# «…И только притчей тайну сбережешь». Беседы о Померанце и Миркиной

Анатолий Баляев, Роман Максович Перельштейн

Эта книга представляет собою расшифровку прямых эфиров в Facebook, которые проходили весной 2020 г. в рамках авторской программы Романа Перельштейна и Анатолия Баляева «Костер Померанца и Миркиной». Всего состоялось восемь видеотрансляций, но в них в режиме онлайн приняли участие люди из сорока пяти стран. Зрители задавали вопросы в письменной форме. Порою они предлагали тему для обсуждения, но чаше тема рождалась сама, возникая исподволь. Эфиры эти стали продолжением философско-культурологического семинара «Работа любви», который на протяжении двадцати лет вели религиозные мыслители Григорий Померанц и Зинаида Миркина.

В формате a4.pdf сохранен издательский макет книги.

## Предисловие

Практика безмолвия – вот тот фундамент, на котором строится глубокий разговор о жизни. Без опыта замолкания ума диалог как перекличка миросозерцаний невозможен. Такой подход более полувека исповедовала чета мудрецов Григорий Померанц и Зинаида Миркина. Мы пытаемся продолжать эту традицию, которая насчитывает, конечно же, не одну тысячу лет, но при этом никогда не становилась протоптанной тропой.

Слышать собеседника означает слушать музыку Сознания. Мы призваны различать голоса всех инструментов мирового оркестра и угадывать гармонию там, где, казалось бы, её нет и быть не может. Если я создаю в себе пространство для симфонии жизни, то тогда я слышу удивительную, умиротворяющую, такую знакомую и вечно новую мелодию. Но если моё ухо настроено только на скрежет амбиций и лязг претензий, на грохот ультиматумов и дребезжание угроз, то о контакте с собеседником можно забыть. А значит, будет утрачен контакт и со своей собственной глубиной. Ведь истинная глубина, последняя глубина у нас общая, одна на всех. Таково кредо Померанца и Миркиной, их духовное завещание нам.

Очень много людей идут по следу, проложенному ими. Вот только все эти люди, я бы называл их прихожанами невидимой церкви, единоверцами по Единому духу, не всегда знают о существовании друг друга. И когда подобные встречи- узнавания происходят, то это воспринимается как чудо. Вот как об этом написала Миркина.

* * *

Тишину измеряют сердцем.
Тишиной измеряют сердце.
Все, кто стихли, – единоверцы.
Мы с тобой превратились в слух.
Нам открылись такие дали!
Мы с тобою сейчас узнали,
Не придумали, а узнали,
Как он веет – Единый дух.

Вскоре после того, как Зинаида Александровна покинула нас, Мария Красницкая, её горячая поклонница и последовательница, создала интернет- музей «Фея Перели». Так звали персонажа одноимённой сказки Миркиной, которую она написала в феврале 1961 г. Сказка явилась ответом на январское эссе Померанца «Пух одуванчика». Так Григорий Соломонович и Зинаида Александровна объяснились друг другу в любви.

Пространство интернет- музея очень быстро начало разрастаться. Михаил Беркович предоставил в распоряжение Марии огромный видеоархив. На протяжении многих лет Беркович снимал на камеру творческие встречи с мудрецами, которые проходили в Музее меценатов и благотворителей. Нижегородский литератор Анатолий Баляев и питерский поэт Аркадий Вайсберг, которые в 2011 г. организовали площадки «В Контакте» и на Facebook, посвященные творчеству мудрецов, посчитали нужным передать Красницкой права на созданные ими группы.

С Вайсбергом мне не довелось познакомиться, а вот с Баляевым мы однажды пересеклись – он организовывал трансляцию одной из встреч с Зинаидой Александровной. Деликатный, отзывчивый человек с обаятельной улыбкой, которая тонет в книжно- туристической бороде, таким он запомнился мне в нашу первую встречу. Тогда мы успели с ним обменяться лишь несколькими репликами. Померанц с большим сочувствием относился к идеям американского философа и писателя Кена Уилбера. Когда Анатолий узнал об этом от меня, он чрезвычайно обрадовался. Ведь Баляев позиционирует себя последователем Уилбера. Впоследствии из уст Анатолия я услышал это странное выражение «культура взросления взрослых». Но если задуматься, то ничего странного в такой постановке вопроса нет. Всё должно происходить вовремя. Мудрость состоит в том, чтобы быть подростком в подростковом возрасте, а не когда ты уже вырос.

После ухода из жизни Зинаиды Александровны, с которой Баляев состоял в переписке, мы с ним несколько раз созванивались, собирались встретиться, но повод не находился. Ситуация не изменилась, когда я стал приглашать Анатолия на семинарские занятия, которые проходили в музее на Донской. Сначала он с готовностью откликался, но в последний момент вежливо отказывал. «Очень извиняюсь – не удаётся доехать до вас сегодня». А иногда его отказ был и вежлив, и обоснован: «Снова вынужден извиниться. Волею судеб я в Нижнем Новгороде. Прошу не ставить на мне жирный крест». Но в марте 2020 г. в Москве объявили карантин, и жирный крест был поставлен на всех публичных мероприятиях. Музей благотворителей и меценатов закрыли, и семинар «Работа любви» оказался без своего намоленного зала. Мне стало некуда приглашать Баляева, да и не только его. Но вдруг Анатолий объявился сам и в очередной раз протянул руку помощи. «Роман, здравствуйте! Есть предложение. Давайте в силу вирусных карантинов я помогу Вам организовать онлайн. Всю техническую сторону возьму на себя. С Вас – тема, хороший Интернет, микрофон и веб-камера». Между нами завязалась переписка. «Просто я тут тоже взаперти, как и многие, кто мог бы испытывать интерес к Вашим и нашим темам», – писал Баляев. «Все залегли на дно. Но дно обитаемо, это целый мир, о котором мы забыли в спешке», – отвечал я. Так родился интернет- проект «Костёр Померанца и Миркиной». К тому времени книга с таким же названием (над ней я работал) ещё не вышла. Однако костёр, у которого мы все собрались, уже горел.

Неоценимой оказалась помощь Красницкой. На странице созданного ею интернет- музея она давала объявления о наших прямых эфирах. А иногда Мария и сама участвовала в них. Красницкая бережно собирала вопросы. Они приходили из разных уголков залегшего на дно мира.

Наши встречи замышлялись как интервью, но превратились в полноценную авторскую программу. Анатолий Баляев не только задавал мне вопросы, но и активно включался в их обсуждение, а иногда и сам получал вопросы от наших слушателей. Единоверцы по Единому духу из сорока пяти стран подбрасывали веточки в Костёр, и он горел почти всю весну. Я уверен, что Григорий Соломонович и Зинаида Александровна несказанно обрадовались бы такому неожиданному продолжению дела их жизни, которое постепенно становится делом и нашей жизни.

Переводя прямые эфиры в текст, я подверг их значительной редакторской правке. Сначала я собирался сохранить то естественное косноязычие, которое в одном случае может восприниматься как небрежность или повтор, а в другом как весьма удачная находка, но впоследствии я отказался от этой идеи. Живая речь обладает своими достоинствами и недостатками, однако считаться с её законами во всём оказалось бы непозволительной роскошью. Перед читателем текст литературно обработанный, в котором, впрочем, не только сохранены следы разговорной речи, но и заострены речевые характеристики участников диалога.

Удивительно, но мы весь карантин проговорили о Померанце и Миркиной. В ообще-то мы рассчитывали на один эфир, но они стали выходить каждую неделю. Их ждали. Конечно, это окрыляло, давало силы. Аудитория семинара «Работа любви» расширилась в десятки раз. Я даже и не знаю, что от нас с Анатолием требовалось. Вероятно, то же, что и всегда, – оставаться самими собой. Наверное, поэтому мы так щедро делились личным опытом. Ведь иначе невозможно рассказать о своих учителях, о том, как встреча с ними навсегда меняет твою жизнь.

Баляев является автором сразу двух идей – проведения прямых эфиров, посвящённых духовному наследию Померанца и Миркиной, и создания книги на основе этих онлайн- встреч. Мне бы, вероятно, не пришло в голову превратить наш диалог в рукопись. Но Анатолий меня быстро в этом убедил.

Сначала проходила встреча, а потом возникало название: оно буквально снималось с языка. Мы собирались быть серьёзными, но часто шутили. Начиная передачу, мы не знали, чем она закончится. Благодаря Анатолию и Марии видеоматериалы мгновенно попадали в Сеть, продолжая жить своей жизнью.

Пользуясь случаем, я прошу прощения у всех тех, кому я не успел ответить или ответил неполно, и вопрос остался не раскрытым. Когда я сам чего-то не понимаю из услышанного, но очень силюсь понять, я вспоминаю слова арабского писателя и философа Халиля Джебрана: «Половина из того, что я говорю – бессмыслица, но я говорю это затем, чтобы другая половина дошла до тебя». Лично мне совет Джебрана очень помогает.

Я бы хотел поблагодарить всех, кто подбросил свою ветку в белое пламя нашей общей Души, в огонь без дыма, как называла Миркина служение тому, что больше нас. Диалог состоялся, и именно на той глубине, где нет места раздору и распрям. Этому ладу мы обязаны нашим мудрецам, дорогим учителям, надежнейшим проводникам в безмолвие.

## «Как Океан я не рождён и не умру»

А. Здравствуйте, друзья! Меня зовут Анатолий Баляев, и со мной вместе Роман Перельштейн. Роман, здравствуйте!

Р. Здравствуйте!

А. Нашу встречу сегодня мы назвали «Костёр Померанца и Миркиной». Роман Перельштейн – ученик Григория Померанца и Зинаиды Миркиной, хранитель их наследия, с которым многие из вас, возможно, знакомы. Я предложил Роману онлайн- встречу для всех участников сообщества на Facebook, посвящённого творчеству Померанца и Миркиной. И он любезно согласился. Поэтому сегодня мы поговорим неспешно, неторопливо, без особого плана наперёд. Вы сможете задавать вопросы под этим прямым эфиром. Наша встреча продлится около часа, и она будет настолько импровизационной, насколько у нас с Романом получится. Мы ни к чему специально не готовились. И если удастся сделать что-то ценное сегодня, мы можем эти встречи продлить. Вот я сижу в одном месте географически, Роман – в другом, но такое ощущение, что мы с ним рядом. Давайте посвятим этот час творчеству двух замечательных людей, которые нас объединили, – Григорию Померанцу и Зинаиде Миркиной. Роман, разрешите вас спросить.

В эти дни с их специфической остановкой, которая стала неизбежной для наших жизней (как у Зинаиды Александровны: «Остановиться как деревья», вот мы остановились как деревья), что мы видим вокруг себя? Тема остановки, тема выхода из повседневной беготни, насколько она важна для вас? Как она отражена в творчестве ваших учителей? Как вы можете прокомментировать такую интересную, странную, естественно возникшую необходимость нам всем остановиться?

Р. Спасибо, Анатолий. Мне кажется, что остановки-то не произошло никакой, а только добавилось суеты и тревоги. И хотя замер некоторый транспорт, и заводы встали, но цивилизация продолжает свои беличьи бега. Когда была возможность двигаться, то это представлялось оправданным и естественным. Теперь же всё только усложнилось. Мозговая активность, она ведь никуда не делась, и людям её некуда выплеснуть. Эта энергия накапливается. Вопрос – как её направить в мирное русло? Этот вопрос, наверное, сейчас самый важный и актуальный.

Знаете, когда ты прикасаешься к чуду, к источнику, к колодезной воде, то какой-то глоток, он самым для тебя становится главным, или через него ты чувствуешь всю воду. Пьёшь долго и много, а именно этот глоток тебя обжигает сильнее. И я помню, когда я читал Григория Соломоновича, меня совершенно поразила мысль, это даже не то чтобы его мысль, но он её разделил со своими великими предшественниками. Мысль эта из индийского ареала, а звучит она так: «Я как волна исчезну, я как Океан не рождён и не умру». И вот как-то я споткнулся об эту фразу и остановился, и несколько дней я не мог дальше читать книгу, потому что я, в общем-то, понял, что всё сказано. Да, можно прибавлять, можно углублять русло этой мысли, даже не мысли, а русло этого состояния, и бесконечно углублять. И я, словно попал в состояние невесомости. «Я как волна исчезну, я как Океан не рождён и не умру». Именно эта фраза потом меня привела к другим учителям и к другим священным текстам. Не нужно думать, что только Веды, Библия или Коран – это боговдохновенные, священные писания. Любые тексты, написанные глубоким сердцем, нашими современниками, это тоже боговдохновенные послания.

Есть замечательная притча про волну и океан. Я хочу сразу её рассказать, от неё оттолкнуться. По крайней мере, мне так будет легче.

А. Да.

Р. Может быть, и слушателям нашим. Это удивительная притча-сказка. Маленькая волна собралась в путешествие. Она где-то узнала, что существует океан. И она решила отправиться на поиски этого океана. Сначала она подплыла к огромной рыбе. Рыба почесала в затылке и сказала: «Ну да, я, конечно, слышала про это дело, но сама никогда не видала». Волна подплыла к утесу, самому огромному в этих местах. Утес своими седыми бровями повёл, пожевал губами и сказал: «Да-да-да, конечно. В детстве мой папа мне рассказывал про океан, но вот сам… самому не доводилось». И вот она так, бедная, металась между всеми этими творениями Божьими и, наконец, добрела до горизонта. Образно выражаясь, скажем вот так, до горизонта добралась. И наткнулась на старую большую и, конечно же, мудрую волну и задала ей точно тот же вопрос: «Мне нужен океан. Не подскажете, где его можно найти?» И большая волна заворчала: «Шляется тут молодёжь без дела!», разнесла её в пух и прах. А потом сказала: «Лучше вот ты нырни…» – а так как притча индийская, то понятно дальше – «…и помассируй мне пятку. У меня старые ноги». Маленькая волна нырнула. И когда она нырнула, чтобы размять пятку этой старой заслуженной волне, она оказалась совершенно ошеломлена – она увидела океан. И она вынырнула, и, захлебываясь, (волна, захлебываясь, да), воскликнула: «Так вот же, вот же океан! Я всё поняла!» И старая волна посмотрела на неё уже добрым взглядом, такими тёмными глубокими глазами. Я помню, как смотрела Зинаида Александровна, у неё был очень серьёзный, глубокий, чистый, сильный, и даже немножечко вот такой взгляд, от которого могли и мурашки побежать. И она сказала: «Да ты и была всегда океаном. Ты просто об этом забыла или не знала. Или тебе забыли об этом сказать». И маленькая волна пробудилась. Она пробудилась к состоянию океаническому, то есть к своему естественному состоянию. Я даже больше скажу, к той норме, которая и должна быть в нашей жизни. Волна пробудилась к тому, что она есть Океан. Конечно же, она остается волной. И мы остаёмся волнами. У нас есть тело, у нас есть гражданство, у нас есть номер паспорта и номер обуви, и это всё прекрасно. Мы остаёмся волнами, но главное в нас не это, а главное, что мы являемся не просто частью Вселенной или частью Океана, а что мы и есть этот Океан. Мы не можем от него отгородиться, не можем поставить никакую стену, не можем предложить никакую концепцию для того, чтобы сказать: «Вот это – я, а это – Океан». И поэтому, когда я у Григория Соломоновича наткнулся на эту замечательную фразу: «Я как волна исчезну, я как Океан не рождался и не умру», я не то чтобы всё понял, а у меня словно камень с плеч упал. Потому что в этой фразе содержится, наверное, вообще всё!

Ну, скажем, начиная с того, что меня нет как отдельного существа. На уровне персонализма или личности, конечно же, я есть, да, вот я сижу на своей кухне, разговариваю по своему компьютеру с вами. Это абсолютно нормально, но это мне, это нам совершенно не должно мешать быть Океаном. Мы как волна эту форму обрели, или нам она была дарована свыше, и мы от неё не отказываемся, она прекрасна, и она не случайна. И раз она дана нам, то дана для того, чтобы мы успели в этой форме, даже не то чтобы сделать больше хороших дел, они и так делаются, когда мы в состоянии присутствия духа находимся, а чтобы испытать радость и поделиться друг с другом этой радостью. Радостью, что мы – волны, но главное в нас то, что мы – Океан и что мы едины на глубине, на бесконечной глубине нашей жизни. И снова повторюсь, эта глубина – не какой-то эксклюзив, это не что-то из ряда вон выходящее или, как говорят, сверхъестественное, боже упаси! Это норма. Это самое простое, самое органичное, самое легкое состояние, в котором мы и должны пребывать. И тогда всё само собой устроится. И тогда жизнь сама о себе позаботится, и мы не будем мешать жизни заботиться о самой себе, потому что часто мы как раз-таки вставляем палки в колёса жизни, желая что-то улучшить. А всё, что от нас требуется, это пребывать в состоянии океанического вдоха. Не вздоха, вот когда – ой, я вздыхаю, что-то там не ладится, а – вдоха. То есть мы вдыхаем, и мы соединяемся. Мы вдыхаем и выдыхаем, это как прилив и отлив, это как волна, которая поднимается и падает, это один единый ритм жизни. И чувствовать этот ритм, пребывать в нём – невероятно радостное состояние, и оно ни к чему не обязывает, оно очень непринуждённое. И когда мы непринуждённые, мы, скорее всего, не скажем глупость, мы, скорее всего, не сделаем подлость, ну просто потому что у нас так всё хорошо, как, знаете, кто-то сказал прекрасно, что жизнь – она вообще длиной в половину вдоха, а что можно успеть за половину вдоха? а вот – ничего не планируй, кроме любви. Вот и всё. То есть больше никаких и планов-то быть не может. И тогда состояние прекрасное и глубокое, светлое, и тогда нам легко с другими людьми, и другим людям легко с нами. Именно это самое важное. А всё остальное наносное. Все остальные проблемы и тревоги порою чаще всего придуманы.

А. Замечательно! Это задает такую планку для нашего разговора, это настолько волшебно. Вот это ощущение… Я поделюсь своим воспоминанием. Я с Зинаидой Александровной и Григорием Соломоновичем всего лишь несколько раз имел контакт, потому что я долгое время жил в Нижнем Новгороде. Я приезжал в Москву специально, чтобы с ними встретится. Зинаида Александровна любила одну мою сказку. Я ей послал её и с удивлением обнаружил, что она сказку прочла. Боже, Зинаида Александровна прочла мою сказку, подумал я. И там всё то же самое, как про волну и Океан, только там про нити и про то, что всё связано. То есть там сказка о том, как бабушка учит свою внучку вязать, и вдруг неожиданно выясняется, что весь этот мир связала бабушка, а всё, что вокруг есть, – это всё сделано из одной нити, и всё, что мы называем собой, это такой вот интересный клубочек. А на самом деле, и там есть вот эта фраза, сколько я буду жив, столько я буду эту сказку людям читать и рассказывать, что «я – это нить и всегда была нитью и буду». И вот я помню, что после того как закончилась встреча, я покупаю какую-то книгу со стихами Зинаиды Александровны, протягиваю ей, чтобы она её подписала, а она смотрит на меня, подписывает и говорит: «Анатолий, пишите». И я говорю: «Да, Зинаида Александровна, я вот сейчас приеду домой, я вам обязательно напишу, я напишу вам». Я думал, что она имеет в виду письмо, чтобы я написал ей письмо. А она говорит: «Анатолий, пишите». И меня так накрыло! И вот этот её взгляд мне совершенно знаком. Я очень чётко помню чувство, которое испытываешь рядом с человеком, знающим дорогу в Океан. Эта сказка родилась до моего знакомства с Зинаидой Александровной, но это её образ теперь, бабушки, связавшей весь мир.

Дальше, я даже не знаю, друзья, помогите мне. Пусть наши вопросы прозвучат из той тональности, которую задал Роман. Прямо сейчас, под этим видео, вы можете оставить комментарии, задать свои вопросы. Мы с вами вместе в прямом эфире.

Роман, что мы можем сделать? Или – что вы делаете, кроме того сообщества, в котором мы сейчас находимся? У Гребенщикова есть фраза: «Сгореть и вернуться!» То есть нам нужно побыть Океаном и вернуться волной. Когда вы возвращаетесь, как вы поступаете с тем чувством, которое вы приобрели, будучи Океаном? Что вы делаете, вернувшись?

Р. Вы спрашиваете как вернуться к состоянию волны, то есть к состоянию того человека, который что-то делает, который несёт ответственность перед своими близкими. Я отвечу, может быть, парадоксально. Вообще никуда не надо возвращаться. В состояние волны не нужно возвращаться. Нужно думать о том, как оставаться в океаническом состоянии. Мы не можем не быть волной. Но это не нашего ума дело, как нам быть волной получше. Нам нужно думать, как оставаться Океаном – не получше и не похуже, а просто оставаться. Просто быть Дома, быть в центре самого себя, в центре своей души. Потому что дела повседневные, они так или иначе нас как-то выманят из этой глубины. Но выманят ровно настолько, чтоб глубина не пострадала, чтоб она оставалась целостной. И, конечно же, у меня, как и у всех нас, есть куча разных дел, обязанностей, и это прекрасно. Но это совершенно не отменяет того состояния, из которого эти дела делаются. И вот именно это состояние всё определяет. Оно невидимое, оно невыразимое. Оно в тебе. Ты сам это состояние.

Немножко отойду в сторону. Поколение моих родителей, которое я бесконечно уважаю, а это люди, выросшие в советское время, могу сказать сразу, по крайней мере о тех людях, которых я знаю хорошо, это очень порядочные люди. Вот слово «порядочность» – оно определяющее. Это, как правило, высокие профессионалы, люди скромные. Но это люди, чаще всего, не религиозные и вообще относящиеся с большим подозрением к разнообразным религиозным темам. И в том числе настороженно относящиеся к слову «Бог», например, или – «Божественное». Они, как бы это сказать, они отводят глаза, они немножко снисходительно улыбаются, они понимают, о чём идет речь, но они это не пережили или пережили в других понятиях, через другой опыт. И я это очень уважаю и всегда очень серьезно к этому отношусь. И мне тяжело бывает донести до них, а что же такое происходит, когда произносится слово «Бог», о чём вообще идет речь. Чаще всего им кажется, что это где-то далеко, это где-то вовне и это нависает, и это подавляет, и это ограничивает.

А. Осуждает.

Р. Осуждает. И наказывает. И это самое большое заблуждение, наверное, какое может быть. И я примерно понимаю, это уже не мои слова, а слова Антония Сурожского, когда он говорит, что иногда люди продвигаются очень далеко в своём ремесле и в человеческом даже плане, но их религиозное мировоззрение остаётся на уровне восьмилетнего ребёнка. И это, говорит он, очень свой ственно человеку и очень удивительно. То есть просто люди никогда не копали в эту сторону и никогда не погружались в эту глубину именно через традицию. Через философскую, мистическую и культурную традицию не погружались. И если ты говоришь с человеком и пытаешься донести до него, что Бог – это незримая внутренняя опора, без которой тебя просто не существует, то всё становится на свои места. Спросишь человека: у тебя есть суть твоя, суть человеческая? Он скажет: «Ну, – очень скромные люди сначала покивают головой, а потом скажут: – Ну, конечно, есть». Как же ты можешь утверждать, что нет Бога, если у тебя есть твоя суть. А что такое твоя суть? Это то, что тебя связывает со всеми другими людьми, со всеми живыми существами. Это то, что даёт тебе ощущение, что ты Океан, а не отдельно взятая волна, живущая какой-то автономной жизнью. Вот и всё. Но человек начинает приводить доводы, взятые из какого-то своего древнего багажа: а вот как же это, это, это? Я говорю: ты забудь про всё это, давай это всё отпустим. У тебя есть суть, у тебя есть твой духовный стержень. Я тебя знаю много лет. Я знаю, что в тебе есть Бог. Человек удивляется: «Да?» Так я сказал одному своему коллеге, преподавателю, а он говорит: «Да? Надо будет жене сказать, что вы во мне Бога увидели». То есть, это так вот дико для него прозвучало, нелепо и дико, что в нём есть Бог.

Нам просто не нужно покидать состояния океанического, которое называется Присутствием, которое называется Вечной Жизнью. Когда Христос говорит: Я ЕСМЬ Жизнь Вечная, Он говорит: Я есть тот Океан, который не рождался и не умрёт, Я – в недрах Отчих, то есть этим недрам нельзя нанести урон. Вот о чём всегда идет речь.

А. Спасибо. Роман, что вы планируете в будущем? Какой вам представляется работа с наследием Григория Соломоновича и Зинаиды Александровны?

Р. Вы знаете, опять же, я думаю, что не стоит ломать голову, что делать. Если ты находишься в состоянии благодати, то жизнь, действительно, она сама о себе позаботится и воспользуется твоими руками и руками других людей. Если ты в состоянии полноты, твои руки обязательно пригодятся. И ими будут сделаны хорошие вещи. Опять же, ты не будешь деятелем, но через тебя будут эти дела делаться. Ну вот мы выпустили книжку «Открытая дверь». Итоговую поэтическую книжку Зинаиды Александровны. Сейчас в печати находится книга, которая называется «Тоска по Богу». Это сборник эссе и лекций Миркиной. Книга уже на рабочем столе у меня лежит, последние какие-то правки, и как только вся эта ситуация напряженная разрешится, я думаю, что маховики жизни опять закрутятся в штатном режиме. Мы её обязательно издадим. А со своей стороны я тоже книжку сделал, которая называется «Костёр Померанца и Миркиной». Туда вошли лекции, которые были прочитаны в музее, ряд статей и предисловий к книжкам Зинаиды Александровны, работы, посвящённые Григорию Соломоновичу. И планируется, конечно же, и дальше выпускать книги. Большая задача и не на один год – это издать избранное Зинаиды Александровны, поэтическое избранное. Мы уже вели разговор с издателем. Это будет двухтомник. Он будет красиво оформлен. Но, конечно же, сначала нужно его создать. Это очень непростое дело, очень радостное, но потребует времени. То есть всё это делается, но без натуги. Без вот такого – я должен это сделать. Да что я должен? Я должен быть просто. Я должен быть Океаном. А всё остальное вообще меня не касается. Океан сам всё решит, что надо, чего не надо, что будет, чего не будет… Ну, да, Океан, Бог…

Вот, когда говоришь с поколением родителей, если скажешь «Океан», они смягчаются. Океан – это что-то понятное, а «Бог» опять напрягает, поэтому я использую разные слова, но они ровно значат всё одно и то же. Смерти нет, вот что они значат. Океан не рождён и не умрёт.

А. Светлана Алексиевич, получая Нобелевскую премию, сказала, что будущее, которое уже здесь, которое очень быстро наступило, требует от нас нового языка. Требует новых подходов, новых игр социальных, и в первую очередь нового языка, потому что старые модели и теории, будучи даже увешаны какими-то новыми модными рюшечками, не могут описать то, что приходит с будущим. Нам нужны новые мифы, новые сказки. В этой связи, может быть, то поколение, о котором вы говорите, которое скукоживается при слове «Бог», может быть, оно также заставляет нас задуматься о каком-то новом языке, о тех океанических вещах, которые есть в стихах Зинаиды Александровны, поверх которых написаны строки Григория Соломоновича. Потому что, когда мы говорим «Бог», то вся историческая, мифическая, магическая мифология, весь бэкграунд, который был вместе с инквизицией, с какими-то там расистскими, сексистскими, националистическими, бог весть какими историями, всё это вываливается перед нами, и мы говорим: «Нет, спасибо». При этом великие пророки, они же эту историю про Океан и про волны в полной мере осознавали, и сами были Океаном. Однако мы, пытаясь приземлить, уложить в прокрустово ложе своих привычных пониманий, ритуализировать, превратить в социальные нормы вещи, которые из чистоты приходили пророкам, мы на это навешиваем свои магические ярлыки. И в этом контексте нам теперь нужно много слов. Нам недостаточно только Бога, то есть нам недостаточно только этого одного слова, чтобы прикоснуться к мистическому мировосприятию, которым вы замечательно делитесь. Спасибо вам большое.

Не согласитесь ли вы… Я услышал такое смелое утверждение, что понятие Бога устарело. Вот именно это слово устарело. И что нам нужны новые слова для этого. Или нам нужно в совершенно другой фрейм помещать это. Нужен ли нам радикально новый язык для того, чтобы описывать это? Не пора ли нам изобретать новые слова для этого? Как нам идти в будущее, осознавая, что мы неизбежно прежний бэкграунд с собой приносим всякий раз, когда употребляем слово «Бог»?

Р. Этот вопрос, конечно, очень актуален…

А. Извините, что мои вопросы длинноваты.

Р. Все в порядке. Конечно.

А. Я еще и перед зрителями извиняюсь.

Р. Я понимаю.

А. То есть, это важно с разных сторон рассмотреть. Всё. Умолкаю.

Р. К ак-то в одном рассказе я написал, что, если два человека поговорили о самом важном, – при этом они могут быть разных вероисповеданий, культур, – если они встретились, поговорили, а потом обнялись и расплакались от благодарности за этот разговор, то они говорили о Боге.

А. Да.

Р. И никакие слова можно не произносить специальные.

Что касается нового языка… Вы знаете, для меня таким образцом является эссеистика Григория Соломоновича, который говорил на темы религиозные, на темы мистики ещё в семидесятые годы, и он предвидел всё, что нас будет ждать в девяностые и далее. То есть его язык был настолько современен, что он совершенно выпадал из тамошнего научного контекста и сегодняшнего тоже. Он был на шаг впереди науки, и поэтому его тексты воспринимаются как некие пророчества, как пророческие откровения. И вы совершенно точно определили, что его книги, словно бы, накладываются на стихи Зинаиды Александровны. Померанц и Миркина соединены, они друг сквозь друга прорастают.

А. Да.

Р. Как и мы должны, видимо, и родственные души, и даже люди, которых я не знаю, мы все должны друг сквозь друга прорастать. Я помню вашу сказку о бабушке, об этой нити, и мы с Зинаидой Александровной ещё её обсуждали, когда вы её только показали. Я тоже был в восторге. Это абсолютно то самое, тот самый образ.

Есть замечательное напоминание о том, что нельзя выбирать достойных любви. Как только мы начинаем выбирать: а вот этого человека я – да, я могу любить; а этого нет, этот – не очень достоин; но этот – ещё меньше; а вот этот – больше, то тогда можно о Боге больше не говорить вообще ничего. Наша разборчивость, она нас делает той самой отдельной волной. И в связи с этим я хотел бы вот что рассказать.

Первое, что я услышал от Зинаиды Александровны, это было сказано, знаете, я так любил этот её голос, это было сказано требовательно, строго и с таким бесконечным доверием, и с такой глубокой любовью… Я к ней пришёл, мы заговорили о Христе и о Будде, она посмотрела так на меня, я до сих пор помню этот взгляд, никогда его не забуду, так вот посмотрела, так, что я пошевелиться не мог, и сказала: «Кто бросит камень в Будду, тот не любит Христа». Эти слова меня совершенно перевернули. Кто может бросить камень в Будду, тот не любит Христа. То есть, тот не знает Христа.

Есть замечательная история, которая малоизвестна. Я начал с того, что нельзя выбирать достойных любви, нельзя быть разборчивым. Вот Будда приходит в конце жизни к своему ученику, и тот подносит ему угощение. А когда тебе подносят угощение, ты не можешь отказаться, это всё равно, что человек посвящает тебе нечто, это – отдавание, ты не можешь это не принять, этот дар. А то, что было поднесено Будде, по разным источникам, где-то сказано, что это была свинина, но она была уже несвежая, где-то сказано, что это были грибы, которыми лакомятся свиньи, то есть лакомство свиное. В общем, непонятно, но скорее всего, я думаю, это были грибы, и скорее всего эти грибы были ядовиты. И Будда, зная, что они несъедобны, чтобы не обидеть своего ученика, и чтобы семья ученика не отведала этого кушанья, и чтобы они не отравились, и чтобы блюдо не было выброшено, потому что оно уже было поднесено, он его съел. После этого он и умер. То есть, мы никогда не задумывались, что даже в этом был акт жертвенности. Даже в этом! Я понимаю, что это может звучать немножко для нашего уха странно, но вот для той традиции, в которой это всё существует, это совсем не странно. Я узнал об этом из одной буддийской книжки от весьма уважаемого человека, который повторил бегство Будды из дворца. Он также ушёл из своего монастыря, из своей общины, и также был на границе жизни и смерти. Но вот только он спасся, не то чтобы спасся, он не покинул этот мир и продолжает сейчас наставническую деятельность, а Будда – ушёл.

Всё невероятно связано. Но нам в силу наших ограничений и концепций (и это тоже нормально, я даже никого осуждать не собираюсь) очень тяжело это принять. Потому что это не вошло в кровь и плоть, не стало общим достоянием, и к этому нужно постепенно двигаться. И опять же никого нельзя туда толкать. Если у человека лежит душа, он идёт – это прекрасно. Если нет – нет. Но то, что нельзя выбирать достойных любви, это сказал уже Христос. Это та нить, которая нас всех связует. Всех связует. И мы есть – эта нить. Очень важно помнить, что не есть отдельно от нас нить, а есть – мы. Мы и есть эта нить…

Есть какие-то простые вещи, которые нужно обязательно проживать и держаться их. И тогда очень много проблем, тревог, нескладиц, неурядиц жизненных, наверно, они нас не минуют, но они нас не затронут настолько, чтобы вывести из состояния присутствия духа. Вот это главное.

А. Спасибо. Анна Распопова в чате пишет: «Любовь не принадлежит никакой религии, она за пределами имен». И ей вторит Нина: «Да, и это и есть единый язык». Может быть, это о любви всё. Может быть, это о том, что – за пределами слов, и это то, ради чего нам, собственно, и нужны слова. Чтобы выразить любовь. И вы вот эту замечательную фразу привели: не планируйте ничего, кроме любви. Может быть, это и есть то слово, которое нам не надо искать?

Р. Конечно! Конечно, и я очень благодарен и Анне, и Нине за их комментарии. Это очень точные слова, очень верные. Но есть ещё слово у Мейстера Экхарта – «отрешённость». Когда он ставит отрешённость даже выше любви, но говорит о том, что в отрешённости обязательно присутствует любовь как сострадание. В отрешённости нет захваченности страстностью, но там присутствует любовь. Это не равнодушие – отрешённость, это не отстранение, а это отрешение от страстной подкладки событий и наших состояний. И, конечно же, да, конечно же – любовь. И Зинаида Александровна, она всегда, когда ставили сложные вопросы, отвечала на них с какой-то удивляющей меня детскостью. Она говорила: «Ну нужно же любить, но это же так просто!» И добавляла: «Я вот думала, что как у тебя есть нос на лице, рот, глаза, также ты и любишь. Как же люди могут этого не знать?» И она это говорила так, что сомнений никаких не возникало. Вот только это, всем понятное, может нас соединить и стать общим языком. Да, как замечательно Григорий Сковорода сказал: «Господь так всё сделал в своей бесконечной милости, что всё нужное – просто, а всё сложное – ненужно».

А. Да, совершенно замечательно. Знаете, Роман, у меня есть устойчивое ощущение, что на самом деле я знакомлюсь с вами впервые. Я о вашем существовании, простите, знаю уже, наверно, несколько лет. И когда мы впервые с вами познакомились, вы были другой. Ну то есть для меня. Вы были тот же, но вот именно сейчас, в этой атмосфере, именно вот в этой, в этой тишайшей волне вопросов и ответов, в этом духе, я как-то вижу вас совершенно другим. И я благодарен вам за то, что вы так замечательно раскрываетесь, хотя это роскошь и редкость – встретить человека современного, особенно мужчину: мы, мужчины редко имеем право, личное право раскрываться. И я за это вам особо благодарен. У нас очень хорошее получается интервью. Друзья, у нас ещё есть буквально минут пятнадцать для того, чтобы озвучить ваши вопросы. Поэтому, пожалуйста, вы можете в комментариях это делать. «Роман Максович не собирается ли обучать духовным знаниям, кроме семинара «Работа любви»?»

Р. (смеется).

А. Спрашивает Екатерина Трошина.

Р. Ой, это смешной вопрос. Вы знаете, Зинаида Александровна говорила: «Мы с Гришей – вечные ученики. Мы у всего учимся. Учимся у дерева». «Вот я, – говорит, – иду, младенец улыбается – я учусь у него». Господи, да я вдвой не вечный ученик! Кого я чему могу учить? Всё, что от меня требуется, это просто быть. Это просто, действительно, смотреть на дерево и видеть его до его Божественного корня. А всё остальное, оно приложится. Мне не нужно об этом думать, мне не нужно об этом заботиться. Нужно быть вот этим деревом. Вот как говорят те же индийцы замечательные – почему плющ, почему он, например, не крепится к антилопе или даже к улитке? Потому что они в движении. Пойди, прикрепись к антилопе. Плющ выберет самое большое и мощное дерево и начнет его оплетать. Вот в чём мудрость плюща. Он никогда не будет хвататься за то, что сегодня такое, а завтра – другое, за то, что меняется. Он прикоснется к тому, что вечно. Всё, что от нас требуется, это найти духовный стержень и оплетаться вокруг него, быть плющом и в конце концов слиться с этим могучим дубом. Наполниться этой жизнью и дарить эту жизнь бескорыстно и беззаботно. Не должно быть скованности, какого-то усилия. Я всегда избегаю лишних усилий, они часто от ума исходят. И наши разговоры – это обмен той любовью, тем покоем, той мудростью, которая нам не принадлежит, но если мы будем открыты, спокойны и легки, то мы можем стать руслом для этого потока. А о большем-то и мечтать не стоит.

А. Замечательно. Опять же в двух словах о том, как возникла идея нашей встречи. Никаких планов у нас великих не было. В пятницу на прошлой неделе я написал Роману. Мы один раз встретились для того, чтобы проверить, как эта техника в принципе работает. И вот мы сейчас с вами, друзья, и, пожалуйста, напишите, если вы нас смотрите. Интересно ли вам было? Ждете ли вы продолжения таких встреч? Что бы вы хотели узнать о творчестве Григория Соломоновича и Зинаиды Александровны?..

Есть одна интересная тема. Сейчас даже в бизнесе говорят о вырождении экспертности. Нет такой истории, что вот я спрошу и – получу ответ. То есть пришёл эксперт, я ему задал вопрос, эксперт дал ответ. Сейчас так всё быстро, и сложно, и непредсказуемо, что экспертность не успевает рождаться для тех вопросов, которые мы задаём. Поэтому лучшее, что мы можем сделать, это создать между нами обстановку, пространство, атмосферу…

Р. Доверия.

А. Да, доверия, сотворчества, совместного присутствия, в котором и возникают ответы на те вопросы, которые к нам приходят. Поэтому скажите, если вы хотите, чтобы мы продолжили создавать пространство доверительного общения, в котором возникали бы ответы на те вопросы, которые приходят с разных сторон к нам – от вас, от нас, между нами, между вами и Романом, между мной и Романом, между вами и мной. Как сказал Иисус Христос: «Где двое во имя Мое, там и Я среди них». Словом, чтобы любовь возникала между нами. Пожалуйста, напишите, был ли ценен сегодняшний наш разговор, стоит ли нам его повторить? И пока вы отвечаете, я ещё прочту комментарии.

«Объясните, пожалуйста, – Мария Черных спрашивает, – здравствуйте, объясните, пожалуйста, свою фразу, вырванную из контекста: и тогда я понял для себя одну вещь – если Господь хочет сделать что-то уникальное, то Он создает это в двух экземплярах?»

О чём это?

Р. Скорее всего, это мои слушатели по курсу драматургии. Я рассказывал о фильме Кислёвского «Двой ная жизнь Вероники» или «Раздваивающаяся жизнь Вероники», что более верно в переводе. В этой картине есть персонаж – кукольник, который изготавливает фей и волшебниц. И он каждую куклу, особенно приму создает в двух экземплярах. Если одна выйдет из строя, то вторая её заменит. И представление состоится. Это такая кукла- дублер, но в подобном дублировании нет ничего худого, нет никакого подражательства, копирования. И поэтому мысль была следующая. Если Господь хочет создать что-то поистине уникальное, Он создает это в двух экземплярах. Вот почему оно несломимое. Эта же мысль проходит и в картине Кислёвского. Там есть Вероyника и Верониyка, одна девочка – полька, другая – француженка. Когда полька умирает от болезни сердца, видимо, то француженка продолжает её жизнь. Причём она знает о своей предшественнице, она её даже видела во время экскурсии. И она несёт её маленькое знамя жизни. Она не идёт теми опасными тропинками, которыми прошла польская девочка. Француженка прекращает занятия музыкой и вокалом, потому что для этого надо надрывать связки. Она посвящает себя педагогике, то есть она чувствует, куда Бог её направляет, куда Он её ведёт. Вот, что я имел в виду, когда сказал о двух экземплярах. Это не то, что «в двух экземплярах». Это то, что – не может быть уничтожено. Я очень люблю эту картину Кислёвского.

А. И ещё вопрос от Анны Распоповой: «Всегда ли удаётся вам видеть бабочку в гусенице? И как научиться отличить одно от другого? Где грань различения и осуждения?»

Р. Бабочку в гусенице…

А. Всегда ли?

Р. Всегда ли, всегда ли?… Вы знаете, это хороший вопрос, потому что как Океану мне всегда это удается, как волне – не всегда. Один хасид сказал, что в каждом человеке нужно видеть праведника, потому что никто не может пасть настолько низко, чтобы не суметь подняться к Богу.

Огромный кредит доверия, который мы выписываем друг другу, на самом деле это Бог нам выписал этот кредит. Очень важно помнить об этом. Да, конечно, в каждой гусенице есть бабочка, и видеть, предчувствовать первый взмах крыльев – это талант человеческий. Это дар Божий. Но если вы им обладаете, то у вас всегда всё будет хорошо. Вы будете счастливым человеком, потому что вы не будете в худом подозревать ни одну гусеницу (смеётся), а будете подозревать её в полёте, в – творчестве. Как Григорий Соломонович говорил, что нам нужно не самоистязание, а – напор творчества. Это совершенно прекрасные слова из того нового языка, из языка любви. Ведь самоистязание – это я могу и себя, и других истязать, а напор творчества, он сметает все узкие, твердолобые, угрюмые рамки. На самом деле мы не хотим никаких бабочек, мы хотим, чтобы эта гусеница нам дорогу не перешла. У нас очень корыстный часто интерес. И с точки зрения волны это понятно, но мало ли что понятно с точки зрения волны? Да, есть абсолютная мера. И в эту полную меру, как Антоний Сурожский говорил, мы и призваны вырасти. Вот эти простые вещи, помнить о них, держаться их, жить ими – это всё, что требуется. Всё остальное само с Божьей помощью устроится.

А. Замечательно. Спасибо! Нам пишут. Нина пишет, Елена, Анна, Екатерина. «Это большое счастье – такие эфиры, огромная благодарность, очень ценный Эфир». Именно Эфир – с большой буквы, пишет Нина. «Благодаря таким эфирам начинаешь видеть в себе Океан». Я считаю, что нам с Романом нужно теперь придумать некую периодичность. То есть создать ситуацию, при которой мы могли бы делать это от раза к разу. Поскольку мы ещё на эту тему не общались, мы не можем прямо сейчас ничего обещать. Мы встретимся и… но мне кажется, наш сегодняшний разговор удался. Роман, какого ваше ощущение?

Р. Знаете, как говорят дзенцы? Отличать поражения от побед, удачи от неудач – всё это не так важно. Важно, что те люди, которые сейчас вошли в наш разговор, что мы все друг с другом разделили это. Вот это. Разделили жизнь. И это самое главное. А получилось – не получилось. Один ученик сказал мастеру. «Когда я очень внимательно читаю сутры, стараюсь не забыть ни одного слова, то у меня всё получается гладко, но я не становлюсь Океаном. А вот когда я становлюсь Океаном, я забываю половину слов, я ошибаюсь. Как мне справиться с этой дилеммой?» И мастер ответил: «Ошибка – это часть нашего ритуала». Не нужно бояться ошибиться. Ошибка – это всегда приглашение во что-то новое. Поэтому всё хорошо.

А. Я тоже встречал хорошую фразу: ошибки – это знаки препинания, без них непонятно. Текст жизни непонятен.

Р. Да, чудесно, да. Прекрасный образ.

А. Отлично! Я думаю, что на этом прекрасном образе, на этом Эфире с большой буквы, как у нас в комментариях написано, мы можем сегодняшнюю встречу завершить.

Роман, спасибо большое! Еще раз хочу вас поблагодарить за то, что вы обладаете совершенно замечательным свой ством раскрыться и найти хорошие слова в этом состоянии. Спасибо всем, кто с нами был сегодня.

Р. Я тоже всем очень благодарен.

А. И читайте Григория Соломоновича, читайте Зинаиду Александровну. Может быть, мы сможем таким образом, или каким-то другим образом, или даже по ошибке стать Океаном (смеётся), потому что это вполне себе возможно. Всех благ нам с вами! Будьте здоровы, что особенно важно в эти дни. До свидания, до новых встреч.

Р. Счастливо!

> 26 марта 2020

## Живая сердцевина

А. Это вторая наша встреча, которую мы хотим посвятить наследию двух глубоко уважаемых нами людей – Григорию Соломоновичу Померанцу и Зинаиде Александровне Миркиной. Сейчас двенадцать часов по московскому времени. Если вы нас видите и слышите, пожалуйста, реагируйте. Вы можете задавать вопросы, вы можете выражать ваше отношение к творчеству Зинаиды Александровны и Григория Соломоновича. Мы их озвучим в прямом эфире. Это всё останется, будет запись того, что мы сейчас делаем, и это хорошая возможность в условиях вынужденной самоизоляции, из которой мы стремимся извлекать уроки, почувствовать на себе роскошь неторопливого, интеллигентного, как хочется думать, и взрослого общения. Поэтому предлагайте вопросы, предлагайте свои темы. Роман, как вы поживаете? Как ваше здоровье?

Р. Спасибо, всё хорошо с Божьей помощью.

А. С Божьей помощью. Давайте, начнем с очевидного, с атмосферы. Как вам вот это, как вы? Один из христианских мистиков писал в своих дневниках, что он очень любит время, которое другие люди не любят, то есть время ожидания. Ожидания на вокзалах, ожидания в очередях, ожидания звонка, ожидания чего-то, что должно случиться. И часто люди нервничают, стремятся сделать так, чтобы это прошло побыстрее, но, он говорит: «Я люблю это время, когда можно и как бы даже разрешено, и даже нужно посидеть и помолчать». Как вы проживаете наше вынужденное молчание сегодня?

Р. Жизнь – это непрерывный поток. Мы можем искусственно делить её на плохие времена и хорошие, на тучные и тощие годы, библейским языком выражаясь. Но это поток единый, и он тебя несёт, и очень важно принимать всё, что случается, всё, что есть. Скажу больше – совершенно неважно, что с тобой происходит, важно, как ты к этому относишься. Это отношение, оно смягчает то, что неприятно, и заостряет то, что важно. Смягчает то, что больно и трудно. И помогает всё преодолеть.

Я думаю, что очень важно чувствовать в себе, иметь в себе эту внутреннюю незримую опору, которая помогает не только тебе, а помогает близким людям, тем, кто рядом с тобой, потому что они невольно посматривают в твою сторону, так, как и ты посматриваешь в сторону других людей. И как есть вещи, которыми заражаться не стоит, так и есть то, чем стоит заразиться. Стоит заразиться покоем и уверенностью, что ты в надежных руках, то есть, ты – в Божьей длани.

А. Как у Бориса Борисовича Гребенщикова: «Мы в надёжных руках». Я так люблю эту песню. Вот это выхватилось из неё, вот эта строка. Для того, чтобы начать чувствовать то, что мы в надёжных руках, нужно, как мне кажется, отдать себя в эти надёжные руки. В том смысле, что, как это – «не Моя воля, но твоя, Господи».

Р. Конечно.

А. Соответственно, если воля на всё моя, то вот они, те руки (показывает свои руки), в которых я нахожусь. Вот они. Они, ну, относительно надёжные. Но мы-то знаем, что в ряде случаев не всегда бывает так, что мы делаем так уж хорошо, как бы мы хотели. Но как у Зинаиды Александровны: «У Бога других рук, кроме ваших-то, и нет». Помните? И тогда можно по-другому на эти руки взглянуть и понять, кто в чьих руках находится, и обняться (смеётся, обнимает себя) этими руками.

Р. Или раскинуть их для объятий.

А. Или раскинуть их, да (раскидывает руки). Я хотел задать вам вопрос. Два вот этих замечательных старика – Григорий Соломонович и Зинаида Александровна, они для меня, я не знаю, как это для вас, потому что Григорий Соломонович писал, что мистические переживания Зинаиды Александровны для него во многом являются недостижимой вершиной, а Зинаида Александровна, насколько я помню, восхищалась его аналитическим умом. И вот эти двое, как мужчина и женщина, как ум и душа. Безусловно, и в том, и в другом – и ум, и душа, но символически для меня это так раскрывается. Иногда говорят – давайте забудем ум и будем жить душою. Или говорят, что вот – это сейчас ты сказал из ума. Как будто ум – это что-то плохое. Как вы эту дихотомию определяете, и имеет ли она для вас значение? Интеллект и дух. Ум и душа.

Р. Прежде всего нужно сказать, что любое деление, любое разделение, оно не очень правильное.

А. Да.

Р. Мы представляем собой единство, глубочайшее, тончайшее единство всех тех даров, которые мы принимаем. И вы очень хорошо сказали, что помощь из этой длани, её нужно ещё уметь принять. Она даётся всем равно, но мы ропщем часто на то, что мы чего-то не получаем. В том числе и, конечно, не получаем от Бога. Но на самом деле Он нам всё дает, однако мы не всегда готовы это принять. Нам кажется, этого либо слишком мало, либо слишком много. На нас не угодишь. А Он не даёт тебе то, что ты просишь, Он сразу тебе всё дает. И ты кричишь – много, Господи, много! Но вот вырастай в меру того, что тебе даруется. И тогда ты не будешь страдать. А пока ты меряешь, считаешь – а в этом деле, конечно же, ум участвует – тебе будет плохо. И людям вокруг тебя тоже не очень хорошо будет.

Я вспоминаю у Джидду Кришнамурти такое замечательное описание. К нему приходит мужчина, к нему много людей приходило, и говорит: «Я ищу Бога, помогите мне найти Бога». Мужчина очень серьёзный, такой крепкий, серьёзный мужчина. А за окном течёт прекрасная река, и мужчина не видит и не слышит – не слышит плеск волн, не видит бликов на воде, но он пришёл за Богом. Кришнамурти сетует на то, что, я уж не помню, как он это описывает, но, я думаю, примерно так: что нам всем не поздоровится, если этот мужчина найдет Бога. Если он не будет видеть прекрасной реки, но найдет Бога, нам точно всем несдобровать. Таков путь ума, оторванного от своего источника. И когда ум возвращается в Источник (коль уж мы ум выделим, как нечто особенное и отдельное), то он исцеляется. Всё, что от ума требуется – это вернуться в источник, который его породил. Мы можем назвать этот Источник Вселенским Сознанием, осознанностью, Океаном, о котором мы говорили в прошлый раз, – Богом. Другими словами, и это уже вещь достаточно известная, ум как слуга прекрасен. Как слуга он незаменим, мы без него и шага не ступим. Но если он становится нашим господином, то он всё переворачивает вверх ногами, и всё, к чему он прикоснётся, причинит нам боль и доставит страдание. В качестве слуги – великолепен, незаменим. В качестве нашего господина – ужасен и страшен. Поэтому и говорится – погрузи ум в глубокое сердце, погрузи ум в Сердце. Это значит ровно то, что есть масса вопросов, бытовых, жизненных, человеческих, которые ум прекрасно решает и отлично с ними справляется. И не нужно ему мешать. Вот даосы как раз-таки говорят о том, что не вмешивайся, не путайся под ногами у своего ума, когда он, образно выражаясь, колет дрова и носит воду. Не мешай ему работать. Но как только он садится на трон учителя и начинает проповедовать, философствовать, то ничего хуже быть не может. То есть он занимается явно не своим делом. Когда ум начнет задавать вопросы о смысле жизни, то он всё подверстает под себя и превратит твою жизнь в ад. Как слуга, как помощник (слово «помощник» очень важное) – это прекрасный инструмент. Альберт Эйнштейн, а он не только физик, он ещё в некотором роде и мистик, так вот Эйнштейн говорил, что не стоит обожествлять интеллект, у которого есть могучие мускулы, но нет лица.

А. Спасибо большое. Я вспомнил песню Бориса Гребенщикова, из которой привел цитату. Сейчас все в Интернете поют. Извините, можно я вам спою, Роман? Это одна из замечательных, любимых, коротких, очень пронзительных песен старых. (поет)

Сидя на красивом холме,
Я часто вижу сны, и вот, что кажется мне:
Что дело не в деньгах, и не в количестве женщин,
И не в старом фольклоре, и не в Новой Волне –
Но мы идём вслепую в странных местах,
И всё, что есть у нас – это радость и страх,
Страх, что мы хуже, чем можем,
И радость того, что всё в надёжных руках;
И в каждом сне
Я никак не могу отказаться,
И куда-то бегу, но когда я проснусь,
Я надеюсь, ты будешь со мной…

Такая песня, помните?

Р. Да, ну конечно же помню.

А. (смеётся)

Р. Конечно же помню. А вот – «когда я проснусь, ты будешь со мной», да. А кто, вот вопрос? Кто будет со мной?

А. Мне кажется, Борис Борисович часто выворачивает наизнанку сон и явь. У него в одной из песен есть такая мысль: он проснётся, чтобы отправиться спать. То, что мы считаем явью, для него похоже на сон. И в этом контексте «когда я проснусь» – это «когда я стану ближе к Богу». То есть, когда та реальность, которая была для меня жесткой и очень конкретной, вдруг станет мягкой и податливой, когда всё станет очень символично, окрашено смыслами, и вот в этом-то пространстве я очень хочу, чтобы тот, кого я люблю, был рядом со мной. А может быть даже, речь идёт о том, чтобы Тот, любовью Которого создана Вселенная, вдруг оказался рядом со мной. Для меня это так. А для вас как?

Р. Гребенщиков, конечно, мыслит и чувствует в русле того духовного учения, согласно которому нам необходимо пробудиться для жизни в духе и заснуть для вещей, связанных с суетой и меркантильностью. Отсюда и этот перевертыш. Мы должны пробудиться для глубокого и подлинного и заснуть для поверхностного и второстепенного.

Сны – это удивительная отдельная тема, я с ней очень осторожен, потому что, когда идёт огромный поток сновидческой жизни, то есть драгоценные крупицы, а есть то, что нужно просто отпускать, потому что оно не несёт в себе глубокого смысла. Я поделюсь одной такой бесценной крупицей, которая уже стала частью меня, и это уже моя реальность, это не плод воображения, не вымысел. Это сродни чуду. Как Зинаида Александровна говорила: чудо – это не то, что поражает воображение, а то, что преображает душу. И есть такие сновидения, видения, откровения, которые именно преображают душу. Я расскажу о своем трехлетней давности сне, который меня перевернул.

Мне снится, что я в комнате с отцом. И мы собираем чемоданы, мы пакуем вещи. И мне шестнадцать лет, я почему-то очень точно во сне понимаю, что мне шестнадцать лет. Это редкий случай, когда у тебя этот возраст на лбу написан. И папа говорит: «Всё, сынок, мы собираемся, и мы улетаем в Израиль, мы переезжаем всей семьей». И я… ну мне папа, отец сказал, и я начинаю что-то складывать, хотя я не хочу ехать. Но ведь отец сказал, и надо так делать. Я собираю, собираю книжки, какие-то вещи, ботинки. Это его решение, и у меня нет ещё возможности и права оспорить его во сне, но во мне уже что-то начинает зарождаться, какая-то тревога. И вдруг, закладывая в чемодан очередную вещь, я поднимаю на него глаза и чувствую, что у меня из глаз брызнули слёзы, потому что я спрашиваю отца: «А как же Зиночка?! Как же Зиночка?!» То есть, как я уеду и её оставлю? А мне шестнадцать лет, мы ещё не то, что не были знакомы, мы ещё совсем и совершенно не знали друг друга. И вот этот вопрос – а как же Зиночка? – то есть вот это то, что тебя как молнией пронзило в минуту разрыва. И я понял, что эта связь настолько глубокая, настолько важная, что первое, что меня возвращает в реальность, это вопрос, как я отойду от учителя, как же мое служение и как я разорву эту связь? И меня к этому привёл сон. В обычной жизни это всё и так понятно, но сон переоткрыл это в эмоциях, в состоянии слёз, кома в горле. Переоткрыл самое важное! И конечно же, это больше, чем сновидение. Это та сокровенная реальность, которая тебя ведёт, и нельзя выпускать свою руку из её руки.

А. Спасибо. У нас есть вопрос. Мария Черных спрашивает. В одной из лекций вы обронили фразу о том, что бывает, ученику кажется, что учитель дал ему меньше, чем мог бы. Не понимаю, как это возможно, поскольку, если речь идёт о духовном ученичестве, единственное, что требуется от учителя – пример живой воды. О какой мере вы говорили? О какой мере шла речь?

Р. Видите, Мария такая внимательная слушательница, это, конечно, очень приятно. Речь шла вот о какой мере. Да, вода живая. Но чтобы её испить, нужно самому быть живым. И очень важно, с чем ты пришёл. Если ты пришёл с кружкой или с фляжкой, то большего не получишь. Очень важно, что ты принёс. Принёс сердце, огромное, как океан, – и оно будет наполнено всей любовью, всей мудростью. Или ты принёс какую-то малую меру времени, сил, доверия, которые тебе не жалко отдать. Пусть это будет тебе казаться ведром огромным, но на самом деле – это немного. И тогда ты получишь полностью всё, что хочешь, но тебе будет казаться, что тебе чего-то недодали, но не потому, что тебя обделили, а потому что твоя посуда неглубока.

Я это больше адресую себе, не кому-то, не в назидание. Когда я пришел к Зинаиде Александровне, к Григорию Соломоновичу, я понимал, что назад пути нет. Когда ты идёшь к учителю, как сказал один мудрец, забудь об обратном билете. Это значит прийти с пустым огромным сердцем. А почему ты приходишь с пустым огромным сердцем? Да потому, что, не будем лукавить, оно уже заполнено до краёв такой тяжестью, что больше ты нести эту тяжесть не можешь. И тебе нужно очистить то место, куда ты призовёшь силу. Мейстер Экхарт говорил, что капля твари вытесняет всего Бога. Казалось бы, капля тварности, ну что такого? Но если есть капля твари, Богу уже нет места. Поэтому капля твари – это очень важная категория, очень важная вещь, которую мы должны осмыслить. Только полная открытость позволит причаститься до конца тому источнику любви, силы, мудрости, к которому ты пришёл и которому ты доверился. Однако в вопросе Марии есть некое неочевидное продолжение.

Я вспомнил притчу про юношу и колокола. Согласно легенде на острове стоял собор с тысячами колоколов, но вода поднялась и собор затонул. Старики говорили, что, если быть внимательным, то можно расслышать колокольный звон. И вот юноша приходил на берег моря и изо-всех сил напрягал слух. Но он ничего не слышал, кроме крика чаек, прибоя и каких-то еще посторонних звуков. Юноша почти отчаялся. Пришёл в последний раз, перед отъездом домой, и в какой-то момент он настолько растворился в плеске волн, в этом солнечном дне, настолько у него не было никаких ожиданий, и никакой экзальтации, связанной с этими ожиданиями, что он вдруг услышал колокола. Сквозь плеск, сквозь прибой, сквозь крик чаек он услышал их, но услышал тем самым глубоким сердцем, у которого нет ни ушей, ни глаз. То есть, когда он перестал чего-то ждать и готовиться, оно пришло. И мало того, но это я уже от себя добавлю, он услышал не только звон колоколов. Может быть, он впервые услышал плеск воды, крики чаек, крики детей, или как скрипят качели где-то в соседнем квартале. И он понял, каким глубоким смыслом наполнены простые вещи и простые звуки. И Вселенная его сердца стала Целой. Ему не нужно было уже отдельно выделять этот колокольный звон и себе ставить галочку, что я духовное существо, я слышу нечто, что не слышат другие. Он стал такой полнотой и целостностью, при которой исчезла граница между ним и всем остальным, между ним и Богом, между ним и другим человеком. Он стал единым в этой любви и полноте. И если мы так придем к учителю, за этим единством и полнотой, то вопросы меры отпадут.

Есть хорошие слова: ничего в жизни не принимай на свой счёт. То существо, на счёт которого что-то может лечь, это – иллюзорная личность. И это – фиктивный счёт. Когда ты что-то принимаешь на личном плане, ты разрываешь связь с Духом, с сердцевиной жизни, ты обособляешься. Но это тоже, видимо, отдельный разговор, как ничего не принимать на свой счёт. Кстати, этим даром обладал Померанц, который говорил, что я не обижаюсь, потому что я же знаю, что я потом всё равно прощу этого человека. Ну зачем же мне обижаться и тратить на это время, тратить свою жизнь? Отсутствие личного счёта – это действительно один из даров Божьих. По-человечески, он мог, безусловно, расстроиться. Григорий Соломонович любил повторять слова Гамлета: «Вы можете меня расстроить, но играть на мне я вам не позволю». Да, он мог расстроиться, но это было состояние временное и совершенно проходящее. Напомню замечательную метафору Померанца – он называл жизнь пластинкой со скрипом, заевшей пластинкой, но одни слышат дефект, а другие – музыку. И вот когда мы слышим музыку сквозь все помехи, тогда все вопросы отпадают, потому что музыка сама становится ответом на то, кто мы. Мы сами являемся учением. Нет ни ученика, ни учителя, есть только целостность. Только целостность.

А. Да. Красиво. Искренне. Не очень понятно, от кого зависит передача духовного знания. Зависит ли это от учителя? Безусловно. Зависит ли это от ученика? Конечно. Меру, от кого что больше зависит, довольно трудно определить…

Р. Всё по милости, по милости Божьей делается. Вот эти слова прекрасные евангельские о том, что птицы небесные не сеют, не жнут, не собирают в житницы, а отец ваш небесный кормит их. Почему отец кормит их? Да потому что они принимают от отца небесного эту пищу. Они могли бы и не принять, но у них нет знания наперёд, у них есть огромное доверие. Поэтому они и получают пищу.

А. Спасибо. Людмила Малинкина задаёт вопрос. «Роман, как вы определяете для себя состояние Служения с большой буквы и как его проявить в каждом дне нашей жизни?» Служение – что это для вас?

Р. Это – всё! И это очень хороший вопрос. Я попробую на него так ответить. Я приведу три фразы, а потом мы попытаемся их соединить. Первая фраза звучит так: «Мне никто ничего не должен. Мир мне ничего не должен». Как только я это приму, я перестану требовать, я перестану чувствовать свою ущербность и обойдённость. Вторую фразу часто повторяла Зинаида Александровна: «С меня всегда есть спрос. Как бы мне ни было худо, с меня всегда есть спрос». И возникает некое противоречие. Мне ничего не должны, но с меня есть спрос. Как же так? Я только отдаю и всё? И вот здесь следует замечательное завершение. Мне ничего никто не должен, с меня всегда есть спрос, и третье: «Если я позволю Богу любить меня, если я приму Его любовь, то тогда у меня будет всё, чего я ни пожелаю». Вот так возникнет та самая гармония, целостность и полнота. Но только если я приму пищу, как птицы небесные, которых отец кормит, лишь тогда всё будет хорошо. Служение – это состояние единства с источником жизни, это состояние чуткости, отзывчивости, внимательности, добросердечия, заботы, такта. Чувство того, что ты должен разделить с теми людьми, которых ты любишь, тишину и вой ти в ту же тишину, в которую входит твой учитель.

У Зинаиды Александровны есть прекрасная притча из сборника «Ты или я». Этот сборник притч- размышлений посвящён Александру Меню. К Иисусу, а Он стоит на берегу Генисаретского озера, приближается Иоанн. Ученик хочет сказать, что тяжело больна женщина, она умирает. Иоанн пришёл для того, чтобы Учитель наставил его, и он мог вернуться и спасти эту женщину. Однако Иешуа смотрит вдаль, и Иоанн не решается нарушить тишину. Он внутренне замолкает, и в нём набирает силу безмолвие. Когда он замолкает до конца и сам успокаивается, то в тот же момент эта женщина уже оказывается спасена. Потому что она уже в руках Божьих. И когда он возвращается, ему уже и ничего делать не нужно, потому что она уже исцелена. Она исцелена его состоянием. Служение – это причащение тому покою, который исходит от Учителя. Я говорю и о конкретном человеке, я говорю и о жизни, как об учителе, и, конечно, о Боге, как о главном учителе нашем. Но это всё слито, это всё едино. И в служении не должно быть суеты, не должно быть отвлечения.

И еще очень важно. Знаете, как говорится, прежде чем полюбить мудрость, ты должен полюбить мудреца. И это тоже ключ к Свету, к Покою, к Силе, к Радости. Великое счастье, когда ты встречаешь человека, через которого этот Свет проливается. Это дар, самый, наверно, высший дар. И что такое служение, прекрасно знают матери, которые служат своим детям, своей семье, и нам хорошо бы у них спросить, что это такое, потому что они порою знают это гораздо лучше нас.

А. И что такое спрос, тоже.

Р. Да, и что такое спрос.

А. Нам нужно учиться у любящих людей. Если любовь сильна, то у неё точно есть чему учиться. Спасибо. Екатерина Трошина спрашивает: «Роман Максович, что посоветуете человеку в качестве пилюли от паники?» Эта пилюля сейчас нужна многим.

Р. Есть замечательные слова, которые нам говорили наши дедушки и бабушки, мы просто не до конца смысл этих слов постигаем. Они звучат так: «Будет день – будет пища». Может быть, для кого-то это окажется новым, а для кого-то хорошо известным, но по сути это то, что сказал Христос в Нагорной проповеди. Не заботьтесь о завтрашнем дне, не тревожьтесь, завтрашний день сам о себе позаботится. Каждому дню хватает его хлопот, его забот. Или как это звучит: «Довлеет дневи злоба его», то есть каждому дню соответствуют его заботы и хлопоты. И не нужно переживать о том, что в завтрашнем дне у тебя не будет никаких хлопот. Я бы вот так парадоксально высказался (смеётся). Они будут. Но когда они придут, ты с ними справишься. Когда мы заглатываем больше тревог и проблем, чем можем переварить, то начинается паника, начинается страх. Если мы сталкиваемся ровно с тем, что приходит в нашу жизнь, то оно всегда будет решено, и всегда Бог даст силы, чтобы с этим справиться. Важно не заглядывать за Бога. Важно не идти туда, где Бога еще нет. А Он в настоящем моменте. Он в нашем «вечном теперь». В вечном теперь у нас всегда хватит сил со всем справиться. Но как только нас выкидывает в прошлое, где есть какие-то негативные сценарии решения проблем, или – в будущее, где ещё нет никаких сценариев и полная неизвестность, то оказывается, что жизнь застала нас врасплох. И мы теряемся, и мы паникуем. Видите, такие простые слова – будет день, будет пища – отвечают на все вопросы.