных аксессуаров в виде лакокрасочного покрытия, а также лобовых и боковых стёкол.

Очень скоро в городе воцарилась настоящая паника: повсюду слышался звон разбитого стекла и крики, спасающихся бегством людей. Кое-где погромыхивали охотничьи ружья и другие виды «огнестрела», находящегося в легальном пользовании горожан. Некоторым из пострадавших требовалась серьёзная медицинская помощь. Наибольшей активностью среди нападавших выделялись вороны, которые неистовствовали вовсю, припоминая людям все беды и обиды, веками сыпавшиеся на их головы. Но зато самыми опасными здесь были крупные хищники: совы и ястребы. Те, развернув веера своих огромных крыльев, без разбора молотили ими всё подряд, подключая, к работе ещё и свои страшные, ороговевшие крючья когтей и клювов.

Первым от эмоционального шока очнулся Рустам Шамильевич. Он рванулся к служебной машине, уже заведённой и прогретой, чуть не сбив с ног самого шофёра, и с силой дёрнул боковую дверцу. Подлетевшая ниоткуда ворона несколько раз прошлась клювом по его непокрытой голове, и он закричал от боли. Его спутникам повезло больше: они отделались несильными шлепками крыльев, и благополучно заняли места рядом с Серёжей, на заднем сиденье. Водитель, громко ругаясь матом, отчаянно «топил» в пол педали сцепления и газа и от волнения тщетно пытался выдернуть на себя рычаг переключения скорости. Наконец, ему это удалось, и машина, лихорадочно дёргаясь, тронулась с места.

Меньше других повезло сотрудникам милиции. Один из них, закрыв голову руками, что-то истошно кричал и звал на помощь другого, сидя по пояс в снегу. Его неотступно атаковала сова, которой охотно ассистировали всё те же вороны. При этом его лицо и руки были порядком залиты кровью. Другой, не смотря на призывные крики о помощи, куда-то бежал, опоясав руками голову и шею, вместо того чтобы просто заскочить в спасительный подъезд. За ним также неотступно вился шлейф из пяти пернатых особей, которые явно не собирались бросать свою затею.

Тем временем, «скорая», петляя и юзя на поворотах, бешено неслась по направлению к КПП, давя на своём пути случайно залетевших под колёса птиц. С её лобового стекла, уже давшего приличную трещину, на капот спадали разноцветные перья и медленно змеились ручейки, парящей на морозе, птичьей крови.

Глава 2
Ронин. Тридцать лет спустя

Охранный пост, с реестровым номером 585, считался самым дальним из всех постов на территории металлургического комбината, поскольку вплотную примыкал к лесополосе, отчего и был по праву наречён «точкой», куда ежесуточно высаживался очередной десант из двух охранников. Сама лесополоса, состоящая из смешанных древесных пород, в сочетании с низкорослым и густым кустарником, смотрелась живописным, но уже заметно хиреющим, уголком живой природы. Это было особенно различимо на фоне, наступающей на неё, словно опухоль, промышленной стройки, отбиравшей у неё последние живые соки и краски. Объектом охраны служило несколько возвышавшихся над этой увядающей красотой уродливых наростов, в виде беспорядочных куч тяжёлой и неестественно ярко горящей на солнце железистой руды.

Некогда она была свалена огромными «Белазами» на площадке, между пустыми зданиями давно недействующих и заброшенных цехов, да, там и осталась. Здания эти напоминали остовы гигантских, киношных монстров юрского периода, которые зияли в пространство разбитыми глазницами оконных проёмов, и при каждом порыве ветра, свободно гулявшего между обрушенных балок и потолочных перекрытий, жутко лязгали, словно железной чешуёй, обветшалыми, свисающим вниз оползнями проржавевшей листовой жести. А по самому верху крыш и гулких, переходных мостиков, словно порванные артерии этих чудовищ, безжизненно болтались толстые пучки, свитые из проводов, тросов и многожильных кабелей всей этой сложной, коммуникативной системы, некогда питавшей живой энергией гигантские, промышленные организмы.

По ночам утробы этих монстров наполнялись целыми стаями не прибившихся к постам, бродячих, заводских псов, которые, спасаясь от отстрелов, прятались в их зловонном нутре. Иногда, гонимые вечным инстинктом и запахом пищи, сюда забредали лисы. И тогда, эти, гудящие от ветра, сквозные пространства бывших цехов оглашались пугающим лаем и визгом не только собак, но и лисиц, правящих свой дикий шабаш в период гона. Бывало, что и зайцы, оголодавшие за многоснежную зиму, без сладкой ольховой коры и выглядевшие ещё более жалко в период весенней линьки из-за свалявшихся на боках пучков грязной шерсти, преодолевали свой немыслимый, страх и подбирались к тускло мерцающим окнам сторожки, оставляя на снежном полотне предательски различимые стёжки своих следов.

На рассвете становилось очень тихо, но жизнь, кипевшая здесь всю ночь, и теперь не замирала ни на миг. Лишь только первые лучи начинали скользить по выступающим верхушкам промзоны, как это, зажатое грудами железа пространство, пока ещё морозное, но уже неуловимо остро пахнущее весной, было всё пронизано мириадами птичьих глаз, неустанно следящих с насиженных высоток за состоянием кормушек и мисок с едой, расставленных чьей-то заботливой рукой.

Никто здесь толком не знал, зачем, а, главное, от кого охранялись эти пыльные, радиоактивные кучи, некогда богатой ферросплавами, а ныне, напрочь истощённой руды, которую собирались за бесценок продать предприимчивым китайцам. То, что охрана этой никудышной руды была простой фикцией, – знали все, но никто об этом не говорил вслух.

Важно было лишь то, что под эту «точку» каждый год выбивались большие деньги, кормившие охранников. Старожилы охраны ещё помнили те времена, когда, отнюдь, не эти, а другие, настоящие, ферросплавы, или попросту, «ферики», целыми составами уходили в неизвестном направлении и оседали впоследствии на чьих-то банковских счетах, превращаясь в коттеджи, иномарки и депутатские кресла. – для больших боссов из охраны и руководства комбината. Всё это происходило в те незапамятные времена «большого передела», когда одни бандиты, отмывшись от крови, и, сменив блатную «феню» на приличный тон, надели депутатские значки. Другие же, сняв погоны представителей силовых структур, перешли от нелегального «крышевания» к легальному, инициировав создание, так называемых ЧОПов, руководство которыми замкнули на самом высоком уровне в Москве.

Теперь о тех смутных временах напоминали, разве что эти пустующие домены цехов, жалкие в своём былом величии, да прилегающие к ним бывшие вотчины заводских территорий, загаженные металлическими свалками и пыльными шлакоотвалами, на которых бестолково ютились натыканные кругом вагончики и хибарки сторожевых постов. И только «точка», именуемая постом под номером 585, не смотря ни на что, была по – прежнему востребована, и попасть сюда было не так-то просто. Существовало даже нечто вроде конкурсного отбора, который, как правило, успешно проходили только старожилы, блатники и представители «белых касок», то есть начальство среднего звена. Но рвались сюда не только благодаря двойному тарифу, хотя и это были не лишние деньги при копеечной зарплате охранника. Скорее, благодаря этой самой удалённости от всего мирского, и близости к ещё живой, дикой природе, со всей её флорой и фауной, где душа, словно наполнялась каким-то новым, очищающим светом, и где, быть может, только и можно было по-настоящему почувствовать себя человеком.

С такими мыслями встретил свой очередной рассвет охранник шестого разряда Сергей Ронин, сидя в сторожке, у окна, в ожидании своих сменщиков. Спать уже не хотелось, но и выходить лишний раз из её нагретого нутра тоже не очень – то тянуло. Утро выдалось холодным и ветряным, с редеющими на небе звёздами и жидкими, волокнистыми облаками. Молодой март ещё покусывал утренним морозцем, сменявшимся днём порывистым ветром, несущим запах талого снега и слегка, подогретой солнцем, древесной коры. В окне уже прорисовывались очертания берегов искусственного, пресного озера, образованного чистым и тёплым промышленным конденсатом, над которым поднимался густой, белый пар, и кружили дружными стайками дикие утки, отзимовавшие здесь уже не первый сезон. Вода этого конденсатного озера была настолько тёплой и чистой, что породила в себе различные формы жизни – от зелёной ряски и водяных лилий до разнообразного планктона и даже рыбы. Иногда Ронину казалось, что все эти зайцы, лисы, птицы и утки на озере, – все это настолько не подходило под общую картину шипящего, лязгающего и горящего огнями печей железного монстра, имя которому металлургическое производство, что трудно было даже представить себе, как это все могло здесь уживаться вместе. Нередко, прохаживаясь у озера или вдоль лесополосы, он, порой, задумывался о таких вещах, которые только здесь и могли прийти ему в голову.

* * *

Дежурный чоповский «Уазик» резанул фарами морозную, пыльную мглу промзоны и остановился у шлагбаума. От него отделились два тёмных силуэта и спешно направились к жестяному вагончику, в котором размещался пост.

– Эй, вы, там, в кандейке, – раздался знакомый голос, – принимай смену!

– Айда, Петрович, отмучались, – сказал Ронин пожилому напарнику и загремел задвижкой. Дверь тотчас заплясала от ветра, чуть не срываясь с петель, и тщедушное нутро сторожки наполнилось колючей, холодной взвесью из дыма и пыли, летящей со шлакоотвалов.

– А я бы ещё помучался, – отозвался из угла Петрович, неохотно покидая тёплый лежак, сооружённый из старого верблюжьего одеяла и пары армейских бушлатов, – куда мне спешить: я тапереча холостой. Ронин вдруг вспомнил, что старик уже месяц, как схоронил жену и почувствовал в душе какую-то неловкую жалость к старику.

– Тогда оставайся на вторую смену, разбогатеешь ещё на полтора «косаря», – бросил он шутливым тоном и прихватил за ремень спортивную сумку, загодя упакованную нехитрым домашним скарбом, который он таскал с собой из смены в смену.

Между тем, в образовавшийся проём уже вваливались две грузные фигуры охранников.

– Лиса была? – первым делом спросил один из них, в пятнистом камуфляже, осмотрев пустые алюминиевые чашки у порожка вагончика. Вопрос прозвучал как пароль, с которого здесь обычно начиналась работа каждой новой смены, и Ронин, ожидавший этого вопроса, кивнул в ответ и улыбнулся.

– Была. И не одна, – ответил за него Петрович. – На этот раз мамаша привела с собой лисёнка. Весь вытянутый какой-то и тощий, как селёдка. Хвост жидкий и облезлый, мордочка, ушки и лапки – чёрные. А сам – тёмно-рыжий, как мамка. Растянулся перед нами на снегу, как собака, морду на передние лапы положил и смотрит своими маленькими, грустными глазёнками: есть просит. Пришлось всю мамашину пайку ему скормить. Цирк, да и только!

– А, что лиса? – подал голос другой охранник.

– А что, лиса, – повторил Петрович, – встала за шлакоотвалом, метрах в двадцати от нас и наблюдает, как сынуля уплетает содержимое её мисок А ещё дальше, метра на три от неё, и папаша стоит. Ну, прямо, – святое семейство. Охранники дружно рассмеялись.

– Без харчей осталась рыжая?

– Да, нет, не скажи, – Петрович искоса глянул на Ронина и улыбнулся в усы, – Серёга отдал ей всю свою пайку.

– Ну, ты даёшь, кинолог, – присвистнув, ухмыльнулся верзила в пятнистом камуфляже, с неподдельным изумлением глядя на Сергея, – Всё отдал лисе, а сам остался без хавчика.

– Ну, ты, даёшь, – ещё более выразительно повторил он и сокрушённо замотал головой.

* * *

– Эй, хорош там базарить, мне кроме вас ещё три поста менять! – нервно гаркнул из кабины УАЗа водитель, и в дополнение сказанного пару раз хрипло «клаксонул» в промозглую тишину весеннего утра, мигнув при этом фарами дальнего света, Ронин и его напарник, наскоро распрощавшись с новой сменой, уселись в нагретом салоне дежурной машины, которая тотчас рванулась по накатанному насту, выхватывая фарами из темноты очертания заводских сооружений вместе с густой стеной деревьев и кустарников лесопарковой полосы. Объезд оставшихся постов, с процедурой пересменки, если двигаться от «точки», занимал самое малое полчаса, поэтому можно было ещё как следует «покемарить» под монотонное урчание мотора. Ронин закрыл глаза, но, спустя минуту или две, сквозь пелену забытья до его сознанья донеслось несколько странных хлопков, и в следующее мгновенье машина резко дёрнулась, с силой качнув корпуса сидящих в ней, вперёд и остановилась. Он болезненно воткнулся грудью в приборную панель, а шофёр нецензурно выругался.

– Что за чёрт, почему остановились? – Сергей потёр место ушиба и слегка поморщился. Удар по силе был сопоставим с тем, когда, почти пятнадцать лет назад, на первенстве Краснознамённого Пограничного Управления ФСБ РФ по республике Таджикистан, какой-то бычок – тяжеловес плотно приложился к его грудине левым прямым. С тех пор там слегка побаливало и поднывало к непогоде, и вот теперь, надо же, опять на старые дрожжи.

– А ты сам посмотри, – процедил в ответ водила, тыча пальцем в лобовое стекло, – «Санитары», мать твою! Это у них называется – внеплановый отлов безнадзорной твари, то бишь отстрел. Типа халтуры. Он зло усмехнулся и распахнул дверь кабины. На дороге, метрах в трёх от переднего бампера, поскуливая и повизгивая, волчком крутилась рыжая псина. Рядом с ней лежала другая, такой же масти, словно они были из одного помёта. Её морда, с обнажённым оскалом жёлтых клыков, с которых свисала кровавая пена, была неестественно вытянута, а бока судорожно ходили, и с них густо валил пар. Впереди, на самом краю обочины, в свете фар, маячили очертания старенького, тентованного «Зилка» и двух дюжих фигур, в капюшонах поверх голов, и с ружьями наперевес.

– Куда палишь, гад!? – заорал водила, наполовину высунувшись из кабины, – а если бы по нам попал? Это, между прочим, дежурная машина охраны комбината, в отличии от вашей труповозки. Можем расценить, как нападение.

– Так ведь, не попал же, – весело заржал один из них, откинув капюшон, словно рыцарское забрало, демонстрируя, тем самым, свои мирные намерения. В этот момент раздался ещё один хлопок, но пуля ушла безадресно, не найдя на сей раз жертвы, а только срезав несколько веток и осыпав снег в густом ольховнике, где успела скрыться стая собак. Стрелявший плюнул с досады и смачно выругался. Судя по всему, он был старшим в этом дуэте.

– Подгоняй фургон ближе, поможешь погрузить! – скомандовал он весельчаку и решительным шагом направился к охранникам. – Я пока оттащу собак на обочину, чтобы эти – он, пренебрежительно махнул рукой в сторону «Уазика», – могли спокойно проехать.

Ронин, некоторое время, словно в забытьи, безучастно наблюдавший за всем этим, вдруг очнулся, и окончательно пришёл в себя, когда собаки уже перестали подавать признаки жизни. Он что есть силы рванул на себя дверной рычажок кабины, чуть не обломив его при этом. Шофёр с криком: «Сиди, не рыпайся! – пытался ухватить Сергея за рукав, но тот энергично и бесцеремонно сбил захват, и почти вывалился из кабины навстречу надвигающейся фигуре человека с ружьём.

– Да, постой, ты, они же тоже на работе, зачем нам неприятности! – почти взмолился водила, ещё надеясь остановить охранника. За последний месяц у него, итак, было два «залёта», связанные с повышенной дозой промиле в крови, поэтому любая нештатная ситуация, после очередного «китайского» предупреждения, могла стать для него последней.

– Серёга, не надо, не встревай, – у них же стволы! – также вдогонку ему закричал Петрович, не решаясь сам вылезти следом за ним из машины, но Ронин уже вышел на свою «рабочую» дистанцию, и привычным, резким движением плеча бросил свой огромный, правый кулак вперёд, словно молот, выцеливая пространство, темнеющее под нависающим козырьком капюшона. Пространство вдруг стало осязаемым и твёрдым, в нём что-то хрустнуло и послышался неопределённый, чавкающий звук.

– А-а-а, сука! – взвыл «санитар», но не упал, а, отступив на шаг, сноровисто вскинул ружьё и лихорадочно защёлкал затвором. Медлить было нельзя, и Ронин с коротким подшагом, «выстрелил» первым, пустив теперь в ход свою левую. На этот раз он вложился от души, всей своей шестипудовой массой, удачно зацепив подбородок противника и, сопроводив полёт кулака – молота гулким, утробным выдохом. «Мешок» в капюшоне сразу обмяк и рухнул, как подкошенный, тут же, где стоял, на ребристую колею дороги, сложившись в неестественной позе, будь – то, трансформер и, безвольно выронив из рук орудие убийства.

Его молодой напарник оторопевший было, поначалу, довольно быстро оценил обстановку, и, предупредительно пальнув пару раз вверх, уже бежал к ним размашистым шагом, угрожающе лязгая на ходу затвором. Шагах в трёх от Ронина и лежащего рядом с трупами собак его напарника, он предусмотрительно остановился и поднял ствол. Его лицо, ещё недавно сиявшее простоватым и глуповатым радушием, было перекошено бешеной злобой.

– Тебе чё, козёл, жить надоело?! Ты чё творишь, фуфел!? У нас же лицензия на отлов, у нас же заявка от вашего начальства, у нас же план… – Он почти в упор направил оружие в грудь Ронину, потом подошёл к напарнику и тронул его за рукав. – Слава, Слав, ты меня слышишь? А, Славян?! – Но тот, почти не меняя своей неестественной позы, только лишь невнятно промычал что-то в ответ и снова затих. Похоже, что помимо прочего, у него была сломана челюсть.

– В общем, так, – рявкнул молодой «санитар», продолжая держать на мушке Ронина, – пусть с тобой теперь разбирается ваше начальство и полиция, а ты, – он ткнул пальцем в шофёра, – сейчас берёшь рацию и докладываешь о происшествии в свою дежурку, – пусть вызывают полицию и «скорую». Но, сначала, – все из машины. Живо! И не вздумайте газануть, – я не промахнусь! – он сделал предупреждающий жест рукой и положил палец на спусковой крючок.

– Э-э, хорош, размахивать стволом, тут тебе люди, а не собаки, – завозмущался шофёр, пытаясь потянуть время. – Ещё шмальнёшь сдуру. Вы же сами виноваты: палите куда попало. Вон, чуть в машину не попали. Откуда нам знать, что вы не бандиты? Ещё не известно, с кем вперёд будет разбираться полиция, – сказал он, пытаясь намекнуть Ронину, а за одним, и Петровичу на версию о необходимой обороне.

– Кстати, о собаках, – словно не слушая его, продолжал молодой, – напарника у меня сейчас нет, – по вашей, кстати, вине, и машину мне самому подогнать несподручно, поэтому вы двое, – он качнул стволом в сторону Ронина и водилы, – вы оттаскиваете собак к грузовику, и там грузите их, понятно?! Старик останется здесь, – он смерил Петровича оценивающим взглядом, словно прикидывая, насколько тот может быть для него опасен, и, как видно, удовлетворившись осмотром, коротко скомандовал: «Пошли!»

* * *

Теперь Ронин хорошо вспомнил этот тентованный, обшарпанный «Зилок» и этих двоих, сидящих в его кабине, в таких же длиннополых, как у рыбаков, брезентовых плащах с капюшоном, назначение которых заключалось в том, чтобы не измазаться собачьей кровью и экскрементами в процессе «работы». Примерно, раз в месяц, а иногда и чаще, этот фургончик цвета «хаки», по звонку дежурной части заезжал на территорию комбината, и медленно фланируя объезжал его подзаборные периферии, густо заросшие метровой, некошеной стеной сорного разнотравья, в виде зарослей лопуха, крапивы и сурепки. Иногда он неожиданно выныривал на территории постов и охраняемых складских помещений, и тогда охранники, как могли, прятали собак, которые не просто кормились при постах, но и жили там на правах домашних питомцев. Но даже дорогие, кожаные ошейники, которыми сердобольные охранницы окольцовывали их бурые, косматые шеи, дабы придать собакам статус хозяйских псов, уже не могли их спасти, ибо не являлись для них охранными грамотами в лице представителей коммунальных отделов очистки и спец автохозяйства.

– Ну, ты чё, уснул что ли? – раздался голос «санитара», с удивлением рассматривающего неподвижно застывшую, словно статуя, фигуру Ронина, погружённого в свои мысли, – Пошли, я сказал! – Он угрожающе тряхнул стволом. – А тебя, что, не касается? – бросил он стоящему рядом шофёру, – Если не знаете, как это делается, то объясняю: берёте собак за хвосты и тащите к машине. Лучше по скользкой колее, на обочине: так и тащить удобнее, и крови на дороге меньше. Вопросы? – Он, вдруг, снова заржал, как в первый раз, но каким-то рассыпчато – дробным, дурным смехом. Ронин мельком взглянул на него и увидел остановившийся, немигающий взгляд, в котором плясали огоньки дикого и злобного веселья. «Да, он, – обдолбанный», – мелькнула в голове мысль.

– А что, так и потащим собак под конвоем? – как можно спокойнее спросил он.

– Так и потащите, – ответил парень, еле сдерживая смех. По всему было видно, что он не на шутку «раскумарился». Эйфория, наступившая от полученной дозы, уже достигла своего апогея, что, впрочем, не мешало ему плотно держать палец на спусковом крючке. Окоченевшие трупы собак, которых предстояло тащить, лежали на буром от крови снегу, с вытянутыми навстречу друг другу лапами и мордами, перекошенными последней судорогой. Ронин подошёл к ним, слегка наклонился и развёл в стороны вытянутые руки, имитируя намерение поудобнее ухватить одну из них за хвост, но в следующее мгновение, не разгибаясь, бросился вперёд, воткнувшись головой в живот своего конвоира. Тот хрипло охнул и давнул на спусковой крючок. Своды утренних небес сотряс запоздалый выстрел, подняв с верхушек деревьев испуганных ворон и галок. Сергей, свалив противника всей массой тела, и, оказавшись сверху, не собирался меряться с ним силами в борьбе, а просто несколько раз ударил его по лицу обоими руками попеременно.

* * *

– Что же ты наделал, Серёга? – сокрушённо произнёс Петрович, с силой сжав и потирая ладонями виски, – ты же убил его. – Он перевёл взгляд на неподвижную фигуру, лежащего навзничь «санитара», из приоткрытого и разбитого рта которого даже не вился тонкой струйкой пар дыхания.

– Да нет, жив, кажись, – возразил шофёр, – приложив к его сонной артерии пучок из среднего и указательного пальцев. – Только, вот, что мы теперь с этим будем делать? – Водила выглядел явно озабоченным и растерянным и, похоже, избегал смотреть на своих товарищей.

– Сделаешь то, что тебе велел этот пацан: доложишь по рации в дежурку, что так, мол, и так. Пусть вызовут полицию и «скорую», – ответил Ронин. – Начнут что спрашивать, – валите всё на меня. Я – один виноват, один и отвечу.

– Нет, Серёжа, так дело не пойдёт, – сказал Петрович, – Они чуть не продырявили нашу машину, оружием угрожали, а ты должен страдать из-за этих тварей? Хочешь, чтоб всё было по-честному? Нет, дорогой, – там, долго разбираться не будут. Кто первый написал, – тот и прав. А если закроют, – потом уже не выпустят, не надейся!

– Да, ты-то, откуда знаешь? – усмехнулся Ронин.

– Да уж знаю, – буркнул в ответ Петрович, – довелось… – Короче, давайте договоримся так, – продолжал он, – никто нас о ночном, внеплановом отлове не предупреждал, хотя были обязаны. Мы встретили в районе поста вооружённых людей, которые палили в нашу сторону, приняли их за бандитов и оказали им, так сказать, достойное сопротивление, в рамках необходимой обороны. Правильно?

– Всё правильно, Петрович, – подхватил водила, – тем более, что всё так и было.

– Ладно, – махнул рукой Ронин, – что было, то было, а что будет, – то и будет, – Я сейчас пойду пешком через Ольховку, – сказал он, имея в виду заросли молодой ольхи, обрамляющие лесополосу, – а вы останетесь здесь и дождётесь гостей. Им и изложите свою версию случившегося. А я никому и ничего не хочу объяснять. Кому буду нужен, – тот сам меня найдёт. – Он растерянно и грустно улыбнулся. – Собак не трогайте, – пусть сами их и таскают, – добавил он и, коротко простившись, медленно побрёл в сторону леса.

– Домой не ходи! – крикнул ему вдогонку Петрович, – перекантуйся где-нибудь. Можно у меня. Только не забудь брякнуть по мобильнику, но Ронин, не отвечая и не оборачиваясь, снова махнул рукой и ускорил шаг. Проходя мимо собачьей труповозки, он на секунду остановился и прислушался, с замиранием сердца пытаясь уловить за её брезентовой ширмой любые шорохи и звуки, которые хотя бы отдалённо напоминали тихое поскуливание или тонкий, протяжный вой. Но всё было тихо.

Утро уже вступало в свои законные права и набирало силу, растекаясь по всему горизонту потоками лавы из солнечного света и тепла, и, смешивая на своей палитре нежные, весенние акварели красок. Ветер незаметно стих, а мороз резко пошёл на убыль, уступая место ещё неуверенной и осторожной оттепели. Сергей шёл знакомыми, уже не раз хоженными, и так любимыми им тропинками лесополосы, словно по живому острову, среди мёртвого моря. Он шёл и плакал, не вытирая слёз. Может быть, впервые за многие годы, с тех пор, как похоронил Рэкса. Боль, которая, казалось, уже утихла навсегда, вдруг проснулась в нём с новой силой, и наполнила сознание какой-то тяжёлой и мутной отравой, долго и тайно копившейся в душе и не нашедшей для себя ни спасительного выхода, ни противоядия.

Глава 3
 Мендинский

В приёмной директора, как всегда, было тихо и пусто. Интерьер её безлюдного холла, выдержанный почти в спартанском стиле, не изобиловал ни итальянской мебелью из красного дерева, тонко убранной деревянной, ажурной вязью, ни ансамблем мягких кресел с софой и пуфиками, из чёрной, турецкой кожи. Вместо этого стоял простой, офисный шкаф, эпохи брежневского застоя, служивший примитивным бумагохранилищем, да два старых кресла, которые при ближайшем рассмотрении оказывались не кожаными, а обтянутыми не очень дорогим и не очень добротным белым дерматином, местами уже давшим паутинку мелких трещин. Большое канцелярское бюро, как образец безвкусицы, красовалось посередине помещения, и скрадывало и без того тесное пространство. Всё это должно было внушать посетителю мысль о том, что главное здесь, – это работа, а не обстановка. Что касалось всегдашней тишины в приёмной, то это обусловливалась тем, что заместители и начальники разных отделов и служб были приучены лишний раз не беспокоить босса без особой нужды и не бегать к нему с пустяшными бумажками, не требующими его личного вмешательства или подписи. Чины пониже, начиная с начальников смен и, кончая простыми охранниками, – те и вовсе должны были загодя записываться на приём через очаровательную секретаршу Эллочку, которая хоть как-то скрашивала этот унылый, канцелярский пейзаж.

Однако, в действительности, Семён Осипович Мендинский, директор крупнейшего в Сибири ЧОПа, не был уж столь безнадёжным трудоголиком, каким хотел казаться, и вовсе не чурался скромных земных радостей. Напротив, в глазах тех, кто знал его поближе и бывал в его загородном имении, он мог бы прослыть даже эстетом и эпикурейцем, если бы не его излишняя, природная предосторожность. Там, на берегу живописнейшей реки, окаймленной с двух сторон зелёной бахромой тайги, на самой окраине охраняемого элитного посёлка, высился его трёхэтажный особнячок, где он любил коротать время с людьми своего круга. Когда-то Семён Осипович занимал довольно высокую должность в правоохранительной системе города, поэтому привык выстраивать отношения с коллегами и знакомыми по принципам служебной необходимости и житейской целесообразности.

Ронин открыл дверь приёмной без стука и вошёл так неожиданно, что секретарша Эллочка вздрогнула и чуть не выронила из рук косметический прибор, после чего удивлённо вскинула недокрашенные брови и уставилась на Сергея вопрошающим взглядом.

– А, Семён Осипович занят, – растерянно выдавила она, – А, Вы кто? – Эллочка полезла в стол за книгой приёма посетителей, но Ронин жестом руки остановил её.

– Я – Ронин, с пятого отдела, меня направили к вам прямо с поста.

– Кто направил? – зачем-то спросила Эллочка и поспешно схватила трубку телефона. Доложив директору о визите, она почти с минуту выслушивала его наставления, всё это время не отрывая от Ронина пристального, почти изучающего взгляда.

– Хорошо, Семён Осипович, хорошо… так… всё поняла… хорошо, всё поняла, – повторила она несколько раз напоследок и положила трубку. – Проходите, пожалуйста, директор ждёт Вас.

Ронин зашёл в кабинет директора, где раньше никогда не был. В глаза невольно бросилось то, что там всё было так же, как и в приёмной: те же дерматиновые, потрескавшиеся кресла, то же непропорционально большое с точки зрения дизайна, и совершенно бессмысленное, с точки зрения рабочей необходимости, бюро, на котором красовались устаревшие канцелярские принадлежности отечественного производства прошлого века. Эту казённую обстановку мало-мальски разбавляла японская «плазма», висящая на стене, напротив стола, да цветущее дерево китайского лимонника, явно привнесённое сюда заботливой женской рукой. Но всё равно, несмотря на все попытки хоть как-то организовать это бессистемное нагромождение мебели, бумаг и прочих аксессуаров, всё здесь напоминало какую-то бутафорную, сценическую декорацию, на фоне которой выделялось одно главное действующее лицо, – сам директор. Сергей с минуту простоял на пороге. Семён Осипович, не отрывая взгляда от настольных бумаг, что-то сосредоточенно писал, и не обращал внимания на вошедшего.

– Вызывали? – спросил, наконец, Ронин.

– А, что, здог'оваться уже необязательно? – как-то нараспев, сквозь зубы, и с характерным грассированием, произнёс директор с застывшей на губах полуулыбкой, продолжая при этом писать, не поднимая глаз.

– С кем, собственно, я должен здороваться, если Вы даже не смотрите в мою сторону, – со столом что ли? – без лишней учтивой любезности, но и без иронии спокойным тоном ответил Ронин. Директор мгновенно перестал писать и, сверкнув линзами очков, метнул в Сергея растерянный и недобрый взгляд. На его щеках вспыхнул румянец, как от полученной пощёчины.

– Ну, тепег'ь мне понятно, почему Вы нигде долго не задег'живаетесь. Я вчег'а полистал Ваше личное дело: четыг'е места г'аботы за шесть лет.

– Теперь уже пять, я полагаю – с усмешкой поправил Ронин.

– Пг'авильно! Пять, потому что нам пг'идётся с Вами г'асстаться, батенька, – и сегодня же! Это же надо: избить двух достойных людей, пег'едовиков пг'оизводства. И за что?! За то, что они пг'осто делали свою г'аботу, и, пг'ичом, делали её хог'ошо, в отличии от некотог'ых. Кстати, Вы даже не поинтег'есовались их здог'овьем. Так вот: они сейчас оба в больнице, и один из них – в кг'айне тяжёлом состоянии. В кг'айне тяжёлом! Позог' на всю охг'ану комбината! Позог'!

– Каких передовиков? Какого производства? Этой живодёрни, которая по Вашей указке безжалостно убивает несчастных животных, даже тех, которые живут на постах и бегают в ошейниках?! – Сергей уже не мог говорить спокойно, он почувствовал, как кровь приливает к лицу, и становится трудно дышать. – Кому надо, – тот сам вызовет меня повесткой, вот тогда и поинтересуюсь здоровьем этих передовиков.

– Ну, знаете, никто здесь никого не убивает, и тем более по моей, как Вы изволите выг'ажаться, указке, а пг'оизводится плановый отлов безнадзог'ных животных на основании заявок, с целью их последующего помещения в пг'иют и стег'илизации. Это, во-пег'вых. А, во втог'ых, если кто-то и умиг'ает из них в г'езультате обездвиживающей инъекции пг'и выстг'еле, то это вполне допустимые издег'жки. И, в тг'етих, у каждого – своя г'абота. Мой отец, напг'имег, был классный патологоанатом, между п'гочим, вг'ач высшей категог'ии. И что? Кто он, по Вашему, тепегь? Живодёг? Тг'упог'ез? В отличие от Вас, никто из этих людей законов не наг'ушал. – Семён Осипович обиженно засопел носом, всем видом показывая, что его, авторитетного и уважаемого человека, только что совсем незаслуженно оскорбил этот невоспитанный, молодой хам, позволивший себе в отношении него подобный тон. – И кг'оме того, – продолжал он, – эти ваши несчастные, бедные животные уже пег'екусали полкомбината, и многие охг'анники также обг'атились с письменными жалобами на собак.

– Вы можете показать мне эти заявления от рабочих и охранников, на основании которых составляются заявки на отлов? – спросил Ронин.

– Даже если бы я и хотел их Вам показать, то не смог бы, потому что они хг'анятся в отделе службы безопасности комбината. «Эсбэшники» инициируют отловы и приглашают службу спецавтозозяйства, а мы только ог'ганизуем объезды и сопг'овождения.

– Врёте Вы всё, – с какой-то тихой злостью в голосе произнёс Сергей. – И про заявления охранников врёте. – Я разговаривал с нашими, – никто ничего не писал. И про покусанных рабочих врёте. И про отправку собак в приюты… – Сергей не успел закончить фразу, директор, резко оттолкнувшись ладонями от стола, вскочил с кресла и почти сдерживал себя, чтобы не кинуться на своего обидчика. Теперь, когда он стоял в полный рост, можно было по достоинству оценить его фигуру борца, с прикрученной к ней бычьей шеей и круглой, стриженой головой, из которой торчали маленькие, оттопыренные и деформированные борьбой ушки. Несмотря на свои пятьдесят восемь, Семён Осипович находился в прекрасной спортивной форме, которую регулярно поддерживал, похаживая в «качалку» и сауну с представителями руководства комбината и службы безопасности.

– Щенок, – прошипел он, – да ты бы хотя возг'аст уважал, если на чины и звания тебе наплевать, или г'одители тебе не привили элементаг'ной этики?

– У меня не было родителей, я в детдоме воспитывался, – ответил Ронин, как можно спокойнее, – И добавил, – Вам лучше обращаться ко мне на «Вы».

Директор смерил Сергея ненавидящим взглядом, но при этом также отметил про себя его плотно сбитую фигуру, вспомнив и про его незаурядные, боксёрские навыки.

– Тогда это многое объясняет.

– Что именно?

– Да, то, что Вы пг'осто больны, мой д'гуг – неожиданно спокойно заговорил он, – У Вас нездог'овая психика. Вы любите собак больше, чем людей. В наг'оде это называется псинобесией. Вам, батенька, лечиться надо. – С этими словами он схватил со стола листок бумаги и потряс им в воздухе. – Вот заявление водителя, в котог'ом он описывает Ваше неадекватное поведение после съёма с поста и пг'осит, впг'едь, огг'адить себя от Вас, так как боится. А вот, – он снова схватил несколько листков, размахивая ими, как флажками, – вот, объяснения от г'уководства Вашего отдела. Они также далеко не лестного мнения о Вас: замкнутый, вспыльчивый, опасен для окг'ужающих. «Грамотно сработано, а, главное, быстро, – усмехнулся про себя Сергей, – со всех сторон обложился бумажками, иуда».

– Ну, ладно, кто и чем был болен, – покажет вскрытие… – если, конечно, патологоанатом окажется врач с высшей категорией, – не удержался от сарказма Ронин. Он не хотел задевать память и репутацию чьих бы то ни было родителей, но по какому праву этот человек так легко и просто навешивает ярлыки парамедицинских диагнозов и позволяет себе оскорблять других. Он достал из нагрудного кармана униформы шариковую ручку и тихо произнёс:

– Давайте бланк заявления об уходе, – и кончим этот разговор. Семён Осипович швырнул бланк на край стола. Лицо его было красным от гнева и выражало воинственную решимость. Пока Ронин писал заявление, он продолжал сверлить его уничтожающим взглядом и сосредоточенно обдумывал свои дальнейшие действия. Было заметно, что директор чем-то озабочен помимо слов охранника. Он несколько раз мельком взглянул на часы и выглянул в окно.

– А Вы знаете, Сег'гей, – совершенно неожиданно заговорил он примирительным, почти отеческим тоном, – Мы, ведь, всё г'авно больше никогда не увидимся. К чему этот тон? Зачем г'асстоваться вг'агами? Мы оба не пг'авы. Думаете, Вы один такой побог'ник заботы о животных? У меня дома, между пг'очим, живут два г'отвеллег'а, котог'ых я очень сильно люблю…

– Готово – прервал его Сергей, отводя в сторону заполненный бланк заявления. Он уже приготовился вставать, как Семён Осипович, снова через силу улыбнувшись, поспешно проговорил:

– Подождите… подождите, – я хочу кое-что спг'осить у Вас. Вы, ведь, служили на гг'анице кинологом?

– Служил, – сухо ответил Сергей.

– А после службы устг'оились кинологом в милицию, в патг'ульно – постовую службу, пг'авильно?

– Правильно.

– Пг'авда, потом Вас выгнали за избиение майог'а, – тогда ещё – милиции, а не полиции, и возбудили уголовное дело. Так?

Сергей почувствовал, как у него качнулся под ногами пол, и больно сдавило сердце. Эта старая история, сильно осложнившая ему впоследствии жизнь, долго не дававшая покоя потом, и продолжавшая мучить теперь, вдруг выплыла наружу и стала достоянием какого-то мерзавца. Почти двадцать лет назад Сергей Ронин пришёл служить на погранзаставу, забрав с собой из дома любимого и верного Рэкса. Пришлось долго уговаривать военкома: мол, не на кого оставить собаку. Согласились, приняв во внимание, исключительно, его социальный статус сироты и воспитанника детского дома. Предложили самую дальнюю заставу, в Пянджском округе, на таджикско-афганской границе, где дислоцировалась Группа Пограничных войск России. Согласился с радостью и, отучившись в школе служебного собаководства, пришёл с Рэксом на заставу. О том, что было на границе, Ронин вспоминать не любил. Даже, когда с друзьями разливал по стаканам горькую, о службе вспоминал неохотно. Мало кто слышал из его уст об афганских и таджикских боевиках, прорывавшихся с оружием через границу, враждующих между собой местных бандах, наркокурьерах, ползущих мутными потоками из Афганистана и Пакистана, о «двухсотых грузах», и контузии.

Всё это навсегда было погребено в его памяти, вместе с боевыми товарищами, которые теперь улыбались ему с альбомных фотографий. Зато «гражданка» встретила его с распростёртыми объятиями. Медали «За отвагу» и «За отличие по охране государственной границы», а также знаки отличия «За заслуги в пограничной службе» двух степеней и знак отличия «За службу в Таджикистане» – кое-что значили не только для всех прочих служивых срочников, но даже имели вес в глазах бывших воинов – афганцев времён Афганской кампании. Многие из ветеранов, не смотря на разницу в возрасте, держали его за своего, и приглашали на все свои праздники и вечеринки. С таким послужным списком в милицию взяли сразу. Не помешала даже контузия, некстати затесавшаяся в медицинских документах. Попросился кинологом, и вскоре началась у них с Рэксом новая жизнь. Пёс и здесь мордой в грязь не ударил, служил на совесть вместе с хозяином. А потом случилось то, что случилось… Высокое начальство напилось по поводу чьей-то очередной звёздочки и хором двинулось на питомник, где располагалась ведомственная баня. Там, в процессе увеселительных мероприятий и жарких споров, решили проверить выучку собак и из предбанника полезли прямо в вольеры. Сергей, как не пытался, не смог остановить эту безумную, пьяную вакханалию. В конце концов, какой-то майор из штаба городского управления, размахивая табельным оружием, стал отдавать собакам команды, и одна из них прокусила ему руку. На всю округу был слышен его истошный вопль, обильно сдобренный матом, и неистовый лай собак. Спустя минуту, Сергей увидел, как у одного из вольеров кучей столпились опившиеся, полуголые бражники, завёрнутые в махровые полотенца, с водружёнными на головы банными колпаками. Они, бурно жестикулируя, с кем-то боролись и орали друг на друга. Выстрела никто не слышал…

Потом он долго стоял на коленях, обхватив руками, ещё тёплую, лохматую морду своего любимца и плакал. Он смотрел вокруг себя невидящими глазами, не в силах осознать весь ужас и действительность происходящего, а Рэкс безжизненно свесив огромные лапы, медленно выскальзывал из его рук и сползал на залитый кровью пол вольера. Он больше не отвечал ни на добрые слова хозяина, ни на ласковые поглаживания и почесывания за ушами. Не веря своим глазам, Сергей продолжал настойчиво совать ему в пасть кусочки сахара. О том, что произошло дальше, он не помнил вообще.

Следствие длилось недолго. Экспертиза признала, что тяжкие телесные повреждения майору были причинены в состоянии аффекта, и Сергея освободили из – под стражи. Майор вышел из больницы и продолжил службу. Дело постарались по-быстрому замять, поскольку оно было с «душком», а на Сергее повисла условная судимость, которая определила всю его дальнейшую судьбу.

Ронин очнулся от тяжёлых воспоминаний, которые пролетели в мозгу, как одно мгновение, не выдав его чувств в глазах директора.

– Да, – ответил он после короткой паузы, – я действительно избил этого… – он не смог подобрать подходящего слова, и закончил, – Жалко, что не убил совсем. Только к чему столько вопросов? Хотите показать свою осведомлённость или побольнее уколоть напоследок?

Но Семён Осипович уже взял себя в руки и старался не реагировать более на слова этого экстремиста и психопата, как он про себя окрестил Ронина. Он сосредоточенно смотрел в сторону, решая какую – то свою, непонятную головоломку, и при этом непроизвольно поглядывал в окно.

– Ни то, ни дг'угое, – сдержанно произнёс он в ответ, выдавив из себя подобие улыбки, – пг'осто, г'аз Вы так тяготеете к г'аботе с животными, я мог бы Вам пг'едложить должность инспектог'а на нашем питомнике. Там, как г'аз, сейчас вакансия. Ну, г'азумеется, когда всё уляжется. Вы меня понимаете… Он неожиданно взял трубку телефона, – Эллочка, пожалуйста, два кофе. Да, да, для меня и Сег'гея Владимиг'овича. «Надо же, – подумал Ронин, – только что выгонял, а тут по отчеству стал величать, кофе заказал, должность кинолога предложил. К чему бы это? И ведёт себя как-то странно». В голове мелькнули тревожные мысли. Он взял мобильник, перехватив при этом настороженный взгляд директора, и набрал номер Петровича.

Тогда, после инцидента с «санитарами», Ронин домой не пошёл, как и советовал Петрович, а заночевал у Ритки, бывшей своей одноклассницы, с которой его ничего не связывало, кроме случайных и очень коротких встреч, исчисляемых единицами с момента демобилизации и по сию пору. За сутки, что его отделяли от той злополучной, подработочной смены, на «точке», он ни разу не позвонил старику, хотя всё это время испытывал чувство внутренней тревоги, и, может быть, именно поэтому решил выйти на очередную смену, как ни в чём не бывало. Начальник отдела и его заместитель встретили его буднично, как всегда, приветливо улыбаясь и, не обмолвились ни единым словом о недавнем происшествии. Охранники также вели себя вполне обыденно, улыбались и что-то говорили, но при этом многозначительно переглядывались и поглядывали на него кто исподлобья, кто с сочувствием, а кто – и с откровенным злорадством в глазах. Но никто так и не решился открыто расспросить его о чём-либо. Все ждали развязки. Примерно через час на пост позвонили из службы безопасности комбината и предложили проехать в штаб, – для беседы с директором. По прибытию туда, Ронин благополучно миновал проходной пост и направился по коридору, мимо дежурной части. Оперативный дежурный, его тёска, Сергей Васильевич, круглолицый, вечно улыбающийся и неунывающий блондин, поприветствовал его, как всегда, бодрым тоном, и сообщил, что директор уже давно ждёт его для какого-то конфиденциального разговора. «Интересно, знает ли дежурка?» – подумал Сергей, – а, впрочем, какая разница! Скорей всего, знает». Поздоровавшись с ним также приветливо и бодро, Ронин спросил, не хочет ли директор поднять ему зарплату, раз так неожиданно вызывает к себе. В ответ Сергей Васильевич занялся таким искренним смехом, что отголоски его ещё долго были слышны в глубине тёмного коридора штаба, куда уже в спешном порядке направлялся Ронин.

И вот он здесь. Предстал пред очи самого могущественного в охране комбината, – да и не только в ней, – человека, который смотрел теперь на него в упор, сквозь линзы очков, с такой тонюсенькой оправой, что она делала их похожими на пенсне Берии, но уже не тем сверлящим и ненавидящим взглядом, как в самом начале разговора, а какими-то осторожными и ощупывающими со всех сторон, словно осминожьи щупальца, глазками, налитыми багровой краской скрытой, но неистребимой ненависти.

К счастью, на экране быстро высветился Петрович и после непродолжительных гудков раздался его голос.

– Привет, Серёга. Хорошо, что ты позвонил, а то у меня почему-то нет с тобой связи, а сам ты не звонишь. Ты сейчас где? Говорить можешь?

– Где, где, – в Котманде. У директора я сейчас, заявление написал. Увольняют меня, Петрович.

– Короче, слушай сюда и не перебивай. В ЧОПе уже вся охрана про тебя знает. Многие сочувствуют и поддерживают. Есть, конечно, и гниды, как везде. В то утро приезжала полиция, сделали осмотр, нас с водилой опросили. Я написал, как договаривались, что написал он – не знаю, но думаю, что всякую дрянь.

– Правильно думаешь, – усмехнулся Ронин.

– Слушай, дальше. Я не знаю, где ты перекантовался ночью, но тебя искали, даже ездили домой.

– Откуда знаешь?

– Да, кореш тут у меня есть один. Работает в полиции, в дежурной части. Алкаш, правда. Он как раз в ту ночь работал. Я ему позвонил, посулил пару пузырей, ну, он и слил мне всё. В общем, ты прошёл по суточной сводке, дело по тебе уже возбудили. Статью не помню, но что-то очень серьёзное. Закрыть тебя хотят, Серёга, – Петрович говорил очень быстро и сбивчиво, стараясь передать как можно больше информации, – а сейчас, самое главное, – продолжал он, переведя дыхание.

– Тогда, видать, по горячим следам им тебя отработать не удалось, поэтому они скоро приедут сюда, на комбинат. Может быть, с минуту на минуту. Приедет целая группа. Заезжать будут через ворота центрального поста, в твоём отделе. В этом случае девчонки бы тебе обязательно звякнули. Поэтому начальство не рискнуло оставить тебя на посту и официально направило к директору, с которым полицейские уже заранее договорились. Там, у него в кабинете, тебя будет взять гораздо легче. Понял? Так что это ловушка. Звонить мне больше не надо, потому, что твои разговоры они начнут скоро «распечатывать». Домой тоже не приглашаю, сам знаешь… И помни, что я тебе, давеча, на «точке» сказал: закроют, – потом уж не отпустят. Ронин внутренне улыбнулся такой энциклопедической осведомлённости Петровича и мысленно пожал ему руку.

– Спасибо тебе, Петрович. Спасибо за всё, – он нажал на сброс и посмотрел на директора. Тот в ходе всего разговора внимательно следил за выражением лица Сергея, словно изо всех сил пытался уловить содержание телефонной беседы. По всему выходило, что полицейские замешкались с условленным временем приезда, и теперь директор лез из кожи, чтобы подольше удержать его в кабинете.

– Ну, где там наш кофе, пойду потороплю Эллочку, – непринуждённым тоном проговорил Ронин и направился к выходу. Директор всё понял.

– Стоять! – заорал он не своим голосом. – Стоять! Ты никуда отсюда не выйдешь, гадёныш! – он схватил трубку в надежде связаться с «дежуркой», чтобы та заблокировала двери выхода из штаба. Но трубка, как на зло, предательски запикала короткими гудками, извещая, что абонент занят. Директор, грязно выругавшись, швырнул её мимо аппарата селекторной связи, а затем, с несвойственной людям его возраста, прытью, словно пушечное ядро, бросил вдогонку Ронину свой центнер тренированного мяса. Сергей знал, что его КМС по боксу, полученный ещё в детдоме, четверть века назад, почти ничего теперь не стоил в сравнении с первыми и даже вторыми разрядами молодых тяжеловесов. Однако, этот, боксёрский «ликбез», но с армейской закваской и специальной подготовкой, давал ему «форы» больше, чем просто боксёрам или просто борцам, хоть и с более высокой квалификацией. Он успел развернуться, и ушёл с линии атаки, как его учили, рассчитанным движением корпуса влево, механически выбросив сбоку свой страшный крюк правой. Семён Осипович, по инерции пролетев мимо Сергея, и, схватив рукой один только воздух, наткнулся на что-то мощное и непреодолимое, заставившее его на время не только забыть о преследовании, но и потерять чувство реальности. Распахнув дверь, Ронин увидел бледное, испуганное лицо секретарши, которая, получив по телефону от директора условный сигнал, вовсе и не собиралась заваривать кофе на двоих, а лихорадочно названивала в полицию. Увидев его, она отпрянула назад и закрыла лицо руками.

– Сука! – только и выдохнул Ронин и быстрым шагом проследовал по служебному коридору к выходной двери. Проходя мимо просторного, стеклянного «стакана» дежурной части, он крикнул дежурному, чтобы тот разблокировал дверь, которая открывалась кнопкой с пульта, издавая характерный электрический зуммер.

– Ну, что, Серёга, добавил тебе директор зарплату? – оскалился вдогонку оперативный дежурный.

– Ага, – весело ответил тот, – Ещё как добавил! Теперь на целых три жизни хватит.

Последнее, что услышал Ронин, – это был раскатистый и жизнерадостный смех Сергея Васильевича, утонувший в гудящем зуммере открывающейся двери.

Глава 4
Рита

Выйдя из помещения штаба, и, стараясь идти, как можно спокойнее, Сергей едва не разминулся с полицейской, «Газелью», которая, свернув с главной дороги в проулок, ведущий к штабу, неожиданно вынырнула почти перед самым его носом, и проехала рядом, успев обдать воздух запахом резины и бензиновой гари. Она уже почти плавно заруливала на территорию служебной парковки, когда, в проёме, распахнувшегося окна, внезапно возникла фигура Эллочки, которая, опасно свесясь по пояс через край подоконника, что-то истошно кричала подъехавшим полицейским, показывая рукой в сторону уходящего Ронина.

Сергей мысленно представил себе, как машина сейчас остановится, и из неё, как из детской коробки с игрушками, словно оловянные солдатики, посыплются бронированные автоматчики в касках, которые уложат его лицом в грязный снег и замкнут на руках, за спиной, стальные наручники. «Беги негр, беги», – внутренне усмехнулся он, вспомнив название старой книги, и ноги сами собой, не дожидаясь команды из головы, повернули корпус тела в нужном направлении и потащили его за ближайший, выступающий угол здания, наращивая темп бега и, постепенно превращая его в настоящий, бешеный спурт.

Это длилось целых десять или пятнадцать долгих минут, пока он, наконец, не остановился, чтобы дать передышку измученным лёгким, и не посмотрел назад. Погони не было. Никто не мчался вдогонку на полицейской служебке, визжащей тормозами на поворотах, и, с диким воем сирены вращающей проблесковый маячок. Никто не бежал следом, щёлкая затворами укороченных «калашей» и не кричал: «Стой, стрелять буду!» Всё было, на удивление, тихо. Он внимательно огляделся по сторонам: вокруг не было ни души, только, откуда-то из парящего тумана, проступали знакомые, громоздкие очертания промзоны, которая растянулась здесь почти на два десятка километров. «Куда теперь?» – мысленно спросил он себя, – домой нельзя, к Петровичу – тоже. К афганцам? Парни, конечно надёжные, даром, что им хорошо за пятьдесят, а то и больше… Но, у них, кроме меня, других дел по горло. К тому же, вычислить меня там очень просто: все мои армейские связи хорошо известны. Стоит лишь копнуть знакомых или военкомат.» Он шёл так ещё долгое время, не останавливаясь и, не сбавляя темпа, в совершенно неизвестном направлении. Мысли, обострённые чувством реальной опасности, работали чётко, как часы, ища выход из сложившейся ситуации. «Ритка!» – вдруг вспомнил он, – Ну, конечно же, Ритка! Её домашнего адреса никто из моих знакомых не знает, как, впрочем, и саму её тоже. Как мне это сразу в голову не пришло, ведь, всего-то неё ночевал. Вот дурак!» Действительно, в тот, злополучный день, после отстрела собак, он пересидел время на вокзале, а потом, изрядно приняв на грудь в ближайшей забегаловке, и, ничем, толком при этом не закусив, почти не помня себя, притащился к ней. Там, будучи не в силах ничего объяснить, он повалился на диван, который Рита даже не успела застелить, и так проспал весь вечер и всю ночь, почти до следующего полудня. За всё это время, никто к ним не приезжал, не приходил и не звонил. Ни тогда, ни после…

* * *

Рита встретила вечернего гостя почти буднично и по-обыденному просто, словно и не ждала никого. Не накрашенная, в наскоро наброшенном на плечи цветистом, ситцевом халатике и зашпиленным на затылке, русым хвостиком жидких волос, она внешне могла показаться обычной женой, с большим стажем семейной, многотрудной жизни, которая сейчас встречала своего загулявшего, непутёвого мужа. Но её глаза, не тронутые пеленой сна, таили следы какого-то внутреннего беспокойства, несмотря на, вечно блуждающую на губах улыбку. Она даже не ответила голосом на стук в дверь, не имевшую смотрового «глазка», которая одна только и выделялась своей деревянной фурнитурой среди металлических собратьев, и молча открыла её, после чего, торопливо отступила назад, пропуская в узкую прихожую своей «хрущёвки» внушительную фигуру гостя, и также, быстро и без лишних слов, закрыла за ним дверь. Но Ронин, невнятно пробормотав не то приветствие, не то извинение, нерешительно замер в тесном пространстве коридора, испытывая неловкость за своё нежданное вторжение. Рита только всплеснула руками и рассмеялась, глядя на его помятый и замызганный вид, со следами ржавой грязи, и каких-то пятен из семейства горюче-смазочных.

– Серёжка, ты где опять ползал?! – она удивлённо округлила свои насмешливые глаза.

– Ну, чего стоишь-то? Давай, заходи уже. Я что-нибудь соберу на стол, а ты посиди пока здесь. – Она ткнула пальцем в сторону дивана, на котором Сергей ещё совсем недавно проспал мертвецким сном почти двадцать часов, – но только, сначала сбрось весь этот хлам в ванной, помойся и одень халат. Он там с прошлого раза висит. – Всё это она выпалила с порога так непосредственно и просто, будь-то обращалась не к тому, кого видела четвёртый или пятый раз за двадцать лет, а к закадычному приятелю, который давно проторил к ней тропинку и не хотел с неё сходить.

Я уже посидел тут один раз, вернее, полежал, – усмехнулся Сергей, намекая на своё недавнее присутствие здесь, – похоже, мой дух до сих пор не выветрился. – Он испытывал крайнюю неловкость и смущение. Но Ритка снисходительно махнула рукой и засмеялась. Её глаза, казалось, утратили следы прежней усталости и беспокойства, и теперь смеялись вместе с ней. В их лукавом прищуре светилась необъяснимая, потаённая радость.

– Рита, я не хочу есть, – серьёзным тоном произнёс Ронин, – и, кстати, пить тоже… – он посмотрел на неё растерянным и грустным взглядом. Даже тогда, в свой прошлый визит он, будучи в изрядной степени подпития, не выглядел таким загнанным и удручённым, как сейчас, хотя, и так было ясно, что случилось нечто ужасное, и, возможно, таившее в себе серьёзную опасность. Но он, в тот день, как всегда, отмолчался, залив огонь своих переживаний водкой, а она ни о чём не стала расспрашивать, рассудив по-своему, по-женски: значит, так надо, придёт время, – сам расскажет.

– Ищут меня, Ритка, – неожиданно сказал Сергей, – и, кажись, здорово взялись. Обложили со всех сторон, как волка. – Ронин посмотрел на девушку, ожидая увидеть в её глазах подобие удивления или страха: кому охота быть пособником или укрывателем преступника? Однако, ни того, ни другого в её глазах не было, они смотрели на него, как всегда, ясно и по-детски весело.

– Ну, и пусть себе ищут, – спокойно ответила она, – всё равно здесь тебя никто не найдёт.

– Ты хочешь сказать, что я могу пожить у тебя некоторое время? – неуверенно спросил он.

– Да, не хочу сказать, а уже сказала, глупенький ты, такой. Живи, сколько понадобится. У меня тут, хоть не хоромы, но места хватит. Дальше – видно будет.

– Ты даже не спрашиваешь, за что меня ищут…

– А зачем?

– Ну, как, зачем?.. А, вдруг, я человека убил или ещё что…Тебе разве всё равно?

– Нет, Серёжа, мне не всё равно, но, только, ты на убийцу не похож. Я это точно знаю. Ты не то что человека, – букашку зря не задавишь. А чем зря пытать меня, – возьми, да расскажи сам, – она посмотрела ему в глаза своим смешливым, но, вместе с тем, таким пронзительным взглядом, что Сергей на миг оторопел и замолчал в поисках подходящих слов.

– Я даже не знаю, как рассказать… Всё получилось так быстро и неожиданно… – И он, как мог, сбивчиво и неясно, попытался воссоздать картину происшедших событий. Рассказ занял три минуты, после чего Ритка, в обычной для себя манере, насмешливо фыркнула, и с обыденной простотой в голосе, словно речь шла покупках, а не о двух, отправленных на больничную койку мужиках, заключила:

– Правильно и сделал. Так им и надо! Тоже мне санитары леса. Живодёры они обыкновенные, – вот и всё! А теперь, – марш в ванную, а потом за стол: поесть всё равно надо, хочешь ты или нет. Утром я пойду на работу, а ты будешь меня дожидаться здесь и никуда из квартиры не выходи, понял. К обеду вернусь.

– С этими словами она направилась в кухню, и, как-будто невзначай, чтобы не увидел Ронин, коснулась руками глаз, смахнув с ресниц, невесть откуда набежавшие слёзы.

Спустя некоторое время, они лежали на кровати, взявшись за руки, счастливые и умиротворённые, в ожидании рассвета, который уже маячил в окне розовато-золотистыми перьями облаков. На улице было безветренно и тихо, только иногда полязгивали и позванивали первые трамваи, да поругивались уличные псы.

– Тебе не кажется, что они сегодня лают громче обычного? – почему-то спросила Ритка.

– Да, нет, не кажется. С чего ты взяла? – искренне удивился Ронин.

– Даже не знаю. Никогда так громко и дружно не лаяли, особенно утром.

– Ну, сейчас же весна, ты забыла, что ли? Пора собачьих свадеб.

– Серёж, – Ронин повернул голову и увидел весёлые и лукавые глаза Ритки, вопрошающе и с подвохом глядящие на него, – А, скажи, только честно, я тебе нравлюсь? Ну, хоть, немного?

– Переход от уличной зоологии к теме их взаимоотношений был так стремителен и комичен, что Ронин на сей раз сам еле удержался от смеха, не смотря на серьёзность положения, в котором они находились.

– Дай подумать – в тон ей, смеясь глазами, ответил он. – Наверное, скорее да, чем нет!

– А с какого времени? Продолжала напирать Ритка, – с сегодняшней ночи? Или, может быть с прошлой? – В её шутливом и совсем несерьёзном тоне Сергею почему-то почудились нотки скрытой грусти и тайной надежды.

– Прошлая ночь отпадает точно, – он улыбнулся уголками губ, – я её просто не помню, а, вот, нынче… Да, хватит, тебе, уже. Я, ведь, сказал, что нравишься, – перешёл он на свой обычный тон и потом тихо добавил – Очень нравишься…

– Правда?! – в её глазах сияла нескрываемая радость. – А ты мне всегда нравился, – задумчиво произнесла она, пристально рассматривая его лицо. – Нравился с того самого дня, как тебя перевели в наш восьмой «Б» из соседнего класса. Всегда такой вихрастый, молчаливый и гордый. Ты был похож на взъерошенного, неприручённого галчонка, которого посадили в клетку и дразнили. Правда, ты никому не давал спуску, даже тем, кто был сильнее и старше, а ещё за других заступался часто. Один раз я тебе платком вытирала кровь из носа, когда ты подрался со старшеклассниками. Они тебя назвали сиротой казанской, ну, ты и накинулся на них. Помнишь?

– Нет.

– А, когда я ногу подвернула на «физре», в девятом классе, и ты тащил меня в санчасть, помнишь? Я тогда, прям, вся таяла от счастья.

– Сергей вновь отрицательно мотнул головой и виновато улыбнулся.

– Ты, вообще, хоть что-нибудь помнишь что связано со мной? – засмеялось она.

– Помню. У тебя всегда был рот до ушей, потому, что ты всегда смеялась, даже на уроках.

– Это точно! – воскликнула Ритка, – я и сейчас всегда смеюсь. Даже, когда плачу, – и она, словно в подтверждения сказанного, принялась тихонько, хихикать – не весть чему.

– Серёж, – Ритка, вдруг, уставилась на него так, словно видела впервые, – Можно, я кое-что спрошу у тебя? – Ронин в ответ, молча, кивнул. – Ты, что, действительно, сирота? Как ты в детдоме – то очутился?

– У меня были родители, но только до девяти лет. Потом они погибли в авиакатастрофе, и я остался с бабушкой. А когда она заболела, это случилось вскоре после их гибели, органы опеки «позаботились» обо мне и определили в казённый дом, а в нашей квартире до моего совершеннолетия стала проживать любовница директора этого самого дома. Бабушку я больше не видел, – она умерла в больнице.

– А, что, родных больше не было никого?

– Никого.

– А кем были твои родители?

– Физики. Работали в какой-то секретной лаборатории, в военном, закрытом городке, где мы жили. Иногда меня даже зачем-то таскали с собой в эту самую лабораторию, приставляли там ко мне какие-то датчики с проводами, ещё что-то. Больно не было, скорее щекотно, но я ничего не чувствовал. Слушай, – спохватился Ронин, – может, уже хватит вопросов: мне итак скоро со следователем общаться, – надоест ещё.

– Ритка рассмеялась от его слов, как от хорошей шутки.

– Думаю, что не скоро, – сказала она, и добавила: – Ты меня извини, конечно, лезу тут к тебе с вопросами разными, но, понимаешь, я, ведь, вообще, ничего о тебе не знаю, вообще ничего, а мне так хочется узнать о тебе побольше. Или, нет, лучше – всё!

– Ну, что, всё-то, что всё?

– Ну, например, почему до сих пор не женился?

– Да, как-то, некогда было: всё прыгал с места на место, работу искал, да с начальством ругался. – Ритка снова засмеялась.

– Ты бываешь такой юморной, оказывается, – она ласково погладила его по щеке и пытливо сощурилась. – Ну, а всё-таки?

– Дырка у меня в башке, понимаешь, да и контуженный я, – просто, но выразительно сказал Ронин, глядя в оторопелые глаза девушки, – поэтому проблемы со здоровьем бывают… разные.

– Как это?!. – она недоумённо и растерянно уставилась на его голову, после чего стала её ощупывать, пока пальцы не наткнулись на плотные рубцы кожи, возвышающиеся на волосистой части его затылка.

– Боже мой, – тихо прошептала она и заплакала.

– Вот, видишь, ты больше и не смеёшься, а говорила: всегда смеюсь, даже, когда плачу. Эх, ты, вруша, – Ронин взял руками её голову и нежно поцеловал в заплаканные глаза. Ира снова попыталась улыбнуться, но теперь это уже получилось у неё с трудом.

– Так, ты, что, воевал?!

– Да, так, пришлось немного повозиться.

– И людей убивал? – невзначай вырвалось у неё.

– Смотря кого считать людьми, – серьёзно ответил он и приложил к её губам два пальца, что означало: разговор на эту тему окончен.

– Теперь моя очередь спрашивать, – сказал Сергей после непродолжительной паузы. – Готова? – Ира утвердительно кивнула.

– Где твоя родня? У тебя есть кто-нибудь?

– Нет. Мама умерла уже давно, а отца никогда не было. Дяди и тёти с моими двоюродными братьями отсюда далеко. Связь мы не поддерживали. Так, что, я живу одна.

– А трудишься где и кем, если не секрет?

– Поваром в столовой, через дорогу от дома – общепитовская столовка. Её даже из окна видать.

– Поваром – это хорошо, – шутливо произнёс Сергей, поглаживая живот.

– Да ну тебя! – засмеялась Ритка.

– Сама – то почему не замужем?

– Была уже один раз. По будням – носки и трусы стирать, по выходным зуботычины получать? С меня хватит.

– Так, ладно, ясно. Тогда последний вопрос: ты почему, когда открываешь дверь, не спрашиваешь: «кто?» Вот, ты мне нынче, вечером, открыла и даже не спросила. А, вдруг, – за дверью грабители или ещё кто?.. Не знаешь, что ли, где и в какое время живём?

– Во-первых, я точно знала, что это ты, я это чувствовала. А, во-вторых, что у меня тут грабить? И, вообще, – кому я нужна?..

Последнее прозвучало, как гром в его ушах. Ронин растерянно посмотрел на этот маленький, весёлый и ласковый комочек живого, человеческого тепла, который сейчас прижимался к нему, ища взаимной любви и ласки, и подумал, что родней и ближе её у него никого не было, и нет. От этих, новых для него и таких высоких, словно звенящая струна, чувств, сердце больно затрепетало и сжалось, а к глазам подступили слёзы.

– Мне нужна, – быстро проговорил он и крепко обхватил девушку своими здоровенными ручищами, покрывая поцелуями её лицо и шею, её счастливые, ещё не просохшие от слёз глаза и полуоткрытые губы.

– Ой, осторожней, осторожней, медведь! Совсем раздавишь меня! – запричитала Ритка, притворно пытаясь ослабить его железные путы, и, заливаясь, при этом, своим рассыпчатым, непритворным смехом.

– А всё-таки, они сегодня лают не так, как всегда – вдруг произнесла она, совершенно нелепую, и неподобающюю обстановке фразу, – как-то уж очень громко и грозно.

– Кто они? – рассеянно пробормотал Ронин, продолжая её целовать.

– Как кто? – Собаки, конечно же, – опять засмеялась Ритка, но, на этот раз, уже с головой погрузилась в захлестнувшие её волны Серёжкиных поцелуев, не отвлекаясь более ни на лай собак, ни на шум просыпающихся улиц, ни на будильник, взорвавшийся дребезжащим звоном на прикроватном, журнальном столике, возвестив тем самым, о начале нового, трудового дня.

Глава 5
Визит старого друга

Начальник городского управления полиции полковник Друзь придвинул к себе массивную гранёную пепельницу, сработанную из цельного куска горного хрусталя, и жёлтыми пальцами заядлого курильщика утопил в ней очередной окурок.

– Чёрт знает, что делается! – вслух посетовал он, глядя, как целые вереницы уличных, разномастных и разнопородных псов, словно стайки лёгкой кавалерии, скорым аллюром пересекают центральную улицу города, прямо под окнами мэрии и полицейского управления.

– Чёрт знает, что! – с чувством повторил он и полез в пачку за новой порцией никотина. Всего два дня назад начальники муниципальных структур, в том числе и он, собирались у главы города. Говорили только об одном: как навести порядок на улицах, очистив их от грязи, пьяных хулиганов и бездомных собак. И что в итоге?! За два дня телефоны районных отделов полиции, прокуратур и коммунальных служб раскалились добела, а канцелярии распухли от входящих жалоб и заявлений. Подумать только: число покусанных увеличилось в разы. Дошло до того, что собаки перекусали самих сотрудников спецавтохозяйств, занимающихся их отловом! Теперь уже медики били тревогу: вакцины для прививок от бешенства на всех не хватит. Роберт Маркович прервал свои грустные размышления, машинально вставив в угол рта новую сигарету, и щёлкнул зажигалкой. Затянувшись, он по старой привычке выпустил несколько аккуратных колечек дыма, которые плавно поплыли вверх, постепенно источаясь рваными, белесыми краями и, всё больше расползаясь по окружности. Постояв так с минуту, и, полюбовавшись своим произведением, он достал из ящика стола связку ключей. Суетливо погремев ею, выбрал из неё один ключ, и тотчас вставил его в замочную скважину рабочего сейфа, в котором, по обыкновению, на всякий случай, была всегда припасена бутылочка – другая, как он выражался «дежурных огнетушителей» с красивыми названиями «Хеннесси» или «Реми Мартен». Но не успел он довершить начатое, как на столе задрожал телефон, заставивший его от неожиданности вздрогнуть и испытать внутреннее напряжение.

– Роберт Маркович, – залепетал в нём голосок секретарши, – к Вам – посетитель: Мендинский, такой. Говорит, по личному вопросу, и, якобы, его визит согласован. Примите?

– Мендинский… Мендинский… – забормотал он про себя – Какой ещё… Ах, Мендинский! – воскликнул Друзь, досадливо морщась, – Пусть войдёт. И полчаса меня нет ни для кого. Ни для кого, понятно! – закричал он. Через пару секунд на пороге кабинета выросла фигура директора ЧОПа, почти заполнившая собой весь дверной проём.

– Опять на'гушаем Феде'гальный закон о ку'гении, до'гогой Г'обег'т Маг'кович, – слащавым голосом пропел Мендинский, устремляясь сразу на середину кабинета с разведёнными для объятий руками.

– Ну, давай, ещё ты поучи меня, законник, – Друзь, натянуто улыбнулся, и вышел из-за стола навстречу гостю. Приятели обнялись.

– Коньяк будешь? – сразу и без предисловий предложил Друзь.

Мендинский отрицательно покачал головой.

– А я буду, – сказал Друзь и налил себе треть бокала.

– Тебе ничего не показалось странным, пока ты шёл сюда? – спросил он, быстро осушив бокал и, тыча в рот очередную сигарету.

– Я сюда ехал, – ответил Мендинский.

– Ну, хотя бы и так. Тебе ничего не показалось необычным?

– Как не показалось. Ещё как показалось… Словно на выставку собак попал, – кг'угом эти тваг'и бегают. Одна – чуть мне под колёса не угодила. Что, вообще, пг'оисходит, Г'обег'т?

– Сам бы хотел знать. Они, словно, с цепей посрывались и наводнили весь город. Служба очистки, коммунальные хозяйства, спецавтохозяйство, – всё парализовано! Всё! Люди боятся идти на работу, родители детей в школу не пускают. Какая-то природная аномалия, да и только! Никто ничего толком объяснить не может. И всё это – в преддверии международной экологической конференции, – Друзь нервно рассмеялся, – Представляешь, – продолжал он, – в наш город через пару недель понаедет с десяток-другой мировых светил экологии: немцы, там, голландцы, ну и разные прочие шведы, а тут такое творится. А, вдруг, не дай бог, конечно, какая-нибудь шавка, благо, если не бешеная, укусит пару профессоров за задницу. Что, тогда, а?! Политический скандал? Ну, разумеется. Наши либералы сразу заподозрят провокацию, а то и диверсию, а в иностранных СМИ раструбят о новом, блин, зоологическом оружии русских. Оно мне надо? – И полковник снова потянулся к красивому, гранёному квадрату, который Мендинский уже мысленно окрестил «штофчиком».

– Будешь? – он выжидающе глянул на директора, занося «штофчик» над жерлом бокала. Мендинский вновь отрицательно мотнул головой.

– А я буду, – снова сказал Друзь и наполнил бокал до половины.

– Я к тебе, Г'обег'т Маг'кович, собственно, вот по какому делу… – начал было Мендинский, желая прервать затянувшееся виночерпие, но его сановитый собеседник упреждающе поднял вверх указательный палец. – Всё знаю, Сёма, всё знаю… Ты, ведь, ко мне тоже по «собачьему вопросу», не так ли? – Это прозвучало весьма комично и неожиданно. Мендинский, не сдержав смеха, сразу же поперхнулся табачным дымом, висевшим в кабинете плотным смогом, и, размахивая руками, словно пловец, преодолевающий бурное течение, знаками запросил воды.

– Воды нет, есть только коньяк, – по-дружески и безо всякой издёвки констатировал Друзь, довольный произведённым эффектом, и спешно пододвинул ему фужер, плеснув туда пару глотков замечательного французского зелья.

– Так вот, – сказал он после того, как Мендинский, поневоле продегустировав угощение, прокашлялся и отдышался, – Уж не знаю, назвать ли это твоим везеньем, – он выдержал многозначительную паузу, – или ещё как, но дело это попало в разряд резонансных, и взято на особый контроль областью. Так что, теперь, хочешь, – не хочешь, а ловить этого щегла, как, бишь, его…

– Ронин.

– Точно. Ловить его придётся в кратчайшие сроки. А, знаешь, почему? – Он вопросительно уставился на Мендинского и, не дождавшись ответа, продолжал. – Да потому, что директор нашего спецавтохозяйства Ковальский, то бишь, главный истребитель всякой безнадзорной твари в нашем городе, звонит начальнику ГУВД по сотовому, а дверь в его кабинете ногой открывает. Он его брат, понял! Вот и позвонил, сукин сын. Кстати, тебя ещё не допрашивали? Ты, ведь, у нас теперь тоже потерпевший, – Роберт Маркович, который уже заметно обмяк и подобрел от выпитого, был теперь не прочь поговорить. Его лицо, с характерными следами далеко не спортивного образа жизни, приобрело багровый оттенок, выгодно тонирующий его землисто – жёлтую, от непомерного курения, кожу.

– Мне, тут, доложили на оперативке, как проходила операция по задержанию, – начал он с некоторой ехидцей в голосе, – Ну, просто стыд и срам! Как же ты так оплошал, голубчик? Не смог со щенком справиться. Ты же мастер спорта целого Советского Союза по дзюдо! – добродушно рассмеялся Друзь.

– Где тепег'ь этот Советский Союз?..

– Где, где… хм… сам знаешь…

– Вот и мой масте'г, там же. А этот… он, оказывается, вовсе и не щенок. Двоих вег'зил под ог'ех г'азделал, и у меня башка до сих пог, звенит. Видать, он пег'чатки – то свои на гвоздь не повесил, как я своё дзюдоги, и с боксом до сих пог, на «ты», – Мендинский поморщился от неприятных ощущений и воспоминаний. – В следующий г'аз гг'уппе захвата надлежит пг'инять более жёсткие мег'ы пг'едостог'ожности. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я?

– Понимаю. Только следующего раза не будет. – Полковник торжествующим взглядом стратега уставился на директора, и, желая придать дополнительную значимость моменту, смело плеснул из «штофчика» в бокал, до его верхней, позолоченной риски. Затем, молча, приготовив на закуску вожделенную сигаретку, разом осушил его содержимое. Мендинский изобразил на лице удивление, но спрашивать ничего не стал.

– Мы пробили его по всем базам, – между тем, продолжал главный полицейский города, и вот, какая получилась картина: этот Ронин, он действительно классный боец и стрелок, но у него не всё в порядке с мозгами из-за контузии. На контакт он не пойдёт и сдаваться не будет. Есть также сведения, что у него может быть при себе ствол. У меня в гарнизоне итак, знаешь ли, большой некомплект людей, чтобы рисковать ими из-за этого придурка.

– Ну, и?..

– Наши ребята из Собра, то бишь, новоявленные Росгвардейцы, завалят его при попытке вооружённого сопротивления, вот и всё. На месте при нём будет обнаружен ствол с отпечатками его пальцев, – полковник посмотрел на Мендинского пронзительным испытывающим взглядом. – Ты, хоть, понимаешь, что эти сведения носят более, чем конфиденциальный характер? – спросил он. Мендинский понимающе кивнул.

– Но ты ещё не знаешь главного, – загадочно произнёс Роберт Маркович, – Один из пострадавших по этому делу «санитаров», молодой пацан, вчера вечером умер в реанимации.

– Умер?! То есть как?! – чуть не сорвался с места Мендинский, – это, ведь, уже тяжкие телесные, повлекшие по неосторожности смерть, то есть до пятнадцати лет.

– Вот именно, – подтвердил Друзь, – Это нам и развязывает руки. Однако, я сегодня утром разговаривал по телефону с прокурором, на предмет возможной квалификации. Так вот, он говорит, что можно при желании и определённом старании вменить и убийство, если правильно разрулить умысел, характер и локализацию причинения телесных повреждений, а также специальные познания Ронина в единоборствах.

– А что по этому поводу думают в следственном комитете? – осторожно поинтересовался Мендинский, на что Друзь махнул рукой и самодовольно улыбнулся.

– Договорились же с прокурором, договоримся и с этими. Что, у нас, нужных рычагов нет в комитете, что ли? А, Сёма? Роберт Маркович вылил в бокал остатки содержимого из «штофчика» и, к явному неудовольствию Мендинского, опять закурил, не забыв, при этом, пустить в потолок несколько своих фирменных колец. – Понимаешь, – продолжал он, у меня на носу отчётный период, и комиссия из Москвы. Мне позарез нужны раскрытые особо тяжкие, и убийства в том числе, поэтому, да простит нас, грешных, господь Бог, – с этими словами Друзь неумело и неправильно перекрестился наоборот, то есть – слева направо, и многозначительно посмотрел на товарища – не мне тебе объяснять, как это делается. Пришлось маленько «схимичить».

– В каком смысле? – Мендинский улыбнулся и слегка приподнял брови.

– А в том смысле, что тому «санитару» всё равно уже нельзя было ничем помочь. Он был обречён. Да, и надо ли. Та ещё мразь была: наркоман и садист. Ковальский специально таких набирает для своего спецавтохозяйства. Кто бы ещё стал возиться в собачьем говне за такие деньги. А, так, у него случился самый обычный «передоз». Что ты хочешь, – человек с четырнадцати лет на игле сидит, дозы-то растут, а, тут ещё этот горе-боксёр… Короче, стряс он ему кукушку и, фактически, просто ускорил летальный исход, вот и всё.

– Ты хочешь сказать, Г'оберт, что… – Да, ты всё правильно понимаешь, – перебил его Друзь, – не было никакого убийства, но какое это теперь имеет значение? Пусть хоть посмертно этот «нарик» нам послужит, хоть один добрый поступок совершит…

– Но экспертиза… – начал было изумлённый директор, но собеседник опять нетерпеливо перебил его:

– Сёма, я тебя умоляю!.. Не ты ли для меня нагрел это кресло? Будь-то, сам не знаешь, как в таких случаях договариваются с экспертами? – В кабинете повисла напряжённая тишина. Мендинский уже почти пожалел, что стал невольным свидетелем этой пьяной болтовни своего приемника, но этот расклад, сам по себе, его вполне устраивал. Во-первых, он предоставлял ему моральные дивиденты, так как теперь и у него самого были личные счёты с Рониным, а, во-вторых, он мог реально и навсегда спрятать в воду концы всех тайных, финансовых сделок с Ковальским по вопросам договоров об отлове и утилизации собак на территории комбината. А, будь, Ронин жив, и, дойди дело до суда, неизвестно, куда бы эта кривая ещё могла вывести.

– Ну, тогда дело за малым, – наконец, произнёс он, – нужно только найти этого парня и разобраться с ним.

– Вот именно! – обрадовано воскликнул Друзь и поднял трубку селекторной связи.

– Анжелика, соедините меня… или нет, – лучше срочно пригласите сюда майора Габова, с полным отчётом о всех розыскных мероприятиях по делу об убийстве того парня, из отдела очистки. Срочно!

– Слышишь, как они лают, – нервно заметил Друзь, глядя в окно. Этот лай опять вернул его к той кошмарной действительности, с которой началось утро.

– Ох, чувствую я, что скоро моих парней бросят на разгон этих собачьих демонстраций, – горько усмехнулся он. Минуты две спустя, в дверь кабинета постучали, и в него быстрой походкой вошёл энергичный молодой человек, который держал в руке увесистую папку.

– Вызывали, товарищ полковник.

– Так, папку положи на стол, она сейчас нам не нужна, и чётко, в двух словах, доложи, есть результаты по розыску или нет?

– Так точно, товарищ полковник!

– Что, так точно?! – закричал Друзь, – так точно – есть или – так точно, нет?!

– Так точно, есть, – отчеканил Габов. Мы установили и отработали все связи Ронина за последние несколько лет по базе военкомата, отдела кадров УВД и его последнего места работы в охране. Потенциальный интерес в настоящий момент представляют только две персоны. Это его напарник по работе, охранник Рюмин Василий Петрович, который присутствовал на месте преступления, с ним сейчас уже работают, и его старая подружка, вернее одноклассница, с которой его несколько раз видели на улице и у неё дома, когда он ещё служил кинологом на нашем питомнике, – Маргарита Мухина. Её соседи показали, что к ней, на днях, приходил ночевать какой-то пьяный мужик, на вид, лет сорока или чуть больше… По времени совпадает с происшествием, по описанию походит на Ронина. С ней, правда небольшая заковырочка вышла, товарищ полковник.

– Какая ещё, к чёрту, заковырочка? – насторожился Друзь.

– Мы установили её адрес и место работы. По месту жительства никто не открыл, приехали на работу, в муниципальную, общепитовскую столовую, – там беседовать неудобно: кругом всё лязгает, гремит, шипит. Пригласили проехать с нами, – наотрез отказалась. Вызывайте, говорит повесткой. Тогда лейтенант Шковорода ей заявил, что повестками ему заниматься некогда, и она всё равно поедет в отдел, так как подозревается в укрывательстве преступника. А когда она спросила: какого, ещё, мол, преступника, то Шковорода ответил, что её любовника Ронина, который совершил убийство и теперь прячется у неё. Так вот, она, эта девка, дала ему пощёчину, а когда её потащили в машину, ещё и укусила за руку капитана Скрипку. Кусачая оказалась сучка. – Габов продолжал ещё что-то говорить, но Друзь и Мендинский уже тихо оба смеялись в кулак, глядя на молодое, круглое и, пятнистое от волнения, лицо майора.

– Сковорода, говоришь, – задыхаясь от смеха, выдавил из себя полковник. Ты видишь, Семён, с кем приходиться работать? Сковородки, скрипки, кто угодно, – только не люди! Вот, дать бы этому лейтенанту по башке настоящей сковородой, да и тебе, как наставнику, в придачу! Кто же так разговаривает с дамой? Друзь ещё с минуту смеялся, затем постепенно стал успокаиваться, заправляя в угол рта очередную сигарету, и уже вскоре на Габова смотрели совсем другие, хмельные и злые глаза начальника управления.

– Значит, так. Бабу закрывайте и оформляйте по мелкому хулиганству. В камере и прокачаете её по Ронину. Я уверен, что он у неё или она его прячет где-то, ему больше идти некуда. Одновременно начинайте собирать на неё материал по триста восемнадцатой, – насилие в отношении представителей власти. С комитетом и прокурором я договорюсь. А потом уже, в рамках убойной статьи по Ронину, это будет, скорей всего, завтра – послезавтра, будем производить задержание. Пока что, в камуфляжах и в форме по её адресу не суйтесь, и вообще не суйтесь туда без особого распоряжения, ясно? Пошлите какого-нибудь сантехника или почтальона, пусть попасут немного. И, учти, майор, дело на контроле в области, лично у начальника ГУВД. Если с меня за него погоны снимут, я с тебя до этого времени башку твою сниму. Ты понял?!

– Так точно, товарищ полковник!

– Свободен! Папку свою на столе не оставь.

После ухода майора, оба с минуту сидели молча, погруженные каждый в свои мысли, пока полковник Друзь не вернулся в своё привычное русло и не полез в сейф за бутылкой.

– Будешь, – спросил он без особой надежды, чтоб только соблюсти вежливую формальность.

– Ты меня уже в тг'етий г'аз спг'ашиваешь, – спокойно ответил Мендинский.

– А я буду, – последовал традиционный ответ, и Друзь привычным способом вновь обслужил себя. Мендинский тем временем не спеша поднялся с кресла, всем видом показывая, что намеревается уйти, но старался это делать, как можно деликатнее.

– Ну, что, Г'обе'гт Маг'кович, мне пог'а, – сказал он, расплываясь в доброжелательной, искусственной улыбке, да и у тебя дел по гог'ло. – Спасибо тебе огг'омное, это, ведь, тепег'ь и моё дело тоже, – он резко подался корпусом вперёд, протягивая руки для прощальных объятий. Друзь также шагнул навстречу, и они снова обнялись, похлопав друг друга по плечам, как в начале встречи.

– С меня, г'азумеется, пг'ичитается, – сказал Мендинский.

– Разумеется, – согласился Роберт Маркович. – Но только ты имей в виду, Сёма: я всякое говно не пью.

– Я это заметил, – усмехнулся Мендинский и вышел из кабинета.

Глава 6
Розыскивается опасный преступник

К обеду Рита не пришла, как обещала, что было совсем на неё не похоже. Не появилась она и позже, почти три часа спустя после обеденного перерыва. За это время в дверь несколько раз постучали, но это не могла быть Рита, потому что у неё был с собой ключ. Ронин осторожно, сквозь дымку капронового тюля, выглянул в окно. Из подъезда дома в это время выходили совершенно ничем не примечательные люди. Какая-то легковая, машина с почтовыми логотипами на дверях подобрала вышедшего разносчика газет и сразу укатила в неизвестном направлении. Позднее вышла пара тружеников коммунальной службы, в грязных, хэбэшных комбинезонах, с кожаными ранцами на плечах, из которых торчали нехитрые слесарные аксессуары. Во дворе топтались ещё какие-то люди, но никто их них не проявлял особого внимания ни к окнам квартир, ни к дверям подъезда, ни к жильцам дома. «Жаль, что с ней нет сотовой связи, – подумал Ронин, – хотя, нет, наверное, сейчас так лучше. Безопаснее. Но что же мне теперь делать, и что с Риткой? Где она?» – мысли роились в голове, как стая диких пчёл, больно жаля и не давая сосредоточиться, а сердце уже тихонько поднывало от дурных предчувствий. – Похоже, она была права, тогда, утром – вдруг, вспомнил Ронин, услышав за окном громкий, непрекращающийся лай – они сегодня, действительно, лают не так, как всегда. – Он снова выглянул через дымчатую завесу шторы на улицу. Там, время от времени, проносились небольшие, но организованные стайки собак, которые, словно спешили на какое-то своё построение, назначенное в условленном месте и в условленное время.

Всё это выглядело необъяснимо и пугающе странно. – Может быть, её покусали эти стайные дворняжки, там у столовой, где их всегда полно? – пришло ему в голову, но он тут же отогнал эту мысль, – нет, стайные не нападут зря, если, их не задирать и не лезть в их кормушки, гораздо опаснее одиночки или хозяйские, без поводков. – В нём проснулся опытный кинолог, хорошо знавший повадки и психологию этих умнейших и высокоорганизованных животных. «Надо что-то делать, надо что-то делать! – дрелью жужжала в мозгу одна и та же назойливая мысль. – Надо искать её! Бежать к ней на работу! Но, как?! Во-первых, дверь квартиры незапертой не оставишь. Значит, просто выйти из подъезда или через чердачный люк, на крышу, а затем вниз по лестнице, – не получится. Во-вторых, балкон выходит во двор, примыкающий к оживлённой улице и проезжей части. Слишком приметно, а значит, опасно. Остаётся только одно, – это окно с обратной стороны дома, то есть в спальной, – и Ронин прошёл туда, где ещё недавно сжимал в объятиях и целовал женщину, которая так неожиданно стала для него самым близким и горячо любимым человеком на свете. Сердце при мысли о ней больно сжалось и гулко застучало, а в голову вступила, уже привычная, тупая, звенящая боль. К счастью, окно спальни выходило в глухой, неприметный дворик, густо утыканный давно не стриженными и непомерно разросшимися тополями, под которыми ещё не успели растаять высокие, точно белые ватные пуфики, сугробы, наметённые недавними снегопадами. «Слава Богу, что хоть этаж у неё второй, а не пятый» – мелькнуло в голове. – Сергей вспомнил, как в пору детдомовского детства он с пацанами без страха и каких-либо последствий для здоровья частенько прыгал со второго этажа, из окна своей группы, да и не только группы. Это могло бы длиться дольше, если бы учитель физкультуры Виктор Петрович Бороздин не направил его энергию в нужное русло, определив в секцию бокса, где он самоотверженно избивал грушу и своих соперников почти целых семь лет, порядком получая при этом и сам. Между тем, пространство в оконной раме было представлено, отнюдь, не современным стеклопакетом, а обычными оконными створками с проржавевшим напрочь шпингалетом, с которым пришлось изрядно повозиться. Открыв, наконец, окно, Сергей внимательно осмотрел двор, и, выбрав наиболее подходящий момент, когда он был почти совсем безлюдным, протиснулся боком в небольшой, образовавшийся проём и встал одной ногой на подоконник. Дальше уже было дело техники, и, успев напоследок максимально прикрыть окно, что было похоже на акробатический этюд в исполнении участника любительского кружка, он сгруппировался и расслабленно прыгнул вниз, на хрустнувший и осевший под ним сугроб. До столовой, где работала Рита, было минут пять быстрого шага. Преодолев это расстояние за три минуты, Ронин наткнулся на закрытую дверь, хотя вывеска с графиком работы столовой свидетельствовала о том, что до её закрытия ещё, как минимум, полтора часа. Он постучал, сначала тихо и неуверенно, так как никогда не любил ломиться в закрытые двери, но потом его стук стал уверенней и громче, и, наконец, превратился почти в удары колокола, которые сотрясали уже не только двери, но и сами стены этого скромного заведения общественного питания. Через какое-то время изнутри послышались чьи-то, еле различимые, шаркающие шаги, и раздался грохочущий лязг отодвигающейся щеколды.

– Ну, что ты так колошматишь по двери, самый голодный, что ли?! – раздался низкий и грудной, почти оперный контральто, так не вязавшийся с образом пожилой и очень полной женщины, появившейся на пороге. – Ты, что, слепой или пьяный, что не видишь объявления? А если бы я на «сигналку» поставила? Сейчас сюда бы уже давно примчалась вневедомственная. В полицию захотел?! Смотри, а, то, ведь, я, сейчас быстро позвоню. – Она сделала вид, что собирается звонить по сотовому. Ронин растерянно посмотрел на дверь, где, рядом с рабочим графиком, действительно, висел листок объявления, на котором жирным, чёрным шрифтом было напечатано: «ЗАКРЫТО НА КАРАНТИН».

– Не надо никому звонить, прошу Вас. Я не голодный и не пьяный. Я просто ищу одного человека. – Женщина, успокоившись, критически осмотрела его с ног до головы, и, не найдя ничего предосудительного в его внешности, уже доверительным тоном сообщила следующее:

– Нам позвонили из санэпидемстанции и приказали закрыться на карантин в связи с неожиданной эпидемией бешенства. В городе творится что-то невообразимое: его наводнили собаки, и теперь они кусают всех подряд. Об этом уже вчера сообщили во всех СМИ, а также по радио и телевиденью. Рекомендовали не выходить из дома. Вы, что, разве не в курсе? – Женщина с удивлением и, уже почти с сочувствием продолжала рассматривать симпатичного незнакомца, который, несмотря на свою вполне адекватную речь, выглядел и вёл себя весьма странно.

– Я ищу Риту. Риту Мухину. Она работает поваром в вашей столовой, – не отвечая на её предыдущий вопрос, сказал Ронин. Вы можете мне помочь?

– Риту?! – она всплеснула руками и перекрестилась, – так, её ж, сердечную, нынче утром полиция забрала.

– Как забрала? За что? – у Сергея похолодело внутри.

– Сказали, что убивца у себя прячет. Тут такое было… такое, прости, Господи, – она снова перекрестилась, а затем, как-то по особенному и очень внимательно посмотрела на Ронина. – А ты, а Вы, случайно, не… – вдруг выпалила она, осенённая страшной догадкой, и, словно, спохватившись, решительно отступила назад, быстро закрыв за собой дверь, и с силой задвинув щеколду. – Сейчас будет звонить в полицию, – с каким-то безразличным спокойствием подумал Ронин и скорым, размашистым шагом направился прочь от этой злосчастной столовой, прямо к остановке такси.

* * *

Петрович жил, чуть ли не на другом конце города, но добраться до него не составляло особого труда. Звонить ему, по известным причинам, было нельзя, да и не телефонный это разговор, и Ронин, помня об их договорённости, изо всех сил торопил таксиста, посулив ему чаевые. В точке назначения он, честно, как и обещал, расплатился с шофёром, и через несколько минут уже стоял перед дверью своего бывшего напарника. Звонок не работал. Он постучал в дверь, но ответа не последовало. – Ну, давай же, давай, Василий Петрович, открывай! – Ронин с остервенелым отчаянием барабанил в дверь. Петрович был его последней надеждой, последней ниточкой, связывающей с Риткой и остальным внешним миром. Только он теперь мог через своего знакомого из дежурной части полиции добыть необходимую информацию обо всех задержанных, арестованных и перемещённых в другие заведения и учреждения города. Но дверь по-прежнему неколебимо возвышалась над ним безмолвным, железным истуканом, словно, отделяя и отдаляя от самого главного теперь в его жизни, его любимой Ритки.

– Если Вы к Василию Петровичу, так его нет, – вдруг раздался за спиной голос женщины, незаметно и тихо поднявшейся на лестничную площадку, и, теперь не спешившую с неё уходить. Вы ему кто? Родственник или знакомый? Петрович, ведь, у нас совсем одинокий. Живёт, как рак-отшельник: ни друзей, ни родных, ни знакомых. С тех пор, как умерла его жена…

– Извините, – прервал её монолог Ронин, – Вы бы не могли сказать, где он может сейчас быть? Мне он нужен. Очень! – Словоохотливая дама хотела уже было обидеться, но, увидев на лице незнакомца печать искренних переживаний, почти граничивших с отчаянием, смягчилась и потеплела.

– Вы знаете, – заговорщически прошептала она, его, ведь, забрали в полицию. Да-а-а! Он так и передал соседям, что если кто-нибудь будет им интересоваться, то он – в полиции. Представляете, кто бы мог подумать? Жил совсем один, никого не трогал. Даже, когда была жива его покойная жена… – но Ронин уже сбегал вниз, по лестничному маршу, влекомый чувством тревоги и опасности, нависшей над Петровичем и Риткой.

На улице уже начало темнеть, когда он добрался до отдела полиции, обслуживающего её район. Сам он жил в другом районе, на значительном удалении отсюда, поэтому поиски этого заведения, ставшего для него в одночасье враждебным и ненавистным, заняло немало времени. На фоне новых событий и переживаний чувство опасности, которое ещё недавно делало его таким внимательным и осторожным, не только притупилось, но почти совсем исчезло, сменившись новым, – каким-то рациональным и волевым отчаянием, толкавшим на решительные и непредсказуемые поступки. Сергей, вдруг, перестал бояться, перестал оглядываться и торопиться, гонимый страхом и природным инстинктом самосохранения. Его мысли самопроизвольно переключились в режим оперативного управления, так, как это было когда-то, много лет назад, на границе. – Кого мне бояться, – думал он, – в лицо меня, всё равно, здесь никто не знает. В лучшем случае, они теперь стерегут Риткин дом, если, конечно, в полицию позвонила уборщица столовой, в худшем – уже сломали дверь или залезли в окно. Но здесь-то, меня, уж, точно никто не ждёт в гости! Риточка, милая, хорошая моя, пожалуйста, догадайся, что меня уже нет в квартире, – почти взмолился он, мысленно обращаясь к ней, – ну, не мог же я торчать там до позднего вечера, раз ты не пришла домой. Не говори им ничего, не ведись на уговоры, посулы и угрозы и выброси ключи, если сможешь. У них же ничего нет на тебя. Ничего! Всё будет хорошо, всё будет хорошо, – как заговорённый повторял он. – Ты только потерпи, родная, немного потерпи. – Он решительно шагнул в здание отдела и подошёл к окошку дежурной комнаты, откуда на него сразу вопросительно воззрился худощавый, молодой лейтенант с лицом монаха – схимника, на котором росли жидкие, рыжие усики и проявлялась зачаточная форма бородки, что вкупе с прилизанной чёлкой, делали его вид жалким и беззащитным. – «Блаженный», – почему-то сразу пришло на ум Сергею, и он внутренне улыбнулся своей лингвистической находке.

– Добг'ый вечег, Извините, пожалуйста, за беспокойство – начал он с общепринятой, в таких случаях, стандартной фразы, неожиданно перейдя на мягкое грассирование, – Я – Шульман Евгений Моисеевич. Видите ли, мне, как пг'едставителю тг'удового коллектива, пог'учили узнать, за что и на какой сг'ок задег'жана наша сотг'удница Маг'гаг'ита Мухина? Её забг'али ещё утг'ом, пг'ямо из столовой. Коллектив, знаете ли, волнуется.

– Ну, на какой срок, – это суд решит, – усмехнулся лейтенант, весьма довольный своим ответом.

– А то, ведь, понимаете, товаг'ищ лейтенант, у нас там совсем некому г'аботать, – словно, не слыша его реплики, продолжал Ронин.

– У нас, это у кого?

– У нас, – это в пятой муниципальной столовой, – как можно простодушнее отвечал Ронин, – людей же ког'мить надо.

– А Вы кто, повар? – снова усмехнулся дежурный офицер.

– Нет, что Вы, я бухгалтег, – непринуждённо ответил Ронин, внутренне удивляясь своей импровизированной наглости и внезапно проснувшимся актёрским способностям. – Если всё обойдётся, – ей-богу, пойду в театральный, – успел он усмехнуться про себя.

– Бухгалтер, милый мой бухгалтер, – промурлыкал «блаженный» слова старого шлягера, – и внушительным тоном произнёс. – У нас же здесь не справочное бюро, товарищ. Сделайте запрос, – получите ответ. – И, скривив рот в улыбке, добавил, – А на повара, Вы, если честно, больше похожи. Правда!

– Ну, я пг'ошу Вас, пожалуйста! Ну, что Вам стоит… С меня же потом коллеги спг'осят, – продолжал канючить Сергей, изо всех сил изображая на своём лице умоляющий, страдальческий вид несчастного интеллигента.

– С кем ты, там, опять лясы точишь, Груздев, – раздался в глубине дежурной комнаты чей-то властный голос, – когда уже работать начнёшь?

– А это и есть моя работа, – лясы точить, – товарищ майор, – невозмутимо ответил тот, повернувшись лицом к начальнику дежурной смены. – Вот, тут, например, какой-то столовский бухгалтер интересуется некой поварихой по фамилии Мухина. Некому, говорит, теперь борщ варить в столовой и людей кормить, а наши, по ходу, приняли её сегодня утром. Я ему объясняю, что мы справок не даём, а он…

– Ладно, хватит, уже. Тоже мне, государственная тайна. Передай этому бухгалтеру, что скоро она будет варить борщ в зоне и кормить зэчек. Одного нашего покусала сучка, другому лицо разбила. Хоть не бешенная она, а? А то по городу, итак, ползут разные слухи – про бешенных собак. Нам даже факс пришёл. Звонков и заявлений на эту тему уже тоже куча. Слушай! – хорошо, что напомнил, – вдруг, оживился он, – мне же по смене передали, что её неотложка отвезла в центральную городскую с диагнозом сотрясение средней тяжести: наша пьяная дура, Люська, «наседка» из третьей камеры, разбила ей башку об стенку: беседа у них, видишь ли, не заладилась. Так что, смотри, если за сутки её привезут обратно, что, конечно, вряд ли, то содержать раздельно с Люськой, понял?! А то убьёт ещё, а нам ЧП перед московской проверкой, сам знаешь… – он провёл ладонью по горлу. Лейтенант понятливо кивнул и повернулся к посетителю, но в проёме оконной арки вместо интеллигентного бухгалтера зияло слабо освещённое пространство, являвшееся подобием прихожей, и слегка напоминавшее зал ожидания, но только без людей. Выбегая из дверей отдела, Ронин периферийным зрением зацепил доску объявлений под стеклом, с которой на него, среди прочих, серьёзно и внимательно смотрела его собственная физиономия, перепечатанная с фотографии из отдела кадров, но только изрядно увеличенная. Под ней шло описание его примет и перечень преступных и опасных для здоровья, его спортивных навыков, которых законопослушным гражданам следовало при встрече с ним всячески опасаться. Над всем этим – печатным и жирным шрифтом, исполненным красно-чёрного колора, красовалась надпись: «ВНИМАНИЕ: РОЗЫСКИВАЕТСЯ ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК».

Глава 7
Сойжин

Огромный, рыжий полукровка по кличке Уйгур, как его величали в той далёкой и забытой жизни, когда он ещё был хозяйским, доморощенным псом, выгнул упругую холку, задрав морду к ночному, морозному небу и, с усилием сжав, на свалявшихся боках, с чёрными подпалинами, выпирающие рёбра, завыл. Этот утробный и, леденящий душу, вой вожака, похожий на гортанный звук, выдуваемый из гигантской морской раковины, или полой бамбуковой трубы, тотчас подхватила вся стая, и вскоре эта дьявольская, полифоническая какофония уже звучала в унисон, как единый, протяжный звук, заполняя собой огромное, растянувшееся пространство промзоны и прилегающие к ней жилые окрестности. Услышав его, цепные поселковые псы тревожно поскуливали, позвякивая железными веригами, иные жалобно выли, иногда сбиваясь на отрывистый и беспорядочный лай. Зато свободные, неприкаянные бродяги неслись на этот зов, влекомые дремучей и необъяснимой силой, по ходу движения увлекая за собой других приблудных и безстайных одиночек. Иные, более мелкие, но многочисленные стайки из пригородных деревень и городских предместий, словно дочерние притоки, спешащие соединиться с матерью – рекой, несколько часов кряду трусили рысцой без устали, то по лесному бездорожью, то по просёлочным дорогам и тропкам, чтобы только слиться со своими собратьями в одну большую и дружную стаю. Словно разгулявшаяся стихия их нечеловеческого сознания, вырвавшаяся из под контроля вековых инстинктов, влекла и звала собак за собой, вопреки законам природы и здравому смыслу, – не к безопасным убежищам, а к очагу смертельной опасности, имя которому – город.

Старый бурят Сойжин никогда не услышал бы звуков этой собачьей оратории, будь его уши моложе даже на пару десятков лет, – слишком уж далеко она звучала, – но зато он сразу почувствовал своим необъяснимым, внутренним слухом, дарованным ему природой, их энергетическую вибрацию, открывшую ему то, чего не могли слышать и знать другие. Дархан – кузнец, последний представитель своего родового, наследного племени чёрных кузнецов, переселившихся сюда с берегов беспокойного Баргузина, ещё в конце тридцатых годов прошлого века, он в полной мере обладал всей полнотой тантрических знаний и медитативных практик, которые могли бы сделать его, согласно родовой иерархии, равным по силе шаману, а по знаниям – не уступающим достопочтенному ламе. Он родился и вырос на суровой и древней земле Курумкана, где кузнецам издревле и не без оснований приписывались почти магические возможности чуть ли не во всех сферах их человеческого бытия. Правда, в отличие от своих собратьев по цеху, Сойжин ни разу не оросил горнило и наковальню жертвенной бараньей кровью, дабы ублажить дух верховного, небесного кузнеца, – Божинтоя. Вместо этого он лил не в огонь, а, исключительно, рядом, зелёный чай, сдобренный молоком и маслом, после чего погружался в медитацию или чтение мантр. Но теперь, когда его горнило навеки остыло, а кузнечное ремесло и тайные знания ничего не стоили в глазах этого чужого, современного мира людей и машин, который семимильными шагами наступал на тайгу, превращая её в площадку для своей шумной и сомнительной деятельности, Сойжин впервые почувствовал приближение старости. Так, как жил он, уже не жил почти никто. Все его сородичи давно обрусели и сжились с современностью: кто заново отстроился, кто уехал из улуса в город. На сегодняшний день, из пяти бревенчатых, сложенных из листвяка, восьмиугольных, безоконных юрт, обнесённых глухим забором, на окраине тайги, жилыми оставались только две. В одной из них жил он, в другой – его молодой соплеменник Сахир, да и тот, – больше наездами, – ибо город давно поглотил его вместе с семьёй, в жилах которой уже наполовину текла русская кровь. Другие же попросту пустовали годами, не тронутые ни людьми, ни временем, словно их обитатели однажды куда-то уехали по делам, и, вот-вот, должны были вернуться. Городские власти держали эти восьмиуголки за некую экзотическую достопримечательность, хоть и не приносящую большого дохода, но представляющую туристический интерес, в особенности, для тех иностранцев, которые желали своими глазами увидеть отмирающий уклад родовых, бурятских улусов. В основном, таковыми являлись американцы, японцы и немцы. В период их докучливых наездов, хотя и предварительно согласованных, то, бишь, заранее запланированных наверху, Сойжин уходил в тайгу, оставляя гостям лишь возможность сфотографироваться на фоне монгольских гэров, сиротливо выглядывающих из-за забора, да послушать голословные байки гида, чем сильно напрягал местный турбизнес и мэрию, поскольку путь сюда был не близким. Старый кузнец жил в своём опустевшем и обветшалом улусе почти безвыездно последние десять лет, без телевидения и прессы. Единственным средством коммуникативной связи с миром людей и мостиком с «большой землёй» для него теперь были те, четверо здоровых и весёлых мужиков, в зелёных, пятнистых камуфляжах с неизменно торчащими между лацканами полосатыми треугольниками тельняшек, которые раз в полмесяца, приезжали сюда из города на двух «джипах» и привозили ему продукты питания. Заодно, они оставались здесь на пару-тройку деньков, чтобы поохотиться, да попить водки.

Это были люди разных национальностей и мировоззрений, но всех их объединял Афган восьмидесятых, а также то, что все они много лет знали Сойжина, любили его и почитали чуть ли не как святого. Старик платил им той же монетой, хотя очень неодобрительно отзывался об их увлечении любительской охотой, считая её убийством, и сам никогда не присутствовал при разделке мясных, охотничьих трофеев и не ел шашлыков. При этом, старик почти не говорил по-русски. Вернее было бы сказать, что он вообще почти ничего не говорил, предпочитая несовершенству слов язык мыслей и чувств, передаваемый с помощью мимики и жестов. Зато превосходно владел редким, горловым пеньем, больше похожим на звенящее, монотонное жужжание басовой струны, на очень низкой частоте, и мог часами общаться с обитателями тайги на их языке.

Но на этот раз карабины гостей ни разу не огласили тишину таёжных урочищ своими раскатистыми выстрелами, дымок мангала не разнёс по улусу пряный запах свежего, жареного мяса, а в юрте не раздавались наперебой, всю ночь до утра, их басистые, хмельные голоса, и не грохотал заливистый, дружный смех. Люди приехали поздно ночью, быстро спешились, выгрузив купленные для Сойжина продукты и хозяйские принадлежности. Затем один из них, по имени Гэсэр, несколько минут поговорил со стариком на его родном языке, после чего, все поспешно уселись в свои «джипы», и, взревев черырёхлитровыми, немецкими дизелями, устремились к городской черте, оставив ему на излечение «пациента», – моложавого, но здоровенного парня по имени Сергей, который находился без сознания, и, по-видимому, страдал амнезией. Само небо прислало старому кузнецу дурную весть о грядущих переменах, напомнив ему и этим странным приездом гостей, и этим жутким, собачьим воем о вечной карме и великом разломе человеческих судеб, идущим по Земле. Сойжин неподвижно замер, напряжённо вслушиваясь в тишину пустого пространства, протянувшегося на сотни миль вокруг, и плеснул немного зелёного чая с солью в очаг, разложенный посредине юрты, чтобы задобрить духов огня. Огонь, словно приняв подношенье, пыхнул с новой силой, выдав добрую порцию тепла, и взвился тонкими, кудрявыми струйками дыма к бревенчатому своду крыши, которую поддерживали четыре тэнги, – свежеоструганных столба, прямо в полое отверстие на самом её верху, служившее и дымоотводом, и источником света в юрте. Потом он положил к изголовью человека, лежавшего на деревянном настиле, несколько острейших, стальных ножей собственной ковки, через которые собирался передать ему жизненную энергию, и принялся читать мантры.

* * *

Ронин открыл глаза и увидел звёзды. Они светили сквозь округлый проём в крыше и были такими большими и яркими, словно он видел их в телескоп. Где-то рядом весело трещал огонь, но, не смотря на его весёлый треск, было довольно сыро и холодно. Пахло снегом, свежей сосновой стружкой и дымом. «Где я? – подумал он, – неужели это опять случилось со мной?» – Сергей попытался восстановить в памяти цепочку произошедших событий и осмыслить происходящее, но тщетно. Эти приступы сильнейшей головной боли, сопряжённые с потерей сознания и последующим провалом в памяти, происходили у него с незавидной периодичностью несколько раз в год, особенно, в минуты нервных расстройств и сильных душевных переживаний. Теперь это было его пожизненной визитной карточкой, подаренной ему контузией и тем маленьким осколочком, глубоко сидящим в черепной коробке, который врачи в своё время так и не рискнули достать.

– Где я? – уже вслух повторил он, усевшись на край настила и, озираясь по сторонам. – Вместо ответа на него уставилось улыбающееся, скуластое лицо старого бурята, которое в подсвеченных огнём сумерках жилища казалось ещё более жёлтым, морщинистым и старым. Старик сделал несколько странных, кругообразных движений ладонями над его головой и что-то пробормотал. Сергей не знал, сколько времени он здесь находился, но голова его больше не болела, не было ни ощущения страха, ни тревоги, – только лёгкость и безмятежность.

– Сайзин делать для русский хоросо, – вдруг заговорил старик своим туземным, шепелявым голосом, – Сайзин – друг. – Его восковое лицо лучилось искренней заботой и участьем. Он наполнил до краёв две глиняные чашки каким-то мутно-зелёным напитком, похожим на чай, и одну протянул Ронину в знак гостеприимства. Напиток источал странный запах, но отказываться было нельзя.

– Хурэмгэ, – осень хоросо, Сайзин любит хурэмгэ, – сказал бурят и приложился губами к чашке, пролив перед этим из неё несколько жертвенных капель в огонь очага. Ронин также сделал несколько больших глотков и поставил чашку. Содержимое по вкусу напоминало пиво, и, судя по всему, содержало в себе приличные градусы. Вскоре по телу разлился лёгкий хмель, и голову слегка закружило. Теперь он внимательно, даже с любопытством рассматривал этого странного деда с лицом явно монголоидного типа и убогую утварь этого экзотического жилища, больше похожего на пещеру. А, вскоре к нему стала возвращаться и память: сначала, – в виде отдельных образов, затем – событий, и, наконец, он вспомнил всё до мельчайших подробностей, вплоть до того самого момента, когда с ребятами – афганцами, приехал в больницу и забрал оттуда Ритку, минуя инстанции обескураженной и растерянной охраны, медсестёр и дежурного врача. А за час до этого, все четверо, они прибыли к нему, как по тревоге на дежурный сбор, по первому же звонку, в котором прозвучала мольба о помощи и отчаяние, и, одетые в свои излюбленные пятнисто-полосатые камуфляжи, под видом полицейских, спокойно и решительно подкатили на своих чёрных монстрах к дверям приёмного покоя и нажали кнопку на его двери. Потом вошли внутрь здания, мельком, впотьмах, предъявив ветеранские «корочки» и экспромтом произнесли должные фразы представителей закона. Через несколько минут Ритка уже, как всегда, легкомысленно смеялась, переходя, при этом, на беззвучный, тихий плач радости и покрывала поцелуями его лицо. У неё слегка побаливала и кружилась голова, но никаких открытых ран, требующих наложения швов, на голове не было, так что передвигаться и совершать любые активные действия она могла без посторонней помощи. Гэсэр, которого все почему-то называли «монголом», хотя он был выходцем из Восточной Сибири и слыл самым настоящим аборигеном таёжного Забайкалья, сразу предложил план «эвакуации» его и Риты, на «большую землю», то есть в тайгу, к старику Сойжину, которого считал своим вторым отцом. А, потом, вдруг, случилось это: ослепляющая вспышка боли в голове и всё, – полный провал куда-то в чёрную бездну, выбираться из которой раньше приходилось по несколько дней, что порядком осложняло жизнь и ему, и всем остальным. Но теперь всё складывалось иначе: он пришёл в себя через несколько часов и не чувствовал при этом никакой боли в голове. Сойжин! Конечно же, Сойжин! Это его работа! Настоящий шаман! Ронина захлестнула волна благодарности. Глядя на это лучащееся теплой добротой лицо старого туземца, Сергей всё сильней проникался к нему уважением, и всё больше чувствовал некую внутреннюю духовную связь с ним, хотя видел его впервые в жизни. Ему казалось, что о встрече с таким человеком он давно и тайно мечтал, ещё не представляя себе заранее ни внешнего облика, ни возраста своего будущего наставника и друга.

– Как мне к Вам обращаться, отец? – почтительно спросил он.

– Сойзин, – улыбаясь, ответил тот, с каким-то добрым и простодушным любопытством разглядывая своего молодого собеседника. В его взгляде, словно, вольтова дуга, светилась незримая, видимая только ему, Сергею Ронину, ниточка обратной духовной связи, по которой люди сразу отличают своих от чужих.

– Где моя Рита? – спросил он.

– Она сесяс далеко и ей хоросо. Придёт Гэсэр, – расказэт, – немногословно, но внятно ответил Сойжин. – Есё Хурэмгэ? – вдруг добавил он весёлым и лукавым тоном.

– Можно, – ответил Сергей и от души рассмеялся, чувствуя, что ему действительно хорошо и легко в присутствии этого человека. Старик вновь наполнил свою рукодельную, глиняную утварь этим мутноватым подобием не то молочной браги, не то пива, не забыв, при этом, задобрить духов огня, после чего раскурил маленькую, щербатую трубочку, наполняя восьмигранное пространство юрты пряным ароматом незнакомых таёжных трав. Дымок его трубки тотчас слился с белесыми струйками дыма, восходящего с горящего очага к отверстию в потолке крыши. От выпитого стало теплее, но всё равно, снежная прохлада тайги незримо присутствовала в утробе этой странной древесной конструкции, которая веками согревала бурятских старожилов, упорно не желавших приспосабливаться к требованиям времени. Зато здесь никогда не водилось мух и комаров, не любивших прохладных сквозняков, и не было запаха застоявшегося, домашнего пыльного тлена, который так отличает городские квартиры от загородных деревянных усадеб. Сойжин был последним из могикан в своём улусе и готов был умереть вместе с традициями предков, свято веря в свою счастливую карму.

– Сойжин, – тихо обратился Сергей к деду, – Что происходит вокруг? Почему в городе взбесились собаки, к чему всё идёт и чем это закончится? Мне кажется, что ты один знаешь ответ.

Лицо старого бурята, словно вылепленное из жёлто-коричневой глины вдруг перестало улыбаться, разгладилось и освободилось от морщин. Он несколько раз пыхнул трубкой и задумчиво уставился немигающим взглядом в пространство, обтекающее Сергея, но на самом деле, глядя мимо и сквозь него.

– Присло больсое зло. Будет сильно плохо. В этот год – серес собаку. В другой – серес волка и птису. Селовек здесь не хозяин, – слуга. Нельзя убивать так много. Селовек сильно много убивает. Будет плохая карма. Осень плохая. Ты сам разбудил духов, ты открыл дверь туда. Ты и закроес её.

– Какую дверь, куда открыл?! – воскликнул Сергей и вопрошающе уставился на старика. Но тот, с последними словами, отвернулся от собеседника, и, достав изо рта трубку, стал сосредоточенно бормотать приглушённым речитативом что-то напоминающее молитву. Потом внезапно повернулся к Сергею и коротко, но властно произнёс:

– Спи!

Ронин, вдруг, почувствовал, как его веки наливаются тяжестью, а все члены тела расслабляются, пронизанные внезапным потоком тепла. В уплывающем сознании, словно огоньки угасающего костра, заплясали загадочные образы животных и птиц, пронеслись обрывки слов о плохой карме людей и какой-то, якобы, открытой им двери, но вскоре и эти огоньки рассыпались и погасли в накатившей волне сновидений, несущей его в бездну другой, неземной реальности.

Глава 8
 Сон Ронина или схватка в горах

Со дна ущелья тянуло холодной сыростью, наполнявшей сердца проводников почти осязаемым чувством подступающей опасности. Внизу, в горном распадке, как в каменном мешке, словно пытаясь вырваться, извивался и посверкивал чешуйчатой змейкой многоводный Пяндж, зажатый с двух сторон гигантскими кручами, голые склоны которых изредка оживляли зелёные оазисы таджикских и афганских кишлаков. Попадая в узкие ущелья, обрамлённые неожиданными для глаза хвойными зарослями, взбешённый Пяндж ворочал речные валуны, закручивая в спираль золотоносный песок и гальку. Но затем, вырвавшись на равнины альпийских лугов, успокаивался, и тёк безмятежным и величественным маршем, среди цветущих ирисов, маков и эдельвейсов, пока внезапные, скалистые преграды не возрождали в нём прежний, крутой нрав.

– Ахмед Хан не пойдёт через ущелье, – уверенным тоном произнёс сержант Тимурбеков, поглаживая своего питомца по кличке «Шейх», и при этом пристально вглядываясь, сквозь утренний туман, в очертания речных отрогов, – слишком опасно и неудобно для переправы большой партии груза.

– Это как сказать, – возразил напарнику старшина Ронин, легко похлопывая по холке и придерживая у ноги «Рэкса». – Ахмед Хан – хитрый шакал: он выбирает дорогу там, где его меньше всего ждут. В ущелье шумно, и там нет манёвра ни бойцам, ни собакам. Да и след здесь взять не просто даже самым натасканным по наркоте псам. И, кроме того, он предпочитает переправлять наркотики небольшими партиями. Поэтому, я думаю, что он пойдёт здесь. В пользу этого говорят и разведданные. – Сергей внимательно посмотрел на напарника, которого знал чуть больше месяца, но уже успел изучить его и оценить, как отличного проводника и классного стрелка.

– Ну, а теперь задавай вопросы, Рустам.

– Сколько у него людей? – спросил Тимурбеков.

– Не больше семи – восьми. Он практикует тактику небольших летучих отрядов из числа отъявленных и хорошо обученных головорезов, причём с использованием собак. Впереди два – три наркокурьера со своей легендой, а за ними – огневое прикрытие и собака. Так что, кто кого вперёд обнаружит, это ещё вопрос. У чьих собак нюх лучше, тот и будет стрелять первым.

– Ты думаешь, придётся стрелять?

– А ты думал, что этот полный боекомплект, с которым мы тащимся в горы, – простой маскарад? Ты давно на границе?

– Скоро год, если не считать учебки в школе служебного сабаководства.

– Ну, вот, а я – четвёртый. И, ты знаешь, за это время почти ни один из наркокурьеров не поднял рук на предупредительный окрик. Ни один! Эти мешки с «белой дурью», которые они не доверяют даже ишакам, а тащат на себе, стоят дороже их жизней. Хозяин, который их послал, не заплатит ни одного афгани за их шкуру, если они не доставят груз по назначению, но сами, при этом, вернутся живыми. Поэтому, для них лучше здесь принять достойную смерть, чем мучительную и позорную там. Понял?

– Зачем ты мне всё это рассказываешь, старшина? – добродушно улыбаясь, спросил сержант. Я сам мусульманин, вырос в горах и хорошо знаю обычаи здешних мест и тех, кто живёт за героиновой речкой. К тому же я неоднократно участвовал в задержаниях на своей заставе. Правда, там пока обходилось без крови так как, в основном, нарушителями были местные декхане, сельские торговцы и родственники из соплеменных кишлаков, и границу они переходили на открытых и доступных участках. Так что, каких-либо серьёзных боестолкновений у нас не было.

– Да, участки границы на разных заставах разные. Тебе повезло, – просто ответил Ронин. А как на нашей заставе оказался?

– Командование направило, – коротко и уклончиво ответил тот. Но Сергей и так знал, что Рустама, как лучшего по своей специальности, откомандировали к нему из соседней погранзаставы для проведения операции по поимке и ликвидации главного поставщика героина, – Ахмед-Хана, который, в своё время, лет десять назад, участвовал в нападении на двенадцатую заставу «Саригоры», где полегло смертью героев двадцать пять бойцов, и теперь каждый из погранцов, каждого нового призыва, носил в душе негласную клятву – вернуть при случае должок. Но зато не каждая собачка подошла бы для этого. Из трёх псов, что числились на заставе Ронина, только его «Рэкс мог качественно сработать по наркотикам. Зато «Шейх», питомец Рустама, с соседней ближайшей заставы считался непревзойдённым бойцом, поэтому вместе они могли бы исполнить неплохой дуэт в паре со своими хозяевами. Ведь, чтобы перекрыть или уничтожить наркотрафик на таких участках границы, как Хорогское ущелье, порой недостаточно и большого отряда бойцов с бронетехникой и «вертушками»: они просто бесполезны в узких, горных мешках. Зато бывает вполне достаточно несколько бойцов со снайпером в придачу, да хорошего инструктора с собакой, натасканной на белый порошок. Таких собак, как «Шейх» и «Рэкс» теперь, не то что на горных заставах, – в целых пограничных отрядах днём с огнём не сыщешь. Но, как известно, собачий век на Памире не долог. Суровый климат и сильно разряженный воздух высокогорья изнашивают организм животного за считанные месяцы. К тому же пункты обучения сторожевых и поисковых собак находятся за сотни километров от границы, в Ташкенте и Алма-аты. Учить их государству в последнее время стало не по карману, особенно работающих по наркотикам. Вот, штатное расписание хвостатых, и сократилось до минимума. Только начнёшь привыкать к питомцу, а тут уж и до его списания недалеко. Благо, если бы они выходили на заслуженные пенсии, да ещё с ветеранскими льготами, а то, ведь просто списывают в утиль, как отработанный материал, а что дальше, – и догадаться не трудно. Одно дело «европеец» Рэкс, которого в шутку прозвали именным оружием старшины Ронина: с ним приехал на заставу, с ним вскоре и отбудет на «дембель». И совсем другое дело – могучий «азиат» Шейх, белый туркменский волкодав, с холкой до семидесяти пяти сантиметров в высоту, прирождённый боец, умница и красавец, казённый век которого уже начали отсчитывать военные чиновники. И потому всё тревожнее с каждым разом бьётся сердце инструктора, всё сильнее болит душа за своего питомца, который сейчас, прерывисто и шумно дыша, рвётся себе вперёд, по горячему следу и нетерпеливо натягивает поводок, торопя хозяина, а потом один, словно пущенная вперёд стрела, летит, летит во всю прыть, низко пригнувшись к земле, весь заряженный на прыжок, быть может, в последний раз, быть может, – навстречу своей гибели. Пограничники молча посмотрели друг на друга, словно каждый понимал о чём в эту минуту думает другой и больше не задавали лишних вопросов.

Между тем, утренний туман в гигантских, каменных расселинах постепенно растаял, и очертания краснеющих гор, и перекаты своенравного Пянджа приобрели обозримую ясность. Его журчащий поток скрадывал все остальные звуки, лишая возможности сосредоточить слух на чём-то конкретном. Однако, минуту спустя, «Рэкс» неожиданно замер, потянув носом влажный воздух ущелья и тихо зарычал, сообщая тем самым о приближении незваных «гостей».

– Спокойно, Рэкс, спокойно, – быстро отреагировал Ронин, – молодец. Он поощрительно потрепал овчарку по гривастой, мощной шее и приложил к глазам окуляры превосходного Цейссовского бинокля, подаренного ему командованием в качестве почётного приза за победу в боксёрском турнире. На другом берегу реки было по – прежнему тихо и пусто. И пока чувствительная немецкая оптика, в руках Сергея, жадно выхватывала из неясного пространства малейшие сполохи света, цепочка из пяти бойцов, рассыпанная на определённой дистанции друг от друга, и, трусившая до этого следом за вожатыми, по каменистым тропинкам, вдоль склонов ущелья, уже подтянулась и заняла исходный рубеж. Негромко и слаженно, как по команде, и, почти без щелчков, прокатились по затворным рамам язычки затворов, переводя оружие в положение на изготовку к бою, а сами силуэты пограничников незаметно слились с очертаниями каменных выступов. «Рэкс» снова негромко зарычал, и, похоже, его нервозность передалась «Шейху», который слегка напрягся, чуть слышно поскуливая, и вопрошающе уставился на хозяина в ожидании команды.

– Спокойно, парни, – повторил Ронин. Но чутьё, как всегда, не обмануло «Рэкса», и уже вскоре на противоположном берегу обозначились еле различимые признаки движения в виде цепочки передвигающихся фигурок людей. Медлить было нельзя. Котрабандисты находились в зоне поражения, пока преодолевали скользкие пороги Пянджа, где течение было бурным, но не широким. Но сразу за порогами, в двух-трёх минутах быстрого шага по воде, их ждало спасение в береговых гротах, где можно было надёжно укрыться и оттуда вести маневренный огонь. Собаки, в предвкушении команды, хрипло и часто задышали, давая натяжку ремням поводков. Рустам, как и было предусмотрено планом операции, выждал нужный момент, и, сложив ладони рупором у рта, прокричал несколько фраз на гремучей смеси средне – азиатских наречий, которых в здешних местах насчитывалось не меньше десятка, и чтобы быть в точности понятым, повторил ещё раз, подкрепив сказанное убедительным аргументом в форме короткой, автоматной очереди. Многие неграмотные жители кишлаков Горного Бадахшана даже не знали, что говорят на древнеперсидских диалектах, на которых говорили и писали несколько веков назад великие Омар Хайям и Фирдоуси. После предупредительных окриков и выстрелов движение по реке ненадолго прекратилось, но вскоре возобновилось вновь, уже с удвоенной энергией.

– Не стреляйте! Не стреляйте! – взмолился чей-то голос на таджикском фарси. – Я бедный Салим, из соседнего кишлака. Вместе с братом Сафаром идём к вам торговать солью, сахаром и спичками. Мы всегда здесь ходим. Не стреляйте! – Не дожидаясь ответа, «братья», изрядно обременённые ручной и заплечной кладью, ускорили шаг по направлению к таджикскому берегу, пока их не догнали ещё двое плечистых носильщиков, с вещмешками и сумками. Когда же до спасительных гротов оставалось немногим более десяти метров, с чужого берега, из-за скал, ударил отвлекающий огонь группы прикрытия. Вокруг пограничников заплясала отлетающая от скал крошка, и вперемежку с ней повис красный туман из каменной пыли. Над головой тонко и мелодично, словно певчие птахи, затенькали и засвистели свинцовые горошинки. Бойцы тот же час открыли ответный огонь, не давая бандитам поднять головы. Наступал благоприятный момент для захвата наркокурьеров, поскольку, теперь, все четверо, уже успели оторваться на значительное расстояние от группы прикрытия, прижатой к берегу плотным огнём, и к тому же были безоружны, не считая ножей, которые являлись непременным атрибутом принадлежности любого горца. Они уже почти достигли берега, когда Ронин, подав условный знак Рустаму, расчётливым и быстрым движением отстегнул от ошейника «Рэкса» соединительный карабин, и, перекрестив макушку пса, громко и властно отдал команду на задержание. То же сделал и Рустам, и вскоре собаки и люди уже не спускались, а почти скатывались, чуть ли не кувыркаясь, по осыпающейся насыпи склонов, и, при этом, не переставая поливать боевиков огнём, снова вскакивали на ноги и бежали рысью, разбиваясь цепью вдоль береговой линии. На «верхнем этаже» остался только снайпер Фархад со своей остроглазой и верной подругой Зебо, как ласково величал он свою винтовку-«эсвэдэшку», или «веслом», как шутливо окрестили её сослуживцы.

«Рэкс» первым достиг берега, и со всего маху, в прыжке, передними лапами обрушил наземь одного из «братьев» по имени Салим, после чего принялся возить его по песку и гальке, пока тот в ужасе не завопил, ощутив мощь вошедших в его плоть клыков, и не замер с молчаливой покорностью, растянувшись плашмя на берегу, и, опасливо закрыв голову руками. Тем временем, «Шейх» уже терзал второго нарушителя, барахтаясь с ним в воде, и, при этом, поднимая целый фонтан брызг. Тела двух других курьеров, зацепившись конечностями за порожистое дно, безучастно болтались по – вдоль течения, окрашивая его кровью и мучнисто-белым порошком, быстро вымывавшимся из пробитых пулями домотканых, заплечных мешков. Эти двое попали под перекрёстный огонь, и теперь уже вряд ли кто-либо мог точно сказать, с какого берега к ним прилетела смерть: то ли Фархад со своей красавицей Зебо позаботился о них, то ли стрелки Ахмед-Хана.

Неожиданно с афганского берега, словно чёрная тень гривастого чудовища, метнулся огромный «кавказец», который в считанные прыжки преодолел стремнину и, обогнув «Шейха», выскочил на берег и бросился на «Рэкса», стерегущего Салима. Отработанным движением мощного, мускулистого тела он сначала осадил его, а затем, навалившись сверху всей своей массой, с силой сомкнул челюсти на собачьем загривке, и уже не выпускал его до тех пор, пока соперник не начал хрипеть. Но, даже слабея с каждой секундой, «Рэкс», как заправский борец, продолжал швырять «кавказца» из стороны в сторону, пытаясь сбросить его со спины. Однако тот явно не спешил и, действуя, как хладнокровный убийца, и, ни на миг не разжимая бульдожьей хватки, продолжал медленно жевать шею «Рэкса», неумолимо подбираясь к его горлу. Враждующие стороны даже перестали стрелять, всецело поглощённые зрелищем. Ронин, чувствуя, что стрелять с такого расстояния сейчас нельзя, почти со слезами отчаяния на глазах, до сиплой хрипоты, продолжал выкрикивать бесполезные команды, пытаясь хоть как – то помочь своему верному другу. Но бедняга почти уже не сопротивлялся. Его силы с каждым мгновеньем таяли, а с ними таяла и надежда на спасение. С противоположного берега раздавались ободряющие и ликующие крики в адрес «кавказца». Даже снайпер Фархад со своей высотки не мог исправить сложившегося положения. Но, неожиданно для всех, «Шейх», не дожидаясь команды хозяина, перестал терзать напарника Салима, который уже итак чуть не захлёбывался на бурлящем мелководье, вопя и цепляясь прокушенной насквозь рукой за выступающие из стремнины камни, и метнулся к берегу. Там, с ходу вмешавшись в ситуацию, он, подскочил к дерущимся и одновременно с тупым ударом своей огромной морды под рёбра «кавказца», почти по бычьи поддел его и подбросил вверх. Опешившая собака перевернулась в воздухе и шлёпнулась спиной навзничь. После падения она осталась лежать без движения, словно решила отдохнуть, растерянно и виновато поскуливая, а из её пасти нелепо и жалко торчал вырванный из загривка «Рэкса», лоскут кожи с косматым клоком шерсти. Во всей её позе было что-то неестественное, а в глазах светились недоумение и боль. Острый прибрежный валун, на который она упала, перебил ей позвоночник, и «Шейх» больше не атаковал её. На какой-то миг вокруг воцарилась гробовая тишина, почти резавшая слух. Казалось, что даже сам Пяндж умерил свой яростный пыл и притих на мгновение. Но уже через пару секунд с другого берега раздались возгласы проклятий и затрещали автоматные очереди, в унисон которым незамедлительно и дружно затароторили наши «калаши». Оставшиеся в живых, во главе с Ахмед-Ханом, предприняли последнюю отчаянную попытку спасти свой груз и пошли на рывок, но навстречу им, стреляя на ходу, уже бежали пограничники, отрезая подступы к драгоценным мешкам. Сам Ахмед-хан вырвался вперёд атакующих, громко и злобно крича и отдавая команды, но, вдруг, внезапно всплеснул руками и упал ниц, как подкошенный, прямо в кипящую пену потока. Только теперь, убедившись, что с главарём бандитов покончено, старшина нашёл глазами «Рэкса» и направился в его сторону. Обессиленный пёс лежал, завалившись набок, и тяжело дышал. В нескольких шагах от него лежал несчастный «кавказец», в одночасье превратившийся из свирепого убийцы в жалкую жертву и протяжно выл, вызывая жалость и сострадание даже у подоспевших пограничников. Один из бойцов выстрелил ему в голову, и мучения бедняги прекратились. Зато «Шейх», выполнив свою миссию, гордо восседал у ноги хозяина и победно поглядывал по сторонам, по праву осознавая себя героем дня.

Между тем, изрядно покусанный напарник Салима, являвшийся по легенде его братом Фархадом, выполз из воды под пристальным вниманием бойцов и улёгся рядом с ним, сцепив руки замком за головой. Последний бандит из группы прикрытия, с поднятыми руками и под прицелом автоматов, медленно вышел из воды, и чему-то загадочно улыбаясь, направился к месту, где находились оба инструктора с собаками. И это была общая ошибка всех, в том числе и старшины Ронина, который спокойно, и безо всякой враждебной подозрительности, наблюдал за приближением безоружного бандита, ибо в следующую минуту тот закричал своим протяжным, гортанным голосом так, словно запел: ««Ал-ла-а-х Ак-ба-а-ар!», вложив в этот крик всю силу предсмертного отчаяния и дернул кольцо предохранительной чеки у осколочной, оборонительной «Феньки».

* * *

Утром, старенькая, но вполне себе, маневренная «вертушка» Ми-8 с «трёхсотым грузом» на борту взяла курс на Душанбе. Молодой военврач, лейтенант медицинской службы Гилин, недавно назначенный на заставу начальником лазарета, поправил тугую, стерильную повязку на голове Ронина и, увидев его открытые глаза, ободряюще улыбнулся:

– Ну, что, очухался, счастливчик? Похоже, ты не в рубашке родился, а в бронежилете. Не каждому так везёт.

– Что с Рэксом? – без связи с предыдущим вопросом и, с трудом шевеля, бескровными губами, спросил Сергей.

– Да, жив твой Рэкс, жив, – ответил Гилин, – чего не скажешь о других, – и, уловив в глазах Ронина тревожный вопрос, уже без улыбки добавил:

– Рустама с «Шейхом» и ещё одного бойца разнесло в клочья. Вчера их по частям в коробки собрали и отправили в Центр. – Ты, давай лежи спокойно и не разговаривай. Мне тебя ещё до операционной довести надо. Вот достанут осколок из башки, тогда и будешь задавать вопросы. – Гилин встал с места и подошёл к экипажу, где, кроме него, находилось ещё несколько человек сопровождающих. Он стал о чём-то оживлённо с ними беседовать, указывая рукой на Ронина. Сергей был контужен, и, несмотря на то, что находился сейчас в сознании, слышал и видел очень плохо. Глаза то и дело застилал густой, вязкий туман, а в ушах – к гулу винтов и шуму двигателя примешивался монотонный, изнуряющий звон.

Меньше чем через час Сергея погрузили в пятнистый, армейский «батон» и отправили в военный госпиталь. А ещё немного погодя, когда санитарная каталка, бесшумно скользя по надраенному полу, вкатила его в операционную, незнакомый медбрат, наклоняясь к изголовью, с лукавой улыбкой, словно уже заранее знал ответ, спросил:

– Ты должок вернул? – Сергей не сразу понял смысл сказанного, глядя на это безмятежное, улыбающееся лицо. Но вскоре вспомнил, что означает это слово на языке их неписаного кодекса. Вспомнил Ахмед-Хана, замертво упавшего в воды Пянджа. Вспомнил добрые, раскосые глаза Рустама и его белесого волкодава-алабая, спасшего Рэкса от верной гибели. Вспомнил всё.

– Вернул, – почти беззвучно прошептал он и закрыл глаза.

Глава 9
 Ситуация выходит из под контроля

– А поворотись – ка, сынок. Экой ты смешной какой! – Новоявленный Тарас Бульба, с лицом полковника Друзя, едва сдерживал желание приложиться носком форменного ботинка к пятой точке стоявшего перед ним офицера дежурной части. Гладковыбритое с утра лицо полковника, красное от гнева, но благоухающее, по обыкновению, дорогой туалетной водой, отливало нездоровым, лиловым оттенком, унаследованным от вчерашнего непомерного возлияния и не предвещало собеседнику ничего хорошего. – Так, говоришь, это был какой-то еврей, по фамилии Шульберт или Шулер, бухгалтер из столовой, так?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.