Поэтические образы
Джеймс Джойс

Переводчик Михаил Меклер

© Джеймс Джойс, 2022

© Михаил Меклер, перевод, 2022

ISBN 978-5-0056-5779-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Jj. Джеймс Джойс

James Augustine Aloysius Joyce (1882—1941)

Святая миссия
The holy office

Я есть Катарсис – очищение
и в этом моё предназначение.
Использую грамматику поэтов,
мне близок Аристотель в этом.
Я переводы в барах и борделях
делаю с одной лишь целью,
дабы барды не зазнавались,
а правду из уст моих черпали.
Мой образ мыслей необычен,
он философский, эпизодичен,
но толковать меня не надо,
я сам излагаю свои взгляды.

Я каждому так предлагаю,
стремиться к аду, или раю,
для посрамления сатаны,
грехи отпущены должны.
Мистикам полную волю дайте!
Ведь даже сам великий Данте,
в доверии от римских пап,
порой был в ереси не слаб.
Некто радость ищет за столом,
со здравым смыслом перед сном,
размышляя о неудобствах,
упорно проявляет жлобство.

Меня не равняйте без раздумий
с одной из шатий прошлых мумий
и тем, кто просит его умилить,
другие тешатся, а он скулит.
Ни с тем, кто кинулся в объятия
чудной даме в кельтском платье,
и тем, кто не пьёт ни грамма,
но постоянно пишет драму,
да словно любящий супруг,
к ней лезет прямо под каблук.
Ни с тем, кто верит, что на свете,
есть только комильфо и «эти».

Нальют герою двести грамм,
а после пьяный ходит сам.
Ни те кто, как божество,
глядят на Мэтра своего,
а те, кто вьется каждый вечер
перед богачами в Hazelhatch.
Вовсе не тот, что рыдает в пост
и произносит языческий тост,
или кто ночью торопливо,
тайком от всех глотает пиво.
Ни с тем, кто в сумраке ночном
однажды встретился с Христом.

(Отмечу, правда, что – увы!
Он видел Христа без головы.)
Что ни паяц, то корчит гения
читателю Эсхила в удивление.
Для тех людей которых знаю,
я как сточная труба гнилая,
очищаю каналы в их мирах,
об этом мечтают все во снах.
Уношу их грязные ручьи подальше,
так как я это делаю без фальши.
Из-за этого я потерял корону,
хотя всё делал по закону,
но церковь в этот час невзгод,
на помощь быстро не придёт.
Задницы дают вам отпущение,
а я есть катарсиса служение.
Грех подобает всякому дерьму,
ваш грех я на себя опять приму.
Зачем шутов мне обличать,
мой долг их души облегчать.
Девиц обычно я перевоплощаю
и нежно их тела раскрепощаю.

Мой обязательный удел,
срывать оковы с женских тел,
их «не хочу» я осторожно,
довожу до «всё возможно».
Пусть внешне дева холодна,
вид делает на людях что горда,
когда ночью меж ног моя рука,
она отдастся тебе наверняка.
Друзья, поймите, бой жестокий
Ведет с Мамоной дух высокий.

Я очень верю, светлый дух,
Мамоновых разгонит слуг,
им никогда не видать свободы
от презрения и всех налогов.
Они за это мне вредят,
ведь мой учитель Аквинат,
что закален его я школой,
пока они толпой бесполой
мольбу возносят к небесам,
я обречён, я горд, упрям.
Я равнодушен, как селедка,
заткнувший вам повсюду глотки.
Бесстрашен я и всегда один,
спокойней ледяных вершин.
Мой дух не будет с их единым,
они будут работать до могилы,
для адекватного баланса
и свершения мирового коллапса.
Они закрыли двери для меня,
их отвергнет на век душа моя.

Актеры в полночном зеркале
A memory of the players in a mirror at midnight

Они думали о любви без слов,
под скрежет тринадцати зубов.
Её худая челюсть ухмылялась.
Зудело тело и обнажалось,
хлестала плеть,
дрожала плоть.
Любовь еле дыша смердела,
как из кошачьего рта разила,
была несвежа, будто пропита.
Язык был резкий у этого поэта.
Седина и кости выпирали,
а губы в поцелуях утопали.
Ужасный голод ожиданий грёз,
была соль в крови, это от слёз.
Нельзя выбрать себе миражи,
вырви сердце своё и сожри.

Послесловие к призракам Ибсена
Epilogue to Ibsen’s ghosts

Дорогие друзья для понимания,
старый Ибсен уж вне сознания.
Позвольте уделить внимание
призраку Альвинга капитана.
Я в прошлом про это не писал,
как рыцарь в грязном одеянии,
свой взгляд на пьесу излагал,
в обход запрета на молчание.
Тогда не всякий остолоп,
путал поминки, или свадьбы,
а пастор Мандерсон бы мог
об этом объявлять однажды.
Жена мне подарила пацана,
горничная дочь по году.
Радость счастливого отца
определять свою породу.
Оба клянутся, я тот человек,
чьи дети рождены судьбой.
Скажи жизнь, почему это рок,
один здоров, а другой гнилой.
Вот Олаф, он честно жил,
был безгрешен, как Сусанна,
а сифилис в бане подцепил,
от какого-то романа.
Зато блудливый Хаакон
был с дамами любезней
и должный не понес урон
от венерических болезней.
Я сам ухлёстывал не раз,
но бросил это и очень боюсь,
что горничная в какой-то час,
разведёт меня на грусть.
Я тем больше сомневался,
что ночью исповедалась жена,
друг пастор часто заявлялся,
чтобы наставить мне рога.
Не мудрено, что есть порок
и сладким может быть гарнир.
Священник и стафилококк,
они как-будто бы единый мир.
Винить всех, за всё не отвечать,
блудницы приманки женихам.
Лечитесь сын, отец и мать,
грех вам воздастся по серьгам.
Сгорел приют, а плут столяр
подставил пастора в пожар.
Храни он влажным порошок,
вот и не случился бы поджог.

Мир за это мне не рукоплескал!
Чёрт побери, я об этом написал.

Баллада о Хухо О'Вьортткке
The ballad of Persse O’Reilly

Вы конечно слыхали
о Шалтай-Болтае,
как он грохнулся и покатился,
у стены журнала остановился.
В журнале есть место для изгоя,
герб, шлем и всё такое.
Он был королём у нас однажды,
его пинали, как овощ каждый.
С Грин-стрит уехал он на покой
приказом в тюрьму Маунтджой.
В тюрьму Маунтджоя!
Заключили изгоя.
Он был возмутителем покоя,
придумал свечи от геморроя,
народу давал презервативы,
больным молоко, но от кобылы,
убрал алкогольные коллизии,
продвигал реформы религии.
Религиозная реформа,
ужасна по форме.
Он в Аррахе сказал,
что не справился, опоздал,
молочник не смог,
пошёл под залог.
Ковбой, натыкаясь на быка,
знает, что опасны его рога.
Бодливость в рогах!
В его врагах!
Надел рубашку и будь готов.
Рифма королева всех стихов!
Бальбучо, бальбачо,
у нас была курица и харчо,
жевательная резинка и ещё,
китайский фарфор,
это нам продал местный вор.
Неудивительно, что он обманул,
парням нашим даром толкнул.
Они бы взяли его на абордаж,
он убежал через первый этаж.
Их апартаменты разгромили
в дорогом отеле, где воры жили.
Скоро хлам его сожгли с дуру,
как шериф провёл процедуру.
Пристав сломал их дверь,
он не ограбит нас теперь.
Сладкие неудачи на волнах,
пришвартовались на островах.
Явился черный, бандитский бот
в заливе Эблана у самых ворот.
Видел его боевой человек,
из бара на гавани Пулбег.
Вот и Норвежский верблюд,
лучшее из тресковых блюд.
Подними его, Хости, подними,
бедный он, черт возьми!
Это было во время откачки
пресной воды из водокачки,
или согласно «Nursing Mirror»,
наш тяжеловес Хамхарихор,
смело горничную снял себе,
чтобы ухаживать за ней везде.
Ух, что она смогла вытворять!
Он Девичник смог потерять.
Ему за себя не надо краснеть
старый философ будет мудреть,
чтоб засунуть в неё свой конец,
он суть зверинца, наш самец.

Господа, Биллинг и Компания,
как Ноев ковчег очень старая.
У памятника Веллинтону
он сцепился не по закону,
его подставил какой-то мудак,
суд назначил смерть, вот так!
Жалость связали с рвотой
к его невинным сиротам,
семь бед, один ответ,
дали ему шесть лет.
Его законная жена сберегла,
её бодрость слухами обросла.
Самые большие слухи,
которые слыхали вы.
Сеудоданство! Анонимы!
Властвуйте! Замороженные!
Вот торговля будет свободной,
а собрание станет народным,
смеяться над сыном храбрым
поголовно будут скандинавы.
Его похороним в Оксманстауне
рядом с дьяволом и датчанами.
Глухонемых все сторонятся,
даже вся королевская конница
и конечно вся датская рать,
Шалтая-Болтая хочет прогнать.
Заклинания нет и потому,
в Коннахте, или в аду,
человека легко умертвить!
Кто может Каина воскресить?

Три кварка для мастера Марка
Three quarks for master Mark

«Три кварка для мастера Марка,
у него есть одна только барка.»
Об этом в небе кричала чайка,
летая у Палмерстон парка.
Увидев этот шум и гам,
орал на неё он без рубашки,
охотясь в одних штанах,
за этой пёстрой пташкой.
Эй, Марк, ты паранойя,
старый, петух. Банзай!
Будто из ковчега Ноя,
вылетел один негодяй.
Дичь улетела, махнула хвостом.
Женись, найди себе любимую,
как деньги заработаешь потом,
тогда и марку сохранишь свою.

Сатира на братьев Фэй
Satire on the brothers Fay

Два брата Фэй известны всем,
они отличные пьесы ставят
и конечно везде без проблем,
нетрадиционно роли играют.
Все зрители были изумлены.
Я очень удивил братьев Фэй,
которые не приемлют новизны.
Я просто лежал в моче своей.
В зале чистые дамы трепетали,
их белые юбки меня восхищали.

Банхофштрассе
Bahnhofstrasse

Глумливых взглядов череда
мой путь сопровождают иногда.
Сквозь катаракту я на день гляжу,
свой путь сверяю на звезду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.