Журнал «Юность» № 12/2021

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Екатерины Горбачевой «Помета»

Тема номера: новый год

Сергей Шаргунов

Вещий потолок
Новогодняя колонка главного редактора

Пустой коридор. Тьма, в которую слабо просачивается водица рассвета. Пенопластовые квадраты потолка, пыльные плафоны.

Летаю под потолком, откуда-то зная, что это обветшавшая редакция журнала, и даже знаю какого. Внезапно рядом обнаруживается кто-то, тоже парящий, которого сразу узнаю, хотя он и призрачен. Вспоминаю краем сознания: в старости он увлекался левитацией, пробовал парить. Его чуткий прищур, морщины, волчьи уши скорее чувствуются, чем различаются. Но и я сейчас призрак…

Резко сближаемся, как два больших мотылька, и внезапно он сжимает мне руку. Сжав, энергично трясет. У него совсем не бесплотное – крепкое жилистое пожатие.

Пробуждение. За окном светает, в углу комнаты под серебристой мишурой сумрачная пирамида елки, и нет никаких сомнений, что действительно только что случилась эта встреча – в каких-то десяти улицах и ста крышах отсюда.

Сон на исходе одной из ночей между Новым годом и Рождеством.

А спустя несколько месяцев позвонили из той самой редакции, позвали работать главным редактором.

– Вы же написали книгу про Катаева, почему бы вам не заняться его журналом…

Все это время, что здесь работаю, не оставляет чувство невесомости и таинственной предопределенности, словно все происходит немного помимо воли, в тонком предутреннем сне.

Но кажется, и та вдохновляющая, жесткая, воинственная рука не отпускает мою руку.

Иногда хочется остаться в редакции одному на ночь. Листать пожелтевшие крошащиеся номера (которые бережно оцифровываем и вывешиваем у нас на сайте), а ближе к рассвету, когда глаза начнут слипаться, погасить свет в кабинете и выйти в темный коридор. Привалиться к стене, запрокинуть голову к призрачно белеющему из мглы потолку или просто смежить веки.

Вдруг дальше что-нибудь случится. Скучаю по продолжению встречи.

А «Юность»-то, вы же сами видите, уж точно продолжается.

Дания Жанси

Окончила летнюю школу по Creative Writing Университета Оксфорда, прошла несколько онлайн- и очных курсов в школе Creative Writing School Майи Кучерской, приняла участие в совещании молодых писателей Союза писателей Москвы в Ершово, участник 20-го Форума молодых писателей «Липки» в марте 2021 года.

Предновогоднее

Густым декабрьским вечером, когда снег укутал в синее улицы, в опустевшей редакции грустил одинокий Редактор. За праздничное настроение в этом году отвечала только усталая гирлянда на стене.

– Несовременный, соцсети, окупаемость, тьфу ты, секс и еда, – бубнил он в адрес молодого начальства.

Их зеленый директор поручил «делать посты в соцсетях», и было в этом что-то стыдное, что лучше скрывать под покровом зимней ночи. Дело, похоже, неуклонно шло к выходу на пенсию: все намекают, да похихикивают, да вон какую ерунду поручать стали.

Редактор заходил на странички других журналов, на которые велели подписаться: уважаемые издания, а туда же. Захаживал и в профиль Ильи Никанорыча: тот писал в фейсбуке много, но дельно, да и люди интересные собирались в обсуждениях. Что уж, порядочные тоже в Сети попадались: делились правдивыми мыслями, а еще фотографиями кошечек, собачек и внуков. Только беспардонно, как всегда, преследовала яркая реклама: курсы МАСТЕРСТВА КРИЭЙТИВ РАЙТИНГ.

– Бессовестные! – погрозил Редактор экрану кулаком и закрыл окно фейсбука.

Вот же, и многие коллеги, уважаемые когда-то, там промышляют.

Вернулся к завалу писем, но и здесь, как назло, наткнулся на короткие рассказы некоей Зизи Ляфамм, творческая биография которой сводилась как раз к учебе на этих самых бессовестных курсах, и номера телефона для связи. «Ну и чему они там учат?» – ворча, пролистывал файл Редактор. Ах, приемы и коктейли, латте, креветки и смузи… Ну ничего, он тоже может так бессовестно, как эти все… Поднял трубку, набрал номер.

– Это Зизи Ляфамм? Добрый вечер, звоню вам из журнала «Новый пионер». Да, получили рассказы. Вы учились вот на тех курсах, а у кого? Пишете вы ужасно, прямо невозможно. Вас всему переучивать надо, заново. Над каждым словом работать. Как репетиторство. Да все плохо! Недостоверно, детали нужны, детали. И разделяйте пространство реальной жизни и художественного вымысла. Но… но в вас чувствуется желание писать. Могу помочь! Давайте заниматься. Да ничего страшного, что не в Москве, по скайпу. Откуда вы? Из Зеленого Дола? – Он замешкался. – А… ладно, можем по скайпу. Эм… прислать на имейл информацию? Какую вам информацию, могу прислать свои рассказы для примера… Я так занимался с одним, на Кокошинскую премию его вывел!

Закончив разговор с поддакивающим голосом в трубке, Редактор еще раз пробежался взглядом по аляповатой гирлянде случаев на богемных вечеринках и курортах. Встречались иногда и забавные. «Тоже мне, мастерство криэйтив райтинг, вести дневник такой вот жизнишки». На последнем рассказе задержался, внимательно его прочел. Говорилось о маленькой девочке из маленького города, которая ездит по маленькой квартире в кресле туда-сюда, мечтает о мире Великого Гэтсби, выдумывает его, пишет.

– Вот, умеет же сочинять. Правда, надо позаниматься с ней. Или…

И захотелось ему стать Дедом Морозом и полететь в Зеленый Дол, начудить там чего-нибудь. А может, позвонить еще раз этой Зизи или как ее там, извиниться, утешить. Только пошел он в ближайшее кафе за лавандовым рафом, как все эти бездельники из соцсетей – видел в ленте.

Что-то остановило у самой двери, может, висевшая на ней поблекшая мишура, скрученная в сердце. Ох… Уже в дубленке, еще не застегнутой, он опять включил компьютер, вошел в соцсеть, набрал имя Зизи Ляфамм в поиске. «Да нормальная она, ходит вот нарядная по своим зеленодолским пивнушкам. Ничего, значит, так ей и надо».

Новогодняя встреча

А потом был звон, яркая вспышка и длинный тоннель. Он долго летел вдоль выпуклых стен, едва не цепляясь за них углами своего телевизора, потом выпал на ярко-зеленую лужайку под голубым небом. Не успел откашляться и произнести: «Так вот куда попадают после боя курантов…», как увидел рядом одуванчиковую бабулю в квадратном пузатом экране.

– А ты чьих будешь? – спросил по-русски и по-немецки, затем повторил вопрос на английском.

– Я всемилостивейшая речь Ее Величества, – едва слышно, лениво заглатывая слоги, ответил телевизор рядом.

– Ну, с Новым годом, Ваше благородие. Очень приятно. А остальные где?

– Я об этом знаю столько же, сколько и вы. До вашего появления… кхм… прямиком из синевы… здесь не было и души.

– А где это мы вообще? И на каком основании?

Изображение в пузатом экране помотало белыми кудряшками и застыло в легкой безадресной улыбке:

– Пятьдесят лет назад человек впервые ступил на Луну… А семьдесят пять лет назад мы с союзниками высадились в Нормандии…

– Это замечательно, у нас тоже год был непростой. Но главное, чтобы каждый ребенок чувствовал себя любимым, – сурово парировал он бабуле.

– Абсолютно с вами согласна. Мы в этом году радовались рождению внука, – строго поддакнула та.

– Я понял. Буду краток. Мы застряли тут до тех пор, пока наши поздравления не прозвучат и Новый год не наступит на всех часовых поясах. То есть самое большее часов на двенадцать.

– У меня для вас неприятные известия, но я здесь уже шестой день. Да и звучу обычно сразу во всех землях Содружества в три по Лондону.

– Значит, дело в другом. Так. Думаю, энергоформы речей, которые поздравляют граждан с экрана больше двадцати раз, попадают сюда.

– Боюсь, догадка не совсем верна. Опираясь на опыт шестидесяти шести своих рождественских посланий, могу утверждать, что до сих пор все было в порядке. Если только…

– Что?

– А если следующего года у нас не будет? Что если то была наша лебединая речь, то есть песнь…

– Вот про лебединые штучки не надо. Да не бойтесь вы, – улыбнулся скупо. – Я, было дело, пропускал уже пару новогодних выходов, и все было путем, не попадал сюда.

– Давным-давно, году в 69-м, однажды и я уже не звучала… Но я не про то. А что, если никто не будет больше смотреть ТВ в Рождество, если мы, речи, станем просто не нужны?

– Да они скорее сами все станут экранами в Новом году.

В этот момент на газон упала большая плазма с покатыми и подсвеченными голубым углами.

– Пролив сто потов, мы собрали прекрасный урожай. Построили, открыли и достигли. Построили, открыли и достигли. Изменения в лучшую сторону наблюдались везде и всюду. – На плазме мелькали кадры космических зондов и ракет, гигантских трейлеров и парадов.

Бабуля на первом экране и полупрозрачное изображение мужчины на втором удивленно переглянулись, отодвинулись назад.

– Это еще кто такой? – процедил второй бабуле.

– У нас друзья по всему свету! В прошлом году мы все так же широко раскрывали руки, приглашая мир в дружеские объятия. – Новенький обернулся умиленным азиатским дедушкой. – Будем строить всем миром единую судьбу человечества и более прекрасное будущее! Давайте прилагать совместные усилия, дорожа каждой минутой и каждой секундой. Давайте вместе встретим Новый, 2020 год!

Тут с неба резко опустилась летучая мышь, махнула крылом и улетела.

Осень 2020 года

Денис Маслаков

Родился в 1996 году в Барнауле. Окончил НИУ ВШЭ (г. Москва) по программам «Журналистика» и «Литературное мастерство». Работаю в детском издательстве. Пишу прозу и стихи. Это моя первая публикация прозы (если все состоится).

Чижик-пыжик, где ты был?

Если представить, что предновогодняя метель – это хранящий тайны занавес, то, заглянув за плотную снежную ткань, мы наткнемся на людей, каждый из которых несет свою историю сквозь сакральную русскую зиму. Свою историю, неповторимую, как след, остающийся от обуви на снегу. Несет до тех пор, пока не накроет с головой.

Время приоткрыть занавес.

Каждое утро гремящий баул Маруни, как вошедший в раж джазовый оркестр, оживлял мертвую тишину Караванной. Маруня часто срезала через нее, попутно кивая зодчим, чьи головы навеки застыли в сонном сквере. Зодчие возвели город, а Маруня еще не построила даже перспектив. Бесформенный свитер цвета ряженки выпирал из такого же необъятного красного пуховика, уже заляпанного чем-то в метро. Но наспех укомплектованное макияжем лицо и любопытная челка, высунувшаяся из-под берета, все-таки напоминали городу – королева идет. Или еще лучше – императрица. Маруня Первая.

Под мышкой правой руки Маруня несла раскладной рыбацкий стул. Представить только – вот она триумфально спрыгивает на лед Фонтанки, достает коловорот и легким движением удочки ловит из лунки огромного тунца, который чудом заплыл в городскую акваторию из финских озер. Но нет, тот самый баул, будто оживший ворох мыслей, вцепился в Маруню и никак не хотел отпускать.

Маруня вышла на площадь Белинского перед цирком и увидела на огромном плакате дрессировщика в обнимку с двумя амурскими тиграми, которых за утро занесло снегом. Неважный будет день. Стул как чугунный, да и товара по самую грудь. Успокоить некому. Только северный ветер, будто оправдываясь перед Маруней, не пытался сдуть ее с земли, а легко целовал в лоб и нос.

Из дома, окнами выходящего на площадь, на неопознанный объект в красном уставился безымянный первоклассник. Пока яичница еще только зачиналась в сковородке, а руки не прятались в карманы куртки, он разминал зрение. Отвлекся на утренний телевизор. На площади никого нет. Посреди лежит маленькая фигурка. Птичка. Следы. Еще одна птичка. Мама, клянусь, это был Дед Мороз! Только мешок у него почему-то дырявый.

У Инженерного замка Маруня снова остановилась. Вдох-выдох-вдох. И правда, стало почему-то легче.

Она работала на Чижика. На пятикилограммовую бронзовую фигурку, скромно прячущуюся от людей рядом с Первым Инженерным мостом. Появившуюся не то из-за пошловатой студенческой песенки, не то из-за пыжиковых шапок, которые эти студенты носили. Какое-то училище… Бог с ним, с училищем. Чижику не нужна была историческая правда, ее придумали экскурсоводы. Чижику не нужна была реклама, ее давно сделал город. Да и манна небесная в виде монет, падающих на миниатюрную голову ежедневно, ему тоже была не нужна. Но вот Маруня ему зачем-то понадобилась, и Чижик дал ей работу. Человек не дал, а памятник – запросто. Петербург.

Маруня быстро соорудила полочки и начала расставлять на них, как на нотном стане, чижиков-пыжиков – из пластика, металла, глины. Пачка ценников, лежащая в одном из многочисленных карманов, не пригодилась – зачем мусорить при сильном ветре.

Завидев идущих мимо ограды Летнего сада трех легко покачивающихся мужчин, Маруня засмеялась. Золотодобытчики идут. Если бы можно было сравнить их с гайдаевской тройкой, то самым бывалым был, несомненно, Олег. Укротитель петербургского климата весь год носил кепку, аккуратно прикрывающую лысину, и кеды, но не забывал, когда нужно, утепляться бабушкиными шерстяными носками. Но голос у него был всегда хриплый – простуженный, не прокуренный.

Привет, Олежка! Как бабуля? Я ее с Днем снятия поздравляла, звонила. Опять носки тебе связала? Сегодня без презентов, прости. На следующей неделе вот такую, смотри – вот такую! – рыбку обещаю, мне на рынке оставят.

Олежка, как и Маруня, – когда работал, а когда как. Когда двухтысячные еще только подкрадывались, он уже доставал с антресоли длинную веревочную лестницу, напоминавшую об актерском прошлом, лопату, ведро и ходил грабить фонтаны и памятники. Правда, этот способ работал только зимой, когда поверхности, по которой можно ходить, в городе становилось больше. Дирижерский взмах руки – и вот лестница устремляется прямо к Чижику, а там – рой мелочи, оставшийся после вчерашнего дня. Летом все доставалось водолазам, у них была оборудована специальная сетка, а зимой – всем желающим. Смотри, Марунь, деньги лопатой гребем! Да, Мария стала Маруней именно с легкой руки лучшего друга.

Маруня смотрела на монетки, которые одна за другой прыгали в совок лопаты, и вспоминала маму, которая всегда говорила «копейка рубль бережет», а потом умерла с нулем в сберкнижке. Вспоминала, как падали с высоты телефоны, хозяева которых пытались сделать селфи и с собой, и Чижиком. А я по хвостику попала, это считается? Считается. Какая я умница.

Вспоминала, как одна пара, пытавшаяся разбить бокал шампанского о клюв Чижика, вдрызг разругалась и уже готова была развестись, если бы не еще одна попытка злополучного селфи кого-то из свидетелей, падение в воду и триумфальное спасение.

Зимой, когда туристы не стремились покидать свои дома, у Чижика было гораздо тише. Иногда ненадолго образовывались кучки, но быстро рассасывались. Поэтому Маруня носила в отдельном кармане свое главное оружие от скуки – наушники-капли. Правда один наушник уже начал барахлить, да и красный проводок в одном месте показался на свет. Поэтому Алле Пугачевой пришлось приложить немало усилий, чтобы достучаться до Маруни. И все же Алла затянула свою неторопливую балладу о любви и разлуке. Маруня легко покачивала бедрами и заводила ногу за ногу, подпевая:

Ты уезжал в далекий край, любить и помнить обещал…

Нет, это не памятник надежде. Это источник дохода местных бомжей.

С памятниками у Маруни сложились интересные взаимоотношения. Недалеко расположился на коне Петр – громоздкий, колючий, неуклюжий – что Петр, что конь. Про Петра Маруня хоть что-то знала, поэтому и не любила. Город, конечно, красивый, но столько людей похоронил. И даже завещания не оставил. Нет, такие принцы мне не нужны. Внутри, в Михайловском замке, – Павел. Мертвенно-холодный, сапоги огромные, будто сами по себе. Вроде ничего, но пафоса много.

У Олежки была одна любовь до гроба – мама, да и дружбы было достаточно – с многолетней выдержкой, как у хорошего вина, не из тетрапака. Так и стала бы Маруня сама памятником, если бы однажды к Чижику не подошел император. Самый настоящий.

Его как будто тоже принесло тем самым декабрьским ветром. Или отбило от стаи подобных ему императоров. Шуба с соболиным пушком, под ней расписной камзол, а под камзолом… валенки. Да, не наш.

Наняли его под свадьбы, и был он чем-то вроде живой скульптуры на этих, иногда совсем мертвых, праздниках жизни. Маруня иногда смотрела, как он сначала позирует с женихом и невестой, потом с набежавшими туристами, и так до бесконечности. Император на побегушках.

В один особенно холодный день он заприметил выглядывающий из-за Маруни старый термос, которого хватило бы на целый детский сад, на ясельную группу точно. Что у императора было не отнять, так это таланта начинать беседу. Первая фраза – всегда в яблочко. Милейшая, цветы в вашей жизни только на термосе или еще бывают?

Маруня от неожиданности вскинула руки в воздух, как при пожаре, но потом вдруг резко переменилась в лице. Вы знаете, бывают, у бабули на даче собираю и продаю – и уверенно прибавила – в свободные вечера. Вот вам чашка, вот вам чай.

Стало вдруг смешно из-за своей же блеклой шутки.

Маруня? Какое странное имя. Вы, наверное, Мария? Или Марья? Уж в крайнем случае Маруся. Маруня, пойдемте после работы в сад? Ах да, простите, вот ваша кружка. После вашего чая танцевать хочется. Вы знаете, я не люблю свое имя. А документы менять – себе дороже. Зовите меня просто – Палыч.

Почти Павел. С императором совсем нет сходства, но благодаря парику, похожему на кучевое облако, вполне походит. Сначала Маруня запиналась, но потом раз за разом Палычи начали вылетать из ее губ, как самолеты в перегруженном аэропорту. Палыч, Палыч! Полетели.

С тех пор, где бы ни ступала нога Маруни, из-под этой ноги пробивалось тепло, то самое, которое избавляет от снега небольшие участки земли рядом с канализационными люками всю зиму. Может, потому так тянуло именно в Летний сад. Ранними вечерами он встречал Маруню и Палыча, вальяжно приоткрыв свою решетку будто для них одних. На фонтанах, без воды превратившихся в огромные миски, балансировали синицы, пытавшиеся выжить в поисках прошлогодних крошек. Девять десятков мраморных скульптур, закованных на зиму в деревянные короба, будто пытались подслушать банальные, но такие желанные комплименты. В восемь вечера бородатый сторож, уже выучивший имя Маруни, находил влюбленных где-нибудь за массивным дубом и указывал рукой на дальнейшее продолжение вечера.

Чудеса на этом не заканчивались. Как-то раз французская группа туристов, испытывающая сувенирную жажду, не только легально ограбила торговую точку Маруни, но еще и отсыпала ей нехилые чаевые. До конца рабочего дня Маруня выбирала, на что потратить свалившиеся с неба несколько десятков евро. На одной чаше весов был тонометр-автомат для бабушки, а на другой – бесшабашный кутеж в ресторанчике неподалеку, о котором Маруня не то что бы грезила, но… глаза грустного императора, заработавшего за день несколько сотен рублей, окончательно подсказали ей, где они проведут сегодняшний вечер.

Счастливый декабрь. Так и уволиться можно, и уехать на Новый год на дачу. Ведь у Палыча есть дача. Такая большая, что ее вполне можно назвать дворцом. Только Олежку бросить придется. Ничего, не пропадет. Пора и свою жизнь устроить.

Поздним вечером Маруня возвращалась домой в трамвае, который ледоколом пробивал плотную пелену густого снега. Трамвай остановился на последнем перед остановкой светофоре. Маруня посмотрела налево. У магазина «Сыры» дежурила глазастая ростовая кукла в костюме вороны. Только не накаркай, прошептала она. Не накаркай.

Завтра месяц, как они с Палычем встречаются.

Девушка, на выход, конечная! Маруня, опомнившись, выпорхнула из трамвая и полетела домой.

Ей снился обед в Янтарной комнате. Коронованный Палыч, блондин уже от природы, и она, в двухэтажном парике, в котором можно заблудиться, вся обсыпанная мушками, ест соловьиный язык и смотрит на Финский залив. География не в счет. Рядом носятся бессчетные младшие дети, а няня-наседка безуспешно пытается усадить их за книги. Старшие в это время в музыкальном зале разучивают концерт для флейты и арфы, написанный Моцартом специально для императрицы. Разрозненные знания в области культуры могли нарисовать Маруне и другую, еще более радостную картину, да только в сон встряла какая-то пожилая фрейлина, сообщившая о визите… Кого-кого, простите?

Марунь, там Олежка на проводе. Кашляет. Не оставляй больше телефон в моей комнате. Бабушка Маруни, еще немного поскрипев в себя, потащила провод от зарядки к себе в комнату, волоча вилку по полу.

Привет, Олежка. Ты чего так кашляешь? Ангина? Смотри, аккуратнее на льду. Я теперь прогульщица. Влюбленная прогульщица, Олежка. Да, доверяю. На тысячу процентов. У меня ведь взять нечего. А если уж обидят – у меня есть ты, верный мой рыцарь. Какая больница? Никакой больницы! Твоя маман – самая лучшая больница на свете. Все, мне на работу завтра. Не дрейфь. Я тебе позвоню.

Маруня положила трубку, и в полусонном дреме тут же растворилась каждая секунда этого непродолжительного разговора. Все место в голове, предназначавшееся для Олежки и других когда-то близких людей, заняли грезы – вооруженные грабители, ворвавшиеся без спроса в дом мыслей.

Она ждала весь день, пока кокетливое петербургское солнце не начало наконец тоже закутываться в одеяло вечера. И вдруг подумалось – никакого Палыча не было. Это все императорские мечты, которые на отрезок жизни превратили ее в героиню собственных снов. Какое некрасивое слово – отрезок. Самый счастливый отрезок жизни.

Со стороны замка к Маруне шла императрица. Молодая, перспективная, только окончившая институт. Не благородных девиц, конечно, а кино и телевидения. Вы, кажется, Маруня? Вам мой напарник просил передать. Перед тем как уехал.

В записке значилось всего три слова. Я тебе позвоню.

Где-то рядом звякнула монетка.

Маруня отвернулась к замерзшей Фонтанке и будто сама начала покрываться коркой толстого петербургского льда. На ее лице не было ни досады, ни тоски, ни других малейших оттенков чувств. Мертвое море. Тетя, у вас пяти рублей не будет?

Мертвое море.

А, тетя? Ну, может, хотя бы десять.

Мальчик, чего тебе?

Мне сказали, что пятирублевки лучше всего идут. Я так хочу собаку, а пяти рублей на собаку вам не должно быть жалко. Не бедный я, у меня все на карточке.

Безымянный первоклассник бросил монетку, потом еще одну. Все мимо. Ну и ладно, я все равно их упрошу. Спасибо, тетя. Красивые у вас птицы. Где-то я одну такую уже видел.

Когда все ушли, Маруня вытащила еще одну пятирублевку из кармана и долго-долго прицеливалась. Монетка столкнулась с клювом, попрыгала в воздухе и осталась лежать возле левого крыла.

Чижик-Пыжик, где ты был?

Свадебный кортеж, ненадолго остановившийся у памятника, уже собирался продолжать праздновать в ином, более теплом месте, как вдруг Маруня обняла своим телом всю богато одетую компанию. Простите, а вы не подбросите до второй городской? Мне друга проведать.

Маруня быстро погрузила всех металлических птичек в баул и закинула его в багажник. Лимузин со скоростью реанимационного автомобиля и чем-то чирикающим внутри помчался по набережной Фонтанки.

Кьянти и корги

С наступлением зимы у Лоры возникало непреодолимое желание стать зайцем: преобразиться во все белое, навострить уши, прыгнуть с разбегу в нору, да и быть таковой. А все из-за Клима Геннадьевича, который как раз каждый декабрь успешно мутировал – из передового начальника в редкостную сволочь.

Но у Лоры не было даже своей норы. Каждое утро она поднималась на последний, тринадцатый этаж стеклянного муравейника и оказывалась в самом центре опенспейса. Лора как будто работала швейцаром на полставки, ведь каждый гость на этаже первым делом проходил мимо ее стола. Благо не нужно было снимать с гостя пальто, отдающее прокуренным воздухом, или одаривать чередой вопросов-условностей о погоде или состоянии дел.

Тот самый тринадцатый этаж будто оказался потолком жизни Лоры. Она вполне удачно спродюсировала свою биографию до прихода сюда, в рекламное агентство. Правда, где-то там, за медалями, дипломами и восторженными отзывами с практики, осталась маленькая девочка, которая только готовилась сделать свой, не логичный, а свой шаг. Времени на перемотку назад не было – стратегия работала. Лора вполне успешно возглавляла отдел стратегического планирования, состоящий из нее одной. Сама себе начальник, сама себе раб.

Она никогда не брала с собой американскую улыбку. Радость проскальзывала только в зеленых глазах, которые начинали по-особенному блестеть в те самые секунды. Может быть, поэтому соседи по лифту с ней никогда не здоровались или махали рукой, как японские однолапые коты, поселившиеся в машинах их суеверных владельцев.

Подкрался последний рабочий день. Пока машины мылись в пробках под декабрьским дождем, Лора, выйдя из метро, присоединилась к параду зонтов, шагающих в сторону бизнес-центра. Золотисто-русые волосы накрывал защищающий от ветра шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи. Из-под длинного кашемирового пальто выглядывали черные ботильоны, уже вкусившие сегодняшнюю непогоду.

На небольшом открытом катке рядом с бизнесцентром висело красноречивое «закрыто», а из проплывающего рядом такси доносилась ABBA, настойчиво требующая новогоднего настроения.

Сегодня Лора вела статистику – примерно каждый пятый в зависимости от набранной скорости сбивал ее зонт, лежащий на беззащитной тумбочке рядом с рабочим столом. Другого, более безопасного, места решительно не находилось. Чуть больше половины стола занимал гигантский монитор, на котором время от времени появлялись идиотские философские изречения в духе Клима Геннадьевича. Рядом – несколько идеально ровных скрепленных стопок безымянных бумаг, готовящихся отправиться в шредер. Под рукой – ваза, которая досталась в прошлом году от тайного Санты. Японская, прикладная в прямом смысле – ее можно было приложить к губам и поорать, когда совсем тяжко. Правда, почти весь год в ней стоял одинокий цветок, который своим небольшим усилием оживлял во всех смыслах душный опенспейс.

Во-первых, она постоянно чередовала одежду в своем рабочем гардеробе. Если фантазия брала тайм-аут, то Лора цепляла на грудь значок или другую безделушку, купленную в переходе у работы.

Во-вторых, раз в месяц она меняла обои на телефоне. Портрет Одри Хепберн, безжизненный северный пейзаж, пожилая пара, прогуливающаяся по парку, баобаб посреди пустыни – так и пролетал год.

Где-то на задворках, за чащей скрепок и листов, прятались две фотографии в невинных детских пупырчатых рамках. Мама и ее пудель Валентин, отдельно. Причем Валентин всегда стоял на переднем плане. Ведь мама и так была в авангарде Лориной жизни, хоть и жила на окраине Москвы.

Чтобы не стать заложницей рутины, у Лоры было два важных ритуала. Во-первых, она постоянно чередовала одежду в своем рабочем гардеробе. Если фантазия брала тайм-аут, то Лора цепляла на грудь значок или другую безделушку, купленную в переходе у работы. Во-вторых, раз в месяц она меняла обои на телефоне. Портрет Одри Хепберн, безжизненный северный пейзаж, пожилая пара, прогуливающаяся по парку, баобаб посреди пустыни – так и пролетал год. В этот раз Лора решила все сделать заранее – и вот на ее телефоне уже красовался вид из иллюминатора. Может быть, тот самый, который предстанет перед ней уже меньше чем через сутки. Осталось только взять билет.

На плечо Лоры вдруг приземлились вечно интересующиеся пальцы с сочным малиновым маникюром. Это была Зинка, рыжеволосая коллега из винно-коньячного цеха, подпольно работающего под Зинкиным столом. В миру же она слыла дизайнером. Зина обладала замечательным умением быть серой мышью в те моменты, когда вокруг нее все становились белыми воронами.

Лорик, айда отмечать сегодня после работы. Креативщики отметили, аккаунты и трафики тоже, а мы чем хуже? Смотри, какой кьянти приберегла.

Под столом блеснуло нечто соблазнительное.

С того момента, как Клим Геннадьевич первый раз громко приземлился в директорское кресло, сотрудники агентства забыли о новогодних корпоративах. Отмечали отделами, когда хотели, а деньги, которые могли быть потрачены на лучшие мгновения в этой жизни, по мнению Зинки, отправлялись в разные приюты, чаще всего собачьи. По офису ходили слухи, что Клим Геннадьевич однажды то ли задавил собаку на своем «шевроле», то ли утопил щенка в далеком детстве. Словом, замаливание чьих-то грехов лишало общего праздника двадцати двух человек.

Лора же так не считала, а как раз поддерживала начальника в этом ежегодном начинании, и, видимо, только в нем одном. Она представляла, как облезлому сенбернару-пенсионеру подносят миску роскошного корма, словно государственную награду за несколько лет, а в пересчете на человеческие – десятилетий верной сторожевой службы в приюте. Как маленькой таксе вручают огромную кость, сопоставимую по длине с самой таксой. Как обыкновенной дворняжке дарят резиновую игрушку, машину времени, благодаря которой можно перенестись в безболезненное детство.

Новый год Лора тоже перестала отмечать, тем более на работе. Но сегодня было какое-то иное, праздничное настроение. Поэтому, сама не ожидая от себя, она резко сказала Зинке «да», а та от радости взвизгнула на весь опенспейс, как будто дело происходило в загсе.

Иногда хотелось как следует хлопнуть дверью. Выбор был невелик – либо кабинет Клима Геннадьевича, либо переговорная. Обе двери стеклянные, бесшумные, как будто парящие в невесомости. Приходилось искать более аккуратный способ заявить о своем недовольстве. И мысль о вечернем бокале вина пришлась как нельзя кстати.

День превратился в один сплошной обеденный перерыв. Все только и делали, что поглядывали на часы и спешно скупали товары с онлайн-витрин. В этом новогоднем утреннике для повзрослевших детей не хватало только главной звезды – Деда Мороза. Клим Геннадьевич с самого утра не подавал признаков жизни и даже не прислал ни одной мотивирующей цитаты в телеграм-чаты.

К пяти вечера на работе остались только Лора, Зинка и запах алкоголя, экспрессом промчавшийся через весь опенспейс. Тут и раздалось легендарное Зинкино «ща». С воодушевлением она достала неизвестный охране ключ и пропала на несколько минут в темных коридорах агентства.

В этот же момент распахнулась дверь, ведущая к лифтам, и в коридор влетел взъерошенный, вспотевший Клим Геннадьевич. На его бороде еще были видны остатки снега. Рубашка почти выпрыгнула из брюк. Подтяжки ходили ходуном и жили самостоятельной жизнью.

Лариса, как хорошо, что вы здесь! Классный значок, люблю Маяковского. Я волком бы выгрыз капитализм… Так, по делу. Мне подрядчик пять минут назад прислал какие-то левые документы, посмотрите?

Но это не моя…

Лора, не успев закончить, нагнулась, чтобы поднять зонт, который тоже не выдержал напора Клима Геннадьевича. Вдалеке показалась Зинка с двумя переливающимися бокалами, и тут же по резкому жесту Лоры поняла – поражение. Или временное перемирие.

Уже стемнело, и только настольные лампы, подмигивая друг другу, освещали маленький закуток пространства, где бесшумно чокались Лора и Зинка и клялись бдить, в случае накрытия их нелегального притона.

Хорошо, что мы в этом году без черной метки, да, Лорик? Клим Геннадьевич, видимо, сам себе ее торжественно вручил.

Лора медленно пьянела и только отмахивалась от Зинки, которая будто так и хотела накликать беду. Она как будто забыла о ежегодном наказании, проявляющем странные наклонности Клима Геннадьевича. Он называл все это проделками судьбы и полностью снимал с себя вину. Якобы в одной сингапурской компании Клим Геннадьевич подсмотрел ноу-хау – оставлять «счастливчика» на рабочем месте в новогоднюю ночь и делать так каждый год, чтобы остальные не прохлаждались. То ли Лора подписала сделку с Мефистофелем, то ли наговаривала на игральную кость, которая вершила судьбы, но черная метка не попадалась ей ни разу. А вот Зинке повезло меньше – последние два года обращение президента она смотрела с рабочего компьютера. Относилась Зинка к черной метке философски – много лет была в бездетном разводе, да и кьянти под столом стояло не зря весь год.

Когда последняя капля вина отчалила из стеклянного дна и бутылка торжественно погрузилась в черный целлофан, Лора ненадолго отъехала на кресле на свое место и открыла сайт авиакомпании, к которому стремилась весь день. Сочи, Тбилиси, Рим – лакомые направления будто громкими голосами зазывали Лору и пытались перекричать друг друга, как таксисты в аэропорту. Только вино, оказавшееся не таким уж и кьянти, создавало в голове Лоры свой маленький аэропорт, где самолеты летали так, как им вздумается. Главное – не забыть купить билет.

– Забыл, забыл! – Клим Геннадьевич выскочил из своего аквариума и застал врасплох Зинку, по-детски заметавшую следы преступления. – Девочки, я совсем забыл о черной метке! А вы, наивные, попытались мной воспользоваться? То-то!

Клим Геннадьевич хотел на мгновение превратиться в Карабаса-Барабаса, но напомнил скорее подвыпившего Пьеро.

Он провел операцию как заправский хирург: вынул кость из заднего кармана пиджака, подбросил, потом скрылся под столом в поисках ответа на им же придуманную хохму и с одышкой бахнулся в чье-то кресло.

Лариса!

Буквы и звуки в голове Лоры крутились, как в барабане стиральной машины.

Круиза? Никакого круиза! Мне самолет, только самолет…

Кресло медленно развернулось к Климу Геннадьевичу, но в скрипе уже не чувствовалось никакого напряжения. Клинское кьянти одержало верх.

Зайцева, вы ослышались. Завтра выходите на работу. С наступающим! А мне пора собираться. Шереметьево не ждет.

В глазах Лоры Клим Геннадьевич как будто растворился в воздухе. Недоумение постепенно сменялось возмущением, но было уже поздно. Зинка неловко присоседилась к Лоре, бегло осмотрела ее, как врач на дому, – с порога, не разуваясь.

Вот это тебя разнесло, подруга. Какие уж тут билеты, иди домой, отсыпайся. Тебя же отследят, если не придешь, и премии лишат. Давай, откисай. В новом году увидимся.

Лора открыла антресоль, и сверху на нее посыпалась рухлядь, к которой никто не притрагивался несколько месяцев. Те самые вещи, которые нужны всего один раз, но по самой экстренной необходимости.

Отчеканив набор дежурных фраз, Зинка направилась в гардеробную. Вдогонку ей полетел набор самых разнообразных ругательств, болванками стрелявших по непробиваемому танку. Лишь где-то на охране внизу доносилось: «Чтоб ты со своим… я из-за твоего бухла… ну ты и…» Но было уже во всех смыслах поздно. За полночь.

Пяти станций зеленой ветки метро Лоре хватило, чтобы почти протрезветь. Она ехала в последнем вагоне, рядом с сонной семьей, одетой в красные новогодние колпаки. Отец, мать и сын излучали какое-то сладкое спокойствие, будто рядом не хватало камина и хвороста, уютно потрескивающего в огне. Где-то в сумке раздался приятный женский голос, призывающий проснуться и петь. Это звонила мама. И все действительно проснулись.

Стоило Лоре нажать на зеленую трубку, как из телефона рванул голос, как чертик из табакерки. Лариса, ты почему трубки не берешь? Я уехала за город, Людмила Васильевна с работы меня позвала. Ах да, прости, забыла тебе сказать. Я завезла тебе Валентина. Нужно с ним погулять. Прямо сейчас. Если он уже не сходил на твою кровать. Самое главное – не бойся, я его уже покормила. Послезавтра приеду. Связь пропадает, мы в полях. С наступающим, доченька.

Внутри Лоры все заклокотало, но когда лава гнева уже почти подобралась к жерлу вулкана, пошли быстрые гудки, напоминающие тахикардический писк кардиограммы.

Лора, еще немного покачиваясь, хлюпала по слякоти сапогами, смотрела на звезды, с трудом пробивающиеся на московском небе, и поймала взглядом мигающий маячок самолета, летящего в какую-то теплую страну.

На площадке третьего этажа было тихо, но как только Лора вставила ключ в дверь, с той стороны раздался лай, заливистый, как колокольчик первоклассницы, сидящей на плече выпускника. Лапы Валентина неотвратимо прыгнули на Лору, даже не дав ей присесть на пуфик в прихожей. Нужно было срочно искать поводок под оглушительный аккомпанемент пуделя.

Как же давно тебя не стригли. Скоро в облако превратишься.

Лора открыла антресоль, и сверху на нее посыпалась рухлядь, к которой никто не притрагивался несколько месяцев. Те самые вещи, которые нужны всего один раз, но по самой экстренной необходимости. Первым в глаза почему-то бросился старый ватман, на котором фломастерами были написаны фамилии и имена одноклассников Лоры. И только в правом нижнем углу, разными цветами – ЛОРА. Для Ларисы Зайцевой не хватило места.

Завернув в арку, Лора спустила Валентина с поводка и выбросила застоявшийся с утра мусор. Во дворе стояла такая тишина, что было слышно маленького ребенка, плачущего в одной из сотен квартир соседней панельки. Вдруг на тропинке, ведущей к оживленному проспекту, появились два силуэта – двуногий и четырехлапый. Сейчас Лоре меньше всего хотелось с кем-то знакомиться, поэтому она действовала решительно. Валя, ко мне! Пудель, только начав пробовать на вкус уличную свободу, покорно вернулся к новоиспеченной хозяйке. Лора быстро засеменила к дому. Но было поздно, полуночная собачница уже бежала к ней наперерез. Подождите, подождите, нам только понюхать!

За женщиной за пятьдесят, вытаращив глаза и язык, тащился маленький рыжий корги, явно не понимая, кого и зачем нужно нюхать.

Какой у вас славный пуделек! Давайте знакомиться. Я – Нинель Георгиевна! А это мой маленький, Федька.

Лора ненавидела уменьшительно-ласкательные суффиксы, которые делали и без того сладкие слова непростительно приторными. Пуделек. Фу. Но решила отрезать. Чтобы раз – и все. Простите, мы торопимся. Новый год скоро, знаете?

Конечно, знаю, дорогая. Я уже все нарезала и в холодильник поставила. И завивку сделала.

Незнакомка откинула капюшон кислотно-розовой куртки и предъявила доказательство своей радости. Что за дурацкая выставка достижений на ночь глядя – читалось в глазах Лоры. Она хотела было предъявить убойный аргумент про завтрашний рабочий день, но вдруг Валентин и Федор принюхались, потерлись друг о друга и вместе с поводками начали броуновское движение в пространстве. Отношения между псами становились все более запутанными.

Что вы делаете?! Зачем вы вообще ночью с собакой выперлись? Вроде интеллигентная женщина, а таким хамлом оказались! Лора с трудом распутывала узлы, которые закручивались снова и снова.

Уф-ф. Она наконец выпустила пыл, накопившийся за весь день. У Нинель Георгиевны сник румянец щек, потускнели глаза и опрокинулась улыбка. Поводок распутался. Пойдем, Федька. Нам здесь не рады. Всего доброго.

Переборщила.

Подождите! Простите, я сегодня заработалась что-то. Пусть еще поиграют. Сколько вашему лет?

Нинель Георгиевна оглянулась. В глазах блеснула маленькая искорка бенгальского огня.

По-весеннему декабрьский воздух вдруг наводнился ворохом тем, общих для двух дам с собачками. Они пересекли два двора, сделали несколько кругов вокруг школьного стадиона, а затем вышли к пятиэтажке, на первом этаже которой горел свет.

Я тут живу. Свет не выключаю, чтоб не подумали, что меня нет дома. Возраст, безопасность, иногда надуманная, сами понимаете. Не хотите ко мне заглянуть? Мне из Италии такое кьянти прислали. Не переживайте, только на полчасика!

Нет-нет, простите, я не пью. Чай у вас найдется, московский? Лора улыбнулась второй раз за день.

В подъезде Нинель Георгиевна забрала несколько писем из почтового ящика. На нем была приклеена маленькая бумажка-визитница.

Ёлкина.

НГ.

Лора ожидала, что машина времени перенесет ее в советскую квартиру-ностальгию с ковром на стене и салфеткой на телевизоре, да только никакой салфетки не было, а телевизор оказался не пузатым, а плазменным. Контрольный выстрел произвел роскошный книжный шкаф, в котором было место и альбомам об искусстве, и виниловым пластинкам. В апельсиновый лежак приземлился помытый Федя. Валентину постелили рядом. Оба смотрели на своих хозяек и недоумевали.

Лариса?

Можно просто Лора.

Лора, вот ваш чай. Я метнусь минут на десять, у меня скайп с Ливерпулем. Дети будут поздравлять.

За закрытой дверью спальни слышался детский смех, звон бокалов и самые искренние поздравления. Словно это был не семейный разговор, а запись «Голубого огонька», которую удалось подслушать Лоре.

В соседней комнате она увидела раскрытое фортепиано, на котором стояли распечатанные ноты и детские игрушки. Лора подошла поближе и разглядела:

Собачий вальс. Трехдольный

Нинель Георгиевна открыла дверь спальни. Лора дернулась и обозначила на лице неловкость от случайной находки.

Не переживайте, welcome. Это последнее, что успел разучить Федя перед отъездом. Он сейчас в Ливерпуле, с Димой, моим сыном, и Маргарет, моей невесткой.

Федя? В Ливерпуле?

Да, моему внуку уже десять. А месяц назад внучка родилась. Скорее бы они приехали. Обещали на майские.

Сзади раздалось утвердительное «аф».

Лора с Валентином плелись через тот же сонный двор, только сами были еще более сонными. Лора на секунду уставилась в тишину. Ребенок в панельке уснул.

Валерий Петров

Родился в Киеве в 1950 году.

Окончил Институт инженеров гражданской авиации в Риге.

Работал на ликвидации последствий катастрофы на ЧАЭС в качестве заместителя командира роты радиационно-химической разведки.

Автор нескольких книг.

Переводился на латышский, польский, сербский языки. Живет в Риге.

Дли-и-и-инный день
Рассказ

Этот рассказ для тех, кто любит летать.

В салоне он садился ближе к проходу, пропуская к иллюминатору других пассажиров, радостных от такой нечаянной удачи и возможности полюбоваться на взбитую перину облаков, причудливые промельки земли, городов и поселков.

Это было похоже на полет над яркой географической картой.

Выбирал момент и начинал пояснять соседу или соседке, что сейчас происходит: прогрев двигателей, подготовка к взлету, рулежка, разбег в режиме «максимум», набор высоты. Убрали шасси, вышли на крейсерский участок, а потом включили автопилот.

Вот – пошли на снижение по глиссаде. Маневр для захода на посадку, значит, крейсерский участок полета завершен, и они направляются к краю ВПП. Потом точно по осевой коснулись бетонки, выпустили закрылки, предкрылки, вот уже реверс, рев двигателя – и побежали.

Перекрикивал шум двигателей, и было видно: это его стихия.

В нем чувствовали профессионала, и ему верили с первого слова.

Впрочем, однажды он позволил себе пошутить с пожилой женщиной. Он был тогда молодым инженером и возвращался из командировки в Москву.

В сиреневых сумерках зажглись красные огни на консолях крыльев, замелькали отраженным от облаков проблеском, и она встревожилась – что это, зачем?

– Это значит: туалет – свободен, – пояснил с серьезным лицом.

Дама долго восторгалась таким уровнем «сервиса».

– А как же мы сядем в таком тумане? – волновалась она, поглядывая с легким ужасом на плотные облака.

– Ничего страшного – выведут по глиссаде. Это такая техническая придумка. Вот представьте себе в пространстве некую линию, которая образована пересечением двух сфер…

Приятно было наблюдать радостное изумление людей, далеких от авиации. Жена и две дочери знали это наизусть, вот почему во время полета с ними он молчал, но в уме все же прокручивал то, что происходило, словно контролировал последовательность действий, согласно регламенту.

Иногда попадался командир корабля, который комментировал в салоне свои действия для пассажиров во время полета. Он внимательно его слушал, будто экзамен принимал, и только утвердительно кивал головой:

– Ну что же – все верно!

Алексей Иванович Глазков любил спорт, гранил тело тренировками и готовился стать военным летчиком. Если повезет – испытателем. А там – отряд космонавтов и…

Все началось необычно. Пение в школе с седьмого класса преподавал бывший моряк-подводник. Коренастый, узловатый, как ствол саксаула, с синими глазами. Из-под открытого ворота рубашки виднелись полосы тельняшки.

Он приходил в безумствующий после перемены класс, пытался навести порядок. Когда его терпение зашкаливало на немыслимом пределе, он открывал футляр и доставал «Вельтмайстер». Красно-бело-золотой аккордеон!

Оживший праздник, а не инструмент!

Странно было наблюдать, как ловко короткие, толстоватые пальцы дровосека пробегают по пуговичкам, извлекая мелодию.

Он играл и пел так, будто от этого зависела не только его жизнь, но и жизнь всего класса, а может, всей школы и района. Перламутр инструмента светлыми искорками отскакивал от стен, от пыльной доски, скучных наглядных пособий.

На шкафу с папироской в клюве и косынкой из тряпки для стирания доски громоздилось чучело чайки, чтобы окончательно вывести из себя бывшего боцмана.

И класс – замирал, словно играла сейчас волшебная дудочка и уводила из города расшалившихся школяров.

Одна песня потрясла воображение юного Алеши. Особенно слова:

…Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца – пламенный мотор!

Он долго выпытывал у Игоря Петровича, что это может означать, но тот отвечал, что это – «поэтический образ». «Такое поймут только романтики, те, кто выбрал море, и конечно – на всю жизнь… Или авиацию, например. Там тоже – океан! Хотя и небо».

Алексей решил стать летчиком-испытателем и начал серьезно готовиться к этому. Но в военное училище не попал – на медкомиссии у него в барокамере оказалась замедленная реакция на переключение контрольного тумблера.

Без особого желания он поступил в институт инженеров гражданской авиации и до третьего курса все сомневался – нужна ли ему такая авиация?

Потом он на лето устроился диспетчером по загрузке в аэропорту и к началу «спецов» – предметов по специальности – точно понял: это его дело!

Учиться стало легче, оценки заметно повысились, хотя ему казалось, что он прилагает к этому гораздо меньше усилий, чем прежде.

Он предложил товарищу, хорошему математику, сделать вдвоем курсовой проект. Это был аэропорт, но изюминкой его должна была стать элипсообразная ВПП, технические службы, перронная механизация по последнему слову мировой практики. Прототипом стал DC-8, «Дуглас», лайнер, способный экономично, с прибылью справиться с большими потоками пассажиров и грузов на маршрутах перевозок.

Он закрывал глаза и видел перед собой современное, технически оснащенное, компактное сооружение, облегчающее жизнь путешествующим людям и дарящее им радость в отрыве от дома.

Целый год они увлеченно занимались проектом, Алексей был мотором этой работы.

Чудо-аэропорт в шутку решили назвать «Глазков».

Над летящим зданием аэровокзала светились неоном синие, как небо, невесомые буквы, и у него захватывало дух.

Блестяще защитили проект, но на кафедре он не остался, хотя и звали, прочили большое научное будущее и перспективы карьерного роста.

Он работал в службе перевозок большого аэропорта, не роптал на трудности. В свое время женился на девушке, никак не связанной с авиацией, и это сохраняло некий ореол, уважение к его профессии и, конечно же, брак.

Получил квартиру, родились две дочки.

По работе он облетал весь Союз, самые дальние углы. Как будто знал, что потом, после развала страны и ее единственного монополиста воздушных трасс, такой возможности уже не будет. Очень жалел, что в длинном перечне городов, в которых побывал, нет Еревана и Бухары.

Он никогда не задумывался о том, чтобы слетать за границу, например, в Париж, – то есть совсем в другую сторону от обычных, рабочих маршрутов. Дочери вышли замуж, родили ему внучек.

– Не семья, а кузница невест! – говорил он шутя.

Одна жила в Дублине, другая – в Осло. Жена пропадала там безвылазно, в полном соответствии с высоким званием «бабушка», а он прилетал проведать. Как и прежде, привычно, налегке, регистрировался и летел, не замечая неудобств спецконтроля: надо – значит, надо. При этом не было ощущения упрощенности, трамвайной кратковременности поездки и оставался прежний, затаенный пиетет, даже можно сказать – внутреннее благоговение перед авиацией. Чувство, жившее в нем с молодости, завораживало таинственным пламенем полуночной свечи.

Через короткое время элемент новизны в полетах через всю Европу пропал, и он воспринимал их привычно, сосредоточенно, вслушиваясь в гул авиационных двигателей, словно доктор фонендоскопом в ритм сердца и работу легких. Хотя это были надежные «Эйрбасы» и «Боинги».

Взлетная, суммарная масса узлов, агрегатов и полезной загрузки должна равняться единице! Вот требование к существованию летательного аппарата тяжелее воздуха, выведенное еще на заре авиации Можайским. Все остальное – развитие науки и технологии, и они лишь совершенствуют ту или иную часть формулы.

В канун Рождества он накупил подарков почти на все деньги и полетел в Дублин. В кармане оставалось семь евро и пять на карточке. Через три часа его встретит зять, а через три дня – пенсия.

«У Бога ведь нет денег! Зачем они ему?» – легкомысленно подумал он.

Погода по трассе была хорошей, местами – снежной. Лишь в Париже и Лондоне отменяли рейсы, но это было чуть-чуть в стороне и осталось «под крылом». Салон заполнен, свободных мест не видно. Много детей и бабушек с мамами. Рейс походил на детский утренник, и веселую публику с трудом усадили на места перед посадкой.

Рядом оказалась супружеская пара примерно одних с ним лет. Они много смеялись, рассказывали анекдоты, радовались предстоящей встрече. В салоне объявляли города и страны, над которыми проходил полет. В иллюминатор светило солнышко.

«Странно, – подумал Глазков, – солнце оказалось справа, значит, мы развернулись и летим на восток вместо того, чтобы лететь на запад».

Дублин не принимал, и они приземлились в другом аэропорту. Он не сразу понял – где, но когда прочитал название «Glazgow», удивился и перевел на кириллицу как «Глазков».

Денег хватило на пачку чипсов, бутылочку минералки. Он грыз соленые пластинки, обдирая нёбо, запивал безвкусной водой; потом все это повторялось просто от ничегонеделанья. Обменивался краткими эсэмэсками с родными. Пополнить кредитную карточку возможности не было.

Стаи черных птиц закругляли в сером небе знаки бесконечности, оставляя метки в пространстве.

В пустой аэровокзал забрел унылый вечер и присел на жесткое кресло зала ожидания.

У входа в кафе стояло красивое ведро с номером. Собирали пожертвования для детей Чернобыля. Он высыпал оставшуюся мелочь. Получилось громко, внушительно, хотя и были там жалкие медяки, но ему не было стыдно.

«Не больше двух лепт», – вспомнил он библейскую притчу о вдове.

Их повезли в гостиницу через спящий город. В окнах светились огоньки елок.

«Рождество надо встречать за границей, а Новый год лучше в России или там, где много хрусткого снега, мороз. Какие сугробы навалило! – думал он, глядя в стылое окно большого автобуса. – Должно быть, много русскоговорящих переселились на эти острова, в Европу, и привезли вместе с привычками настоящую зиму!»

Накормили скромным ужином – «треугольными» бутербродами и водой со льдом.

Номер был одноместный. Он с радостью узнавал приметы, за которые его критиковали когда-то, на защите проекта: глазок в гостиничной двери, как в квартире. Небольшая гладильная доска, утюжок, стаканы и бокалы. Чай, кофе, сахар, чайничек, телевизор, компьютер, шампуни, небольшой кусочек мыла. То есть все то, что не стоит возить с собой, включая кипятильник, но в чем есть постоянная необходимость.

– Вот она – моя правота!

Хоть и прошло много лет, но он был рад подтверждению этого даже больше, чем возможности воспользоваться.

За отдельную небольшую плату можно было заказать и другие услуги.

– Мыслимо ли – с наших людей мзду взимать! – гневались когда-то его оппоненты.

Подъем в пять утра, в шесть выезд в аэропорт. Он боялся проспать. Включал бра, щурился, смотрел на часы. Так повторялось два-три раза в течение каждого часа. Засыпал, вновь просыпался и к утру стал похож на отчаянно гребущую к дальнему берегу собаку.

Хорошо, что не было сквозняков, от этого становилось уютней.

Вьюга гудела тонкими переборами, завывала, как черт на дудочке. Он подходил к окну, смотрел на белый пепел холодного вулкана зимы. Раздражающим писком мышки, прихлопнутой мощной пружиной, вскрикивал умирающий мобильник. Где-то наверняка был адаптер для «тройной» розетки, но глубокая ночь сокращала возможности, и беспокоить ресепшен он не стал.

Пространство перед гостиницей припорошило, выбелило до рези в глазах. Окно выходило на тыльную сторону, дальше – зазубринами лес, словно он смотрел на него сейчас из окна загородного дома.

«Лыжайка – лужайка для лыж», – подумал он просто так.

Сколько их было, бессонных ночей! Беспокойства перед школьными контрольными, караульной службы в ШМАСе – школе младших авиационных специалистов, любовных бдений, гостиничного, вокзального, дорожных неудобств. Ступор от усталости не отдохнувшего организма. И всякий раз уходит человек в сон по-разному: то плутает в лабиринтах, то едет куда-то, то уплывает беззвучно, то летит, парит невесомо. Наш сон самое таинственное путешествие в жизни. Может быть, это и есть подготовка к космическому полету – потом? Туда, где одиноко и скромно, и немного грустно все еще теплится юношеская мечта стать испытателем мощных, рукотворных «ласточек».

Вдруг припомнился случай – в Самаре. Гостиница. Среди ночи – сильнейший грохот. Он выглянул в окно с третьего этажа. Под решеткой, в приямке подвального «окопчика», кот гонял пустую банку из-под тушенки. Видно, кто-то из постояльцев выставил на жестяной отлив, и она свалилась вниз, а кот никак не мог открыть и шалел от вкусных запахов и невозможности достать содержимое, «играл в футбол», не давал уснуть.

Осень. Большая поляна за забором. Стреноженный конь встряхивает пегой челкой, переступает с ноги на ногу. Глухими ударами сердца в ребра, натужный топот копыт в упругую землю…

С ним ли это было?

Все-таки он встал на час раньше. Умылся. Таблички везде – «Экономь», «Не сори», «Следи за чистотой». Он выполнял неукоснительно все предписанное, пункт за пунктом: привык к дисциплине.

Выпил горький растворимый кофе.

На улице снежное роскошество растаяло. Слякоть. «Лыжайка» превратилась в лужу, мелкий уличный водоем.

В четвертый раз за сутки прошли спецконтроль, долго стояли на старте.

– На взлетной полосе – лиса! – доложил командир.

«Должно быть, прибежала из того лесочка, что я видел ночью, – подумал Алексей Иванович и глянул в иллюминатор. Там холодным ультрамарином фосфоресцировало “Glazgow”. – Удачи тебе, “Глазков”».

Полет на соседний остров был коротким – всего полчаса и десять минут, чтобы на малых оборотах вырулить к аэровокзалу.

Зять был на работе. Его встретили жена, дочь и внучка. Девочка смеялась, веселые водопадики прихваченных волос выливались из плотных резиночек, вздрагивали, и становилось смешно и щекотно, как будто кто-то невидимый в шутку шевелил пшеничным колоском в носу.

– Деда, ты где так долго был?

– Летал в аэропорт своей мечты! Очень понравилось, только скучно без вас, без тебя, «киндер-сюрприз»!

– А откуда я взялась? – серьезно спросила внучка.

– Родилась!

– Как здорово, что я родилась!

В субботу после завтрака они всей семьей поехали в Хофт, небольшой городок на берегу залива. Гуляли по берегу, наблюдали отлив.

Рыбаки выгружали ящики со свежим уловом, ловушки для крабов.

Внучка взяла его за руку, повела в конец пирса. Подошли к самому краю, всматривались, отыскивая признаки жизни в коричневой жиже ила. Громко кричали чайки. Пахло йодом и снулой рыбой. Ничего интересного. Он отпустил руку внучки.

Он упал на спину примерно с высоты двух метров. Мягкая подстилка оказалась, кстати, и хорошо, что был отлив, иначе бы он искупался в ледяной воде: нет худа без добра, как говорится.

Дочь, зять и жена кинулись к краю пирса, протягивали руки, чтобы помочь ему взобраться, но он, увязая, побрел к берегу. С куртки стекала грязь, руки были запачканы.

Они сопровождали его, шли по пирсу. Внучка заплакала.

– Ты живой? – спросила она.

– Жив.

– Дедуля, я тебя люблю!

– И я тебя люблю, – сказал он и тоже хотел заплакать, но сдержался.

– Надо скорее тебе искупаться и постирать вещи.

– Ты в порядке? – спросила жена.

– Ничего особенного, просто упал. Кто-то коварно стукнул меня по затылку и сразу же сделал подсечку. Ноги из-под меня выдернул, да это и несложно было сделать, потому что с рыбы натекла на бетон слизь.

На берегу разглядели его со всех сторон и поехали домой.

Сильнее всех расстроилась внучка, и пока шли к машине, он рассказывал ей, стараясь успокоить.

– Знаешь, у меня ведь есть три прыжка с парашютом, но прежде чем нас допустили к прыжкам, долго учили правильно падать, поэтому я подсознательно сгруппировался и удачно приземлился на спину. Невредимый, потому что грязь – субстанция мягкая. Никогда не знаешь, в какой момент могут пригодиться разные знания, поэтому надо много учиться.

Получилось слегка назидательно, потому что он расстроился от коварной подсечки на пирсе.

В машине постелили на сиденье пакеты, чтобы не запачкать.

Дома он переоделся, пошел в душ, а куртку загрузили в стиральную машину.

Он и внучка надели передники, испекли маффины с изюмом. Потом всей семьей пили чай.

– Я знаю, почему летают самолеты, придуманные человеком, хотя они тяжелее воздуха, а сам не могу летать, но во мне есть постоянное ощущение полета. Особенно сегодня я это почувствовал, когда шлепнулся так коварно, ведь пока не упадешь, не поймешь, что летали так высоко. Должно быть, когда-то давно людей заколдовали за какую-то провинность, они смирились и разучились летать.

Его слушали и запивали чаем нежные маффины.

Вечером он и внучка собрались в парк. Игровой городок был в Малахайде, и они проехали две остановки на пригородном поезде.

По дороге внучка придумала песню и назвала ее «По дороге в Малахайд», и все, что увидели они в окне вагона, оказалось в этой песне.

Там было много детишек разных возрастов, включая взрослых. Они носились между аттракционами, шумели и визжали. Было весело.

Внучка забралась на ограждение игровой площадки, встала в полный рост и, раскинув руки, закричала: «Дедуля, я лечу-у-у!»

Он поймал ее, крепко обнял и крикнул в ответ: «Я, добрый волшебник, расколдовал тебя! Теперь ты сможешь летать, когда захочешь!»

Они уже не расстраивались из-за происшествия на пирсе, благополучно совершили еще несколько полетов, пора было возвращаться домой.

Они забыли про время, и пришлось бежать на поезд, потому что из-за них расписание никто не поменяет.

Они бежали по мосту на противоположный перрон, взявшись за руки, а внизу стоял их поезд, готовый вот-вот тронуться, и он немного расстраивался.

– Думай позитивно! – крикнула ему внучка.

Машинист увидел их, улыбнулся и помахал рукой, давая понять, что он их подождет.

Они заняли места у окна, машинист дал сигнал, и поезд тронулся.

Отдышались.

Он попросил внучку исполнить песню «По дороге в Малахайд», но она забыла третий куплет, потому что не записала слова, и придумала новый, а потом вспомнила, и у песни стало на один куплет больше.

«Я люблю скрипку и гитару, – подумал он, – потому что у души есть струны, а клавиши – у рояля и пианино».

Перед сном он читал книжку про ковер-самолет и не заметил, когда уснула внучка.

Он выключил ночник и тихонько вышел.

Получился дли-и-и-нный-предлинный день.

Поэзия

Андрей Расторгуев

Поэт, переводчик, публицист, член Союза писателей России.

Родился в 1964 году в Магнитогорске. Окончил Уральский государственный университет в Свердловске и Российскую академию государственной службы при Президенте России в Москве. Кандидат исторических наук. Лауреат Государственной премии Республики Коми, премии имени Бажова, Рождественского и ряда других литературных наград. Живет в Екатеринбурге.

«Не своди устало рот…»

Не своди устало рот —
губы алы не губи.
Из сиреневых ворот
вылетают голуби.
Под остриженным кустом
своды выгнуты мостом —
ветки переплетены
зелены…

Там на стороне иной
за сиреневой стеной
семечки для голубей
или небо голубей —
в полный рост не увидать.
Видно, надо приседать,
словно к нижней форточке,
на корточки.

Видно, надо рисковать,
чтобы тело расковать
или сердце – начали!
Да иначе ли?

«Ты любишь гулять под дождем…»

Ты любишь гулять под дождем,
а я под дырявою сенью
на суше стоять пригвожден
ликующим ливнем весенним.

Гремящий летит водопад
на яблони майского сада
как предупреждение: брат,
не переходи водопада.

Небесной воды не мути,
завесы прозрачной не трогай —
дай девочке этой пройти
ее дождевою дорогой…

«Трудоспособностью тела себя не тешь…»

We all live in a yellow submarine…

Beatles

Трудоспособностью тела себя не тешь —
здесь и умы к старью, если в ином строю…
Я никому больше не подаю надежд —
только сигналы неслышимые подаю.
Если, не приведи, забарахлит сонар,
можно не уберечься и ниже дна залечь
метра на полтора – полный покой, so nice…
Вот, погляди – уже забарахлила речь.

По- или доживать на миру – Бог весть:
дорого в городе – можешь пойти в тайгу…
Как там дела на суше – живые есть?
К Джону ли Коннору, маршалу ли Шойгу
из водяной дозваниваться до земной?
От полюсов до жилых еще поясов
вымести напрочь, а после, как новый Ной,
наштамповать лопат из титановых корпусов?..

Коль под водой – не ной. Береги семью —
кто из детей, быть может, уловит суть…
Я никому надежды не продаю —
так отдаю. Осталось еще чуть-чуть.

«Был – имя рек, а станешь – имярек…»

Был – имя рек, а станешь – имярек,
в летучий снег войдя летучим пеплом…
Двадцатый год добил двадцатый век —
остались те, кто выжил в двадцать первом.

Носители ославленных идей,
любители блуждающих огней,
хранители целительного слова,
упертые ценители теней
и облаков небесного улова,
спасатели ветшающих корней —
но и оберегатели живого…

Пока растет – мы не наперечет,
хоть и по нашей очереди тоже
часы, как счетчик Гейгера, стучат
частицы жизни малые итожа.

«Да всякий ли шляхтич из вышедших ныне на торный шлях?..»

Да всякий ли шляхтич из вышедших ныне на торный шлях?
Лукавое эхо в Анголу заманит его или в Англию?
Надолго ли наживо выстоят на земляных полях
комментарии наши глубокомысленные к Евангелию?
Не здесь и сейчас, но в иной равнозначный час,
когда отдалится земля обглоданными берегами,
найдется ли тот, кто положит пускай не на музыку нас —
хотя бы на доску, хребет переломанный оберегая?

Положит, да с перекладиной – крест-накрест или глаголь:
на выбор, мол, рассчитайся на журавель-синица —
пой или насвистывай, гугли или глаголь…
У этой развилки спокойно можно остановиться.
Да всякий себя вопрошает, зачем живем —
от заморозка нутро ни водка не упасет, ни наглость…
Как временные подпорки небу мы ходим или плывем
на ощупь сквозь морока́ на живой человечий голос.

«Простором досыта наполнись…»

Простором досыта наполнись,
пока наверняка века
перемолачивает поезд
глубинами материка,
где под корнями ходит море,
и орошается земля
на придорожном косогоре
фонтанчиками ковыля,
и, как процеженная ситом
через кедровые тела,
степь, рассеченная Транссибом,
голубовата избела.

«В жизни много всякой хрени…»

В жизни много всякой хрени,
но случается сюжет:
за окном – разрыв сирени
цветом в яблоневый цвет.

И сюжета в общем нету —
салютует добела
то ли деду за Победу,
то ли будущему лету
и тому, что дожила.

И ликующей Отчизне,
и таящейся – Бог весть…
Или просто цельной жизни
на сто лиц – какая есть.

Клавдия Шарыгина

Родилась 6 декабря 2004 года в Москве. Учится в 11‑м классе лицея «Покровский квартал». Стихи начала писать в летней историко‑филологической школе.

Времена года
Цикл

январь

горы из ваты
ледяные деревья
как бы согреться

февраль

несу сумки
мне тяжело
и холодно

март

сталинки вокруг
серый лед
мои друзья

апрель

грязная москва-река
старый мост
я скучаю

май

вот и кончается все
вот оно
что дальше

июнь

сижу на земле
люди вокруг
рисую

июль

очень голубое небо
иду в майке
купила журнал вокруг света

август

во мху грузди
звуки аккордеона
гуляю с бабушкой

сентябрь

туманные многоэтажки
блестит вода
пью кофе

октябрь

каштановые листья
они говорят я зануда
я за? ну да

ноябрь

нет больше листьев
готовлю запеканку
добавляю муку

декабрь

ночь улица перекресток
ловлю снежинки
с днем рождения

Иван Удальцов

Родился в 2002 году в Москве. Окончил школу с медалью. В настоящий момент – студент факультета международной журналистики МГИМО МИД России.

Многократный победитель и лауреат всероссийских и международных олимпиад и конкурсов в области филологии. Автор ряда научных и поэтических текстов, публицистических работ, участник всероссийских и международных научных конференций. Член Российской ассоциации преподавателей английской литературы.

Стихотворения

Dixi et animam meam salvavi

«В бессмыслице сгущающихся строк…»

В бессмыслице сгущающихся строк
Есть истины до ужаса простые:
Вокруг темно. Бессилие – порок,
И я, как ни печально, – не мессия,
И Бродский, как ни странно, – не пророк.

И смерти нет. Секстиллион дорог
Ведет вовне, и лишь одна – в Россию.

05.06.2018

«В чем тайный смысл достигнутой свободы?..»

В чем тайный смысл достигнутой свободы?
Принять решение без страха ошибиться,
Быть знаменосцем, но без воеводы,
Считать за кровь прозрачную водицу.

Стать частью целого – но только добровольно,
Не знать покоя, не отринув маски,
И верить сча́стливо, что все былые войны
Велись по чьей-то ласковой указке.

28.07.2021

«Закат был бледен и неперламутров…»

Закат был бледен и неперламутров,
Был ветер свеж,
А я был утомлен.

Когда б я знал, какой безбрежный сон
Увижу я, какое будет утро,
Двух фонарей зажатое промеж —

Я б не спешил переходить рубеж
Меж тем, что было, и меж тем, что мудро.
Но кто теперь
простит мне мой мятеж?

07.08.2021

«…Я посетил сегодня область ада…»

…Я посетил сегодня область ада,
Где поместил всевышний палачей,
Не ведавших во дни свои пощады.

Он отобрал остроты их мечей,
В Сизифов камень их короны сплавил,
Их скипетры надменные разбил.

И только славу им Господь оставил,
И только памятью он их благословил —
В обход законов, против наших правил.

Прославим Господа, который нас любил.

10.03.2020

«Россия – это лабиринт…»

Россия – это лабиринт,
Система сообщающихся склянок.
Внутри нее всегда огонь горит,
Но свет его почти всегда неярок:

Его крадут изгибы и углы.
Но нет и нет – а вдруг блеснет бескрайне
И выхватит из вековечной мглы
Узор надежды. Прочее всё – тайны.

07.07.2021

«В кашу сливаются смыслы…»

В кашу сливаются смыслы.
Постарели мысли, и обвисли
Щеки утомленных палачей.
Мир бескрайний сделался ничей.

Посмотрю в окно на синеву.
Хорошо свободу дать уму,
Чтоб не бился в призрачные стены:
Все изменчивое вечно неизменно.

Только тени существуют наяву,
Только правда неизвестна никому.

15.05.2018

Проза

Светлана Сачкова

Работала редактором журналов Allure и Glamour, писала для Vogue, «Медузы», «Большого города» и «Афиши Daily». Недавно стала стипендиатом фонда Трумена Напоте. Окончила NewYork University, получив диплом по философии, а позже в Москве получила диплом MBA.

Автор трех опубликованных книг, в том числе романа «Люди и птицы», номинированного на премию «Новая словесность» (2021). В настоящее время обучается на курсе литературного мастерства и работает над своим первым произведением на английском языке.

Кирилл

Когда закончился последний урок и почти все его одноклассники покинули здание школы – так поспешно, будто не хотели находиться внутри и лишней минуты, – Кирилл тоже прошел через металлоискатель и встал на крыльце. Во дворе мельтешили дети в ярких куртках и старались друг друга перекричать; их родители с озабоченными лицами одной рукой забирали у них рюкзаки, а другой что-то писали в телефонах. У одной из мам сорвалась с поводка крошечная собачка и понеслась с оглушительным лаем за каким-то мальчишкой. Мать раздраженно посмотрела ей вслед и начала записывать войс, держа перед собой телефон, как радиопередатчик.

– Ну как ты? – спросил Данила.

Они с Кириллом дружили с первого класса и раньше едва ли не каждую свободную минуту проводили вместе, но в последний год стали видеться редко, потому что Данила все время был занят, так что Кирилл и не знал теперь, друзья они или нет.

– Норм, – ответил Кирилл.

Сегодня он пришел на занятия после перерыва в полтора месяца. Все – и учителя, и одноклассники, и даже повара в столовке – делали вид, что ничего особенного не случилось, что он такой же семиклассник, как и все остальные, что это нормально – взять и пропустить шесть недель без объяснений, а потом вернуться и вновь сесть за парту. Но почему-то даже сидя на последнем ряду, он чувствовал себя в центре внимания, будто невидимое силовое поле притягивало к нему мысли не только математички, которая вдруг забывала, о чем до этого говорила, и бросала на него тревожный взгляд, но и всех остальных тоже. На перемене отличница Рыбакоп, протерев доску, подошла к Кириллу и протянула ему глазированный сырок – с таким видом, будто делала это каждый день. Качок Хомягин похлопал его по плечу, пробубнил, что надо как-нибудь потусить, и по пути к своей парте сбил с подоконника цветочный горшок. Староста Ида Гроу, всегда, вне зависимости от сезона, носившая платок, завязанный в узел надо лбом, как на постере «We Can Do It!», подарила Кириллу тетрадь, когда выяснилось, что свою он забыл дома. В том, как его одноклассники старались вести себя как ни в чем не бывало, было столько напряжения, что к концу шестого урока Кириллу показалось, что он не выдержит.

– Пошли погуляем, – предложил он Даниле.

Тот испуганно выдохнул:

– Я не могу. У меня плавание, потом репетитор по алгебре. Давай завтра?

– Давай.

– Блин, у меня ж завтра хоккей и русский. – Данила виновато захлопал глазами.

– Ладно, не парься, – подбодрил его Кирилл.

В дождь всё вокруг – дома, деревья, автобусы, даже прохожие под зонтами – казалось тяжелым, набрякшим, безрадостным, но что-то все равно было в том, чтобы долго идти по улице, ощущать, как капли стекают за шиворот, и даже не пытаться укрыться.

– Ты правда норм?

– Правда.

– Пиши мне в телеге, если че.

Данила сбежал со ступенек и с огромной скоростью пересек школьный двор, едва не сбив с ног пацана лет десяти и чуть не раздавив собачку.

За эти полтора месяца Кирилл успел свыкнуться с одиночеством. Почти каждое утро он выходил из дома и до самого вечера бродил по городу; мама оставляла ему деньги в прихожей, а когда забывала, он сам брал из ее кошелька столько, чтобы хватило на пару бургеров с колой и еще на какую-нибудь мелочовку. Он успел вдоль и поперек обойти Ботсад, ВДНХ, парк Горького и Нескучный, излазил весь Китай-город, Пушкинскую, Чистые и Патрики, исследовал даже отдаленные районы вроде Беговой. Он в подробностях изучил, как его родной город ведет себя в разную погоду. В дождь всё вокруг – дома, деревья, автобусы, даже прохожие под зонтами – казалось тяжелым, набрякшим, безрадостным, но что-то все равно было в том, чтобы долго идти по улице, ощущать, как капли стекают за шиворот, и даже не пытаться укрыться. При сильном ветре всё, наоборот, казалось легким, невесомым, словно могло в любой момент сняться с места и улететь. Кирилл видел однажды, как ветер поднял пустую детскую коляску и через несколько метров бросил, будто передумал. На ярком солнце городской пейзаж выглядел не совсем настоящим, слишком праздничным и потому вызывающим подозрение, так что Кирилл предпочитал фоновую погоду – обычную, никакую.

Сейчас, после нескольких часов, проведенных в школе, он с непривычки испытывал что-то вроде сенсорной перегрузки. Ему хотелось отыскать место, где можно побыть в относительной тишине, и он решил догулять до Екатерининского парка. Людей на улицах было много – возможно, из-за того, что пришла настоящая весна, – и многие из них улыбались – наверное, по той же причине. Кириллу казалось, что сам он разучился улыбаться: углы его рта опустились вниз и застряли, как если бы кожу прибили степлером. Идя по Новослободской и взглядывая на свое отражение в витринах, он пробовал поднять их вверх хотя бы до нейтрального положения, но ничего не выходило.

В парке он наконец нашел то, что в мегаполисе считается тишиной. Опустившись на скамейку у пруда, Кирилл стал смотреть на бликующую поверхность воды и деревья в новой нежной листве, а затем поднял голову и увидел небо такого невероятного цвета, что тут же заозирался по сторонам. Все вокруг, казалось ему, должны были бросить свои дела и застыть, глядя вверх. Но молодые матери продолжали толкать коляски, пенсионеры крутили бедрами, разминая суставы, а собачники кидали своим питомцам мячи и палки.

Кирилл снова перевел взгляд наверх. Там, на огромной высоте, появился самолет – маленький, четкий, гладкий – как значок, приколотый к сиренево-синему исполинскому полотну.

Вскоре на соседнюю скамейку сели две молодые женщины; одна из них была в мини-юбке и сапогах выше колен, а у другой волосы были убраны в пучок и повязаны лентой. Они пили кофе из бумажных стаканчиков и обсуждали свою знакомую, которая хорошо зарабатывала, занимаясь логистикой. Кирилл не знал, что это значит, и постарался от них абстрагироваться. Однако разговор сделал неожиданный поворот – речь зашла о том, как кто-то из них повстречал эксгибициониста, – и Кирилл почти против своей воли начал прислушиваться. Ровно в этот момент к женщинам подкатился потрепанной наружности мужичок и безо всякого предисловия объявил:

– Вы сидите в комнате без окон. За дверью – лев, медведь и верблюд. У вас пистолет с одной пулей. Ваши действия?

Пару секунд они смотрели на него ничего не выражающими взглядами, а затем та, что с пучком, отчетливо произнесла:

– Пошел в жопу.

Мужичок опешил, а Кирилл, воспользовавшись паузой, покинул свое место. Интуиция подсказала ему, что, придя в себя, потертый субъект возьмется за него. Он уже научился вычислять подобных персонажей, которые слонялись по городу и привязывались к людям. Конечной их целью было, как правило, попросить денег, но иногда они ничего не просили – просто вываливали на слушателя истории про свою не сложившуюся жизнь, длинные, запутанные, с непременным злодеем, который был во всем виноват. Лишь однажды Кириллу встретился человек, который считал удары судьбы делом случая. Перечисляя свои разнообразные неудачи, он добродушно посмеивался и говорил, изумляясь:

– Ну ты прикинь, как не подфартило? И так каждый раз!

Эти люди-липучки, как правило, были мужчинами, но иной раз среди них попадались и женщины. Пару недель назад Кирилл забрел на пустую детскую площадку и стал потихоньку раскачиваться на качелях, как вдруг на соседнее сиденье плюхнулась особа средних лет – так, что вся слабая конструкция зашаталась и Кирилл едва не упал носом в песок, – и спросила:

– А я ведь еще ничего? Скажи, а?

Губы ее были точно такого же цвета, как и лицо, отчего казалось, что губ у нее нет. Дама пригладила волосы, торчавшие на макушке сначала вертикально, а затем вбок, буквой Г, и пустилась в рассказ о своем неудавшемся браке.

После разговоров с такими людьми Кирилл чувствовал себя настолько измотанным, будто его заставили не слушать, а заниматься тяжелой физической работой. Он подозревал, что им было все равно, кому исповедоваться. Возможно, они даже не слышали сами себя, поскольку иногда рассказывали одно и то же по кругу, несколько раз. Многие из них рассудительным тоном говорили совершенно безумные вещи, и он научился их избегать.

Уйдя подальше от мужика и его загадки про пистолет, Кирилл собирался сесть в другом месте и дальше смотреть на воду и небо, но ощутил, что его беспокоит какая-то мысленная заноза. Не та, с которой он просыпался и засыпал, а новая, которая благодаря своей новизне свербила практически так же.

Вскоре он понял, к чему она относилась. На перемене перед последним уроком классная вызвала его к себе в кабинет и сообщила, что до конца учебного года осталось всего три недели и что у седьмого класса будут два важных теста. Их называют контрольными, но это все равно что экзамены: все будет очень серьезно, с представителями комитета по образованию и отбиранием мобильных телефонов на входе.

– С русским у тебя еще ничего, а с алгеброй, – классная посмотрела на него, выразительно подняв брови. – Кирюша, мы понимаем, как тебе сейчас тяжело, но нужно постараться. Если хочешь, я буду оставаться после уроков и заниматься с тобой русским, а Вера Александровна, я уверена, согласится подтянуть с тобой алгебру.

От «Кирюши» его передернуло, как и от жалостливого тона классной.

– Нет-нет, спасибо. Я сам подготовлюсь, – ответил он и хотел сбежать.

– Точно? – Классная ухватила его за рукав.

– Точно.

Чуть раньше, на алгебре, переписывая в тетрадь примеры с доски, Кирилл ужасался тому, что совсем не понимает написанного. У него и до этого были сложные отношения с иксами и игреками: часто он не видел в них ничего, кроме бессмысленных закорючек, как бы напряженно ни вглядывался, но иногда сквозь петельки и хвосты все же проступало обозначаемое, и тогда он довольно легко приходил к правильному ответу. Сегодня все до единого символы, включая знак равенства, остались для Кирилла непроницаемыми, и он как будто копировал на бумагу слова из незнакомого языка.

По этой причине ему следовало идти домой и усиленно готовиться к тестам. Осенью, когда алгебра и геометрия только начались, с ним занимался отчим Андрей, но так как теперь его не было в живых, надеяться Кирилл мог только на себя. Он развернулся и поплелся в сторону дома, нарочно двигаясь медленно и разглядывая каждого, кто попадался ему на пути.

У фонарного столба старичок с жидкой бородкой вытряхивал на тротуар из мешка ржавые железяки, и постепенно его лицо приобретало все более удивленное выражение, как будто он ожидал, что оттуда посыплются ценные вещи – бриллиантовые колье, новые айфоны и пачки денег, – но его ожидания были обмануты. Крепкий мужик, идущий бодрым пружинистым шагом, наскочил вдруг на картонного человека, рекламировавшего салон связи, повалил его наземь и отпинал ногами, а затем так же внезапно бросил и отправился дальше по своим делам. Из салона вышли испуганные парень и девушка с беджиками на белых рубашках, взяли картонного человека под руки и быстро, как санитары на фронте, втащили его внутрь.

В последнее время ему стало казаться, что он провалился в какую-то прореху в пространстве и начал существовать отдельно не только от своих одноклассников, но и вообще от всех людей на Земле и даже неодушевленных предметов. И что с каждым днем он потихоньку истончается и исчезает, так что совсем скоро через него, как сквозь неосязаемую субстанцию, начнут проскакивать дети на самокатах и их собаки, старушки – прокатывать свои сумки-тележки, машины будут проноситься насквозь со свистом, и сам он перестанет себя видеть и чувствовать.

Часто прохожие говорили по громкой связи, стараясь перекричать тех, чей голос слышался из динамика. Всякий раз Кирилла подмывало спросить, в чем прикол – идти и орать на всю улицу, чтобы все были в курсе вашей беседы про то, где Марик берет стройматериалы и какая Юлька дебилка. Иногда люди во всеуслышание говорили такие вещи, которые, казалось Кириллу, можно произносить только наедине с самыми близкими или даже ни с кем. Вот и сейчас женщина средних лет встала у него на пути и крикнула в телефон, который держала перед собой:

– И что, что мне теперь делать? Веревку на шею – и все?!

При этом она посмотрела на Кирилла в упор – так, будто это он довел ее до отчаяния. От неожиданности он тоже встал, но она пошла дальше и сказала уже спокойно:

– Нет, я еще поборюсь, конечно.

Открыв дверь, Кирилл обнаружил, что квартира пуста: по всей видимости, мама решила отработать полный день. После внезапной смерти Андрея она перестала ходить в офис и целые дни проводила, не вставая с кровати: либо смотрела в одну точку на потолке, либо лежала с закрытыми глазами, хотя Кирилл знал, что она не спит. Отчего-то это было невыносимо, и он начал с самого утра уходить из дома. Возвращаясь, он находил ее там же, на кровати, как будто за целый день она даже не шелохнулась. Мама не спрашивала его, куда он уходит, и не упоминала о школе. Казалось, она забыла, что существует такое понятие – школа. Но о работе ей забыть не давали, постоянно звонили и просили вернуться. И вот вчера вечером она вошла к нему комнату и сказала:

– Завтра я выхожу в офис.

Кирилл сначала испугался:

– А ты… сможешь?

– Не знаю. Но кто-то ведь должен зарабатывать деньги. Надо на что-то жить.

На лице ее было удивленное выражение, словно ей казалось нелепым, что бывают на свете такие странные штуки, как деньги, и что они нужны для того, чтобы жить. И что вообще надо жить.

Она помолчала, глядя в стену за спиной у Кирилла, а затем вдруг сказала глухо, будто из-под подушки:

– Знаешь, чего мне хочется? Заснуть прямо сейчас и проснуться через год, когда все пройдет.

Он вздохнул.

– Ничего не получится. Когда ты проснешься, будет все то же самое. Ты просто отложишь все это на год.

Раз мама собралась на работу, решил Кирилл, он тоже пойдет в школу. Во-первых, так будет справедливо. А во-вторых, в последнее время ему стало казаться, что он провалился в какую-то прореху в пространстве и начал существовать отдельно не только от своих одноклассников, но и вообще от всех людей на Земле и даже неодушевленных предметов. И что с каждым днем он потихоньку истончается и исчезает, так что совсем скоро через него, как сквозь неосязаемую субстанцию, начнут проскакивать дети на самокатах и их собаки, старушки – прокатывать свои сумки-тележки, машины будут проноситься насквозь со свистом, и сам он перестанет себя видеть и чувствовать.

Единственным человеком, с которым он мог бы об этом поговорить, был Андрей. Кирилл представил его лицо с длинноватым носом, в верхней части которого просматривались массивные хрящи, и внимательный взгляд, с которым отчим задавал бы ему уточняющие вопросы. Он бы очень заинтересовался тем, что творилось с Кириллом, как интересовался всем, что не вполне поддается обычному восприятию и существует на стыке с непознанным или даже непознаваемым, от чего мама всегда отмахивалась и говорила, что это фантазии и к реальной жизни отношения не имеет. Однако с Андреем больше ничего нельзя было обсудить, поэтому Кирилл отправился в школу.

Теперь ему стало понятно, что это было не лучшей идеей. Он бросил рюкзак в прихожей и побродил по квартире. Вещи были раскиданы; пыль ровным слоем покрывала все видимые поверхности. Кирилл отыскал тряпку и начал протирать мебель, осознавая при этом, что на самом деле пытается оттянуть неизбежный момент встречи с алгеброй. Затем он распихал по шкафам все, что мог, и заглянул на кухню в поисках еды. В холодильнике обнаружилась лишь пачка пельменей, от которых его теперь воротило. Это было удивительно, так как раньше он думал, что может их есть бесконечно.

Ему все-таки пришлось взять тетрадь и учебник и сесть за письменный стол. Однако и за столом погрузиться в алгебру оказалось нелегко. Сначала Кирилл долго глядел за окно. По улице колонной двигались мотоциклы, блестя частями выпуклых панцирей, как жуки. Рабочие рыли траншею, через каждые несколько взмахов лопатой делая перекур. Из супермаркета выходили люди, груженные пакетами, и Кирилл пытался представить, что каждый из них купил. Затем он сообразил задернуть штору, чтобы не отвлекаться, и включил настольную лампу. По его мысли, ее мягкий свет должен был помочь ему сосредоточиться. Но тут внимание его привлекла стопка листов с пометками красной ручкой, которую он сразу же опознал.

Последние несколько месяцев перед смертью Андрей переводил американского философа Питера Унгера и писал про него статью. Периодически он обсуждал с Кириллом теории Унгера и свои соображения по поводу них, так как это помогало ему точнее формулировать идеи. Кирилл потянул к себе лежащую сверху страницу и принялся читать. Поначалу текст показался ему непролазным: предложения длиной чуть ли не в треть страницы были устроены так, что слова, понятные каждое по отдельности, оказавшись вместе, превращались в бессмыслицу. Однако постепенно он втянулся и начал проникать в смысл написанного, а оторвался, только когда мама хлопнула входной дверью.

Он вышел ее встречать.

– Привет. Как прошел день?

Мама сняла туфли.

– Не знаю. Как-то прошел.

Едва слышно застонав, она растерла пальцами виски. Затем подняла глаза на Кирилла и напрягла лоб, словно припоминая, что ей нужно сказать.

– А… у тебя как прошел день?

– Супер. Отлично.

– Ты стал совсем взрослым. – Мама попыталась улыбнуться, и Кирилл увидел, что углы ее рта тоже как будто приклеили.

Так как она пришла без пакетов, он осторожно спросил:

– Мам, это… А что на ужин? Может, пиццу закажем?

– Конечно. Закажи, какую хочешь.

Она прошла в спальню и легла на кровать.

Второй день в школе оказался ровно таким же, как первый. Кирилл надеялся, что эффект новизны исчезнет и про него все забудут, но этого не произошло. Когда он приближался, разговоры затихали, а когда он поворачивался спиной, тут же начинались перешептывания. Физрук, который раньше не замечал Кирилла, приобнял его и скороговоркой, в своем фирменном стиле, предупредил, что завтра у них забег на сто метров, но он может не бегать, если не хочет. В столовке ребята из девятого класса пропустили – или, скорее, протолкнули – Кирилла вперед, чтобы он без очереди взял свою творожную запеканку и чай. Когда в него врезался третьеклассник, молодая училка оттащила ребенка в сторону, шикнув: «Ты что, осторожно!» И взглянула на Кирилла с тревогой.

Вот на что это было похоже: они вели себя так, будто у него открылась опасная болезнь. Как будто это у него обнаружилась церебральная аневризма, которая в любой момент могла лопнуть. Наверное, они боялись, что Кирилл внезапно упадет на пол и начнет корчиться в судорогах, как это произошло с Андреем, и что на губах у него тоже запузырится розовая пена и закатятся глаза. И все это будет как в фильме ужасов, и приедут врачи, которые не сообразят, что нужно делать, и скажут, что это обычный обморок. И придется вызывать еще одну скорую, которая его заберет, но время уже будет потеряно… Хотя Андрей даже не был ему кровным родственником, и еще нейрохирург сказал, что для среднестатистического мужчины вероятность умереть от такой аневризмы крайне мала, тем более в возрасте до тридцати пяти лет.

Серафима – девочка, которая нравилась Кириллу своей независимостью и короткой стрижкой, – подошла к нему и предложила вместе позаниматься. Наверное, всем уже стало ясно, что он ничего не понимает в этих дурацких графических уравнениях. Но Кирилл отказался, даже немного грубо, потому как не нуждался в подачках. Где она была до этого? Почему раньше его не замечала?

После уроков он быстро зашагал прочь из школы, но Данила догнал его и, отдуваясь, сказал:

– Ну че, погуляем?

– А как же хоккей и русский?

– Мм… Отменился.

– Русский отменился? Или хоккей?

Данила замялся:

– И русский, и хоккей.

– Ну тогда пойдем, – согласился Кирилл. Все-таки они столько лет были лучшими друзьями.

Они пошли по направлению к центру на расстоянии друг от друга, которое сначала показалось Кириллу слишком большим, как будто они были не вместе. Но когда он попытался его сократить, ему стало некомфортно: видимо, он разучился быть с кем-то вдвоем. У Данилы было напряженное и озабоченное выражение лица, как у большинства взрослых. Оно словно бы говорило, что ничего хорошего в ближайшее время не ожидается, и надо стараться, терпеть, бороться до тех самых пор, пока все это в конце концов не закончится.

Видимо, Данила превращался во взрослого, и по этой причине им теперь было почти не о чем разговаривать. Кирилл попытался обсудить с ним новые фильмы и музыку, но Данила, как оказалось, в последнее время ничего не смотрел и не слушал. Потом они долго молчали, и Кирилл, увидев прямо по курсу зоомагазин, предложил туда заглянуть, чтобы разрядить обстановку. Они зашли туда и застряли на час. В огромных аквариумах там плавали потрясающие тропические рыбы: желтые с синими пупырышками, фиолетовые с зелеными гребешками, красно-желтые, будто охваченные пламенем. Один был заполнен крошечными акулами с необыкновенно злыми мордами: они суетливо нарезали круги, словно бы в поисках лоха, у которого можно отжать телефон. В отдельном резервуаре Кирилл и Данила увидели множество червяков, торчащих из песка строго вертикально и покачивающихся вместе с колебаниями воды. А в самом дальнем углу сидела в полупрозрачном баке рыба, похожая на собаку: она неотрывно смотрела на Кирилла и шевелила губами, пытаясь ему что-то сказать.

Когда они вышли на улицу, им снова стало неловко. Раньше они могли болтать без умолку и истерически хохотать, потому что им все казалось смешным: и истории, которые они друг другу рассказывали, и сценки, которые они наблюдали вокруг. Но сейчас истории не вспоминались, и поблизости ничего интересного не происходило. Тогда Кирилл, чтобы только не молчать, начал рассказывать Даниле про Питера Унгера и его идеи. Несколько месяцев назад, когда Андрей впервые заговорил с ним на эту тему, он начал со странного вопроса:

– Что такое телепортация, по-твоему?

Кирилл удивился:

– Ну, это когда тебя за несколько секунд переносят из одного места в другое.

– Хорошо, а как это делается? Что за технология, можешь объяснить?

До этого Кирилл как-то не задумывался о подобных вещах, поэтому не знал, что ответить.

– Ты в одном месте исчезаешь, а в другом появляешься, так? И где ты находишься между этими двумя моментами? – продолжал Андрей.

– Наверное, двигаюсь. Лечу по воздуху.

– Но мы знаем, что за несколько секунд ты не долетишь от Земли до Марса – это противоречит законам физики.

– Тогда не знаю.

– Телепортация – это когда в месте отправления тебя уничтожают, но сначала считывают информацию о том, как ты устроен. Информацию можно передать очень быстро, скажем, по радио. А на месте прибытия тебя собирают из новой материи согласно описанию.

– Ха, понял. Прикольно.

– Как ты думаешь, тот человек, который появляется в месте назначения, это ты или не ты?

– А он точно такой же, как я был до этого?

– Абсолютно. Никакой разницы.

– Тогда это я.

– Хорошо. А если информацию передать на двадцать разных планет, и в двадцати разных местах появятся двадцать точно таких же людей, как ты? Они все будут ты или только один из них будешь ты?

Кириллу такой вариант не понравился:

– Наверное, только один.

– А почему?

Мама рассказала ему про тайник: в обувной коробке, под ее черными лакированными туфлями, лежала целая пачка пятитысячных. Кирилл отлепил купюру – все они были новые, липли друг к дружке и казались ненастоящими, – и отправился в супермаркет.

– Не знаю. Просто мне так кажется.

Дальше Андрей начал объяснять, что современные философы занимаются этой проблемой, которая называется проблемой тождества личности. Они пытаются выработать критерии, по которым мы сможем понять, что на самом деле происходит с человеком в результате таких высокотехнологичных манипуляций – чтобы, когда они станут доступны, мы знали, как с ними обращаться.

– Питер Унгер кажется мне самым интересным мыслителем, который работает в этой области, – продолжал Андрей. – Он развивает идеи Дерека Парфита – был такой знаменитый британский философ, который первым поднял проблему телепортации. Но Парфит утверждал, что критериев, согласно которым мы можем сказать наверняка, кто появится на Марсе в результате телепортации, нет, а Унгер говорит, что они есть. Один из таких критериев – физическая непрерывность. Не должно быть такого момента, когда тебя – то есть объекта, сохраняющего твои базовые психологические функции, – не существует вовсе. Телепортация не удовлетворяет этому критерию, так что на Марсе появится идентичное тебе существо, которое будет обладать суммой твоих знаний и памяти, но вовсе не ты.

Кирилл пересказал все это Даниле, как сумел.

Тот отнесся к проблеме со всей серьезностью. Он долго тер лоб рукой, которой до этого трогал жабу в террариуме, а затем сказал:

– Получается, телепортация – это не способ перенестись в пространстве, а способ умереть?

– Получается.

– И что же делать? Эта технология скоро появится.

Я читал, что ученые уже научились телепортировать несколько атомов за раз. Думаю, лет через двадцать-тридцать можно будет телепортироваться из Москвы в Японию.

– Я не буду телепортироваться, – сказал Кирилл. – Полечу на самолете, если надо будет.

– Может, надо всем рассказать, что говорит Унгер, и тогда ученые перестанут работать над этой технологией?

– Ну… не знаю. Это полезная штука. Можно телепортировать большие предметы – деревья или дома. Или космические корабли.

– Но какой смысл телепортировать их без людей?

– Не знаю, – честно ответил Кирилл.

У него вдруг возникло странное ощущение – как будто он живет очень давно, может быть, целые столетия, и что он все уже видел и слышал, и что ему все надоело до такой степени, что продолжать дальше нет смысла. Ему стало тяжело дышать, и он открыл рот пошире, чтобы набрать больше воздуха. Через несколько мгновений ощущение исчезло.

Домой Кирилл пришел очень голодным. Утром он совершенно забыл про деньги, и мама о них тоже не вспомнила. Открывая холодильник, он надеялся обнаружить там остатки вчерашней пиццы, но увидел все ту же пачку пельменей.

Он никогда не увлекался едой. Ему казалось, что он может есть все – главное, чтобы не шпинат и не брокколи. А мясные полуфабрикаты, которые в их доме не водились, потому как Андрей считал их вредными, Кирилл и вовсе обожал. Однако после полутора месяцев пельменной диеты он понял, что ему хочется настоящей еды.

Он написал маме:

зайдешь в магаз?

картошки хочется

и соленых огурцов

Мама ответила:

Милый, я что-то совсем без сил. Сходишь сам?

у меня денег нет

Мама рассказала ему про тайник: в обувной коробке, под ее черными лакированными туфлями, лежала целая пачка пятитысячных. Кирилл отлепил купюру – все они были новые, липли друг к дружке и казались ненастоящими, – и отправился в супермаркет.

Раньше, когда его просили сходить в магазин, ему всегда выдавали список, поэтому сначала он растерялся и долго катал между полками пустую тележку. Но мало-помалу заполнил ее продуктами, взяв черный хлеб, яйца, картошку, помидоры, соленые огурцы, яблоки, консервированный горошек, сок и печенье. В самом конце он добавил туда еще парочку замороженных пицц и куриные наггетсы.

Дома он быстро перекусил огурцами с хлебом и посмотрел в ютубе несколько обучающих видео по запросу «как жарить картошку». Затем почистил несколько крупных картофелин и с непривычки порезал палец, так что пришлось туго замотать его пластырем. Брусочки у него получились разной толщины, а после он устроил чад и долго проветривал. На среднем огне картошка никак не хотела доходить до готовности, продолжая быть сыроватой. В итоге, после всех этих манипуляций, вышло совсем не то, на что он рассчитывал, но даже в виде распаренной массы с вкраплениями поджаристых корочек картошка оказалась вкусной.

Когда Кирилл выставил перед мамой тарелку с собственноручно приготовленным ужином, она изумилась:

– Это просто потрясающе. Какой ты у меня молодец!

Затем ткнула вилкой в кусок помидора и замерла.

Чтобы не сидеть в тишине, Кирилл придумал спросить ее насчет ситуации на работе. Но вовремя спохватился: вдруг ее коллеги тоже ведут себя странно – шепчутся у нее за спиной и дарят ей канцтовары? И потому сказал не первое, а второе, что пришло ему в голову:

– Завтра у нас будет забег на сто метров. А сегодня мы проходили решение уравнений графическим способом.

Через некоторое время мама спросила его:

– Как школа? Что вы проходили сегодня?

Кирилл внимательно посмотрел на нее, а она вдруг сказала:

– Знаешь, мы поругались с Андреем в тот самый день, когда… все случилось. Это ерунда, разумеется: все ссорятся, а потом мирятся. Он знал, как я его люблю. Но я все равно теперь думаю о том, что он ушел, когда мы были в ссоре.

– Мам, всё! Постарайся об этом не думать. Конечно, он знал, что ты его любишь.

Кириллу очень хотелось сменить тему; он заерзал на стуле и постарался мысленно донести до мамы эту идею. Но она продолжила:

– А еще мы ужасно поссорились пару месяцев назад, когда тебя не было дома. Я тогда очень разозлилась и сказала Андрею безобразные, непростительные слова.

Кирилл замер, и она очень тихо произнесла:

– Чтоб ты сдох. Я это выкрикнула. Чтоб ты сдох. Но это были просто слова. Они ничего не значили, я клянусь. Я разозлилась и…

– Мам! Мам!

Кирилл встал, подошел к ней и, взяв ее за плечи, попытался заглянуть ей в глаза, но мама отвела взгляд. Рот ее скривился, и она начала беззвучно плакать.

– Мам, ты же не серьезно сейчас? Ты же не думаешь, что это случилось из-за твоих слов? Ты же не веришь во все эти сказки?

– А еще я… кинула в него… кремом для рук.

Кирилл прижал ее к себе и стал гладить по волосам:

– Да он даже не обратил внимания на твои слова, я уверен! Он был очень добрым и не замечал эти твои вспышки. Когда ты на него кричала, он улыбался и подмигивал мне, но так, чтобы ты не видела.

Мама отняла от его футболки лицо с черными расплывшимися глазами и спросила с надеждой в голосе:

– Это правда?

Над Кириллом продолжала висеть алгебра. Она непрерывно напоминала о себе, отравляя каждую секунду. Поэтому, сложив в раковину посуду, он поволок себя заниматься.

По пути в комнату его взгляд упал на велосипеды, на которых они с Андреем раньше катались. Почему-то он вспомнил, как во время одного из заездов они купили в парке воздушные шарики и после дышали гелием и ржали, беседуя мультяшными голосами.

У родного отца Кирилла от природы был такой голос, как будто он подышал гелием: высокий и писклявый. Кирилл не любил встречаться с отцом, поскольку на него нельзя было положиться даже в мелочах, и еще он искал любой предлог, чтобы обидеться, так что в его присутствии лучше было молчать. Когда они развелись с мамой Кирилла лет восемь назад, первое время отец приходил повидаться с ним раз в месяц-два, а затем эти встречи становились все более редкими и в итоге сошли на нет, чему Кирилл был только рад.

Сев за стол, он принял решение не смотреть за окно, а сразу открыть учебник. Однако уже на третьей строчке параграфа мысль его, не сумев протолкнуться сквозь нагромождение знаков и слов, зависла. Пару минут он просидел в ступоре и обнаружил себя держащим в руках лист бумаги с пометками красной ручкой. Это была страница из середины статьи Андрея, на которой он остановился вчера.

«Пропоненты биологического направления утверждают, что человек (person) равен своему биологическому телу и что высшая когнитивная деятельность – это всего лишь фаза в его развитии, – прочитал Кирилл. – Однако Унгер считает, что человек – это, фундаментальным образом, его психика, и предлагает гипотетические сценарии, в которых он может быть отделен от своего тела. К примеру, если нейроны его головного мозга по одному, соблюдая определенные условия, постепенно заменять бионическими структурами с идентичными свойствами, а затем получившийся мозг отделить от тела, тело продолжит существовать в вегетативном состоянии, а человек будет в этом случае равен бионическому мозгу».

Эту ситуацию, когда человеческие нейроны по одному заменяют компьютерными чипами, они с Андреем тоже несколько раз обсуждали. Тогда Кирилл был, скорее, согласен с мамой, которая говорила, что все эти мысленные эксперименты не имеют отношения к реальности: ему казалось, что они обсуждают фантастическое кино. Но Андрей говорил о гипотетических трансформациях человека с таким увлечением, как будто в ближайшем будущем что-то подобное должно было произойти с ним самим. Однажды он с хитрым блеском в глазах спросил:

– А как ты считаешь, если прямо перед моей смертью меня отсканируют и, когда я умру, сделают идентичного мне человека, кто это будет? Я или не я?

Кирилл был уже хорошо подготовлен и знал правильный ответ.

– Понятно, что не ты. Но разве это важно? Этому человеку будет казаться, что он – это ты. И твои друзья и родные будут уверены, что он – это ты. И все будут счастливы, так?

– Предположим, что так.

– Тогда какая разница?

Андрей задумался и дотронулся указательным пальцем до кончика своего носа. Он часто делал это в тех случаях, когда требовался ответ на непростой вопрос.

– То, что я сейчас скажу, скорее всего, покажется тебе странным. Счастье – это не единственное, что важно. Есть вещи, которые важнее.

Кирилл и впрямь удивился: ведь Андрей сам ему рассказывал про слезинку ребенка, которая гораздо важнее мира во всем мире. Но вместо того, чтобы поймать его на противоречии, Кирилл неожиданно брякнул:

– А ты счастлив?

Вообще-то уже давно, методом проб и ошибок он пришел к выводу, что нельзя задавать прямые вопросы на серьезные темы, особенно взрослым, – и этой политике следовал. От подобных вопросов у людей, как правило, портилось настроение или они отвечали так, что лучше б молчали. Однажды, когда он учился в четвертом классе, Кирилл спросил маму, как быть, если тебе на спину прилепили жвачку и ты ходил с пей два часа, как придурок, пока кто-то не сжалился. А опа вместо ответа стала вглядываться в пространство поверх его головы, хмуря брови, словно там ей показывали что-то важное, но в плохом качестве, и наконец сказала: «Детство – это ад. Но то, что потом, еще хуже. Поэтому не взрослей, если сможешь».

Так что вопрос про счастье, который взялся неизвестно откуда, заставил Кирилла вздрогнуть и устыдиться, как будто он зашел в туалет без стука и застал человека в малоприличной позе.

Однако Андрей, снова притронувшись пальцем к носу, ответил:

– Бывают моменты, когда мне кажется, что я счастлив, даже очень. Но в основном – скорее, нет.

Кирилл тогда немного обиделся, так как принял слова отчима на свой – и, разумеется, мамин – счет. Но потом вспомнил, что у Андрея была дочь от первого брака, которую тот не видел уже много лет, так как ее увезли в другую страну. Она была младше Кирилла, хотя он точно не помнил, на сколько, – отчим редко о ней говорил. А что если было что-то еще, о чем Кирилл не догадывался? Может, Андрею не очень-то нравилось жить с его мамой, которая бывала несдержанна? Когда они ссорились, мама кричала и называла Андрея педантом и крохобором, а еще человеком, который настолько зациклен на правилах, что не дает жить другим. Но это случалось не так уж часто, и, поразмыслив, Кирилл пришел к выводу, что у отчима с мамой нормальные отношения. Через стену от них жили люди, которых они ни разу не видели, так как квартира их располагалась в соседнем подъезде, и эти орали в десять раз чаще и, как правило, матом.

– А ты? – задал ему встречный вопрос отчим. – Ты счастлив?

Кирилл хотел что-нибудь сморозить в ответ – в голову даже пришла дурацкая фраза из мемасика. Но ему стало стыдно увиливать, и он честно сказал:

– Я тоже скорее нет.

В дождь всё вокруг – дома, деревья, автобусы, даже прохожие под зонтами – казалось тяжелым, набрякшим, безрадостным, но что-то все равно было в том, чтобы долго идти по улице, ощущать, как капли стекают за шиворот, и даже не пытаться укрыться.

Просто в то время ему казалось, что счастье – это если у него будет куча друзей и симпатичных девчонок, и абсолютно все будут им восхищаться, и жизнь его будет чередой классных тусовок и приятных сюрпризов.

Утром Кирилл вышел из подъезда вместе с мамой. Поцеловав его в щеку, она направилась в сторону метро, а он зашагал к школе. Но на середине пути ноги его сами собой замедлились и как будто застряли, и он понял, что в школу не пойдет. Вечером классная позвонит маме – это было ясно. Она расскажет ей про алгебру и про русский, и придется сначала оправдываться, а потом что-то решать. От этой мысли Кириллу стало тоскливо, но до вечера времени оставалось полно и еще можно было придумать, как выкрутиться.

Он дошел до макдачной, купил большой чай, чтобы никому не пришло в голову до него докопаться, и уселся в дальний угол. Там он убил пару часов, зависая в «ВКонтакте». Когда это занятие ему надоело, он вышел на улицу и огляделся, прикидывая, куда бы пойти. Но на душе было до того тревожно и муторно, что идти не хотелось вообще никуда. Хотелось уткнуться лицом в подушку и заорать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.