Журнал «Юность» № 03/2020

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки коллаж Марии Титовой

Поэзия

В декабре 2019 года в подмосковном пансионате «Ершово» состоялись семинары для молодых писателей «Путь в литературу. Продолжение». Союз писателей Москвы, организовавший это мероприятие, многие годы работает с молодыми авторами, выявляя талантливых, небанальных творческих людей. Многие из них уже стали победителями, лауреатами и дипломантами разных литературных премий, их имена давно на слуху у читающей публики. Многие только начинают свой путь в литературу. Но это яркое и многообещающее начало! Мастера, которые вели поэтическую часть мероприятия – Анна Аркатова, Ирина Ермакова, Елена Исаева, Александр Переверзин, – отмечают энергию, поэтическую свободу, поиск своего пути, незашоренность молодых поэтов. И искренне надеются, что авторам, представленным в этом номере журнала, суждено большое будущее.

Максим Бессонов

«на входе у детского сада…»

на входе у детского сада
каштан пирамидками цвел.
не хочешь, как вспомню, а надо —
и шел.
случалось, сбежать получалось,
и благо, наш дом – визави.
подумаешь, детская шалость —
реви
над всем, предначертанным свыше,
теперь, над собою, большим:
в любви искупался – и вышел
сухим

Иван Асланов

«Мне метафору Бог ниспослал: человек – как свеча…»

Мне метафору Бог ниспослал: человек – как свеча,
И на то ему дали конечную плоть восковую,
Чтобы свет источал, у иконки в латуни покорно торчал,
По нему же – по Богу – тоскуя.

Но не зря я сдавал теорлит:
Ведь в свече и фитиль без остатка горит!
Это что же в божественном тропе выходит такое?
Неужели средь пыльных икон
Я прикован светить, и торчать дураком,
И закончиться полностью ради чужого покоя?

Анастасия Кинаш

«Память легче мотылька…»

Память легче мотылька,
Легче призрака в прихожей.
Отпусти ее пока.
Смерть зудит под белой кожей.

Облака в сырой зиме
Пахнут сумрачной тревогой.
Налегке поверишь мне
Ради голоса и Бога.

Дай мне время обмануть
Птичку в горле – спи спокойно.
Где-нибудь и как-нибудь,
Кафель, шторка, рукомойник.

Потолок в мелу. Страна
За стеклом и без предела.
Память легче сна. Она
Отлегла и отболела.

Евгения Баранова

Золушка

Я счастлива и тем, что угол отгорожен,
что ящерица спит, что вымыт потолок,
что вскормленный листвой оркестр многоножек
уехал по воде в чугунный водосток.

Горох перебирать (для памяти полезно),
готовить впопыхах, рассказывать пшену
о том, как холодна отчищенная бездна,
о том, как я в нее когда-нибудь нырну.

Что тыква мне, когда не выстиран нагрудник,
когда сочится пыль сквозь мýку порошка
Успеть бы дотемна, успеть бы до полудня.
Жаль, ноги устают в хрустальных ремешках.

Екатерина Бармичева

«Найди себя в сужении кругов…»

Найди себя в сужении кругов,
Когда затянет кучевая поволока
И штыковым дождем отрежет путь на Льгов
С мечтами о Москве, слоистый путь порога
С отходными тропинками в райцентр
Сквозь дымку сосен, комаров роистость,
Поля охровые неистовством люцерн,
Квадраты хлеба, ягодные низки;
Когда дикарский деревенский ареал
Сдает без боя ясеням пространство
И загоняется в бревенчатый пенал
С москитно-сетчатым и ведерным убранством.
Найди себя, покуда тусклый свет
Лениво залипает в пятистенок,
Молчальников двустворчатых квартет
Минуя, тесноту их, копоть гренок,
Осевшую от века и на век.
Держи свечу и спички наготове —
Когда б кисель из сумерек поблек
И грудь сдавило слезное апноэ
Горизонталью грузной потолка;
И утварь заиграла б с тобой в прятки,
А глубина, вдруг, сделалась мелка;
Угвазданные грязью голопятки,
Как будто до обеда не топтав
Рыхлистость сдобных муравьиных кучек,
Забрезжили крылато и стремглав
Рассеялись в углу, глаза измучив
Желанием отчаянным прозреть —
Тогда б ты напоследок чиркнул спичкой
И запер тело в теневую клеть,
И понял – правит свет. Он вечен, ты – вторичен.

Крис Гайдукова

Ипотечное

Столько домов возводится,
к небу поданы.
Смотришь: пустырь-безводица,
год – и проданы
площади, метражи,
пластик, плиточки.
Нанизаны этажи,
как на ниточку.

Кипенно-белый мел,
двери, лестница.
Тысячи новых тел
в короб вместятся.
Тысячи голосов:
мамы, деточки.
И на глухой засов
свои клеточки.

В солнце бликует двор
металлический.
Каждому свой мотор
механический.
Каждый, кто так сумел —
считай, выиграл бой.
Этого ты хотел,
ипотечный мой?

Борис Пейгин

L&M

Я знал твои черты в домах конструктивистских,
И в силуэтах труб, и в оголовках шахт.
Так пахнет торфяной охряно-ржавый виски,
Так екает в груди, когда объявлен шах,

Так зреют за столом пустые разговоры,
Так падают огни с седьмого этажа,
Так запоздалый гость не прокрадется вором,
И так свербит в ногах, что просятся бежать;

Так радугой блестит засвеченная пленка,
Так в небе городском нет ни одной звезды
В дымах далекой ГРЭС, под облачной клеенкой,
Так время мчится вскачь, как Сивка без узды.

Четырнадцать часов прошли почти навылет —
Я не сошел с ума и с рельсов не сошел.
Настанет новый день, и виски будет вылит.
Прости меня за то, в чем не был я смешон.

Я знал твои черты в домах конструктивистских,
В пыли обочин трасс и в смоге городов,
В чужих путях домой, неясных и неблизких,
Во всем, на что смотрел, во всем, на что готов…

С утра заладил дождь, и стартер неисправен,
Похмелье из ружья стреляет по вискам.
Я знал тебя во всем, чему я не был равен,
И в том, что вдруг нашел, хотя и не искал.

Леонид Гужев

«И уходишь во тьму ты, дура…»

И уходишь во тьму ты, дура.
И плывет над дурой закат.
Подмосковный город Шатура
Необычной негой объят.

Вот и все. Дагестанец хмурый
Колу пьет, будто жизнь мою…
Вот и все, и горит Шатура,
И мне кажется, я в раю.

Ах, борзеющий дагестанец,
Подмосковные небеса…
И плывут среди труб и пьяниц
Над Шатурой твои глаза.

Елизавета Трофимова

«я расскажу тебе потом…»

я расскажу тебе потом
о детском трепете
о первозданном голубом
травинок лепете

о невозможном насовсем
вчера оставленном
сегодня отданном им всем
почти исправленном

я расскажу когда смогу
открою заново
а ты рисуешь на бегу
родное зарево

как будто можно опоздать
и не обидеться
какая это благодать
уйти приблизиться

Ксения Август

«Сложи меня из солнечных ледышек…»

Сложи меня из солнечных ледышек,
за стеклышком рассвета – небо дышит,
вдыхая свет и выдыхая тишь.
Меня, собрав почти наполовину,
ты попадаешь в снежную лавину,
и, обнимая всю ее, летишь.

Ни снегом, а водою родниковой
ладонь мою наполни на Николу,
и слово затрепещет под рукой,
как мотылек, в плену оконной рамы,
и вырастут из снежных зерен храмы,
и станет поле белое – рекой.

Войди в нее, не испытав ни жажды,
ни радости, единожды и дважды
войди в нее, а после, на немом
наречье помяни в житейском всуе
ты бога, что внутри себя несу я,
и отзовется бог в тебе самом.

Послушай, он звучит, не умолкая
в том зимнем сне, где ты похож на Кая,
летящего в заснеженный чертог
на ледяных санях, не зная, сколько
осталось, от зеркального осколка
до сердца: сантиметров, мыслей, строк.

Маргарита Голубева

«В сердцевине дубовой укроется жизнь…»

В сердцевине дубовой укроется жизнь,
корни с кроной забудут друг друга,
за платформой бетонный забор побежит
и выгнутся ЛЭПы упруго.

Долгостроев гекзаметры вышли в тираж,
но уже за огнями окраин
проступает и вечный осенний пейзаж,
а ему рукотворный не равен.

По-германски, по-русски петляет строка,
допивается мед равноденствий,
а в лесу ожиданья темны облака,
но прозрачны озон и силенций.

Разделиться на душу и тело, на боль
и болящее, мельче разбиться,
как стеклянный кувшин, как толченая соль,
как разорванная страница.

Над опушкой работали смутные дни
безвременья – на страх и на совесть,
но тропинка сужается, как ни тяни,
так что я и во сне беспокоюсь.
По весне корни с кронами ощупью путь
друг ко другу восставят из пепла,
но пора расходиться, и падает ртуть,
и речное зерцало ослепло.

Расходиться кругами, скрываться в тени,
зимовать по военным законам,
но и ждать, что прорежется, как ни тяни,
новый день в переплете оконном.

Данила Иванов

«Он весь был – тонкость, бледная андрогинность…»

Он весь был – тонкость, бледная андрогинность,
Свитер с барочным вырезом, узкий проток запястья.
Обычно на людях он демонстрировал нелюдимость,
А женщина его летела над городом в белом платье.
Он садился в эльку и ехал по новым тропам,

Он смотрел в окно – туда, где сгущались ветви.
Азия была в сердце его, на губах – Европа.
А женщину то приносило, то забирало ветром.
Он объехал без малого все маршруты

По Москве и дальше, в тоннелях подземных ульев.
Ему было достаточно и минуты,
Чтобы снова…
…но женщину не вернули.

И тогда он взял флаг и маску надел кротовью,
Письменность создал, определил границы
И стал легендой… Ближнего Подмосковья,
Чтобы женщина та однажды смогла явиться.

Полина Леонова

«Долго кружась по телу…»

Долго кружась по телу,
вылетев из полушарий,
они приземлились, зная,
как мне щекотно от них.
Легкое щебетанье,
щекот сидящих на бронхах
ласточек и синиц.
Трепетный пух,
лапка и цевка.
Моя грудная клетка
нас не пускает в мир.

Сергей Скуратовский

«Бабка-коробка приходит на небо…»

Бабка-коробка приходит на небо,
Боса и простоволоса.
Держит платок в руке.
Просит хлеба. Теребит косу.
Говорит на русалочьем языке,
На травяном языке, насекомом.
Слова застревают комом.
Ее слушают внимательно, но неохотно.
Что вы, гражданка, в самом деле?
Вон там, во втором пехотном,
Там хлеб нужнее.
А вы, извините, в теле.
Пусть в красном, пусть в черном, но в теле.

А бабка просит за дочь, за сына,
За тех, кто рядом и не рядом с ними,
За таких же тощих, пропащих,
Пропахших тиной речной, земляникой и потом.
Это потом кто-то станет панком, гопником или готом.
Места и хлеба хватит не всем.
А сейчас все – голодные и бессмертные,
их много, пока еще много.
У самого шустрого вместо клыка молочного – дырка.
Подбежал, схватил полукруглое тельце: «Позырь-ка!»
Ему кричат: «Раздавишь, не трогай!»
И вместе считают точки на спинке. Семь.

Анна Маркина

«Представляешь, как же так можно, скопом?..»

– Итак, – приступил барышник, – вот этот

стоит совсем недорого и может еще хорошо послужить.

Борис Виан

Представляешь, как же так можно, скопом?..
Пока в небе шла выпечка облаков
с солнечным сиропом,
на земле проводили аукцион,
торговались за стариков.

Публика была собранна и строга,
то и дело с табличкой вытягивалась рука —
лишь бы, лишь бы не проморгать
подходящего старика.

Был один превосходный лот:
грузный и серый, как кашалот…
Но ушел, к сожалению, за бесценок.
Приобрел его хозяин дорогого особняка,
посадил в углу
в декоративных целях.

А еще запомнилась (даже страшно,
как же годы бывают злы!)
неудачливая актриса, вышедшая в тираж, но
сохранившая стать и отзвуки благородства.
Некрасивая дама взяла ее мыть полы,
чтобы та оттеняла ее уродство.

Были двое (пара) – просили не разлучать.
И за них все поднимались и поднимались руки
полчаса или, может быть, целый час.
Они, видимо, умудрились набить оскомину,
раз их продавали внуки.
Чья взяла – не помню уж.

Я ведь тоже могла бы купить кого-то,
устроить своей свекровью,
чтоб нудела о времени, о здоровье
да была засохшая, как смола,
чтобы пахла ивой, шалью и молоком,
ну, ты знаешь, просто была порядочным стариком,
я б такую приобрела.

Елена Погорелая

«В коридорах пахнет мелом…»

В коридорах пахнет мелом.
Вслед за матом неумелым
пятиклассников щербатых
в класс врывается звонок,
гомон, смех и ругань,
ворох
сплетен и тетрадей, шорох
рюкзаков, подолов мятых,
спотыкающихся ног.

В коридорах пахнет потом
и малиновым компотом
из трехведерного бака
для столовой.
На углу
опоздавший к перекличке
по привычке ищет спички:
то ли съедет из барака,
то ли сядет на иглу —

это он узнает летом…
В коридорах пахнет светом.
Просквозит по кабинетам
беглый луч – и все молчат.
Опоздавший постучится,
промелькнет и истончится…
Что зимой с тобой случится,
oh my sweet and summer child?

Лета Югай

Ангеловы кружева

Ниточка дороги
Идет под ногами прямо,
Перекрещивается с другою,
Поворачивает направо,
Закручивается в улитку,
Завязывается узелочком
И снова расходится со своей товаркой,
И идет под ногами прямо
Все дальше от места встречи.

Ангеловы кружева
Плетутся из наших судеб.
Симметричный узор
Виден,
Когда поднимаешься к облакам.
Иные ангелы, что коклюшки
С тончайшей шеей и длинным телом,
Другие острые, как иголки,
Их крылья – заточенные мечи,
А те и вовсе складываются крючком,
Из-под земли достанут и выведут к свету.

Солнечный зайчик прыгает по обоям,
Золотой клубочек.
Беги за ним,
Мимо точек, цветочков и закорючек,
Попадая в омуты фотографий,
Перелетая по сиреневым лепесткам букета,
Выпрыгивая в окошко,
Сливаясь с всесветлым солнцем.

Олег Мошников

Родился в 1964 году в Петрозаводске. Окончил Свердловское высшее военное политическое танко-артиллерийское училище. Служил заместителем командира военно-строительной роты, в государственной противопожарной службе МВД и МЧС России по Республике Карелии. Автор четырех сборников стихов и трех книг прозы. Член Союза писателей России. Живет в Петрозаводске.

Морозко

Брату Александру

Сказкам верить не хотим,
Мимо – не проедем…
Одиноко – днем одним
Постаревшим детям.

Пролетел без мамы век,
Без отца – полжизни:
Был в безбрежном детстве снег
Слаще и пушистей.

Расставанье – без вины,
Оклик – без ответа, —
Две стрелы разведены
Сторонами света.

В искупленье – глаз сухих
И походки твердой —
Ткнутся нежные стихи
В снег медвежьей мордой.

Улица Пионерская

«Пионерская – не сдается!» —
Обещала Анапа с вокзала
Приполнехонько моря и солнца —
Только коек – в сезон – не хватало…

Не меняется город Анапа! —
Порт понтийский, османская крепость,
Город воинской славы, однако, —

Все хранит лебединую верность
Берегам, казакам, флотоводцам,
Обещая сезонникам гордо:
Пионерская – не сдается! —

И не только на пике курортном.

Станция Погостье

Войной, ветрами ленинградскими
Насквозь простреляно Погостье…
На твердом поле окопаться бы,
Погреть сухой землицей кости.

Дернина жесткая на бруствере.
В чехле – саперная лопата…
Не примиряются – сочувствие
И долг безусого солдата.

И на умение, на счастье ли
Надежды мало – это ясно:
Плечом к плечу встают в согласии
Бессилие и сопричастность.

На подсознанье где-то – боязно
От мокрых ран отнять ладони:
В полегшей роте выжить – совестно,
Упав плашмя в медовый донник.

Степан Фрязин

Младшее альтер эго итальянского слависта Стефано Гардзонио, с которым он находится в постоянной борьбе и соревновании. Автор книги «Мои безделки» (2017).

Живет на ПМЖ в Италии (г. Цветоград, Флоренция). Фамилия его указывает на происхождение оного и на обычай ездить уже с 1975 года на пл. Воронок по линии Москва Ярославская – Фрязево и путать ее с линией Москва Ярославская – Фрязино. Как С. Г. публиковал повести и очерки в журналах «Знамя» «День и ночь» и др.

Степан Фрязин – литературный псевдоним профессора Пизанского университета, исследователя русской литературы, десять лет возглавлявшего Ассоциацию итальянских славистов, члена Международного комитета славистов Стефано Гардзонио. Он пишет стихи и прозу на русском языке уже давно: на русском языке опубликованы повесть «Рабыня кудрявая» и поэтический сборник «Избранные безделки. 2012–2015». Публикуемая в этом номере подборка стихотворений Степана Фрязина – творческий эксперимент и литературная игра знаменитого итальянского профессора и его русского альтер эго.

Старость рифмуется с радостью

Забыл повеситься

За полумесяцем…

Н. И. Х.

Иллюзия

Ты вернулась в квартиру с террасой,
Где драцена нас ждет, словно счастье,
Где старинная светится лампа
И молчит, зеленея, листва.
Ночью слышишь гудок из вокзала,
Вечерком вкруг толпятся фанаты,
И внезапно их гол возбуждает,
Будто ценится в жизни лишь миг.
Ты вернулась и хрупкой, и сильной.
И вся улица блещет тобой.
На холме монастырь чуть белеет.
И все синее небо – твое!

5 октября 2017 года

«Выпал снег, и старый зуб…»

Выпал снег, и старый зуб
Тихо заболел.
Я стою, как старый дуб,
Слышу птичью трель.
Пой, скворец моей души,
Песню в честь страстей.
Дева, нежно обними
Жгучий ствол скорей.
Выпал снег и тает вдруг.
Старый зуб гниет.
Улетел скворец на юг,
С девой – самолет…

1 марта 2018 года

Раннее послание

Я люблю твою нежную кожу
И шипящее в неге «Хочу!».
Где же ты, что мне жизни дороже?
Милый друг, я в тиши не ворчу!
Ой, вернись, нет, я больше не буду
Обижаться, в досаде молчать.
Как хочу я к весеннему чуду,
В обнимку проснуться…
и вся благодать!

5 марта 2018 года

«Старый трутень я бесплодный…»

Старый трутень я бесплодный,
Не летаю, только сплю.
Ко всему давно негодный,
Даже мух я не ловлю.
Краб слепой, сижу в ракушке.
Моя жизнь как анекдот.
Чей конец – шепчу я в ушко,
Чтоб не слышал черный кот.

14 сентября 2018 года

Массачукколи

Потускнело озеро,
С гор сошел туман,
С неба льются слезы,
Плачет Чио-Чио-сан…
Идет мальчик к пристани,
Ветер зонт украл,
Ноты реют листьями,
Заиграл рояль…

15 июля 2019 года

Из старого альбома

Снимок Первой мировой.
Окна лагерной палаты.
Сидишь, дедушка ты мой.
Рядом русские солдаты.

Третий год уже война.
И в плену ты врач военный.
Из Калуги лейтенант
Лекарь твой коллега пленный.

А вокруг лишь пустота.
Тени прошлого, просторы.
Всюду жизни простота.
Тиха память, светлы зори.

Снимок Первой мировой.
Да рассказывал ты мало.
Мир не вечный, мир другой.
Это все, что мне осталось.

27–28 ноября 2019 года

Проза

Ричард Семашков (РИЧ)

Родился в 1991 году в Калининграде. По окончании гимназии поступил в московский институт на факультет экономики, а затем в тульский университет на психфак. Оба факультета бросил. Работал разнорабочим, продавцом, грузчиком, сторожем.

После службы в армии поступил на заочное отделение журфака, которое окончил в 2016 году. Под псевдонимом РИЧ записал несколько музыкальных альбомов, в том числе «Патологии» (совместно с Захаром Прилепиным), «У дома», «Литий», «Мой трип-хоп» и др. В настоящее время живет в Санкт-Петербурге и работает колумнистом в разных изданиях.

Ваш чай, товарищ полковник

Бабушка была на суете, дед на паузе.

– Сейчас же надень шапку! – крикнула на меня бабушка, закрыв собой выход из дома.

– Пока, бабуль, мне пора, – добродушно сказал я, сделав вид, что не заметил приказа.

– Надень шапку! – повторила она для своего наивного внука.

– Ба, ну какая шапка? Не холодно же, – пытаясь скрыть раздражение, продолжал я заведомо проигранное сражение.

– Немедленно надень шапку, осень на дворе! – Она не слушала, что я говорил.

– У меня ее даже нет с собой, мне не холодно, – отмахнулся я, пытаясь обойти бабушку и скользнуть в дверь.

– Тогда надень капюшон, – не растерялась бабушка, уткнув руки в бока.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Да!

– Нет!

– Надень капюшон, кому сказала!

Шансов обойти примерно стопятидесятикилограммовую бабулю в узком коридоре не было. Много раньше меня это понял дед, который всю словесную битву стоял за нами и ждал, пока я выйду на улицу, чтобы последовать за мной и сесть в «жигули», на которых мы должны были отправиться на вокзал.

– Надень капюшон! – неожиданно сзади раздался суровый возглас деда – даже бабушка вздрогнула.

После того как я накинул капюшон и, едва коснувшись губами рыхлой бабушкиной щеки, вышел из дома, дед, хлопнув входной дверью, повторил: «Надень капюшон». Я поднял брови. «…А потом сними! Что ты как маленький?»

К серым «жигулям» я шел, по-дурацки улыбаясь.

Я любил деда по отцовской линии. Деда по материнской линии я тоже любил, но не так, как деда по отцовской. Он выигрывал по всем пунктам: никогда не ругал, уделял мне внимания больше, чем остальным внукам, и всегда давал мне свою машину – без доверенности, не спрашивая, зачем она мне нужна, просто говорил, что ключи лежат в бардачке.

Статный, худой человек с благородными чертами лица. Сколько помню, он всегда был седым, поэтому лет с десяти я его так и звал – Седой. Дед был не против, ему прозвище нравилось.

В популярном сериале «Игра престолов» есть герой, которого зовут сир Джорах, он состоял в рядах миэринских наемников, а затем перешел служить Дейенерис Таргариен. Один из самых привлекательных стариков в этом сериале. Так вот, мой дед очень похож был на этого наемника, которого играет шотландский актер, с той лишь разницей, что охранял он не красивую блондинку – мать драконов, а огромную суетливую бухгалтершу.

Отслужив три года в армии, он сразу же уехал на три года в тюрьму – в последнюю неделю службы слишком сильно ударил сослуживца. Еще я слышал какую-то историю про хранение пистолета, но подробностей мне так никто и не выдал. Сидел он там же, где и служил, – в Тикси.

Вернувшись на тульские земли после шести напряженных лет на Севере, дед увидел пухловатую, ярко накрашенную брюнетку и решил обзавестись семьей. Девушка не побрезговала поужинать с бывшим зэком. Дед прочитал ей по памяти стихотворение Анны Ахматовой, спустя три месяца они поженились.

В заранее прогретой машине было накурено и уютно. Если бы меня попросили одним словом охарактеризовать машину деда, я бы выбрал слово «курилка». Я провалился в пассажирское кресло и слушал радио, которое здесь звучало всегда, даже если машина была не заведена. Радиоведущие, женщина с мужчиной, эмоционально спорили по поводу внешней политики России, иногда принимая звонки от слушателей. Спустя минуту я понял, что они не спорят, а подначивают друг друга, чтобы выйти на новый виток экспрессии. Дед закрывал ворота своего гаража. Я бы и сам их закрыл, но подумал, что этого не нужно делать, поскольку дед редко, уезжая, закрывает гараж, и просто сел в машину.

Самому бы деду и в голову не пришло скомандовать мне закрыть ворота.

Постарев и ослабнув, он все равно никогда не просил почистить снег у дома или поменять резину на «жигулях». Если я вовремя не приходил, он справлялся сам, даже если работа ему стоила сорванной спины. Нет, он не был гордым. Просто не любил кого-то напрягать. И сам не сильно напрягался, если в том не было острой необходимости.

Упав в машину, дед застыл, затем громко выдохнул и, немного передержав педаль сцепления, тронулся.

Несмотря на то что дед сидел за баранкой около сорока лет, он все равно не стал хорошим водителем. Конечно, рулил ровно и на тормоз нажимал плавно, но его стиль вождения был чрезвычайно нудным: он не разгонялся; плохо видел дураков на дороге и всегда им удивлялся; если впереди маячил поворот, он начинал тормозить метров за пятьсот, как будто рулил не машиной, а парусной лодкой.

«Достали, придурки», – сказал дед, делая радио тише. Такое ощущение, что это придурки сами подключились к дедовым «жигулям» и с утра до вечера что-то громогласно ему рассказывали, а не дед им позволил круглосуточно жить в его машине. Ясное дело, реплика была специально для меня. Когда через пятнадцать минут я выйду у вокзала, он вернет громкость на прежний уровень. А сейчас нет необходимости в придурках, потому что есть я.

Я знал, что происходит в жизни деда, – его стандартный день состоял из телевизора, поездок на рынок и за колодезной водой, еще он мог по два часа сидеть в «курилке» и слушать придурков. А дед в целом имел представление, что происходит со мной – вернулся из армии, женился, переехал в Москву, работаю где попало, занимаюсь музыкой, – поэтому мы не вели бессмысленные диалоги о жизни. Могли обсудить снесенную недавно остановку или жизнь бродячих кошек, которых дед втайне от бабушки кормил в гараже.

Были времена, когда дед выпивал, тогда он, поймав нужную волну, подолгу рассказывал мне длинные фантастические истории из своей жизни.

Сначала дед был в большом спорте: с водкой, застольями, драками, проигранными машинами. Благо, работая бригадиром на строительстве котельных, он имел для этого все ресурсы. Затем, когда его четырнадцатилетний сын пообещал спустить деда с лестницы, если тот еще раз придет в нетрезвом состоянии домой, дед зашился. На десять лет. Жизнерадостности при этом не растерял.

Сын подрос, женился, начали появляться внуки. Дед дождался ранней пенсии и вернулся в игру на легких условиях: после обеда он шел в магазин и брал пять бутылок пива «Балтика 9», которые выпивал в течение длинного вечера. Когда пустые бутылки заполняли весь балкон, дед брал меня, и мы шли сдавать их, на вырученные деньги покупали полные бутылки.

Каждую неделю в воскресенье меня с остальными детьми отправляли к бабушке с дедушкой. Насладившись фирменной жареной картошкой от бабули (фирменной она была из-за обилия подсолнечного масла – дома такую не готовили) и мультфильмом про человека-паука, я шел к деду на кухню, чтобы послушать его героические истории.

Если на второй бутылке дед мог быть артиллерийским лейтенантом, то ближе к пятой он сам себя повышал до гэрэушного майора. «Помню, высадились мы в Афганистане» – типичное начало истории. «После этой операции мне еще Героя Советского Союза дали», – опережая события, продолжал дед. «Седой, а звезду покажешь?» – заинтригованно спрашивал я. «На старой квартире остались. Железяки все это». Я верил, не догадываясь, что сюжеты для своих историй дед брал из сериалов, которые смотрел в течение недели. Готовился.

Уже в детстве я обращал внимание на некоторые несостыковки, но дед их филигранно нивелировал. Конечно, он мог рассказать мне, как стройбатовским сержантом дембельнулся прямо в тюрьму, но вряд ли бабушка оценила бы такую искренность. О том, что он три года сидел, она мне, стесняясь, рассказала в присутствии деда, когда я вернулся из армии. Старики не знали, что эта информация была давно открытой в нашем доме.

Как-то раз дед не стал дожидаться, когда нас заберут родители, и под суетливое ворчание бабушки упаковал нас в свою «Волгу» (тогда у него была «Волга»), чтобы отвезти домой. Мы любили его огромную белую «Волгу» с кожаным диваном сзади. Сюрприз не удался. По дороге нас остановил милиционер и после короткого разговора с дедом сел за руль, приказав деду сесть на пассажирское. «Дядя, а почему вы везете нас домой?» – поинтересовался я, глядя на огорченного деда. «Потому что ваш дедушка неправильно себя повел, – ответил он мне и презрительно добавил деду: – Стыдно должно быть». Я не понимал, почему дед терпит подобный тон. Стыдно должно было быть милиционеру.

Деда лишили прав на три года, но, что хуже, на несколько месяцев нам запретили навещать бабушку с дедушкой. Чертов милиционер!

«Газелисты совсем оборзели!» – выругался дед, засовывая бычок в пепельницу, которая стояла на неиспользуемом (когда-то сорванном) ручнике. Впрочем, сигналить он «газели», подрезавшей нас, не стал. «Кто вообще идет работать водителем “газели”?» – поддержал я любимую тему деда. «Кто… козлы!» – среагировал дед. Я засмеялся.

Я часто смеялся в присутствии деда. С ним я чувствовал себя хорошо и спокойно. Я знал, что если прямо сейчас мы вылетим в кювет, дед не будет паниковать, а просто скажет что-то типа: «Давно надо было отвезти это корыто на помойку», а когда мы выберемся из машины, добавит: «Бабке не говори, что в Москву опоздал».

Сколько себя помню, бабушка всегда была недовольна дедом. Раньше много пил, даже гулял, говорят; теперь много курит и сидит в своей «проклятой машине». Бабушка могла без остановки пулеметной очередью высказывать деду свои претензии: молоко он не такой жирности купил, воды привез на баклажку меньше, кухня вся прокурена, вонючие кошки в гараже, документы на машину просрочены, а он дал ее мне… Дед курил и слушал все это как радио, что звучит у него в «жигулях», даже не оглядываясь в ее сторону. Когда вторая подряд сигарета кончалась, дед с улыбкой говорил: «Я хоосий, ба!» и уходил к телевизору – реклама кончилась.

– Седой, ты, наверное, меня на повороте высади, чтоб не кружиться там, – вспомнил я о толкающихся автобусах на нашем маленьком вокзале.

– А я никуда не тороплюсь. Покружимся.

– Ну как знаешь.

– Ага.

Друзья и сослуживцы у него умерли. Из дальних родственников он ни с кем не общался. Иногда в городе попадались мужики, с которыми он строил котельные, но он всегда как-то без интереса с ними здоровался. «Ладно, пойдем мы. Внуку мороженое надо купить», – прощался он, крепко пожимая руку. Рука у него была крепкой до самой смерти – сухая и длинная, – я любил ее жать и пытался соответствовать.

Окончательно пить он перестал после той истории с двухсторонним воспалением легких. Тогда я учился в своем первом университете, который к тому времени еще не успел бросить. Приехал из Москвы навестить его. На третьем этаже больницы я назвал нашу с дедом фамилию. «Елисеич, что ли? – слишком радостно ответил мне врач. – В пятой палате его найдешь». Дед занял самую козырную койку в палате – у окна.

– Здорово, Седой! – жал я ему руку дольше обычного.

– Ого, ты чего здесь? – улыбался дед.

– Тебя приехал навестить.

– Да хватит, что ль!

– Ваш чай, товарищ полковник! – раздался мужской голос за спиной.

Дед не подал вида, что это к нему.

– Горячий, с пятью ложками сахара, как и просил. – Обойдя меня, мужик в больничном халате поставил на полку деда алюминиевую кружку.

– Ага, – сдался дед.

Я не стал делать удивленного лица. Мне ли не знать военных подвигов деда.

– Внук? – не отставал мужик.

– Внук-внук. Иди уже, – скомандовал дед, привставая.

– Хорошие у тебя условия тут, – улыбнулся я деду.

– Да ничего, ага.

Я уехал обратно в Москву делать вид, что учусь, а дед остался в больнице делать вид, что лечится.

Условия в этой больнице если и были хорошие, то уж точно не в плане санитарии. Седой от кого-то подхватил туберкулез, и мой отец против воли деда перевез его в другую клинику.

Помимо прописанных таблеток, дед принимал и горячительные напитки вместе со своими соседями-туберкулезниками. «Все равно помирать, так хоть весело». Дед не просил ему что-то привозить – все, что ему было нужно, ему поставляли младшие по званию. Они все делали по первому зову – не каждый день лежишь с таким авторитетным и жизнерадостным больным.

Вместо положенного года дед отлежал в больнице четыре месяца и вернулся домой. «Ненавижу врачей. Лучше дома помру». Главврач полюбил деда и на прощание сказал ему: «Елисеич, если не хочешь помереть, как эти, то завязывай». Дед задумался.

Бабушка проявила свой до этого не проявляющийся характер жены декабриста и лечила его что было сил, не отходя ни на минуту. Заразиться не боялась и, как и прежде, спала с ним в одной кровати. Болезнь ушла вместе с желанием выпивать. Не хотелось умирать, как эти…

На смену неожиданно заступил его сын. Развелся, пусть и неофициально, с женой и начал в ежедневном режиме пить, как конь из ведра. Дед и в лучшие свои годы так не употреблял. В какой-то момент живущие рядом с сыном бабушка с дедушкой переехали к нему – присматривать. Теперь дед ходил за водкой сыну. Трясся на кассе, брезгливо укладывал бутылки в пакет и шел похмелять так похожего на него сына.

Как сейчас помню: омерзительно пахнущая кухня, на столе стоят пустые бутылки, немного покусанной еды, куча таблеток и пузырьков, бабушка, отгородившись от нас огромной спиной, мешает в стакане водку с водой для моего папы, который уткнулся головой в забытые на столе руки, дед мрачно курит в углу (там пахнет лучше всего). «Еще не хватало сына пережить», – говорит он и уходит в комнату – реклама кончилась.

Когда ему стукнуло семьдесят, я привез ему семимесячного правнука. «Хороший пацан, – улыбнулся дед, глядя на жизнерадостного ребенка. – Наш человек!»

Через месяц дед захворал и, отказавшись ехать в больницу, умер. Правнука увидел, сына не пережил – реклама кончилась.

На похоронах лежал в открытом гробу, такой же сухой и красивый, как тот шотландский актер, который охранял мать драконов. Бабушка суетилась, чтобы похороны проходили как положено, но иногда замирала и начинала плакать. Мой папа, хоть уже и опохмелился, все равно не мог стоять на ногах – сидел на бордюре возле гроба, руки положил на колени, а голову на руки – любимая поза. Я держал на руках своего улыбающегося сына. Все в сборе: лежащий, сидящий, стоящий и пока висящий.

Когда гроб опустили, я отдал сына жене и помог папе дойти до ямы. «Кинь землю, Володь», – запе-реживала за сына бабушка. Папа лишь махнул рукой: «Чего уж там».

Но это все потом, а сейчас я, подцепив с заднего сиденья свой рюкзак, жму сухую руку деда. Хочу сказать ему, как люблю его, но просто крепко жму руку. Мы мужики – объясняемся по-простому.

Я сажусь на левое заднее сиденье автобуса. В окне вижу разворачивающуюся машину деда, машу рукой. Чтобы и я увидел его руку, дед почти полностью вытягивает ее из окна – получается что-то типа немецкого приветствия времен Второй мировой. Немного передержав сцепление, дед трогается.

Игорь Станкевич

Родился в 1958 году. Окончил Новосибирское высшее военно-политическое общевойсковое училище имени 60-летия Великого Октября, Военно-политическую академию имени В. И. Ленина, Самарскую государственную экономическую академию. Герой РФ. Полковник в отставке. Депутат Государственной Думы VII созыва. Награжден орденами Дружбы, Красной Звезды, «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени.

Старик

Отряд работал в отдаленном кишлаке. День выдался тяжелый. С утра и до обеда не прекращался прием больных. Условия, далекие от «союзных». Представьте стол под деревом, а за ним врач и фельдшер с переводчиком. Вокруг стояли и сидели на корточках афганские мужчины. Медсестра в одиночку осматривала женщин, которые теснились перед глинобитным домом в одно окно. В нем она и работала. Часам к трем поток больных прекратился. Честно говоря, чувствовал себя как выжатый лимон. Да и остальные были на пределе.

Осмотрел последнего больного. Им был старик. Почерневшее от длительной работы в поле лицо сплошь покрыто морщинами, жидкая седая борода, ветхая одежда, согнутая спина ничем не выделяют его среди других. Он взял назначенные ему таблетки. Переводчик разъяснил, как их принимать. Афганец кивнул головой, понял. Отошел на два шага, вернулся, попросил повторить еще раз. Лейтенант повторил. Тот опять кивнул, что-то переспросил. Снова не понял. Подошел афганский партийный работник, начал объяснять, раскладывать таблетки по бумажкам, писать порядок приема. Больной кивнул, все понял, только уточнил: «А можно все вместе?» Тут я не выдержал, встал и отошел в сторону. Чувствую, что не прав, но боюсь сорваться. Фельдшер, молодец, продолжает разъяснять. Партийный работник извинился за своего земляка, постарался помочь делу.

Наконец-то ясно. Все облегченно вздохнули. И тут переводчик переспросил у пациента порядок приема таблеток. Тот внимательно посмотрел на него и сказал: «Белые таблетки съесть утром, до еды, а желтые вечером, после ужина». Стон вырвался из груди фельдшера.

Партийный товарищ предложил компромиссный вариант: заменить таблетки на какие-нибудь безвредные и отпустить старика с Аллахом. Но профессиональная гордость не позволила нашему переводчику отступиться. Он отогнал всех и начал кропотливую работу: разложил по бумажкам таблетки на каждый прием, объяснил все сначала. На столе его стараниями появилось порядка сорока сверточков-шариков с лекарством. Но его система не действовала. Тогда он перешел на русский язык:

– Слушай, дед, последний раз объясняю. Одна таблетка – утром, после того, как первый раз поешь. Две таблетки – днем, когда солнце высоко-высоко в небе. И одна – вечером, когда спать пойдешь. Понял? – Афганец изумленно взглянул на него, потом радостно улыбнулся, закивал головой. – Ну, наконец-то дошло. Иди с миром.

Больной собрал все бумажки с пометками «утро», «обед», «вечер», положил их в пакетик и ушел. Мы начали живо обсуждать дар убеждения нашего лейтенанта. Только веселье продолжалось недолго: вернулся старик.

Одна таблетка – утром, после того, как первый раз поешь. Две таблетки – днем, когда солнце высоковысоко в небе. И одна – вечером, когда спать пойдешь. Понял? – Афганец изумленно взглянул на него, потом радостно улыбнулся, закивал головой. – Ну, наконец-то дошло. Иди с миром.

Он подошел к лейтенанту, что-то быстро-быстро заговорил, а потом положил перед ним стопочку аккуратно разглаженных синеньких бумажек, в которые тот с таким старанием завернул ему таблетки. Старик достал пакет, сунул его каждому из нас под нос с тем, чтобы убедились в целости лекарств, и пообещал беречь таблетки, никому не отдавать, показывать детям, а через много лет их детям, рассказывая, как хорошо его лечили советские врачи. Только сегодня он понял, что среди русских есть и хорошие люди, поэтому и вернулся сказать им самые добрые слова. А таблетки он есть не будет, они на память. Завернув пакетик в платок, он, умиротворенный, отправился домой.

1989 год

Пуля

Пуля была очень умной. Она никогда не вмешивалась в разговоры своих соседок по запаянной в цинк картонкой пачке. Они не умели мечтать и болтали о чем попало. А Пуля хотела свободы. Хотела выполнить предначертанное, а потом уйти в полет и лечь там, где ей захочется. И почему она не попала на родной полигон? Лежала бы сейчас на горячем песке и нежилась под горячим солнцем. Так нет же, ее отправили в богом забытую дыру, хотят выпустить по русским. А это значит, что она может удариться в броню, и тогда будет сорвана прекрасная латунная рубашка, брызнет во все стороны свинец, разобьется стальное сердце. И даже если ей повезет и она только коснется брони, то превратится в калеку, валяющегося на пыльной обочине. А машина, которую незадачливый хозяин попытается подбить, даже и не заметит удара. Еще хуже попасть в тело человека: тебя вытащат из раненого, просверлят, сделают амулет, а когда надоест носить на шее, забросят в угол тумбочки или шкафа и только раз в год, по пьяни, достанут и покажут друзьям. А если убьешь человека, то будешь гнить в одном гробу с жертвой.

Нет, она сделает по-другому. И произойдет это очень скоро, ведь не зря вскрыли цинк, разорвали бумагу и каждую из них вставили в гнездо пулеметной ленты. Пуля почувствовала приближение боя. Скоро наступит ее черед.

Рано утром хозяин переговорил с бородатыми людьми и пошел к Дороге. «Саланг», «Хинджан» – только эти слова услышала Пуля перед тем, как афганец залег за камни и стал ждать. Соседки, предвкушая полет, тарахтели без умолку. Ей же не о чем было говорить. Она все решила.

Колонна бронемашин спускалась с Саланга. Вот он, ее звездный миг. Ну, что же ты медлишь, хозяин? Тот не спеша навел пулемет, взял упреждение и нажал на спусковой крючок, держал его долго, пока не замолк закрепленный на станке пулемет.

Пуля вырвалась из тесного ствола и в одном рое с другими бросилась на первую облепленную людьми машину. Ее подруги ударили по броне, оставив на ней еле заметные следы, врезались в триплек-сы, и те, не выдержав, брызнули в стороны бриллиантовым дождем. Но ни одна не задела людей. Только Пуля, как самая хитрая, издали выследила чуть-чуть возвышающуюся на броне БТР голову водителя, едва чиркнула по ней и с радостным свистом полетела прочь. Она сделала это! Пуля оглянулась и засмеялась: водитель упал внутрь, и бронетранспортер, никем не управляемый, понесся под уклон. Больше она ничего не увидела: прикосновение к голове солдата изменило ее полет, и Пуля врезалась в скалу. Гранит сорвал латунную оболочку, расплющил сердечник, разбрызгал по пыли свинец.

Пуля вырвалась из тесного ствола и в одном рое с другими бросилась на первую облепленную людьми машину. Ее подруги ударили по броне, оставив на ней еле заметные следы, врезались в триплексы, и те, не выдержав, брызнули в стороны бриллиантовым дождем.

А БТР не слетел в пропасть. Он врезался в бок стоявшего на обочине танка, качнул его и остановился. Людей сорвало с него, как переспевшие яблоки, и бросило на несколько метров вперед. Подбежавшие водители и танкисты подняли двоих на краю обрыва, троих сняли с танка, водителя с окровавленной головой вытащили из люка. Раненых, поломанных и ушибленных, загрузили на броню и повезли в госпиталь. БТР стоял «открыв рот» – передние броневые листы разошлись от удара. Двигатели и коробки передач сорвало с креплений. Передние колеса развернулись в разные стороны. БТР зацепили и потянули на ремонт, так же как повезли на ремонт людей, которые через месяц-два снова были на Саланге – и их снова выслеживала чья-то пуля.

Татьяна Таран

Татьяна Таран – журналист и писатель. Окончила филфак ДВГУ, работала журналистом, редактором газеты.

В 2018 году была участником Московской международной книжной выставки-ярмарки с книгой «Никто не ангел».

В 2018–2019 годах принимала участие в фестивале «Литература Тихоокеанской России». Публиковалась в альманахах «Власть книги» «Новый Континент» «Эксперимент». Рассказы переведены на китайский язык. Является автором двух книг художественной прозы. В 2017 году вышла первая книга «Список мечт». В 2018 году – сборник рассказов «Никто не ангел». В издательстве «Художественная литература» готовится к выходу роман «Дорога на Горностай».

Ловец солнца
Рассказ

На закате солнце светит прямо в лицо. Я понял это давно, охотясь за ним, уплывающим в океан. Сто девяносто две секунды отводит мне для этого Вселенная. Иногда я успеваю поймать небесное светило в объектив, но чаще всего остаюсь ни с чем.

– Не жди у моря погоды! – скажет мне всякий, и будет прав.

Но я упрямо хожу к океану третий десяток лет подряд. Жду те самые секунды, забываю обо всем, не слышу шум волны, сжимаюсь в пружину, унимаю дрожь в руках. Как снайпер, закрываю глаза и снова резко их открываю, чтобы не съехала «картинка», не расплылась в видоискателе. В руках живое существо, дрожат лепестки его диафрагмы, сжимаясь от моей команды. Я знаю диаметр, при котором будет лучший эффект, и мне нужна выдержка, чтобы не упустить тот самый миг и вовремя спустить затвор. Не всякий раз мне это удается, но я не сдаюсь.

Сегодня у меня будет новая точка съемки. Присмотрел ее давно, еще весной, но ждал, когда сойдет лед с залива, море потеплеет и станет синим. Вы знаете, что цвет моря зависит от погоды? Чем больше солнца – тем ярче синь, тем белее буруны на прибрежных валунах, тем приветливее волна. Если же дождь и пелена стеной – то море серое, побитое рябью; от него веет холодом, безразличием.

В июльские дни найти безлюдный городской пляж – задача сложная, невыполнимая, и я уезжаю в бухты за городом. Здесь тоже найдутся люди у воды: рыбаки, влюбленные парочки, серферы, искатели приключений…

Не близкий мой путь – в одну из бухт острова Русский, в часе езды от городских кварталов. Дорога сюда пыльная, тряская. Наградой за волю и терпение будут чистое море и диковинный закат. На противоположном берегу горбятся сопки, а между ними – пролив с выходом в открытый океан. Воображение рисовало алый круг, горящий в золоте. Мне виделось так: едва солнце коснется воды, в этот момент его обнимут два зеленых острова, сторожащих вход в узкий пролив. Все это я уже наблюдал весной, но не было нужной цветовой гаммы, не было тепла, не настоялось еще море.

В той бухте я присмотрел удобное для съемки место. С правой стороны высокая скала защищает от ветра. Слева – галечная коса ведет на соседний остров. Она перемывается невысокой водой, и по ней, закатав штаны по щиколотки, бредут пилигримы туда и обратно, не интересуясь правой частью берега.

Я предвкушал одинокую охоту на солнце, на водную глазурь, на выпрыгивающих из воды рыб, на чаек, норовящих поймать их на лету. Вот последняя развилка и деревянный щит-указатель, примотанный проволокой к стволу дерева. Он ориентирует меня большими красными буквами: «К Шкоту направо!» Шкот – фамилия первооткрывателя этих мест. В честь него назвали необитаемый остров, к которому и ведет та морская тропа по косе.

В эту переходную пору от вечера к ночи природа становится объемнее, ярче контуры, макушки сопок очерчивают резкую границу между землей и небом. А вот утесу суета ни к чему – он здесь как глыба, его не сдвинуть и не сломить.

Подъезжаю к морю, вижу его синие проблески среди деревьев. Через открытое окно джипа вдыхаю густые запахи влажного леса. Он здесь редкий: морской климат не дает буйства флоре, а прибрежная сырость приходится по вкусу лишь высоким травам да мхам.

Дорога обрывается в десятке метров от берега. Дальше можно еще проехать по песку, но никто не рискует: увязнуть здесь можно быстро, а выбраться – только с лебедкой, привязанной к крепкому дереву на небольшой поляне. На ней я вижу с десяток других машин. Мысленно желаю себе не встретиться с их хозяевами на моем заветном месте, пусть все уйдут налево, по косе. Зачем мне суета и шум при ловле солнца?

Надеюсь, мне никто не помешает. Разве только облака, которые обычно виснут над морем, липнут к нему, цепляют нижним краем океан, заигрывают с ним, выстраивают замки из белой ваты, населяют их летучими голландцами и фантастическими животными. Их я тоже снимаю, их тысячи уже в компьютере, неповторимых, как отпечатки пальцев. Но мне нужно солнце, я жду его с той самой минуты, когда ушел последний лед с залива.

Место будущей съемки не видно со стоянки. Сейчас обогну крутой мыс, пройду мимо старого воинского укрепления с надписью «Алинка + Пашка = любовь», и тогда откроется небольшой каменистый пляж, на котором я присмотрел себе основательный плоский валун. Штатив на нем будет устойчив.

Завернул за бетонный полукапонир, от него метров сто идти всего. Картина на море открывалась чудесная: все как я хотел. Чистое небо и яркое, склоняющееся к горизонту солнце. Все будет «вери гуд»! Подошел еще ближе и увидел, что перед скалой кто-то сидит. Я даже выругался про себя и хотел тут же повернуть назад. Не люблю, когда наблюдают за съемкой, начинают многозначительно смотреть в ту же сторону, что и я, будто спрашивая своим видом:

– Ну, и что ты там нашел такого необычного? Море как море, небо как небо. Баловство!

Прохожу еще несколько метров по сырой гальке, и звук от ее шороха доходит до незваного гостя. Хотя кто тут незваный? Я позже пришел, а место уже занято.

Девушка там. Разглядел блондинку. Повернула голову на шум, смерила меня взглядом. Увидев штатив, решила, что не опасен, снова отвернулась к морю. А если не фотограф, а маньяк какой-нибудь? Отчаянная… В таком месте в одиночку.

К счастью, мой голыш был ближе, чем камень, на котором сидела девушка. Я решил, что не нарушу ее уединение, занимаясь своей работой. В конце концов, море общее, и берег тоже. Еще минут пятнадцать в моем распоряжении. Это будут отличные кадры! Чистый горизонт, нависший над ним оранжевый шар.

Чем ниже опускается солнце, тем насыщеннее краски. Сначала огонь опаляет все пространство вокруг себя, пускает светлую дорожку по спокойному морю. Нижнюю точку солнца при входе в океан я ловлю, не мигая. Есть! Следующий кадр – с разливающимся по воде желтым светом. Постепенно снижаясь, раскаленная звезда впитывает в себя энергию моря, добирает густоты цвета. Вода становится темной, дорожка, бегущая прямо на меня, размывается, тает. А само солнце становится ослепительно белым.

Как только половина шара погрузилась в темную синеву, сразу стал четким его абрис. Идеальная гармония формы и цвета! Все темнее пространство вокруг, все призрачнее, как мираж, горизонт. И вот этот миг, ради которого я здесь: солнце становится совсем маленькой, едва различимой белой точкой в алом отсвете своих протуберанцев. Последняя секунда, и все… Как будто не было другой картины всего лишь три минуты назад! И не было прошедшего дня. Все ушло в небытие.

Работа сделана. Остается еще час до того, как совсем стемнеет. В эту переходную пору от вечера к ночи природа становится объемнее, ярче контуры, макушки сопок очерчивают резкую границу между землей и небом. А вот утесу суета ни к чему – он здесь как глыба, его не сдвинуть и не сломить. Я посмотрел направо, как будто убедиться в этом сейчас крайне необходимо.

Надо же, в охоте на солнце я забыл о девушке, тоже наблюдающей закат. Сейчас она стояла на том большом валуне, на котором прежде сидела. Наверное, хотела увидеть картину с высоты. Но это бессмысленно! Если только на сам утес забраться, но лучше не рисковать, иногда с него на берег валятся огромные камни. Потом их шлифует море, делая из них удобные сидячие места в этом зрительном зале с видом на океан.

Она стояла в светлом платье лицом к воде. Левую руку поставила на пояс, а другую завела за голову и пропускала сквозь пальцы волнистые волосы. Я засмотрелся на нее: какая фактура, «Девушка в сумерках»! Рассчитывая на то, что незнакомка уже привыкла к нашему соседству на пустынном берегу, я пошел к ней вместе со штативом.

– Какой сегодня закат волшебный, не правда ли? – задал я самый банальный из всех возможных вопросов.

Девушка повернула голову в мою сторону, посмотрела долгим взглядом, словно оценивая меня с высоты своего положения, ответила: «Да». Улыбки не подарила, в глазах – печаль. Я протянул руку, помогая спрыгнуть с камня. Она принялась искать туфли: мокрая галька оказалась прохладнее валуна.

– Меня Павел зовут, а тебя как?

Я позволил себе «ты», потому что она выглядела совсем юной. Моя вторая жена тоже была молодой, пятнадцать лет разницы между нами. А этой девчонке еще меньше на вид. Хотя я вообще с трудом определяю возраст женщин. И чем старше становлюсь, тем прицел все хуже. Смотришь, кажется, что двадцать. А там все тридцать или даже сорок. Не поймешь их, это раньше все ровесницами были, да… Улетело мое время, не заметил как.

– Инна, – ответила девушка.

И я пошел напрямую:

– Может, тебе покажется неприличной моя просьба, но я фотограф, как видишь, и такого света, как сейчас, не видел давно и вряд ли увижу в ближайшее время. А твоя фигурка на фоне моря смотрится сейчас просто обалденно. Можно я сделаю с тобой несколько кадров?

– Вам это зачем? – недоверчиво спросила она.

– На фейсбуке поставлю фотографию, на конкурс отправлю, тебе подарю, – честно ответил я.

– Как вы мне подарите, портрет сделаете? – заинтересовалась Инна.

– Портреты я не печатаю, но могу прислать на почту, если оставишь электронный адрес. На аватарки в сетях поставишь, в резюме сгодится. Хотя такую красивую фоточку в кадры лучше не отправлять, там надо быть застегнутой на все пуговицы! – не очень удачно пошутил я. Может, она еще студентка, какая работа?

И продолжил:

– Ну что, снимаемся? На сумерки не больше получаса, потом все скроет ночь, – поторопил ее решение.

– Мне надо засветло до машины добраться, я темноты боюсь.

– У тебя на стоянке, возле леса?

– Да.

– Не волнуйся, я тебя провожу. Мой рысак тоже там.

– Хорошо, – согласилась Инна. – Давайте попробуем. А что нужно делать?

– Ничего особенного! Просто стой вот так же, как на камне, босая, у самой кромки воды, а я вокруг тебя буду с фотоаппаратом бегать.

Она не улыбалась, и я не просил. Закатный отсвет все вокруг делал печальным. Ее состояние, как мне показалось, тоже было в унисон с природой. Мой ироничный тон не передался ей, и не надо, разговоры сейчас лишние. Успел сделать несколько кадров, но темнота уже понемногу накрывала нас. Достал из рюкзака фонарь, поставил вертикально, как большую свечу. Стал собирать фототехнику, а Инна присела на камень.

Только хотел окликнуть ее, мол, пора выдвигаться! Как вдруг все пространство вокруг нас осветилось яркой вспышкой, льющейся с неба. Это луна, найдя прореху в сгустившихся наконец облаках, жахнула светом в тысячу ватт прямо на наши головы. Семнадцатое июля, полнолуние! (Утром я смотрел время захода солнца на отрывном календаре и по привычке глянул на состояние луны.) Бледный отсвет фонаря рассеялся, как невидимый, тень от утеса затемнила часть берега, добавив ему контраста с блистающим морем. Я так и застыл с камерой. Тот миг, что пытался поймать на закате, показался забавой любителя. Вот же настоящая картинка, вот он, тот самый миг! Девушка на фоне серебряной дорожки, бегущей к луне по краю прибоя.

…Кажется, я становлюсь сентиментальным. Нет чтобы на девушке сосредоточиться – я ведь не старый, чуть за сорок, а все за картинками гоняюсь.

На ее месте я послал бы фотографа куда подальше, а она странным образом подчинилась, обмякла, я почувствовал, как расслабились мышцы под моими пальцами.

Две бывшие жены так и сказали: «Для тебя в фотографии весь смысл жизни, а мы на ее задворках». Не вместе сказали, конечно, поочередно. С первой разошлись через три года, со второй десять лет впустую. Ну, пусть так. В мультиварке рис и котлеты сами приготовятся.

Красива эта девушка. Но не фигурой даже, не белокурыми своими волосами. Люблю сдержанных. Не машут руками, не тараторят, не стараются понравиться.

– Инна, я извиняюсь, конечно, но можно с тобой еще немного поработать? А потом пойдем на стоянку. Луна, ты видишь, какая вынырнула!

– Опять вставать на кромку моря? – усмехнулась она. – Я без фонаря до машины теперь не дойду, снимайте уже, как там надо, я ваша пленница.

– Ты разуйся снова, ненадолго, не замерзнешь, я быстро, так лучше, ты как часть природы, и часы сними, они бликуют, – заторопил ее со съемкой.

Инна встала на край берега, но была какая-то скованная, не как раньше. Видимо, повторение пройденного ей было не интересно, она зажалась, стояла как статуя, без живинки.

– Подними руки вверх, как на камне волосы перебирала, и ноги, ноги по-другому поставь! Одну надо устойчиво, а другую – на носок, как будто шагаешь. Да нет, не так!

Я начал сердиться, потому что луна уплывала, и такой шикарный кадр мог скрыться в пять минут, а тогда зачем вот это все? Хамством было с моей стороны подойти и взять ее под коленкой, да еще и провести рукой ниже, до щиколотки:

– Расслабь вот в этом месте, пальцами коснись камней, а пятка пусть висит над ними! Свободней!

На ее месте я послал бы фотографа куда подальше, а она странным образом подчинилась, обмякла, я почувствовал, как расслабились мышцы под моими пальцами. Поза была неустойчивой, долго не выдержит; я сделал пару кадров, да и луна уже светила одним только боком, заползая в свои темные одеяла.

– Все. Спасибо тебе! Шикарная будет картинка!

А ты молодец, как настоящая фотомодель, – поблагодарил я Инну, испытывая удовлетворение от только что качественно сделанной работы. Стал укладывать технику в рюкзак, намереваясь идти к стоянке.

Инна снова села на камень и вдруг разрыдалась. Наклонилась, закрыла лицо руками, волосы скрыли все эмоции, и только вздрагивающие плечи сжимались вовнутрь, утончая и без того худенькую фигурку.

Перемена в поведении быль столь быстра, что я растерялся. Ей не понравилось? Заставил позировать? Или пора домой, а я тут с луной забавляюсь? Может, обиделась, что за ногу взял? Да что такого, она мне в дочки годится, у меня и мыслей таких не было. С рюкзаком в руке я подошел к ней. Девушка не смотрела на меня, по-прежнему плакала. Полезла в сумочку за платком, стала вытирать слезы.

– Инна, что случилось? Комарик укусил? – нелепо пошутил я, стараясь побыстрей остановить эту сцену и поехать домой. Не люблю женских истерик, надоели за брачную жизнь.

– Комаров на море не бывает, – шмыгая носом, сквозь слезы ответила Инна. – Посидите со мной рядом, мне нужно успокоиться, а то машину не смогу вести.

Инна взяла с камня букетик белых маков, освобождая место для меня. На скалах вдоль берега много цветов растет. А весной я тут багульник видел прям над головой, он цеплялся корнями за выступы. Вдвоем на камне было тесновато, пришлось сидеть впритирочку. Она еще всхлипывала, каждый тяжелый вздох отдавался мне в плечо, получалось, что я тоже «успокаиваюсь» вместе с ней. Мне не очень-то хотелось слушать о причинах слез, дорога в город предстоит неблизкая, надо выдвигаться, что сидеть, на темное море смотреть?

Луна совсем зарылась в облака: ни дорожки от нее, ни рассеянного света, одно лишь рыжее пятно на черном теле тучи. Наше временное пристанище на берегу освещал только фонарь, батарейки хватит еще на полчаса, да тут идти по берегу до машины каких-то десять минут, нам хватит. Со стороны моря, наверное, эта картина смотрится романтично: двое на берегу, сидят рядком, говорят ладком. Сзади гора, уют, фонарь…

Инна наконец успокоилась и сидела молча. На свет фонаря прилетела белая бабочка, покружила вокруг нас и села на один из цветков в букете. Затрепетала крылышками, устраиваясь поудобней, но что-то не понравилось, взвилась, ушла в темноту.

– Вот и я, как эта бабочка, порхаю от одного мужчины к другому, только приземлиться вот так, даже ненадолго, у меня не получается, – произнесла Инна.

Я молчал. Что ей сказать? Сам в свои сорок пять не построил ничего путного. Фотоаппараты да архивы, вот и весь мой «жизненный багаж».

– Вы сказали «фотомодель», и я разревелась. Меня так парень презрительно назвал сегодня, когда мы ссорились, перекривился весь. Кричал на меня, что не гожусь ему: ни помыть, ни сварить. Запустил в меня телефоном, я только успела увернуться, айфон вдребезги о стенку. Чуть не в глаз, прямо в лицо метил, подонок! Схватил куртку и ушел. А я села в машину и поехала сюда. Мы здесь впервые с ним, также поздним вечером, вы понимаете, ну, это… Но он не вернется, два года я терпела, он унижал, я выше его ростом, говорил, что губастая, а это мои собственные, я ничем не накачиваю.

Я повернул голову и посмотрел на нее. Она тоже повернулась, как бы предлагая убедиться в натуральности вида. Слабый свет фонаря не давал различить цвет глаз (кажется, темные), губы и впрямь были пухлые, но не сделанные «уточкой» в кабинете косметолога, а просто сочные, рельефные.

– А вы женаты? – не отводя взгляда, спросила Инна.

– Был, два раза. Второй – неофициально. Сошлись, пожили, разошлись. Больше не тянет.

– И я не в первый раз на эти грабли. Как разобраться в вас, мужчинах? Мне двадцать восемь, и замуж пора, и детей, а все не то, не то… И каждый раз разочарование, но я не могу одна, мне страшно.

Ничего себе, подумал я. Не маленькая, как оказалось, во взрослые игры уже играет.

– Да как разобраться? Вначале все мягкие и пушистые, а потом как черт вселяется в бабу. Ой, прости! То есть я хотел сказать, что никогда не знаешь, чем все обернется. Вот мы, мужики, как о вас думаем: стерва или нет? Это только говорят, что со стервой интересно. Да ни фига! Одна сплошная нервотрепка! Никогда не знаешь, какой фортель еще выкинет. По началу вроде заводит, а потом надоедает, устаешь.

– Я скандалы не устраивала. Но ему не нравилось все!

– Что – все?

– Когда мы только начали жить, я картошку не умела толочь, мяла-мяла ее вилкой, а все равно комочки получались. Он ругался, что я неумеха, не могу даже пюре правильно сделать.

– Вилкой-то зачем?

– Все некогда было купить толкушку, я работаю допоздна, а в выходные то на море, то поспать хочется. В общем, плохая хозяйка, так и есть.

– Мои две жены блины пекли, перцы фаршировали, старались, но это не помогло, понимаешь?

– А что помогло?

– Ничего и не помогло. Терпели. Держались друг за друга: им – чтоб не страшно было, а мне – чтоб не скучно. Ну, и секс под боком. Чего уж греха таить, ты вроде взрослая уже. Ничего не вышло, как видишь.

– Тогда как надо жить, чтобы вышло?

Я не ответил, отвернулся и стал смотреть на темное море. Если бы спросить у него: эй, ты знаешь, как жить? А оно бы выбросило на берег бутылку с запиской, в ней рецепт счастливой жизни. Прочитал – и готово, выполняй, как написано.

Но море сегодня даже волну неохотно выдавало. Весной тут все шумело и перекатывалось, а сейчас только легкий шорох, равномерно так: «Шух, шух…» Ветра почти не было, что удивительно для этих мест с открытым выходом в океан, но вот такая выдалась луна: утихомирила природу.

Снова прилетела бабочка, та или другая, не знаю. Теперь села на руку девушке. Сразу – основательно, без метаний, будто прилипла к коже. Я знал, что глаза у бабочек находятся сбоку, много фотографировал их, научился подкрадываться. Даже знал ее название – павлиноглазка артемида. Сходство с павлином – из-за двух темных пятнышек на светлом фоне крыльев, и еще темней была их окантовка. Я читал мифы Древней Греции, Артемида в них – всегда юная богиня охоты. Идеальной красоты создание!

Я осторожно, с тыла, занес руку над белокрылой гостьей и слегка прикоснулся к тельцу. Бабочка даже не вздрогнула. Чуть-чуть придавил пальцем, проверяя границы своей дозволенности, – она не возражала. Тогда я медленно стал гладить по туловищу, от головы к хвостикам крыльев. И еще раз. И еще…

Значит, так. Ничего не произошло. Сон, стечение обстоятельств, ночное видение Артемиды, улетела, не прощаясь, и была ли вообще? На этом все. Заканчиваем.

Кажется, она уснула. Или притворилась, или ей было приятно, и она хотела продолжать эту магию. Не знаю. Но бабочка по-прежнему сидела на руке Инны, не шевелилась, замерла. Спинка у нее была бархатная, она слегка продавливалась под моим неуклюжим, жестким пальцем.

Не знаю, сколько секунд это продолжалось, может, двадцать или тридцать, но павлиноглазка вдруг зашевелила лапками. Я не столько увидел это (свет от фонаря становился все слабее), сколько почувствовал какое-то движение под пальцем, и чуть ослабил силу своих движений. Она стала трепетать крылышками мелко-мелко, но не взлетела, а продолжила свой танец. Мне захотелось успокоить ее, и я легонько накрыл бабочку согнутой ладонью, оставляя под ней просвет для выбора действий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.