Павел Чумаков-Гончаренко
Пробуждение…

Мелкий моросящий дождь лил нескончаемым потоком из черно-серого ковра затянувшего собою всё небо. Просёлочная дорога под моими ногами расползалась и раскисала, прямо на глазах. Тучи плыли так низко, что казалось, они вот-вот зацепятся за кроны деревьев на взгорье и тогда не в силах улететь будут поливать округу до тех пор, пока не иссякнут, превратившись в такие же чёрно-серые лужи на земле.

Вот наконец-то показалось и село состоящее из небольших кирпичных домиков, которые громоздились друг на друга, наползая сосед на соседа своими полусгнившими, покосившимися от времени заборами. Кое-где между ними словно призраки далекого прошлого вырастали жёлто-серые хаты-мазанки, с чёрными, пустыми глазницами оконных и дверных проёмов. Они были увенчаны почерневшими от времени соломенными крышами, которые напоминали перевернутые гнезда, каких-то гигантских, сказочных птиц. А вокруг ни души, – не было видно не то что бы человека, но даже традиционно пасущегося на выгоне скота, – вокруг царила какая-то страшная и неестественная тишина. Помню когда мне в детстве случалось проходить этой дорогой через деревню, повсюду сновали шустрые куры, гордо бродили, что-то гогоча и переговариваясь друг с другом, вальяжные гуси и всю округу наполняло пение птиц, рев скота и собачий лай. «Вымерли все, что ли?»– пронеслось у меня в голове. И словно в ответ на мой вопрос, я увидел на скате мелового холма сельское кладбище. Торжественно, печально и молчаливо, раскинулось оно над самым селом, укрыв под своим тяжелым одеялом из почвы, дерна и кустарника, многие и многие поколения обывателей этой деревни. Может быть туда, под покосившиеся кресты и звезды надгробий, устав от мирской суеты и забот, и переселились окончательно, на вечный покой все ее жители?..

То ли от таких невеселых мыслей, то ли от сырости и промокшей одежды, по телу пробежали мурашки. А дождь все лил, не переставая, нещадно стегая меня в спину, – подгоняемый сильным, пронизывающим ветром. Иногда он менял свое направление, словно пытаясь меня остановить, – забегая то спереди, то сзади, нападая то с одной, то с другой стороны. Казалось, будто непогода обрушивала на меня всю свою бессильную ненависть и злобу, хлеща меня прямо в лицо морозной россыпью, колючих, обжигающих своим холодным огнем капель. Добравшись до железнодорожной станции, которая располагалась почти на самом краю села, я попытался укрыться от ненастья под небольшим рябиновым деревцем, которое было сплошь усыпано багряными гроздьями ягод. Сев на корточки и облокотившись о ствол спиною, я посильнее натянул на голову капюшон и попытался согреться мыслями о доме. В моем воображении сразу, почти осязательно всплыли, и чашка горячего чая, и теплая домашняя постель, и мое любимое мягкое одеяло.

Но здесь и сейчас не было ни того, ни другого, ни третьего и к своему великому неудовольствию я заметил, что мое нынешнее укрытие оказывало скорее символическую, чем реальную помощь; потому что, и ветер, и дождь, почти беспрепятственно продолжали меня донимать, легко проникая сквозь редкие и тоненькие ветви моего новоиспеченного убежища. Я вспомнил, как в детстве, мы порой добирались из деревни до города и обратно на поезде, именно через эту станцию. Тогда, в сравнительно недалеком прошлом, здесь стояло небольшое здание вокзала, зимой оно кажется даже отапливалось. Там вполне можно было скоротать время в ожидании поезда и укрыться в случае надобности от непогоды. Внутри вокзала было довольно просторно и уютно: вдоль стен стояли деревянные сидения, а подоконники украшали горшки с комнатными растениями. В самом дальнем углу, в массивной чугунной урне рос фикус. Уж и не знаю теперь, то ли я был еще совсем маленьким, то ли фикус был действительно необычайно велик, но точно помню, что я твердо верил, на этой "пальме" должны жить и обязательно живут обезьяны. Днем они вынуждены прятаться от людей, боясь что их поймают и посадят в тюрьму для животных, т.е. в зоопарк, и поэтому лазают и играют по ветвям пальмы-фикуса только ночью. Теперь от здания вокзала остался лишь полурассыпавшийся фундамент, сквозь разломы и трещины которого выбиваются пучки осенней, грязно-серой травы.

Переведя свой взгляд на сельские домики, я отметил, что село за эти годы изменилось почти до неузнаваемости. Остались общие черты чего-то далекого и родного, а вместе с тем меня не покидало странное чувство, будто я оказался в месте для меня абсолютно новом и чужом. Вот и в некотором отдалении, в метрах трехстах, возле небольшой хатки возвышался огромный старый дуб. Очень странно, но я совершенно не могу припомнить этого гиганта?! Хотя судя по его внушительным размерам, стоит эта махина здесь не одну сотню лет и уж точно стоял он на этом самом месте, когда я бывал здесь еще ребенком. И если бы сейчас я воочию не наблюдал перед собой этого сказочного богатыря, а кто-нибудь стал мне о нем что-нибудь рассказывать, я бы твердо заверил, что никакого дуба на этом месте нет и быть не может!

Зачарованно и не без некоторого удивления и восторга разглядывая этого великана, я не сразу заметил под ним человеческую фигуру, которая что-то жестикулировала и кричала, то и дело призывно помахивая руками, словно кого-то к себе подзывая. Оглянувшись и не увидев вокруг ни одной живой души, я решил, что этот человек обращается именно ко мне и недолго думая, поднявшись, направился в его сторону. По мере моего приближения дуб продолжал расти и увеличиваться в размерах, когда же я приблизился к нему совсем близко, то невольно на мгновение приостановился, завороженный величиной и красотой этого сказочного исполина. Могучие ветви уже нависали над моей головой, а мне пришлось сделать еще десятка два шагов прежде чем я приблизился к его гигантскому стволу. Думаю не совру если скажу, что для того чтобы обхватить эту махину понадобилось бы никак не меньше человек десяти. При всей видимой сказочности этого гиганта, я не увидел на его ветвях ни русалки, ни цепи златой, а фигура под ним оказалась ни ученым котом, а странным на вид старичком: который в сравнении со своим деревянным соседом имел наружность очень хрупкую и даже ветхую, хотя тоже по-своему достаточно незаурядную. Сидел он, нет скорее восседал, на большущем высоком пне, так что его ноги не доставали до земли. За спиной старика, из пня торчал высокий деревянный слом, оставшийся от ствола и заменяющий старику спинку. Вообще это естественно-природное седалище напоминало причудливый царский трон, только вот старичок походил скорее ни на царя, а на какого-нибудь лешего или домового:

–Ты штой-то, там мокнешь? Сдурел что ли? Застынешь! – встретил меня дед по-деревенски просто, с некой укоризной в голосе и ласково улыбаясь, будто старого знакомца.

–А что делать? Дождь начался вот и мокну, – отвечал я, немного растерявшись от такого приветствия-нагоняя.

–Никак поезда ждешь?– спросил он, и наверное заметив мою растерянность и неловкость, указав на лавчонку около себя, сказал: – Садись рядушком, в ногах правды нет.

–Спасибо,– кивнул я, присаживаясь. – Да поезда. Жаль здание вокзала не сохранилось, и спрятаться негде. Сначала хотел под каким-нибудь деревцем возле дворов укрыться, но решил собак не пугать, а то лай поднимут, людей растревожат,– немного соврал я. Собак действительно тревожить мне не хотелось, только вот не из-за хозяев, а потому что я с детства их очень боюсь.

–Гм…– буркнул дед себе под нос и проговорил по-стариковски мягким и мелодичным голосом,– а шо их пугать? Они сами кого хошь испугають! Их то и осталось две собаки на всю деревню. Няхай побрешуть, все веселей будет! – и он горько усмехнулся, задумчиво устремив свой взгляд куда-то вдаль, сквозь моросящею дождевую завесу. Словно вспомнил что-то старое и родное, но давно минувшее.

Мы сидели с ним под укрытием могучих дубовых ветвей, и я к своему удивлению обнаружил, что сюда совершенно не проникают ни ветер, ни дождь, прямо чудеса, но под сенью этого сказочного богатыря царили: мир, спокойствие и благодать! От него словно исходило какое-то нежное золотое свечение и теплота, а непогода начиналась там, где заканчивались его ветви, будто не решаясь тревожить этого исполина, и тех, кто волею случая оказался под его надежной защитой. Вновь завороженный красотой этого великана, восхищаясь его размерами, я перевел свой взгляд на старика, словно ища в нем понимания и сочувствия, но старик не двигался, он, словно врос в свой пень. И если бы ни светящиеся сквозь прищуренные веки удивительно светлые, ярко-голубые глаза, то можно было подумать, что старик спит. Осторожно чтобы не смущать своего соседа, я стал краем глаза его изучать. А посмотреть было на что!

Весь его облик для человека городского вскормленного современной цивилизацией, был некой диковинкой, какой-то театральной декорацией. Прежде всего в глаза бросалась борода и хотя это "украшение мужа" несмотря на редкость, все же не является чем-то самим по себе удивительным. Но ни борода этого деда!.. такой бороды я не встречал никогда!.. разве что на иллюстрациях к сказкам, – густая и широкая словно лопата, она закрывала собою почти все его туловище; дед видно не любил ее расчесывать и ее свалявшиеся клока торчали во все стороны света. На голове под стать бороде красовалась взъерошенная меховая шапка из какого-то непонятного черно-белого зверька, который вполне возможно, очень давно, когда дуб еще был небольшим зеленым побегом, бегал по этим окрестностям и оглушал их своим блекотанием. Ноги старика были обуты в сильно истоптанные кирзовые сапоги гармошкой, а выше их словно крылья израненного орла гордо торчали, залатанные и перелатанные разноцветными заплатами брюки-галифе. С его плеч свисала выцветшая от времени, непонятно какого цвета куфайченка, из под которой виднелась песочно-желтая, солдатская гимнастерка. Видимо, как и галифе, она являлась свидетельницей нашествия на Русь двунадесяти языков. Да и вообще одежда старика имела вид такой ветхий, что казалось дотронься до нее пальцем, и она рассыплется в пух и прах. Но все это по-видимому ничуть не беспокоило старика, и выражение лица он имел задорное, и даже немного величественное, напоминающее то ли старинного благородного разбойника, ушедшего на покой, то ли отшельника убежавшего в глушь от суеты мира: высокий лоб, нос картошкой, все его лицо испещренное мелкими старческими морщинами, невольно вселяло уважение. Его глаза, – о которых уже было сказано выше, – излучали доброту, а вместе с тем временами в них словно искорка вспыхивала некая хитреца. Мне почему-то припомнилась, прочитанная в одной книжке характеристика: "…то ли добр, то ли хитер, а может и то и другое вместе взятое". Я так увлекся, разглядывая его, что дед видимо почувствовал на себе мой взгляд, и глубоко вздохнув, обернувшись ко мне, протянул:

–Да-а-а.., хорошо льет!

–Неплохо,– охотно согласился я, поспешно отводя от старика свои глаза и всматриваясь в серое покрывало облаков над нашими головами.

–Сам то чей? Нездешний?

–Да не совсем.… У меня дедушка и бабушка недалеко отсюда жили, на хуторе Тайга,– и я, назвав их имена и фамилию, поинтересовался: – Не знали таких?

–Знавал! Как же не знать?! Царство им Небесное! – и он размашисто перекрестившись, почтительно склонил свою голову. Потом немного помолчав, спросил: – Откедова путь держишь?

–На рыбалке был,– теперь уже мне пришлось вздохнуть по-стариковски, и я уныло скосил взор на свой походный рюкзак из которого как-то одиноко и грустно торчал нос спиннинга.

–Ну и што много поймал?– догадливо перехватывая мой взгляд лукаво улыбнулся дед.

–Да-нет,– хмыкнул я и нехотя сознался: – Не клевало.

–Ну, это еще ни-че-во,– протянул дед,– это еще невелика беда, – махнул он рукой, посмеиваясь,– это я тебя научу. В город приедешь, зайдешь в магазин. И купишь себе там ту рыбку какова тебе по нраву придется. Да выбирай и покупай побольше, не стесняйся! Домой когда прейдёшь, скажешь хозяйке своей, мол, сам такую страсть поймал,– и дед растянул свои руки вовсю ширь, ни на миг не переставая при этом улыбаться и радоваться своей находчивости,– пусть приготовит. Да не забудь для пущей убедительности похвастать, что мол поймал то на самом деле ку-у-ды-ы больше! Да тянуть эту страсть не хотелось, вот и пришлось весь излишек повыпускать!

Улыбнувшись и оценив находчивость старика, который явно решил надо мной посмеяться, я не стал его огорчать рассказом о том, что это уже давно устаревший и всем давно известный, рыбацкий анекдот. И даже не предполагая, какую это может вызвать реакцию, без задней мысли проговорил:

–Так-то оно так, да нет у меня дед хозяйки…,– и немного подумав, добавил,– я сам себе хозяин.

–А это штой- то так,– неожиданно встрепенулся старик и участливо поинтересовался,– никак развелся?

–Да-а нет,– усмехнулся я, пожав плечами.

–Неужто вдовец?– спросил он сочувственно. А потом вдруг с серьезным лицом сделал еще более неожиданное для меня предположение: – Али в монахи собираешься, Богу послужить, свои и наши грехи отмаливать?

–Нет, дед, все мимо, не угадал,– рассмеялся я, приглядываясь к старику, уж ни юродствует ли старик насмехаясь надо мной. Да вроде нет, лицо серьезное, и вроде бы ждет такого же серьезного ответа. Хотя я признаться не люблю когда лезут в мою личную жизнь, что называется не в свои дела, но у старика было такое трогательное и участливое выражение на лице, что я, списав его нетактичность на деревенскую чудаковатость и простоту, пояснил: – Нет дед, в монастырь я пока, слава Богу, не собираюсь и вдовцом не числюсь, так просто не случилось, да и все.

–Это как так не случилось…? Тридцать лет и не случилось?!– с искренне не понимающим видом, поинтересовался, не унимаясь дед. Я уже начал в сердцах жалеть, что позволил ему развить эту тему и начал подбирать в мыслях выражения, чтобы не оскорбить старика и прекратить этот назойливый и неприятный от чего-то для меня разговор. Но он вдруг запнулся, словно сам осознал всю беспардонность своей любознательности и после непродолжительного колебания робко, даже как-то боязливо, спросил:

–А как же, оставит человек отца и мать, прилепится к жене, и будут двое одна плоть?

Только тут до меня дошло, я еле сдержал улыбку, старик то мой того, в глухомани, ку-ку, от старости сбрендил. Но тут же укорил себя, спохватившись, – нельзя смеяться над немощью и маразмом стариков. Еще неизвестно, что меня будет ожидать в его годы?! И как можно более вежливо и спокойно, впрочем, без особого оптимизма и надежды на понимание, сделал попытку разъяснить старику всю архаичность его, как мне тогда казалось, суждений:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.