# Конец лета. Пустой дом. Снег в апреле

Розамунда Пилчер

Книги Розамунды Пилчер (1924–2019) знают и любят во всем мире. Ее романы незамысловаты и неторопливы, зато в них много подлинного тепла и сердечности. Кредо писательницы можно охарактеризовать фразой: «У хороших людей всегда все будет хорошо» – и в данном случае это залог устойчивого читательского успеха.
Джейн, героиня романа «Конец лета», приезжает в шотландское родовое имение в надежде повидаться с кузеном, в которого с детства влюблена. Что подарит ей эта встреча, помимо семейных «скелетов в шкафу»?..
Овдовевшая Вирджиния отправляется на ветреное побережье Корнуолла, чтобы поразмышлять о своем не слишком счастливом прошлом и понять, как жить дальше («Пустой дом»). И наконец стать хозяйкой собственной судьбы, сделав важный выбор.
Весенняя погода переменчива, особенно в Шотландии, – то солнце, а то вдруг метель («Снег в апреле»). Кэролайн вынуждена сделать остановку в пути из-за снегопада и постучаться в двери чужого дома. Ее свадьба назначена на следующий вторник, но коварный апрель, похоже, распорядился по-своему… Роман представлен в новом переводе.

THE END OF SUMMER Copyright © 1971 by Rosamunde Pilcher

THE EMPTY HOUSE Copyright © 1973 by Rosamunde Pilcher

SNOW IN APRIL Copyright © 1972 by Rosamunde Pilcher

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved


© А. И. Маркелова, перевод, 2012

© И. Д. Голыбина, перевод, 2012

© В. Г. Яковлева, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

## Конец лета

> Посвящается Ди и Джону

### 1

Лето было пасмурным. Теплое солнце окутывал туман, все время тянувшийся с Тихого океана. Но к сентябрю, что нередко случается в Калифорнии, облака отступили далеко от побережья, в океан, где и растянулись на линии горизонта как длинный, зловещий кровоподтек.

На суше, за береговой линией, тлели под знойными лучами солнца фермерские угодья, изобилующие перезрелыми фруктами, кукурузой, артишоками и оранжевыми тыквами. Крошечные деревянные поселки дремали на жаре, серые и пыльные, как засушенные насекомые; плодородные равнины простирались к востоку до предгорий Сьерра-Невады, и все это подобно стреле с севера, где находился Сан-Франциско, и на юг, где был Лос-Анджелес, пронзала гигантская автомагистраль Камино-Реал, запруженная миллионами сверкающих раскаленной сталью машин.

Все летние месяцы пляж пустовал, так как Риф-Пойнт расположен довольно далеко от проходящего вдоль побережья шоссе и туда редко забредают случайные путешественники. Ведущая к поселку дорога была грунтовой, небезопасной и малопривлекательной. Кроме того, чуть повыше Риф-Пойнта, на холме над берегом, расположился небольшой курортный городок под названием Ла-Кармелла, с прелестными тенистыми улочками, фешенебельным загородным клубом и чистенькими мотелями, и любой здравомыслящий человек, у которого была пара лишних купюр, предпочитал остановиться именно там. Только закоренелые авантюристы, полные банкроты или страстные поклонники серфинга шли на риск и, скользя и спотыкаясь, преодолевали еще одну оставшуюся милю по грязной дороге, которая вела к этому великолепному, безлюдному, омываемому волнами заливу.

Но теперь, когда установилась жаркая сухая погода и прозрачные океанские волны лениво набегали на берег, в этом месте было полно людей. Машины всех типов и марок скатывались с холма, парковались в тени под сенью раскидистых кедров и извергали из себя любителей пикников, желающих отдохнуть на лоне природы туристов с палатками, поклонников серфинга и целые семейства хиппи, которым успел наскучить Сан-Франциско и которые теперь направлялись на юг, к Нью-Мексико и солнцу, как стаи мигрирующих птиц. А в выходные дни появлялись студенты из университета Санта-Барбары в своих стареньких кабриолетах и обклеенных цветочками «фольксвагенах», до отказа набитых девчонками и упаковками баночного пива. Они слонялись по пляжу с огромными яркими досками для серфинга «малибу» и разбивали небольшие лагеря, и кругом звучали их голоса и смех, а воздух был напоен ароматом масла для загара.

Так после долгих недель и даже месяцев полнейшего одиночества мы оказались в окружении людей и в эпицентре разного рода событий. Мой отец был всецело поглощен работой – пытался написать сценарий к сроку, а потому игнорировал все происходящее вокруг. Не замеченная им, я выходила на пляж, взяв с собой провизию (гамбургеры и кока-колу), книжку, большое удобное полотенце и Расти – за компанию.

Расти был собакой. Моей собакой. Коричневым мохнатым существом неопределенной породы, но недюжинного ума. Когда мы только переехали в наш маленький деревянный домик весной, у нас не было собаки, и Расти, понаблюдав за нами, видимо, решил это исправить. Соответственно, он все время ошивался поблизости от нашего дома. Я прогоняла его, отпугивала, отец кидался в него старыми сапогами, но он тем не менее возвращался, без капли раскаяния и не тая на нас злобы, и садился в ярде или двух от заднего крыльца, улыбаясь и дружелюбно стуча по земле хвостом. В одно жаркое утро, сжалившись над ним, я налила ему миску холодной воды. Он вылакал ее досуха, затем снова уселся, улыбнулся и начал бить по земле хвостом. На следующий день я дала ему старую кость с остатками окорока, которую он вежливо принял, унес подальше и закопал, а сам вернулся обратно через пять минут. Улыбаясь. И виляя хвостом.

Мой отец вышел из дома и швырнул в пса сапог, но без всякого энтузиазма. То была лишь вялая демонстрация силы. Расти это понял и подошел немного ближе.

Позже я осторожно спросила отца:

– Как ты думаешь, чей он?

– Бог его знает.

– Мне кажется, он считает, что принадлежит нам.

– Ошибаешься, – возразил отец, – он думает, что это мы ему принадлежим.

– Он вроде не злой и совсем не воняет…

Отец оторвал глаза от журнала, который читал.

– Ты намекаешь на то, что хочешь взять к нам этого проклятого пса?

– Просто я не знаю… Не знаю, как от него отделаться.

– Я уже готов его пристрелить.

– О, не надо, пожалуйста!

– К тому же у него наверняка блохи. Он принесет в дом блох.

– Я куплю ему противоблошиный ошейник.

Отец посмотрел на меня поверх очков. Я увидела в его глазах иронию и поняла, что он вот-вот рассмеется.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Почему нет? С ним мне будет не так одиноко, когда ты уезжаешь.

– Ладно, – сдался отец.

Поэтому я тут же, не теряя ни секунды, надела первые попавшиеся под руку ботинки, свистнула псу и пошла с ним вверх по холму в Ла-Кармеллу, где была модная ветеринарная клиника. Там мы какое-то время дожидались своей очереди в маленькой комнатке, заполненной ухоженными пуделями, сиамскими кошками и их разномастными владельцами, и наконец вошли в кабинет ветеринара. Он осмотрел Расти, заключил, что пес здоров, сделал ему укол и объяснил мне, где купить ошейник от блох. Итак, я заплатила за прием, вышла из клиники и купила ошейник, а затем мы направились в обратный путь. Когда мы вернулись домой, отец все еще читал журнал. Пес вежливо переступил порог и, немного постояв, словно ожидая приглашения сесть, уселся на старый ковер перед пустым камином.

– Как мы его назовем? – спросил отец.

– Расти, – ответила я без раздумий, потому что когда-то у меня была сумка для пижам в виде игрушечной собаки с молнией на животе, я окрестила ее Расти, и это было первое имя, которое теперь пришло мне на ум.

Вопроса о том, впишется ли Расти в нашу семью, не возникало, – казалось, он всегда к ней принадлежал. Куда бы я ни шла, Расти сопровождал меня всюду. Он обожал пляж; вечно откапывал какие-нибудь бесценные сокровища и приносил их домой, где с гордостью демонстрировал нам. Мусор, выброшенный на берег волнами, пластиковые бутылки из-под моющих средств, длинные нитки морских водорослей. А иногда у нас в доме появлялись вещи, которые ему явно и откапывать не приходилось. Новая кроссовка, яркое пляжное полотенце, а однажды даже спущенный пляжный мяч – после того как я отыскала маленького заплаканного владельца этого мяча, отцу пришлось купить новый. Расти также любил плавать и всегда стремился составить мне компанию, хотя я плавала намного быстрее и заплывала дальше, а он все время вынужден был догонять меня. Любого другого пса это наверняка бы обескуражило, но Расти никогда не сдавался.

Мы плавали в тот день, в воскресенье. Отец успел дописать сценарий в срок и повез его в Лос-Анджелес, и мы с Расти были предоставлены самим себе. С самого утра мы загорали, купались, собирали ракушки и играли со старой палкой, которую волны прибили к берегу. Но теперь вечерело и становилось прохладнее; я оделась, и мы с Расти сидели бок о бок и смотрели на серферов, а заходящее золотистое солнце слепило нам глаза.

Эти ребята целый день упражнялись в своем искусстве, но, казалось, совсем не устали. Стоя на коленях на своих досках, они сквозь прибрежные волны гребли туда, где поблескивала ровная зеленая гладь океана. Там они терпеливо ждали – застыв на линии горизонта, как стаи бакланов, – пока придет волна, которая затем должна была сформироваться, подняться и наконец разбиться о берег. Они выбирали волну, вставали и дожидались, пока она достигнет вершины и на гребне появится пена, а когда она обрушивалась с грохотом, тогда серферы устремлялись вместе с ней. Они скользили на ней – поэма равновесия вкупе с уверенностью молодости, – скользили на волне, пока она не разбивалась о песок, а затем как ни в чем не бывало сходили с доски, поднимали ее и направлялись обратно в море, ибо кредо серфера заключается в том, что в океане его всегда ждет другая волна, выше и лучше, что совершенству нет предела; и сейчас, когда солнце уже заходило, предвещая скорые сумерки, нельзя было терять ни мгновения.

Один парень особенно привлек мое внимание. Блондин с короткой стрижкой и бронзовым загаром, в узких шортах до колен, таких же ярко-синих, как и его доска. Он был великолепным серфером, отличался стилем и напором, и по сравнению с ним все остальные казались неуклюжими новичками. Я не сводила с него глаз, но теперь он, похоже, счел, что на сегодня достаточно, потому как прокатился на последней волне, мягко приземлился на берег, сошел с доски и, бросив долгий прощальный взгляд на розовеющее вечернее море, повернулся, подхватил доску и направился вверх по пляжу.

Я отвела глаза. Он прошел совсем рядом со мной к тому месту, где лежала стопка аккуратно сложенной одежды. Положив доску, он поднял полинявшую университетскую толстовку, которая лежала на самом верху, и принялся натягивать ее. Я снова посмотрела в его сторону, и, когда его лицо показалось из выреза горловины, наши глаза встретились. Я твердо выдержала этот взгляд.

На его лице отразилось удивление.

– Привет, – сказал он с улыбкой.

– Привет, – отозвалась я.

Он расправил толстовку на бедрах и спросил:

– Хочешь сигарету?

– Давай, – кивнула я.

Нагнувшись, он достал из кармана лежавших на песке штанов пачку «Лаки Страйк» и подошел ко мне. Протянул мне сигарету, взял себе другую и прикурил обе, а затем опустился рядом со мной на песок, вытянув ноги и опираясь на локти. Его ноги, шея и волосы были слегка припорошены песком. Голубоглазый, загорелый, ухоженный, он был олицетворением образцового студента американского университета.

– Ты сидела здесь весь день, – заметил он. – Когда не плавала.

– Я знаю.

– Почему к нам не присоединилась?

– У меня нет доски для серфинга.

– Так купи.

– Нет денег.

– Тогда одолжи.

– Мне не у кого.

Юноша нахмурился:

– Ты из Британии, так ведь?

– Да.

– Приехала к кому-то погостить?

– Нет, я здесь живу.

– В Риф-Пойнте?! – изумленно спросил он.

– Да. – Я кивнула головой в ту сторону, где за изгибом песчаных дюн виднелся ряд полинявших, обитых вагонкой бараков.

– Как так?

– Мы арендуем здесь дом.

– Кто – мы?

– Мой отец и я.

– И давно вы тут?

– С весны.

– Но вы же не останетесь на зиму.

Это была скорее констатация факта, нежели вопрос. Никто не оставался зимовать в Риф-Пойнте. Эти домики были просто-напросто не предназначены для того, чтобы выдерживать бури, дорога становилась непроходимой, телефонные провода обрывало, и электричества тоже временами не было.

– Думаю, останемся. Если только не решим куда-нибудь съехать.

Он нахмурился:

– Вы что, хиппи какие-нибудь?

Зная, как я выгляжу, я не могла обидеться на него за то, что он задал подобный вопрос.

– Нет. Просто мой отец пишет киносценарии и разные вещи для телевидения. Но он ненавидит Лос-Анджелес и наотрез отказался там жить, поэтому… мы сняли этот домик.

Мой новый знакомый казался заинтригованным.

– А ты чем занимаешься?

Я взяла пригоршню грубого серого песка и пропустила его сквозь пальцы.

– Ничем особенным. Покупаю еду, выбрасываю мусор и выметаю песок из дома.

– Это твоя собака?

– Да.

– Как зовут?

– Расти.

– Расти. Эй, Расти, приятель!

Расти удостоил парня кивком, который сделал бы честь принцу крови, и вновь устремил взгляд на море. Чтобы как-то компенсировать такое отсутствие манер, я спросила:

– А ты из Санта-Барбары?

– Угу. – Юноша явно не испытывал желания говорить о себе. – И давно ты в Штатах? У тебя все еще ужаснейший британский акцент.

Я вежливо улыбнулась этой фразе, которую слышала уже не раз.

– С четырнадцати. То есть семь лет.

– В Калифорнии?

– Не только. Нью-Йорк. Чикаго. Сан-Франциско.

– Твой отец – американец?

– Нет. Ему просто здесь нравится. Изначально он приехал сюда потому, что писал роман, а потом права на экранизацию романа купила одна кинокомпания, и отец отправился в Голливуд писать сценарий.

– Серьезно? Я слышал о нем? Как его зовут?

– Руфус Марш.

– Ты хочешь сказать, автор «Долгого утра»? – воскликнул он. Я кивнула. – Боже, да я прочел эту книгу от корки до корки, еще когда учился в средней школе! Все свои знания о сексе я почерпнул из нее!

Он посмотрел на меня с новым интересом, и я подумала: «Ну вот опять история повторяется». Парни всегда были со мной дружелюбными и милыми, но нисколько не заинтересованными – до тех пор, пока я не упоминала о «Долгом утре». Думаю, что это как-то связано с моей внешностью, потому что глаза у меня бледные, как шестипенсовые монеты, а ресницы совсем бесцветные, и лицо у меня не загорает, а сплошь покрывается сотнями гигантских веснушек. Кроме того, я слишком высокая для девушки, и скулы у меня ужасно выступают.

– Он, должно быть, крутой парень, – добавил мой новый знакомый.

Теперь у него на лице появилось озадаченное выражение, а в глазах ясно читались вопросы, которые он наверняка не станет задавать из вежливости.

Если ты дочь Руфуса Марша, то с какой такой стати ты сидишь на этом забытом богом берегу, в этом калифорнийском захолустье, в джинсах с заплатами и мужской рубашке, которую десятки лет назад следовало без сожалений отправить в мусорную корзину, и у тебя даже нет денег, чтобы купить себе доску для серфинга?

С комичной предсказуемостью вторя моим мыслям, юноша спросил:

– Что он вообще за человек? Я имею в виду, кроме того, что он твой отец.

– Я не знаю.

И действительно, я никогда – даже в своих мыслях – не могла дать ему определение. Я загребла еще одну пригоршню песка и высыпала его из ладони тонкой струйкой. Образовалось нечто вроде миниатюрной горы, а сверху я воткнула сигарету огоньком вверх. Получился маленький кратер, крошечный вулкан, а его дымящейся сердцевиной был мой окурок. Так кто же он – мой отец? Человек, которому всегда нужно быть в движении. Человек, который легко заводит друзей и теряет их на следующий день. Неуживчивый спорщик, талантливый до гениальности, но опускающий руки перед лицом самых ничтожных повседневных задач. Человек, который может расположить к себе и привести в ярость одновременно. Живой парадокс.

– Не знаю, – повторила я и, повернувшись, посмотрела на парня, который по-прежнему сидел рядом со мной. Он был милым. – Я бы позвала тебя домой выпить пива, и тогда ты смог бы познакомиться с ним и составить о нем представление. Но он сейчас в Лос-Анджелесе и вернется не раньше завтрашнего утра.

Парень молча размышлял над моими словами, задумчиво почесывая затылок. Из его волос при этом вырывалась целая буря песка.

– Вот что, – наконец сказал он. – Я приеду сюда опять в следующие выходные, если погода будет хорошая.

– Да? – улыбнулась я.

– Я тебя найду.

– Хорошо.

– Возьму с собой вторую доску. Чтобы ты могла покататься.

– Тебе не обязательно меня подкупать.

Парень притворился обиженным:

– Что значит «подкупать»?

– Я и так познакомлю тебя с отцом в следующие выходные. Он любит новые лица.

– Я не пытался тебя подкупить. Честное слово.

– Знаю, – смягчилась я. Кроме того, мне очень хотелось покататься на серфе.

Он ухмыльнулся и затушил сигарету. Солнце, спускавшееся к морю, принимало четкие очертания и цвет – теперь оно было похоже на оранжевую тыкву. Мой собеседник сел, щурясь на свет, слегка зевнул и потянулся. Затем сказал:

– Мне пора. – С этими словами он поднялся и несколько мгновений в нерешительности стоял надо мной. Его тень на песке была бесконечно длинной. – Ну, тогда пока?

– Пока.

– До следующего воскресенья.

– Хорошо.

– Это свидание. Не забудь.

– Не забуду.

Он повернулся и пошел прочь. По пути он остановился, чтобы подобрать оставшиеся вещи, и салютовал мне напоследок, а затем направился через весь пляж туда, где росли старые, зарывшиеся в песок кедры, за которыми начиналась дорога.

Провожая юношу взглядом, я внезапно поняла, что даже не спросила его имени. И хуже того, он не позаботился узнать мое. Я была просто дочерью Руфуса Марша. Но все же в следующее воскресенье, если погода будет хорошая, он, возможно, приедет снова. Если погода будет хорошая. На это стоило надеяться.

### 2

Мы жили в Риф-Пойнте из-за Сэма Картера. Сэм был агентом моего отца в Лос-Анджелесе, и именно он в откровенном припадке отчаяния в конечном счете вызвался подыскать нам какое-нибудь дешевое жилье. Лос-Анджелес и мой отец были совершенно несовместимы – настолько несовместимы, что отец не мог написать ни одного стоящего слова, пока мы жили там, и Сэм рисковал потерять как ценных клиентов, так и деньги.

– Есть одно местечко, Риф-Пойнт, – сказал тогда Сэм. – Это настоящее захолустье, но там очень тихо и спокойно… Такая тишина, как будто наступил конец света, – добавил он, вызывая в воображении картины рая в духе Гогена.

Так мы взяли в аренду убогий домик, запихнули все нажитое нами добро, которого, как ни печально, оказалось немного, в старый, полуразвалившийся отцовский «додж» и, оставив за собой смог и суматоху Лос-Анджелеса, приехали сюда. Мы были похожи на детей, впервые увидевших море и взволнованных его запахом.

Вначале это и впрямь было волнующе. После городского шума казалось волшебным просыпаться под пение морских птиц и бесконечный рокот прибоя. А как чудесно было ранним утром прогуливаться по песку, глядя на солнце, поднимающееся из-за холмов, развешивать свежевыстиранное белье и смотреть, как оно вздымается и наполняется ветром с моря, словно паруса на кораблях.

Вести хозяйство мне было несложно, хотя я и делала это только в силу необходимости, – домохозяйка из меня, честно говоря, никудышная. В Риф-Пойнте был всего один маленький магазин-аптека, в котором продавались лекарства и другие предметы первой необходимости, а также продукты. Моя бабушка из Шотландии назвала бы его «Всё в одном», так как в нем действительно можно было купить все – от разрешений на ношение оружия до домашних халатов, от замороженных полуфабрикатов до упаковок с салфетками «Клинекс». Магазином управляли Билл и Мертл, но делали они это как придется, спустя рукава, потому что у них, казалось, никогда не было ни свежих овощей, ни фруктов, ни кур и яиц, по которым я так скучала. Тем не менее за лето мы с отцом сильно пристрастились к консервированному «чили кон карне», замороженной пицце и всевозможным видам мороженого, в котором Мертл, похоже, души не чаяла, судя по ее необъятной фигуре. Но она не стеснялась своих громадных бедер и толстых ляжек и носила голубые джинсы в обтяжку, а руки, напоминающие окорока, выставляла напоказ в девичьих блузках без рукавов, которые предпочитала носить с джинсами.

Но теперь, прожив полгода в Риф-Пойнте, я чувствовала, как мое умиротворение сменяется беспокойством. Сколько еще продлится это чудесное бабье лето? Месяц, вероятно. А потом что? Ранние сумерки, сильные штормы, дожди, грязь и ветер. В нашем домике не было центрального отопления, только гигантский камин в продуваемой насквозь гостиной. Дрова сгорали в нем с ужасающей быстротой. Я с тоской думала об уютных ведерках с углем, но угля тут не было. Всякий раз, уходя с пляжа домой, я, как какой-нибудь первопроходец, волочила за собой брус или ветку, прибитую волнами к берегу, и складывала ее в кучу у заднего крыльца. Эта груда выросла до пугающих размеров, но я знала, что, когда наступят холода и мы начнем разжигать огонь, она быстро растает.

Домик находился прямо за пляжем, невысокая песчаная дюна служила ему единственным укрытием от морских ветров. Он был обит досками, которые поблекли со временем и стали серебристо-серыми, и стоял на сваях. Попасть в него можно было через переднее или заднее крыльцо в несколько ступеней. Внутри были большая гостиная с венецианскими окнами, выходившими на океан; крошечная, узенькая кухня; ванная комната – без ванны, но с душем; и две спальни: одна большая, «хозяйская», где спал мой отец, а другая поменьше, с койкой, вероятно предназначенной для маленького ребенка или какого-нибудь второстепенного пожилого родственника, – эту комнату отвели мне. Она была обставлена в слегка угнетающем стиле летних домиков, в том смысле, что мебель в нее, судя по всему, перекочевала из других, большего размера домов, когда владельцы решили ее выбросить. Постель отца была огромным уродливым сооружением из меди, с отсутствующими набалдашниками, а пружины издавали зловещий скрип всякий раз, когда он переворачивался с боку на бок. В моей же комнате висело старое вычурное зеркало в позолоченной раме, похожее на те, что когда-то украшали викторианские бордели, и в его отражении я казалась утопленницей, покрытой черными пятнами.

Гостиная была не намного лучше: старые продавленные кресла со стертой обивкой, спрятанной под вязаными пледами из шерсти, дырявый коврик перед камином и стулья, набитые конским волосом, который местами вылез наружу. Был всего один стол, за одним концом которого отец обычно работал, поэтому ели мы, как правило, за другим, скрючившись и сдвинув локти. Лучшим местом в доме был широкий подоконник; он тянулся во всю длину комнаты, был подбит поролоном, устлан теплыми пледами, обложен подушками и казался необыкновенно уютным, как старый диванчик в детской. На нем можно было свернуться калачиком и почитать, или посмотреть на закат, или просто подумать.

Но это было одинокое место. Ночью ветер выл и прорывался в оконные щели, и в комнатах слышались странные шорохи и скрипы, будто наш дом был кораблем, плывущим по морю. Когда отец был дома, все это переставало иметь для меня значение, но когда я оставалась одна, воображение рисовало страшные картины, подогреваемые историями о ежедневных взломах и нападениях из колонок местных газет. Сам домик был хрупким, никакие замки ни на дверях, ни на окнах не смогли бы остановить решительно настроенного непрошеного гостя. К тому же теперь, когда лето кончилось и жильцы соседних домиков упаковали вещи и вернулись туда, откуда приехали, мы остались совершенно одни. Даже Мертл с Биллом находились за добрую четверть мили от нас, а телефонная линия была коллективного пользования и не всегда хорошо работала. С какой стороны ни посмотри – обо всем, что могло случиться, страшно было подумать.

Я никогда не заговаривала с отцом об этих страхах – у него, в конце концов, была нелегкая работа, но по сути своей он был очень тонко чувствующим человеком и наверняка знал, что я могла довести себя до состояния нервного срыва. В том числе и по этой причине он разрешил мне оставить Расти.

В тот вечер после целого дня на переполненном пляже, дружелюбного солнца и знакомства с молодым студентом из Санта-Барбары дом казался мне еще более пустым.

Солнце скользнуло за край моря, подул вечерний бриз, и на землю постепенно спускалась темнота. Чтобы было не так грустно, я разожгла огонь в камине, легкомысленно бросив туда кучу дров; затем приняла горячий душ, вымыла волосы и, завернувшись в полотенце, отправилась в свою комнату за чистыми джинсами и старым белым свитером, который принадлежал моему отцу до тех пор, пока случайно не ужался при стирке.

Под зеркалом в духе борделя стоял покрытый лаком комод, который служил мне туалетным столиком. На него, за неимением лучшего, я и поставила свои фотографии. Их было много, и они занимали много места. Обычно я почти и не смотрела на них, но этим вечером все было по-другому, и, расчесывая узлы в своих длинных мокрых волосах, я изучала снимки один за другим так, будто они принадлежали человеку, которого я едва знала, и были сделаны в местах, которых я никогда не видела.

Вот моя мама, строгий портрет в серебряной рамке. У нее обнаженные плечи, бриллиантовые сережки в ушах и прическа, сделанная в салоне Элизабет Арден. Мне нравился этот снимок, но не такой я запомнила маму. Вот эта фотография была гораздо ближе к действительности – увеличенный моментальный снимок, сделанный на пикнике. Мама в клетчатой шотландской юбке сидит по пояс в зарослях вереска и улыбается так, будто вот-вот должно произойти что-то в высшей степени забавное. А вот большая кожаная складная рамка, а в ней – целая коллекция фотографий, больше похожая на коллаж. Вот Элви – старый белый дом на фоне лиственниц и сосен, за которыми высился холм, а за лужайкой мерцало озеро, находился причал и старая деревянная лодка – мы пользовались ею, когда ловили форель. А вот моя бабушка у открытых двустворчатых стеклянных дверей, с неизменными садовыми ножницами в руках. И цветная почтовая открытка с изображением озера Элви, которую я купила в почтовом отделении Трамбо. А вот еще снимок, с пикника: мои родители вместе, на заднем плане наш старый автомобиль и толстый, коричневый с белым спаниель у ног матери.

В рамке также были фотографии моего двоюродного брата Синклера. Десятки фотографий. Синклер с первой пойманной им форелью, Синклер в килте, перед тем как отправиться на какой-то праздник. Синклер в белой рубашке, капитан команды по крикету в подготовительной школе. Синклер катается на лыжах; Синклер за рулем своего автомобиля; в бумажном колпаке на какой-то новогодней вечеринке, немного подвыпивший. (На этой фотографии он стоял в обнимку с какой-то симпатичной темноволосой девушкой, но я расставила снимки так, что ее не было видно.)

Синклер был сыном брата моей матери, Эйлвина. Эйлвин женился – слишком рано, как все говорили, – на девушке по имени Сильвия. Семья не одобряла его выбора, и, к несчастью, опасения родных оказались вполне обоснованными, ибо, родив своему юному мужу сына, Сильвия внезапно оставила их обоих и ушла к мужчине, который продавал недвижимость на Балеарских островах. Немного оправившись от потрясения, все сошлись во мнении, что это, вероятно, только к лучшему, особенно для Синклера, которого отдали на попечение бабушки и вырастили в Элви, где он ни в чем не нуждался. Мне лично всегда казалось, что Синклеру доставалось все самое лучшее.

Его отца, моего дядю Эйлвина, я не помнила совсем. Еще когда я была очень маленькой, он уехал в Канаду. По логике вещей, он должен был время от времени навещать своих мать и ребенка, но при мне, по крайней мере, он никогда не приезжал в Элви. В детстве единственное, чего я хотела от дяди, – это чтобы он прислал мне индейский головной убор. За годы я раз сто, наверно, тем или иным способом намекала на это, но безрезультатно.

Итак, Синклер рос под присмотром моей бабушки. И я, сколько себя помню, всегда была в большей или меньшей степени влюблена в него. На шесть лет старше меня, он был для меня своего рода наставником, невероятно мудрым и бесконечно храбрым. Он научил меня привязывать крючок к леске, выделывать акробатические трюки на трапеции и подавать мяч в крикете. Мы плавали вместе и катались на санках, разводили костры, хоть это и было запрещено, построили шалаш на дереве и играли в пиратов в протекающей старой лодке.

Уехав в Америку, я первое время регулярно писала ему, но он почти никогда не отвечал, и это в конечном счете отбило у меня всякую охоту посылать ему письма. Вскоре наша переписка свелась к открыткам с поздравлениями на Рождество, запискам в пару слов на дни рождения, а новости о Синклере я узнавала от своей бабушки и также от нее получила фотографию с новогодней вечеринки.

После того как умерла мама, бабушка и меня хотела взять на попечение – как будто одного Синклера ей было недостаточно.

– Руфус, почему бы тебе не оставить ребенка со мной? – Бабушка сказала это сразу после похорон, в Элви, с присущей ей рассудительностью и мужеством отодвинув горе на задний план и обратившись к злободневным вопросам.

Мне не полагалось слышать этот разговор, но я в тот момент оказалась на лестнице, а их голоса отчетливо доносились из-за закрытой двери библиотеки.

– Потому что одного ребенка на руках тебе больше чем достаточно.

– Но я бы с радостью заботилась о Джейн… И она составила бы мне компанию.

– Тебе не кажется, что это немного эгоистично с твоей стороны?

– Вовсе нет! И, Руфус, сейчас ты должен думать о ее жизни, о ее будущем…

Мой отец ответил на это одним-единственным очень грубым словом. Я пришла в ужас – не столько из-за этого слова, сколько из-за того, что он сказал его ей. В голове у меня промелькнуло, что, возможно, он был немного пьян…

Но, не обратив на это внимания, сохраняя поистине эпическое хладнокровие, как и подобает настоящей леди, бабушка продолжала, хотя теперь ее голос звучал уже более сдержанно, как всегда случалось, когда она начинала злиться:

– Ты только что сказал мне, что собираешься в Америке писать сценарий по своей книге. Но ты же не можешь тащить за собой в Голливуд четырнадцатилетнего ребенка.

– Почему нет?

– А как насчет ее образования?

– В Америке есть школы.

– Послушай, Джейн не будет мне в тягость. Пусть она останется здесь со мной. До тех пор, пока ты не обоснуешься, пока не найдешь подходящее жилье.

Мой отец со скрежетом отодвинул стул, и я услышала, как он ходит по комнате.

– А потом, – сказал он, – я дам тебе знать и ты отправишь ее ко мне первым же самолетом?

– Разумеется.

– Так не получится, и ты это знаешь.

– Но почему не получится?

– Потому что, если я оставлю Джейн здесь с тобой, пусть даже на короткое время, Элви станет ее домом и она никогда уже не захочет уезжать отсюда. Ты же знаешь, что ей нравится в Элви, нравится больше, чем где бы то ни было.

– Тогда ради ее же блага…

– Ради ее же блага я забираю ее с собой.

После этого наступило продолжительное молчание. Затем моя бабушка заговорила снова:

– Это не единственная причина, не так ли, Руфус?

Отец медлил с ответом – вероятно, не хотел ее обидеть.

– Нет, не единственная, – наконец сказал он.

– Несмотря на все соображения, я все же думаю, что ты совершаешь ошибку.

– Если и совершаю, то это моя ошибка. А Джейн – моя дочь, и я не могу бросить ее.

Я услышала достаточно. Вскочив на ноги, я взбежала вверх по темной лестнице, ничего не видя перед собой. Оказавшись в своей комнате, я бросилась на постель лицом вниз и разрыдалась. Я чувствовала себя по-настоящему несчастной – потому что должна покинуть Элви, потому что никогда больше не увижу Синклера и потому что два человека, которых я любила больше всего на свете, поссорились из-за меня.

Я писала, конечно, и бабушка отвечала мне, и Элви со всеми его звуками и запахами оживал в ее письмах. А затем, спустя год или два, она предложила: «Почему бы тебе не приехать в Шотландию? Ненадолго, на каникулы, на месяцок, например. Мы все ужасно по тебе скучаем, и ты столько всего должна увидеть. Я сделала новый бордюр для клумбы с розами в огороде, а в августе приедет Синклер… У него теперь небольшая квартирка в Эрлс-Корте, и в прошлый раз, когда я была в городе, он угощал меня ланчем. Если возникнут какие-то затруднения с покупкой билета – только скажи, и я попрошу мистера Бембриджа из туристического бюро выслать тебе его. Переговори со своим отцом».

Мысль об Элви в августе с Синклером стала неотвязной, но я не могла обсудить это с отцом, потому что подслушала тогда их с бабушкой разговор в библиотеке и знала, что он не согласится отпустить меня.

Кроме того, у нас никогда, казалось, не было ни времени, ни возможности съездить домой. Мы будто стали настоящими кочевниками – только приезжали куда-нибудь, едва успевали обосноваться и снова срывались с места и отправлялись в путь. Иногда мы были при деньгах, но гораздо чаще – на мели. После того как отец лишился некоей сдерживающей силы в лице моей матери, деньги словно утекали сквозь пальцы. Мы жили в голливудских особняках, в мотелях, в апартаментах на Пятой авеню, в дешевых меблированных комнатах. С течением лет мне начало казаться, будто бы мы всю свою жизнь путешествовали по Америке и вряд ли уже где-нибудь осядем, а воспоминания об Элви стирались, становились почти нереальными, словно озеро разверзлось и поглотило имение, так что только его очертания, размытые и разорванные, виднеются теперь в глубоких водах. Тогда мне приходилось внушать себе, что Элви не исчез с лица земли, что он по-прежнему стоит на том же самом месте, населенный людьми, которые являются частью меня и которых я люблю.

Вдруг Расти заскулил у моих ног. Вздрогнув, я посмотрела вниз и не сразу поняла – так далеко завели меня мысли, – кто он и что тут делает. А затем, как будто пленку с фильмом заело посередине, щелкнул какой-то механизм и реальная жизнь снова потекла своим чередом. Я осознала, что волосы у меня почти уже высохли. А Расти был голоден и требовал свой ужин, да и я почувствовала, как у меня засосало под ложечкой. Поэтому я вернула расческу на место, выбросила Элви из головы и отправилась в гостиную с намерением подбросить дров в камин, а затем поискать в холодильнике чего-нибудь съестного.


Было почти девять, когда я услышала звук мотора. Какая-то машина спускалась с холма по дороге, которая вела из Ла-Кармеллы. Я услышала ее потому, что она ехала, как и все автомобили, съезжавшие с холма в Риф-Пойнт, на первой передаче, и потому, что я была одна, а мои чувства до предела обострены и настроены на малейший непривычный шум.

Я читала книгу и как раз переворачивала страницу, когда раздался этот звук. Я тут же замерла и прислушалась. Расти почувствовал мое беспокойство и немедленно сел, очень тихо, так, будто не хотел мне помешать. Мы стали слушать вместе. Треск сухих веток в камине, шум прибоя в отдалении. И автомобиль, спускающийся с холма.

Я подумала: «Наверное, это Мертл и Билл. Они ездили в кино в Ла-Кармеллу». Но машина не остановилась у магазина, а продолжила движение, все еще рыча на первой передаче. Миновав аллею из кедров, где парковались приезжающие на пикник, она двинулась дальше – по одинокой дорожке, которая могла привести только к нашему дому.

Мой отец? Но он должен был вернуться не раньше завтрашнего вечера. Молодой человек, с которым я сегодня познакомилась? Вернулся пропустить по стаканчику пива? Бродяга? Сбежавший из тюрьмы заключенный? Сексуальный маньяк?..

Я вскочила, выронив книгу на ковер, и побежала проверить задвижки на дверях. Обе двери в дом оказались закрыты. Но в нашем домике не было занавесок на окнах – значит любой мог заглянуть внутрь и увидеть меня, в то время как я сама не сумею никого различить в кромешной темноте улицы. В приступе паники я метнулась выключить свет, но огонь в камине все еще ярко горел, наполняя гостиную мерцающим светом… Он бросал отблески на стены и мебель, придавая старым креслам неясные жутковатые очертания.

Приближающиеся фары разрезали темноту. Теперь я могла ясно различить подъезжающий автомобиль, который подпрыгивал на ухабах высохшей дороги. Машина оставила позади последний пустовавший домик рядом с нашим и мягко затормозила рядом с задним крыльцом. И это был не мой отец.

Я шепотом подозвала к себе Расти, взяла его за блошиный ошейник и, почувствовав тепло его пушистой коричневой шерсти, немного приободрилась. Он сдавленно рычал, но не лаял. Вместе мы услышали, как мотор заглушили, затем открылась и снова захлопнулась дверца. На мгновение воцарилась тишина. Затем послышались мягкие шаги по гравию от дороги к заднему крыльцу, и в следующее мгновение в дверь постучали.

Я тихо ахнула, и терпению Расти настал конец: он вырвался из моих рук и побежал, надрываясь от лая, к двери, или, точнее, к тому человеку – кем бы он ни был, – который ожидал снаружи.

– Расти! – Я пошла за ним, но он не переставал лаять. – Расти, не надо… Расти!

Я поймала пса за ошейник и оттащила от двери, но он продолжал лаять, и тут я осознала, что со стороны можно было принять его гавканье за лай огромной злобной собаки, и, вероятно, в данных обстоятельствах это было лучше всего.

Я собралась с духом, сильно встряхнула пса, что в конечном счете заставило его замолчать, а затем выпрямилась в полный рост. Пламя трещало в камине, и моя тень танцевала на запертой двери.

Проглотив комок в горле и сделав глубокий вдох, я спросила настолько твердо и спокойно, насколько было возможно в данных обстоятельствах:

– Кто там?

Послышался мужской голос:

– Извините за беспокойство, я ищу дом мистера Марша.

Друг моего отца? Или же это просто уловка, чтобы проникнуть в дом? Я заколебалась. Голос раздался опять:

– Здесь живет Руфус Марш?

– Да, здесь.

– Он дома?

Еще одна уловка?

– А что? – спросила я.

– Ну, мне сказали, что я могу найти его здесь.

Я все еще раздумывала, как мне поступить, когда мужчина добавил совсем другим тоном:

– Это Джейн?

Нет ничего более обезоруживающего, чем услышать, как незнакомец называет твое имя. Кроме того, в приглушенных звуках его голоса, доносившихся из-за плотно закрытой двери, было нечто такое… что-то…

– Да, – ответила я.

– Ваш отец здесь?

– Нет, он в Лос-Анджелесе. Но кто вы такой?

– Меня зовут Дэвид Стюарт… Я… Послушайте, довольно трудно разговаривать через дверь…

Но еще прежде, чем последнее слово сорвалось с его губ, я открыла задвижку, подняла засов и распахнула дверь. И совершила я этот очевидно безумный поступок из-за того, как он произнес свое имя. Стю-ю-юарт. Американцы всегда испытывают трудности, пытаясь выговорить это имя… «Стуарт» – вот как они говорят. Но этот человек произнес слово «Стюарт» так, как его произнесла бы моя бабушка, так что он был не американец, он прибыл с моей родины, из Великобритании. А взяв в расчет его имя, я решила, что не просто из Великобритании, но и, скорее всего, из Шотландии.

Полагаю, что я воображала, будто тут же узнаю этого человека, но оказалось, что я не видела его никогда в жизни. Он стоял передо мной, а за его спиной все так же ярко горели фары автомобиля, и только свет от огня в камине освещал его лицо. На нем были очки в роговой оправе, и он казался очень высоким, намного выше меня. Мы посмотрели друг на друга; он – пораженный внезапной переменой моей политики, а я – внезапно охваченная страшной злобой. Ничто так не злит меня, как страх, а я была напугана до полубезумия.

– Что вам нужно? Зачем вы подкрались к моему дому посреди ночи? – Даже мне самой мой голос казался резким и надорванным. Я была близка к истерике.

– Но ведь сейчас только девять часов, и я вовсе не подкрадывался, – ответил мой гость, и это прозвучало довольно разумно.

– Вы могли бы позвонить и предупредить меня, что приедете.

– Я не мог найти ваш номер в телефонной книге. – До сих пор он вовсе не порывался войти. Ворчание Расти по-прежнему доносилось из глубины гостиной. – И я понятия не имел о том, что вы одна, иначе отложил бы свой визит.

Моя ярость поутихла, и мне даже стало немного стыдно за эту вспышку.

– Ну… Раз уж вы здесь, проходите.

Я попятилась и потянулась к выключателю. Комнату наполнил холодный, яркий электрический свет.

Но Дэвид Стюарт все еще колебался.

– Быть может, вы хотели бы взглянуть на какое-нибудь удостоверение личности?.. Ну, знаете, на кредитную карточку? Паспорт?

Я бросила на него довольно резкий взгляд, и мне показалось, что я уловила искру иронии за стеклами его очков. «Интересно, – подумала я, – что такого смешного, черт побери, он тут нашел».

– Если бы вы прожили здесь столько же, сколько я, вы бы тоже не стали открывать эту чертову дверь кому попало.

– Ну что ж, прежде чем кто попало войдет в дом, вероятно, ему лучше пойти и выключить фары. Я оставил их включенными, чтобы не оступиться в темноте.

Не дожидаясь едкой реплики, которую меня так и подмывало уронить в ответ, странный гость направился к автомобилю. Я оставила дверь открытой, вернулась к камину и подложила в огонь еще одну деревяшку. Тут я поняла, что мои руки дрожат, а сердце колотится, отбивая барабанную дробь. Я расправила коврик перед камином, швырнула косточку Расти под кресло и прикурила сигарету. В этот момент пришелец снова поднялся на заднее крыльцо, вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Я повернулась к нему. У него была бледная кожа и черные волосы, что свойственно очень многим горцам. Худощавый, несколько угловатый и нескладный, он походил на какого-нибудь чудаковатого ученого или преподавателя непонятной науки. На нем был мягкий костюм из твида, немного потертый на локтях, коленках и петельках для пуговиц, клетчатая, коричневая с белым рубашка и темно-зеленый галстук. Его возраст угадать было невозможно. Ему могло оказаться как тридцать, так и пятьдесят лет.

– Как вы теперь себя чувствуете? – осторожно спросил Дэвид Стюарт.

– Я в порядке, – ответила я, но мои руки все еще дрожали, и он это видел.

– Вам бы выпить немного. Это не повредит.

– Я не знаю, есть ли в доме выпивка.

– Где можно поискать?

– Внизу, под окном.

Дэвид Стюарт нагнулся, открыл шкафчик, пошарил там немного, а затем извлек руку с пылью на рукаве пальто и на четверть полной бутылкой виски «Хейг».

– То, что нужно. Теперь осталось найти стакан.

Я пошла в кухню и вернулась с двумя стаканами, кувшином воды и лотком льда из морозильника. Мой гость разлил напиток в стаканы. Жидкость казалась подозрительно темной.

– Я не очень люблю виски, – сказала я.

– Отнеситесь к нему как к лекарству. – С этими словами он протянул мне стакан.

– Но я не хочу, чтобы меня развезло.

– О, не волнуйтесь, не развезет.

В этом был здравый смысл. Виски имел привкус дыма и был невероятно согревающим. Успокоившись немного и уже стыдясь того, что я вела себя как полная дура, я нерешительно улыбнулась гостю.

Он улыбнулся в ответ и сказал:

– Почему бы нам не присесть?

Итак, мы присели, я на ковер, а он на краешек большого отцовского кресла, опершись локтями на колени и поставив стакан с виски на пол между ног.

– Разрешите узнать, из чистого любопытства, почему вы в конце концов открыли дверь?

– Все дело в том, как вы произнесли свое имя. Стюарт. Вы из Шотландии, не так ли?

– Да.

– Откуда именно?

– Кейпл-Бридж.

– Но это же совсем рядом с Элви!

– Я знаю. Видите ли, я из фирмы «Рэмси, Маккензи энд Кинг»…

– Бабушкины юристы!

– Верно.

– Но я вас не помню.

– Я начал работать в этой конторе всего пять лет назад.

У меня внутри все похолодело. Но я заставила себя спросить:

– Что-то… случилось?

– Ничего не случилось. – Его голос звучал очень твердо и ободряюще.

– Тогда зачем вы приехали?

– Из-за целого ряда писем, – сказал Дэвид Стюарт, – оставшихся без ответа.

### 3

Помолчав немного, я произнесла:

– Я вас не понимаю.

– Из-за четырех писем, если быть точным. Трех от самой миссис Бейли и одного моего, написанного от ее имени.

– Написаны кому письма? – Сейчас было не время задумываться о порядке слов в предложении.

– Вашему отцу.

– Когда?

– В течение последних двух месяцев.

– Вы посылали их сюда? Я хочу сказать… Мы так часто переезжаем.

– Вы сами сообщили бабушке этот адрес.

Чистая правда. Я всегда высылала бабушке новый адрес, когда мы переезжали. Я выбросила свою наполовину сгоревшую сигарету в камин и попыталась как-то уложить в своей голове эту экстраординарную ситуацию. Мой отец, при всех его недостатках, был абсолютно не способен что-либо скрыть… скорее наоборот, он имел склонность выражать свое недовольство вслух и жаловаться сутки напролет, если что-то раздражало или беспокоило его. Но о письмах я не слышала ничего.

Мой гость осторожно спросил, отрывая меня от размышлений:

– Так вы не видели этих писем?

– Нет, – сказала я. – Но это неудивительно, потому что отец всегда забирает почту сам, из магазина.

– Возможно, он просто их не распечатывал?

Но это тоже было на него не похоже. Отец всегда вскрывал письма. Не обязательно для того, чтобы прочесть их, а просто потому, что всегда существовала вероятность обнаружить в конверте чек.

– Нет, он бы так не сделал, – сказала я. Проглотила нервный комок, застрявший в горле, и убрала волосы с лица. – О чем были эти письма? Или вы, может, не знаете?

– Разумеется, знаю. – Теперь голос Дэвида Стюарта прозвучал очень сухо, и было несложно представить, как он, устроившись за старомодным письменным столом, откашлявшись и отодвинув эмоции на задний план, приступает к разбору всяческих завещаний, доверенностей, актов купли-продажи, договоров об аренде и прочих документов с их подводными камнями и невразумительными формулировками. – Дело в том, что ваша бабушка хочет, чтобы вы вернулись в Шотландию… Навестили ее…

– Я знаю, что она этого хочет, – перебила я, – она всегда писала мне об этом.

Он поднял бровь:

– Так вы не хотите возвращаться туда?

– Хочу… Конечно хочу… – Я подумала о своем отце, вспомнила подслушанный давным-давно разговор. – Я не знаю… То есть я просто не могу вот так запросто принять решение…

– Есть какая-то причина, препятствующая этой поездке?

– Ну разумеется, есть… Мой отец…

– Вы имеете в виду, что некому будет вести хозяйство в ваше отсутствие?

– Нет, я говорю совсем не об этом.

Я осеклась. Молчал и Дэвид Стюарт, вероятно ожидая от меня каких-то объяснений. Мне не хотелось встречаться с ним взглядом. Отвернувшись, я стала смотреть на огонь. По правде сказать, я чувствовала себя неловко и подозревала, что вид у меня довольно сконфуженный.

– Видите ли, – заговорил мой непрошеный гость, – никто и никогда не упрекал вашего отца за то, что он увез вас с собой в Америку…

– Бабушка хотела, чтобы я осталась в Элви.

– Так, значит, вам это известно?

– Да, я слышала, как они ссорились из-за меня. Они редко ссорились. Мне кажется, они всегда очень хорошо ладили. Но из-за меня тогда вышел ужасный скандал.

– Но это было семь лет назад. Теперь, между нами говоря, мы могли бы все устроить…

Я привела самый очевидный довод:

– Но это же так дорого…

– Миссис Бейли, разумеется, оплатит проезд. – (Я с горечью представила себе реакцию отца на это.) – К тому же вам не обязательно уезжать больше чем на месяц. – И он повторил свой вопрос: – Разве вы не хотите вернуться?

Его прямота обезоруживала меня.

– Конечно хочу…

– Тогда с чем связано это отсутствие энтузиазма?

– Я не могу огорчать отца. А он, очевидно, не хочет, чтобы я поехала, иначе он бы ответил на письма, о которых вы говорите.

– Да, письма… Интересно, где они могут быть.

Я указала на стол за его спиной, на котором лежали стопки рукописей и справочников, старые документы, конверты и счета, к сожалению не оплаченные.

– Думаю, где-то там.

– Почему же он не говорил вам о них?..

Я промолчала, но про себя решила, что причина мне известна. Отец в каком-то роде был обижен на Элви из-за того, что это место для меня столько значило. Вероятно, он немного ревновал к семье моей матери. Боялся меня потерять.

– Понятия не имею, – сказала я.

– Ну ладно. Когда, говорите, он должен вернуться из Лос-Анджелеса?

– Я не думаю, что вам стоит с ним встречаться. Это только расстроит его. К тому же, даже если он согласится отпустить меня, я ни за что на свете не оставлю его здесь одного.

– Но мы наверняка сможем что-то придумать…

– Нет, не сможем. Нужно, чтобы кто-нибудь о нем заботился. Он самый непрактичный и не приспособленный к жизни человек на свете… Он никогда не покупает еду, не заправляет машину, и если я его брошу, то сама же буду все время ужасно за него волноваться.

– Джейн… Вам нужно подумать о себе…

– Я приеду как-нибудь в другой раз. Передайте моей бабушке, что я обязательно приеду в другой раз.

Дэвид молча обдумал услышанное. Допив виски, он поставил пустой стакан.

– Ну хорошо, давайте оставим все как есть. Я уезжаю в Лос-Анджелес завтра утром, около одиннадцати. Я забронировал для вас билет на рейс в Нью-Йорк на утро вторника. Что мешает вам подумать до завтра, и если вы измените решение…

– Не изменю.

Он проигнорировал эти слова.

– Если вы измените решение, то вас ничто уже не сможет остановить. – Он поднялся, и его фигура нависла надо мной. – А я все-таки считаю, что вам стоит поехать.

Я не люблю, когда надо мной нависают, поэтому тоже встала.

– Вы, похоже, были уверены, что я поеду с вами.

– Я надеялся на это.

– Вы считаете, что я просто ищу отговорки, не так ли?

– Отчасти.

– Я чувствую себя виноватой перед вами – из-за меня вы совершили такое путешествие, а теперь вынуждены уезжать ни с чем.

– Я был в Нью-Йорке по делам. И я рад, что познакомился с вами, жаль только, что не застал вашего отца. – Он протянул мне руку. – До свидания, Джейн.

После секундного замешательства я вложила свою руку в его ладонь. Американцы не часто обмениваются рукопожатием, так что я успела от этого отвыкнуть.

– И я передам от вас большой привет вашей бабушке, – добавил Дэвид.

– Да, и Синклеру тоже передайте…

– Синклеру?

– Вы же видите его, не так ли? Когда он приезжает в Элви?

– Да. Да, разумеется, вижу. Я обязательно передам ему привет от вас.

– Скажите ему, чтобы он писал, – добавила я и, нагнувшись к Расти, стала гладить его, потому что мои глаза наполнились слезами, а я не хотела, чтобы Дэвид Стюарт увидел это.

Когда он уехал, я вернулась в дом и подошла к столу, на котором отец хранил все свои бумаги. Немного поискав, я нашла, одно за другим, четыре письма, оставленные без ответа. Все они были вскрыты и, очевидно, прочитаны. Я не стала их читать. Инстинкт взял верх. В любом случае я и так знала, что было в этих письмах, поэтому просто вернула их туда, откуда взяла, засунув поглубже.

Затем я встала коленями на подоконник, открыла окно и высунулась наружу. Было очень темно, океан казался черным как смоль, воздух был холодным, но все мои страхи улетучились. Я думала об Элви и мечтала оказаться там. Я думала о гусях, летящих по зимнему небу, и запахе торфа, горящего в камине в холле. Я думала об озере, ослепительно-голубом и гладком, как зеркало, а порой сером и покрытом белыми пенистыми волнами из-за дующих с севера ветров. Мне вдруг так сильно захотелось оказаться там, что это желание причиняло мне почти физическую боль.

И я злилась на отца. Я не хотела покидать его, но ведь он мог обсудить этот вопрос со мной, дать мне возможность самой принять решение. Мне двадцать один год, я уже далеко не ребенок, и меня оскорбляло такое отношение, которое я считала невыносимо эгоистичным и старомодным.

«Подождем, пока он вернется, – пообещала я себе. – Да, пусть только вернется! Тогда я спрошу его об этих письмах. Я просто скажу ему… Я…»

Но мой гнев был недолговечен. Я никогда не умела злиться долго. Не знаю, может, его остудил ночной воздух, но только он побурлил во мне и исчез, оставив после себя странное чувство умиротворения. В конечном счете ничего не изменилось. Я все равно знала, что останусь с отцом, потому что люблю его, потому что он хочет, чтобы я была рядом, потому что я нужна ему. Не было никакой альтернативы. Я не стану пытаться вывести его на чистую воду с письмами – это только смутит его и унизит, а чтобы нормально сосуществовать в будущем, важно, чтобы он всегда оставался сильнее и мудрее меня.

Следующим утром я драила пол на кухне, когда вдруг услышала надрывистое ворчание старого «доджа», которое нельзя было перепутать ни с чем. Автомобиль переехал через холм и теперь спускался по дороге к Риф-Пойнту. Я поспешно протерла последний оставшийся островок потрескавшегося коричневого линолеума, затем поднялась с колен, отжала половую тряпку, вылила грязную воду в сток и вышла на заднее крыльцо встречать отца, на ходу вытирая руки о старый полосатый фартук.

День был потрясающий: жаркое солнце, синее небо, по которому стремительно неслись яркие белые облака, шум ветра над искрящейся водой и грохот высоких приливных волн, набегающих на пляж. Я уже успела постирать, и теперь свежее белье развевалось на веревке. Я нырнула под него и пошла дальше, к дороге, навстречу автомобилю, который подъезжал все ближе, подпрыгивая и накреняясь на ухабах и выбоинах дороги.

Я сразу же увидела, что отец был не один. Так как погода была хорошая, он сложил верх автомобиля, а рядом с ним сидела Линда Лэнсинг со своей безошибочно узнаваемой рыжей шевелюрой. Увидев меня, она высунулась из машины и помахала, и ее белый пудель, которого она держала на коленях, тоже высунулся и залился возмущенным тявканьем, так, словно у меня не было никакого права находиться здесь.

Расти, который в это время играл на пляже со старым обрывком корзины, услышал тявканье пуделя и немедленно прибежал спасать меня. Он бешено выскочил из-за угла дома с громким лаем и стал делать резкие выпады в сторону «доджа», оскалив зубы, словно не в состоянии дождаться той счастливой минуты, когда он сможет вонзить их в шею этого проклятого пуделя. Мой отец выругался, Линда вскрикнула и прижала пуделя к себе, пудель жалобно заскулил, и мне пришлось взять Расти за его блошиный ошейник, втащить в дом и приказать замолчать и вести себя прилично. Если бы я не сделала этого, он просто не дал бы нам ни малейшего шанса что-либо сказать друг другу.

Оставив надувшегося Расти в доме, я снова вышла на улицу. Отец уже вылез из машины.

– Привет, милашка, – сказал он и, подойдя ко мне, обнял меня и поцеловал. Это было так, будто меня обнимала горилла. Его борода царапала мне шею. – Все в порядке?

– Да, все хорошо. – Я высвободилась из его объятий. – Привет, Линда.

– Здравствуй, дорогая.

– Прошу прощения за собаку.

Я подошла, чтобы открыть ей дверцу. Она была при полном макияже, с накладными ресницами, в светло-голубом полуспортивном костюме и золотистых балетках. На пуделе был розовый ошейник, украшенный стразами.

– Да ничего. Митци необыкновенно эмоциональна. Думаю, все дело в том, что она такая чистопородная.

Линда подставила мне щеку для поцелуя, сложив губки бантиком. Я поцеловала ее, и пудель опять затявкал.

– Ради бога, – сказал отец, – успокой эту чертову собаку, – после чего Линда бесцеремонно выбросила пуделя из машины и сама вылезла следом.

Линда Лэнсинг была актрисой. Примерно двадцать лет назад она объявилась в Голливуде как подающая надежды старлетка. Ее появление сопровождалось колоссальной рекламной кампанией, за которой последовал ряд довольно посредственных фильмов, где она обычно играла роль какой-нибудь цыганки или крестьянки в блузке на завязках, с открытыми плечами, малиновыми губами и задумчивым, хмурым видом. Но случилось неизбежное: этот жанр кино утратил свою популярность, и Линда – точнее, ее стиль игры – вместе с ним. Проявив проницательность – а она никогда не была глупой, – Линда быстро вышла замуж. «Мой муж для меня важнее карьеры», – гласили подписи под их свадебными фотографиями, и на некоторое время Линда совсем пропала с голливудской сцены. Но позднее, когда она развелась со своим третьим мужем, а четвертого за жабры еще не взяла, Линда снова начала появляться на вторых ролях в кино и на телевидении. Для молодого поколения зрителей она была новым лицом и под умным руководством совершенно неожиданно обнаружила в себе комедийный талант.

Мы познакомились с Линдой на одной из скучных воскресных вечеринок у бассейна, которые были неотъемлемой частью жизни лос-анджелесского бомонда. Мой отец не отходил от нее ни на шаг, так как она оказалась единственной женщиной в этом месте, с которой можно было поговорить. Мне она тоже понравилась. У нее было довольно вульгарное чувство юмора, низкий и сочный голос и удивительная самоирония.

Мой отец не мог пожаловаться на недостаток внимания со стороны противоположного пола, но он всегда устраивал свои любовные дела с благоразумием, достойным восхищения. Я знала, что у них с Линдой начался роман, но едва ли ожидала, что он привезет ее с собой в Риф-Пойнт.

Я решила вести себя как ни в чем не бывало.

– Вот так сюрприз! Как вы оказались в таком захолустье?

– О, ты же знаешь, каково это, дорогая, когда твой отец что-то вобьет себе в голову. Подумать только, какой здесь воздух! – Линда вдохнула полной грудью, слегка закашлялась и повернулась к машине, чтобы вытащить свою сумочку.

Именно в этот момент я увидела груду багажа на заднем сиденье. Три чемодана, большой чехол с нарядами, коробка с косметикой, норковая шуба в пластиковом пакете и корзинка Митци с розовой резиновой косточкой в комплекте. Я изумленно уставилась на эту гору вещей, но, прежде чем мне удалось что-либо сказать, мой отец отстранил меня и решительным движением вытащил два чемодана.

– Ну же, не стой тут с открытым ртом, – сказал он мне. – Лучше помоги перенести вещи.

С этими словами он направился к дому. Линда, взглянув на мое лицо, сразу же тактично решила, что Митци нужно пробежаться по пляжу, и исчезла. Я пошла было за отцом, но спохватилась и, вернувшись к машине, взяла собачью корзинку.

Отца я нашла в гостиной. Он положил два чемодана на пол посредине комнаты, бросил свою кепку с длинным козырьком на стул и выгрузил из кармана на стол пачку помятых писем и стопку каких-то бумаг. В комнате, которую я только что убрала и привела в порядок, в одно мгновение воцарился сущий хаос. Мой отец мог произвести такую перемену в любом помещении; ему стоило только войти – и порядка как не бывало. Теперь он шагнул к окну, высунулся в него, полюбовался видом и шумно вдохнул морской воздух. Через его массивное плечо я видела далекую фигуру Линды, которая резвилась с пуделем у кромки воды. Расти, все еще дуясь, понуро сидел на подоконнике и даже не стучал хвостом.

Отец повернулся и, запустив руку в карман рубашки, вытащил сигареты. Он казался довольным собой.

– Ну, – сказал он, – ты не хочешь спросить меня, как все прошло? – Он прикурил сигарету, затем поднял глаза и, нахмурившись, выбросил зажженную спичку в окно. – Что ты стоишь и держишь эту собачью корзинку? Поставь ее куда-нибудь.

Я не послушалась его. Вместо этого спросила:

– Что происходит?

– Что ты имеешь в виду?

Я поняла, что все эти его сердечность, веселость и видимая беспечность были просто частью большого блефа.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Я говорю о Линде.

– А что Линда? Она тебе нравится, разве нет?

– Конечно, нравится, но речь не об этом. Что она здесь делает?

– Я попросил ее поехать со мной.

– О господи! Со всей этой кучей барахла? И как долго она здесь пробудет?

– Ну… – отец сделал неопределенный жест. – Столько, сколько захочет.

– У нее разве нет работы?

– О, она ее бросила. – Отец походкой хищника отправился на кухню за банкой пива. Я услышала, как открылась и снова захлопнулась дверца холодильника. – Она начала уставать от Лос-Анджелеса так же, как и я когда-то. Поэтому я подумал: а почему бы и нет? – Он снова появился в двери кухни с открытой банкой пива в руке. – Я едва успел озвучить ей свое предложение, как она сразу же нашла желающих арендовать ее дом вместе с горничной, собрала вещи и приготовилась к отъезду. – Отец опять нахмурился. – Джейн, что ты вцепилась в эту собачью корзинку? Она тебе так полюбилась?

Продолжая игнорировать его вопросы, я глухо повторила:

– Так сколько она здесь пробудет?

– Ну, столько же, сколько и мы. Я не знаю. До весны, возможно.

– Но тут нет места, – сказала я.

– Конечно же есть. И чей это вообще дом?

Отец опорожнил банку с пивом, ловко метнул ее в мусорную корзину через всю кухню и вышел на улицу за следующей партией багажа. На этот раз он отнес чемоданы в свою спальню. Я положила корзинку Митци и последовала за ним. С кроватью, чемоданами и нами двумя в комнате совсем не оставалось места.

– Где она будет спать? – спросила я.

– А ты как думаешь? – Отец сел на гигантскую монструозную постель, и пружины жалобно скрипнули. – Прямо здесь.

Я не знала, что сказать. Я просто смотрела на него и молчала. Такого не случалось никогда, никогда прежде. Я задавалась вопросом, не выжил ли он из ума.

Наверное, выражение моего лица говорило само за себя, потому что отец вдруг принял раскаивающийся вид и взял меня за руки:

– Джейни, ну не надо так. Ты уже не ребенок, и мне не нужно притворяться. Тебе нравится Линда, я не привез бы ее сюда, если бы не знал, что она тебе нравится. И она составит тебе компанию, ведь мне приходится оставлять тебя одну так часто… О, перестань хмуриться, иди лучше приготовь кофе.

Я высвободила руки.

– У меня нет времени.

– Что это значит?

– Мне… мне надо пойти и собрать вещи.

Я выбежала из его комнаты, влетела в свою, вытащила чемодан, положила его на кровать, открыла и начала собирать вещи так, как делают герои в фильмах: выдвигая ящики один за другим и вываливая их содержимое в чемодан.

Из открытой двери за моей спиной послышался голос отца:

– Что ты творишь?

Я повернулась к нему с охапкой футболок, ремней, шарфов и носовых платков в руках.

– Я уезжаю.

– Куда?

– В Шотландию.

Он сделал широкий шаг в комнату и, оказавшись рядом со мной, развернул меня к себе лицом. Я быстро продолжила, не давая ему шанса вставить слово:

– Ты получил четыре письма. Три от моей бабушки и одно от ее юристов. Ты открыл их, прочитал, но не сказал мне, потому что не хотел, чтобы я поехала туда. Ты даже не обсудил это со мной!

Отец все так же крепко держал меня за руку, но мне показалось, что краска сошла с его лица.

– Откуда ты узнала об этих письмах?

Я рассказала ему о Дэвиде Стюарте.

– Он объяснил мне все, – заключила я. – Но это было не обязательно, – добавила я опрометчиво. – Потому что я и так все знала.

– И что же именно ты знала?

– Что ты не хотел, чтобы я осталась в Элви, после того как умерла мама. Что ты не хотел, чтобы я когда-нибудь возвращалась туда снова. – (Отец озадаченно смотрел на меня.) – Я слышала! – закричала я ему так, будто он внезапно оглох. – Я была в коридоре, на лестнице, и слышала все, что вы с бабушкой наговорили друг другу!

– И молчала об этом?!

– А что бы изменилось, если бы я сказала?

Отец осторожно присел на краешек моей постели, как будто боясь помешать мне собирать вещи.

– Так ты хотела, чтобы я оставил тебя в Элви?

Его бестолковость привела меня в ярость.

– Да нет же, разумеется нет! Мне всегда нравилось быть с тобой, я бы не поступила иначе, но это было семь лет назад, а теперь я уже взрослая, и ты не имел никакого права прятать от меня эти письма, не сказав мне о них ни слова!..

– Ты так сильно хочешь поехать в Шотландию?

– Да, хочу. Я люблю Элви, ты знаешь, как много для меня значит это место. – Я взяла щетку для волос, свои фотографии и запихнула их по бокам чемодана. – Я… Я не собиралась говорить тебе об этих письмах. Я думала, что так только огорчу тебя, к тому же я бы все равно не смогла уехать, потому что о тебе некому было бы заботиться. Но теперь все изменилось…

– Ладно, итак, все изменилось и ты уезжаешь. Я не буду тебя останавливать. Но как ты собираешься добраться до Шотландии?

– Дэвид Стюарт уезжает из Ла-Кармеллы в одиннадцать. Если я потороплюсь, я его застану. Он забронировал для меня билет на завтрашний рейс в Нью-Йорк.

– А когда ты вернешься?

– О, я не знаю. Когда-нибудь. – С этими словами я запихнула в чемодан книжку «Дар моря» Энн Морроу Линдберг, с которой никогда не расстаюсь, и пластинку Саймона и Гарфанкела.

После этого я попыталась закрыть крышку чемодана, но тщетно – вещи начали выпирать и вываливаться, поэтому я открыла его снова и стала лихорадочно утрамбовывать содержимое, и все равно у меня ничего не получилось. В конце концов это сделал мой отец, применив грубую силу: он надавил на крышку чемодана сверху и замки защелкнулись сами.

Наши взгляды встретились над закрытым чемоданом.

– Я бы не уехала, если бы не Линда… – начала я, но голос изменил мне.

Я сорвала свой плащ с крючка на двери и надела его поверх рубашки и джинсов.

– На тебе фартук, – сказал отец.

В другое время мы бы от всей души посмеялись над этим. Теперь же в мертвой тишине я протянула руки за спину и развязала ленточки. Сняв с себя фартук, я бросила его на кровать и спросила:

– Если я возьму машину и оставлю ее у мотеля, вы с Линдой сможете ее забрать?

– Конечно, – ответил отец. А потом добавил: – Подожди, – и скрылся в своей комнате, но тут же появился снова с пригоршней денег – измятых и грязных купюр в пять, десять, один доллар. – Вот, возьми, – сказал отец и сунул деньги в карман моего плаща. – Они тебе могут понадобиться.

– Но ты… – начала было я, но именно в этот момент Линда и Митци решили вернуться с пляжа.

Митци испачкала песком весь пол, а Линду, казалось, вдохновило ее непродолжительное приобщение к природе.

– О, эти волны, я никогда не видела ничего подобного! Высотой футов в десять, наверное! – Тут она заметила мой чемодан, плащ и мое, судя по всему, несчастное лицо. – Джейн, что ты делаешь?

– Уезжаю.

– Куда, ради всего святого?

– В Шотландию.

– Только не говори, что из-за меня.

– Отчасти. В том смысле, что об отце теперь есть кому позаботиться.

Линда, казалось, пришла в замешательство, словно заботиться об отце вовсе и не планировала, но она храбро прикрыла это замешательство улыбкой и, собравшись с духом, сказала:

– Ну что ж, рада за тебя. Когда ты едешь?

– Сегодня. Сейчас. Я возьму «додж» и доеду до Ла-Кармеллы… – Я уже начинала пятиться к двери, потому что положение становилось невыносимым. Отец взял мой чемодан и последовал за мной. Я бормотала: – Надеюсь, зима будет мягкой. Без сильных бурь. И в холодильнике есть яйца и рыбные консервы…

Наконец я задом спустилась по ступенькам крыльца, вышла из дома, повернулась и нырнула под развешанным бельем (догадается ли Линда, что его нужно внести в дом?). Я села за руль «доджа», а отец положил чемодан на заднее сиденье.

– Джейн…

Но я была не в состоянии прощаться. Машина тронулась с места и уже набирала ход, когда я вдруг вспомнила о Расти. Но было слишком поздно. Он услышал меня, услышал, как хлопнула дверца автомобиля, как завелся мотор, выскочил из дома и понесся за мной, как ядро, выпущенное из пушки, негодующе лая. Он бежал рядом с машиной, прижав уши к голове, рискуя быть задавленным.

Это было последней каплей. Я остановила машину. Мой отец с громким воплем «Расти!» помчался за собакой. Расти встал на задние лапы и начал царапать когтями дверцу машины. Я наклонилась и попыталась оттолкнуть его.

– О, Расти, не надо. Отойди. Я не могу тебя взять. Я не могу взять тебя с собой.

Отец, который на самом деле бежал что есть сил, наконец догнал нас. Он сгреб Расти в охапку и теперь стоял рядом с машиной, глядя на меня сверху вниз. В глазах у Расти была обида и упрек, а у отца на лице застыло выражение, которого я не видела никогда прежде и не совсем поняла. Но в тот момент я поняла, что не хочу прощаться ни с одним, ни с другим, и горько разрыдалась.

– Ты позаботишься о Расти, правда? – проревела я, захлебываясь слезами. – Запри его, чтобы он не смог побежать за машиной. Иначе он попадет под колеса… И он любит только корм «Красное сердце», и никакой другой… И не оставляй его одного на пляже, кто-нибудь может его украсть…

Я стала ощупью искать носовой платок. Как обычно, у меня его не оказалось, и, как обычно, отец достал из кармана свой платок и молча дал его мне. Я отерла слезы и высморкалась, а потом протянула руки, привлекла отца к себе и поцеловала, а потом чмокнула Расти и сказала: «До свидания», и отец ответил: «До свидания, мой песик» – так он не называл меня с шести лет. И, рыдая пуще прежнего и почти ничего не видя перед собой, я нажала на газ и поехала вперед, не оглядываясь. Но я знала, что они стояли там и провожали меня взглядом, пока я не переехала через гребень холма и не скрылась из виду.

Было без четверти одиннадцать, когда я остановилась у мотеля и подошла к стойке регистрации. Служащий за стойкой посмотрел на мое испачканное и заплаканное лицо без всякого интереса, как будто плачущие женщины были их постоянными клиентами.

– Мистер Дэвид Стюарт уже уехал? – пробормотала я.

– Нет, он еще здесь. Ему нужно расплатиться по телефонному счету.

– В каком он номере?

Клерк взглянул на доску с ключами.

– В тридцать втором. – Затем он обвел взглядом мой плащ, джинсы, запачканные кроссовки и протянул руку к телефону. – Вы хотите его увидеть?

– Да, пожалуйста.

– Я позвоню ему и скажу, что вы сейчас придете. Как вас зовут?

– Джейн Марш.

Он кивнул головой в сторону одной из дверей, таким образом показывая мне, куда идти.

– Номер тридцать второй, – повторил он мне вслед.

Я механически и почти ничего не видя перед собой пошла по застеленному ковром проходу, который вел к большому бассейну с яркой голубой водой. Две женщины лежали в шезлонгах, а их дети плавали и, крича, пытались отнять друг у друга резиновый круг. Не успела я дойти до середины прохода, как увидела Дэвида Стюарта, который спешил мне навстречу. Заметив его, я перешла на бег, чем привлекла внимание двух женщин, и удивила саму себя, бросившись прямо в объятия Дэвида. Он поймал меня и осторожно обнял, а затем отстранил и спросил:

– Что случилось?

– Ничего не случилось, – проговорила я, но, не в силах сдержаться, снова заплакала. – Я еду с вами.

– Почему?

– Я передумала, вот и все.

– Но почему?

Я не собиралась ему рассказывать, но тут меня словно прорвало – слова хлынули неудержимым потоком.

– У папы есть подружка, и она приехала с ним из Лос-Анджелеса… И она… Она сказала…

Дэвид, бросив взгляд на двух хихикающих женщин, произнес:

– Пойдемте со мной.

Он отвел меня к себе в номер, втолкнул внутрь и захлопнул за нами дверь.

– Теперь рассказывайте.

Я вытерла слезы и, сделав над собой невероятное усилие, заставила себя говорить внятно.

– Просто теперь есть кому о нем позаботиться. Поэтому я могу поехать с вами.

– Вы сказали ему о письмах?

– Да.

– Так он был не против того, чтобы вы поехали?

– Нет. Он сказал: «Хорошо».

Дэвид замолчал. Я взглянула на него и увидела, что он немного повернул голову и теперь задумчиво смотрел на меня искоса, краем глаза. Впоследствии я выяснила, что эта привычка выработалась у него за долгие годы из-за плохого зрения и очков, которые ему приходилось носить, но в тот момент мне стало не по себе – так, словно меня приперли к стенке.

– Вы не хотите, чтобы я ехала с вами? – сконфуженно спросила я.

– Дело не в этом. Просто я еще не настолько хорошо вас знаю и не уверен, что вы говорите правду.

Я была слишком несчастна, чтобы обидеться на это.

– Я никогда не лгу, – возразила я, но тут же поправилась: – А когда делаю это, то у меня глаза начинают бегать и я краснею. Отец правда согласился. – И чтобы доказать свои слова, я запустила руку в карман плаща и вытащила оттуда охапку грязных бумажек. Некоторые купюры упали, как старые листья, на ковер. – Вот, он даже дал мне денег на всякий случай.

Дэвид наклонился, поднял упавшие купюры и протянул их мне.

– Я все же думаю, Джейн, что мне необходимо поговорить с ним, прежде чем мы отправимся в путь. Мы могли бы…

– Я не смогу снова с ним попрощаться.

Лицо Дэвида смягчилось. Он коснулся моей руки и сказал:

– Тогда побудьте здесь. Я вернусь не позже чем через пятнадцать минут.

– Обещаете?

– Обещаю.

Он ушел, а я стала бесцельно бродить по номеру, который он занимал. Просмотрела газету, затем выглянула из открытой двери, потом направилась в ванную. Там вымыла лицо и руки, причесала волосы и, отыскав простую аптечную резинку, собрала их сзади. После этого вышла из номера, села у бассейна и стала ждать Дэвида. Когда он вернулся, мы погрузили багаж в машину, выехали на шоссе и направились к югу, в Лос-Анджелес. Переночевали мы в мотеле рядом с аэропортом, наутро вылетели в Нью-Йорк, а на следующий вечер – в Лондон, и только где-то над Атлантическим океаном я вспомнила о парне, который обещал приехать в следующее воскресенье и научить меня кататься на доске для серфинга.

### 4

Большую часть жизни я прожила в Лондоне, но теперь, вернувшись в этот город через семь лет, испытала такое чувство, будто никогда раньше здесь не была, – так все изменилось. Здание аэропорта, подъездные дороги, линия горизонта, которую загромождали огромные высотные дома, масса транспорта – все было иначе. В такси я вжалась в уголок, чемодан лежал у меня под ногами. Стоял такой сильный туман, что уличные фонари все еще горели, а воздух был сырым и холодным – я уже и забыла, как это бывает.

Я не спала в самолете, и теперь голова у меня шла кругом от усталости; меня едва не стошнило при виде непривлекательного завтрака, который на борту предлагали – по моим часам, которые по-прежнему шли по калифорнийскому времени, – в два ночи. После такого путешествия все тело у меня ломило, голова и глаза болели, губы сводило от усталости, а одежду, которая была на мне, я, казалось, носила с начала времен.

Нас окружали рекламные щиты, эстакады, ряды домов. Лондон поглотил нас. На каком-то светофоре такси свернуло в переулок, медленно проехало по довольно тихому району и наконец остановилось рядом с автомобилями, которые были припаркованы перед высокими домами в раннем викторианском стиле, стоявшими полукругом.

Я отрешенно посмотрела на них и подумала: «Интересно, что мне предстоит теперь». Дэвид перегнулся через меня, открыл дверцу и сказал:

– Вот здесь мы и выходим.

– А? – Я посмотрела на него и удивилась: этот мужчина, который разделил со мной изматывающее, на мой взгляд, путешествие нон-стопом через половину земного шара, по-прежнему выглядел ухоженным и спокойным и вел себя непринужденно, так, словно все было у него под контролем.

Я послушно вывалилась из такси и теперь стояла на тротуаре, моргая, как сова, и без конца зевая. Дэвид расплатился с водителем такси и забрал наши чемоданы. Потом он направился к подъезду, к ступенькам, ведущим на самый нижний этаж. Я шла следом за ним. Перила с обеих сторон лестницы были выкрашены черной краской, вымощенная камнем маленькая площадка убрана и выметена, там же стояла деревянная кадка с геранью – цветки казались немного покрытыми копотью, но все еще яркими и веселыми. Дэвид достал ключ, желтая дверь открылась внутрь, и я машинально вошла за ним в квартиру.

Она была светлой, а обстановка чем-то напоминала загородный дом. На полу лежали персидские ковры, на диван и кресла были надеты ситцевые чехлы, изящная старинная мебель казалась отполированной до блеска, а над камином висело венецианское зеркало. Я обвела взглядом книги и стопку журналов, застекленную горку с дрезденским фарфором, небольшие гобелены ручной работы… А за окнами в дальней части комнаты увидела миниатюрный внутренний двор с садиком, где рос разлапистый платан, окруженный деревянной скамейкой, а в нише, сделанной в стене из полинявшего кирпича, красовалась маленькая статуя.

Я стояла и зевала. Дэвид Стюарт подошел к окну и раскрыл его.

– Это ваша квартира? – спросила я.

– Нет, моей матери, но я останавливаюсь здесь, когда приезжаю в Лондон.

Я рассеянно огляделась:

– А где ваша мама? – Это прозвучало довольно забавно – так, словно я ждала, что она сейчас вылезет из-под дивана, но Дэвид не улыбнулся.

– Она сейчас на юге Франции, в отпуске. Давайте же, снимайте плащ и располагайтесь. Я пойду пока приготовлю нам по чашке чая.

С этими словами он исчез за дверью. Я услышала, как открывается кран, как наполняется чайник. Чашка чая. Само это слово было уютным и ласкающим слух. Чашка чая. Я какое-то время возилась с пуговицами плаща и, когда наконец мне удалось их расстегнуть, сняла плащ и бросила его на то, что выглядело как чиппендейловский стул. Затем опустилась на диван. На нем лежали бархатные подушки зеленого цвета; я взяла одну и положила ее под голову. Мне кажется, что я заснула прежде, чем успела оторвать ноги от пола. Я определенно этого не помню.

Когда я проснулась, комнату заливал свет. Длинный луч солнца, танцующий с пылью, как свет прожектора врывался в мое поле зрения. Я зажмурилась, затем пошевелилась, протерла глаза и открыла их снова – и тут заметила, что я накрыта пледом, легким и теплым.

В камине потрескивал огонь. Я смотрела на него какое-то время, прежде чем осознала, что он электрический, с бутафорскими дровами, угольками и языками пламени. Но в тот момент он казался мне бесконечно уютным. Я слегка повернула голову и увидела Дэвида. Он сидел в кресле, обложившись газетами и папками. Он успел переодеться – теперь на нем была голубая рубашка и кремовый свитер с глубоким треугольным вырезом. Я подумала несколько отрешенно: интересно, он что, один из тех людей, которые вообще не нуждаются в отдыхе? Он услышал, что я пошевелилась, и поднял глаза.

– Какой сегодня день недели? – спросила я.

– Среда. – Дэвид выглядел удивленным.

– Где мы?

– В Лондоне.

– Нет, я имею в виду, в каком районе?

– В Кенсингтоне.

– Мы когда-то жили на Мелбери-роуд, – сказала я. – Это далеко отсюда?

– Да нет. Совсем рядом.

Я немного помолчала, а затем спросила:

– Сколько сейчас времени?

– Почти пять.

– Когда мы поедем в Шотландию? – продолжила я допрос.

– Сегодня вечером. Я уже забронировал для нас места в спальном вагоне поезда «Роял хайлендер».

Сделав над собой невероятное усилие, я села, зевнула и попыталась прогнать сон. Затем убрала волосы с лица и осторожно спросила:

– Наверное, мне нельзя принять ванну?

– Разумеется, можно, – ответил Дэвид.

Итак, я приняла ванну, набрав горячей воды и бросив в нее пару горстей ароматизированной соли для ванны, которой пользовалась мать Дэвида, – он был так добр, что разрешил мне ее взять. Помывшись, я взяла свой чемодан, достала оттуда чистую одежду и оделась, а грязную запихнула в чемодан и каким-то чудесным образом сумела закрыть его. Затем вернулась в гостиную и обнаружила, что Дэвид приготовил чай и принес горячие тосты с маслом и тарелку с шоколадным печеньем – не с шоколадным вкусом, какое продается в Америке, а с глазированным настоящим шоколадом.

– Это мамино печенье? – спросила я.

– Нет, я сбегал на улицу и купил его, пока вы спали. За углом есть маленький магазинчик – очень удобно, когда нужно срочно что-то купить.

– Ваша мама всегда здесь жила?

– Отнюдь. Она переехала сюда около года назад. Раньше у нее был загородный дом в Гемпшире, но он стал для нее слишком большим, да и с садом возникало много хлопот, а помочь было некому. Поэтому она продала тот дом, забрала оттуда некоторые любимые вещи и переехала сюда.

Так вот чем объяснялась эта обстановка в квартире, которая была сродни загородному дому. Я посмотрела в окно на маленький садик и сказала:

– А сад у нее все же есть.

– Да, но совсем небольшой. С ним она легко управляется сама.

Я взяла еще один тост и попробовала представить в подобной ситуации свою бабушку. Но это было невозможно. Бабушку никогда бы не испугали размеры дома или масса дел, которые ей приходилось делать, или трудности, сопряженные с поиском и содержанием поваров и садовников. На самом деле, насколько я помнила, миссис Ламли, кухарка, была с бабушкой всегда; она все время стояла на своих распухших ногах за кухонным столом и раскатывала тесто. И Уилл, садовник, у которого был свой маленький домик и участок земли, где он выращивал картошку, гигантскую морковь и косматые хризантемы.

– Так, значит, вы не живете в этой квартире? – спросила я снова.

– Нет, не живу, но останавливаюсь здесь, когда приезжаю в Лондон, – терпеливо ответил Дэвид.

– И часто такое случается?

– Да, нередко.

– А вы видитесь с Синклером?

– Да.

– Чем он занимается?

– Работает в рекламном агентстве. Я думал, вам это известно.

Тут меня вдруг осенило: я же могу позвонить Синклеру! В конце концов, он живет в Лондоне. Мне потребуется совсем немного времени, чтобы узнать его номер. Я уже собралась сделать это, но потом передумала. Я точно не знала, как Синклер отреагирует на мой звонок, и не хотела, чтобы Дэвид Стюарт стал свидетелем возможного конфуза.

– А подружка у него есть? – поинтересовалась я с видимым равнодушием.

– Да полно́, я думаю.

– Нет же, я о другом. Какая-нибудь особенная девушка?

– Джейн, я правда не знаю.

Я задумчиво слизнула горячее масло с кончиков пальцев и произнесла:

– Как вам кажется, он приедет в Элви, пока я буду там?

– Рано или поздно приедет.

– А что его отец? Дядя Эйлвин все еще в Канаде?

Дэвид Стюарт надвинул очки на переносицу длинным смуглым пальцем и сказал:

– Эйлвин Бейли умер около трех месяцев назад.

Я вытаращила глаза:

– А я и не знала об этом… О, бедная бабушка!.. Она очень расстроилась?

– Да, очень…

– А похороны и все это…

– Его похоронили в Канаде. Он последнее время болел… Ему не удалось вернуться на родину.

– Значит, Синклер его так и не увидел…

– Нет.

Я замолчала, переваривая эту информацию. Меня охватила грусть. Я подумала о собственном отце, который мог кого угодно вывести из себя, и поняла, что никогда не пожалею ни об одной минуте из проведенного вместе с ним времени. И мне стало жаль Синклера как никогда. А затем я вспомнила, как завидовала ему в детстве из-за того, что Элви был домом для Синклера, а я лишь проводила там каникулы. В мужском обществе у Синклера тоже недостатка не было. В Элви всегда было много мужчин. Кроме садовника Уилла, которого мы очень любили, был еще Гибсон, егерь, довольно угрюмый, но мудрый во всех отношениях человек, и двое сыновей Гибсона, Хэмиш и Джордж. Они были почти одного возраста с Синклером и позволяли ему участвовать во всех своих забавах и шалостях, дозволенных и недозволенных. Так Синклер научился стрелять и закидывать удочку, играть в крикет и лазать по деревьям. Так или иначе ему уделяли гораздо больше времени и внимания, чем большинству мальчишек его возраста. Нет, если учесть все обстоятельства, детство у Синклера было прекрасное.


Мы сели на «Роял хайлендер» на станции Юстон, и я чуть ли не полночи вылезала из постели, чтобы посмотреть в окно, внутренне ликуя при мысли, что поезд направляется на север и ничто, кроме какого-нибудь стихийного бедствия, кары небесной, не сможет его остановить. В Эдинбурге меня разбудил женский голос, ужасно похожий на голос Мэгги Смит из фильма «Расцвет мисс Джин Броди»: «Эдинбург-Уэверли. Это Эдинбург-Уэверли». И тогда я поняла, что мы в Шотландии, встала, накинула плащ на ночную рубашку и, сев на крышку умывальника, стала смотреть, как расплываются вдали огни Эдинбурга, и ждать, когда мы въедем на мост. Тут поезд, издав совершенно другой звук, внезапно нырнул вниз и устремился вверх над заливом Форт, и я увидела далеко под нами темную гладь воды, в которой отражались огни какого-то крошечного суденышка.