Константин Абаев
В поисках серебряной пыли…

В поисках серебряной пыли…

(вместо предисловия)

эссе

…Скоро поеду в Цхинвал. И в Дзау заеду, наконец. Который год собираюсь, теперь уж всё, пора. Дедовский, дзауский дом стоит весь в трещинах, еще после землетрясения 1991 года, а дом в Цхинвале давно пора приводить в божеский вид после пятидневной войны. Он еще держится молодцом, наш дом, если учесть, что ему скоро сто тридцать. Его построил, а после отдал своей дочери в приданое, мой прапрадед, Николай Карсанов, купец 2-й гильдии, бывший, по семейным преданиям, человеком весьма суровым. Я с трёхлетнего возраста, особенно во время частых приступов бронхиальной астмы, любил часами рассматривать его на толстенных, старинных фотографиях, облаченного в черкеску с кинжалом…

Предок мой жил в доме, который располагался рядом, до того момента, пока победившая новая власть не решила передать особняк народной милиции. Кстати, там и по сей день находится МВД Южной Осетии…

Дочь свою, Варвару Николаевну, прапрадед выдал за небогатого, но яркого Бидзину Кочиева, окончившего Казанскую духовную академию, а впоследствии, за свою недолгую жизнь, успевшего организовать народный театр и газету в Тифлисе, педагогическое училище и научно-исследовательский институт в Цхинвали, написать десятки пьес, сборники стихов и очерков, учебников, включая первый осетинский букварь на основе латинского алфавита, словом, стать ''выдающимся просветителем, ученым и общественным деятелем''… В ЦК Компартии Грузии латинский алфавит, в отличие от грузинского, сочли политически чуждым и прадеда в 37-ом расстреляли, а за десять лет до моего рождения, в 55-ом, реабилитировали. Смысл и взаимосвязь этих слов – «расстрелять» и «реабилитировать» мне – пятилетнему – пыталась объяснить бабушка, Вера Бидзиновна, во время наших с ней любимых прогулок от дома до медлаборатории, которой она заведовала, по бульвару, мимо здания обкома, на фоне руин которого дирижировал оркестром Валерий Гергиев в августе две тысячи восьмого…

А еще, рядом с бабушкиной лабораторией было два волшебных места – «пятачок» у киноафиши, где любила припарковывать свой голубой деревянный ящик на подшипниках мороженщица Наргиза. И, наконец, метрах в шестидесяти, вверх по бульвару, – кинотеатр «Фидиуаг» («Глашатай»)!

Если мы приходили в кино с бабушкой, она брала билеты непременно в ложу, отделанную малиновым бархатом. А вот с папой мы демократично устраивались в партере. Я довольно отчетливо помню свой первый поход в кино, – отец решил показать мне свою любимую «Великолепную семерку», это был 1969-й год, мне было четыре. На следующий же день мы с двоюродным братом Гией были пострижены и побриты наголо «под Криса»! Мама была в ужасе…

… В последний раз мы пойдем в кино с папой уже в Москве, в 1987-м. Будем смотреть «По главной улице с оркестром» Петра Тодоровского, с Олегом Борисовым. Мы досмотрим фильм, и отец неожиданно скажет: «Страна разваливается на глазах…А у Борисова глаза какие-то…Словно не жилец».

Когда начнется война, мама тяжело заболеет. Отец, как и большинство его сверстников, не сможет «вписаться в рыночные отношения» и уйдёт от повторного инфаркта в апреле 95-го, пережив нашего с ним любимого актера ровно на один нервный год.

Недавно, поминая за столом погибших, я сказал, что не уехал бы из города никуда, если бы мог предположить, во что он превратится, наш город… Но тогда шел 82-ой, и я уехал с золотой медалью в кармане в Москву, чтобы поступить на журфак.

И вот уже 39-й год я живу в Москве. И дочь давно вышла замуж, и сын закончил актерский, и скоро семь лет, как я стал дедом…

Всякий раз, когда мне удается заново пережить то былое свое состояние ни с чем не сравнимого счастья, когда я впервые, в свои 17 лет, вырвался за пределы треугольника «Цхинвал – Дзау -Тбилиси», мне без труда удается выстроить череду удивительных событий, выложить заново мозаику ощущений, переживаний и открытий!

…Репетиции и выступления в студенческом театре факультета журналистики…

…Бессонные ночи на «скорой помощи», Цирк на Цветном, и черт знает, что еще на спецсеминаре нестареющего Шаха, Владимира Владимировича Шахиджаняна…

…Фантастические месяцы на практике в газете «Молодежь Эстонии» …

…Счастливые годы стажерства в «Известиях». Лозунг – две заметки в неделю, не меньше! Телевизионная страничка, интервью со звездами советского телевидения, принципиальный разговор на повышенных тонах по телефону с «cамим» Лапиным, пораженный моей наглостью Андрей Иллеш («ты хоть понимаешь, старик, кому ты сейчас дерзил!?») …

…Военные лагеря под Ковровом, телеграмма перед строем – «родилась дочь», на сутки в Москву…

…1987-й. ЦТ, программа «Служу Советскому Союзу!» Первый эфир. Первый фильм, положенный на «полку» («по-твоему получается, у нас до сих пор сотни тысяч незахороненные с войны лежат?! И это ты хочешь народу сказать?!») …

…Уход в «Человек и закон». Первая командировка – землетрясение в Армении. Вылет военным бортом. Из-за опоздания осветителя «бочка» (Ил-76) c югославскими спасателями улетает без нас. Наутро трагическая новость – разбились при посадке в Ленинакане…

… «Горячие точки». Резня в Фергане, Оше… Фильм совместно с покойным ныне Олегом Вакуловским («боевыми друзьями можно стать и в мирное время») …

…Эфир – раз в неделю. Командировка – студия – монтаж… Программы, фильмы – из Бразилии, из Италии, из США, из Финляндии…

…Фильм о расстреле Белого дома… («мы видели страх на лицах расстреливавших нас «демократов», – животный страх!») …

…Удивительные истории людей словно сами просятся на камеру, –отснятый материал регулярно становится доказательством невиновности одних и виновности других…

…И так – 13 лет.

…Каждое утро у центрального, у 17-го подъезда в Останкино тебя встречают отчаявшиеся люди, приезжающие отовсюду, с надеждой на поддержку («Помогите, сынки, в стране беспредел») …

… И исподволь ты начинаешь думать, что ты – чуть ли не полубог…

…Через пару лет, взяв тайм-аут, ты с удивлением обнаруживаешь, что вновь можешь говорить, что думаешь, делать, что считаешь нужным. Как когда-то, совсем недавно…

…Чуть ли не на спор, в 2003-м, с коллективом в 250 человек, за два с небольшим месяца удается запустить в прямом эфире канал. Небольшой, спутниковый, но – телеканал! Это было обыкновенное чудо…

…А потом, потом, как это часто бывает, твои идеи перестают дружить с возможностями инвесторов и старших партнеров, и ты решаешься выйти в открытое море в одиночку!

…И вот, наконец, настает тот миг, когда ты понимаешь, что у тебя появляется возможность делать то, что тебе по душе, общаться с теми, кто тебе интересен. И ты снимаешь одну реальную историю, другую… И тебя с новой силой охватывает отчаяние – не успеть осуществить задуманное, подобное тому, какое испытал пятнадцатилетним мальчишкой, узнав, что строители, ремонтировавшие чердак дома в Цхинвале, по простоте своей, выбросили найденный старый портфель, набитый рукописями твоего расстрелянного прадеда…

…У меня есть два полнометражных сценария в столе. И целый – готовый – фильм. Я просматриваю его во сне – когда частями, когда полностью…

…C каждым годом, с каждым новым месяцем, все отчетливее я начинаю вспоминать запахи и звуки, которыми был населен Дом Моего Детства. Мои пальцы, оказывается, помнят на ощупь тяжеленную бордовую портьеру в гостиной, за которой я любил прятаться, вдыхая сладковатую пыль и чувствуя приближение астматического удушья. Я выбираю момент, выпрыгиваю из-за портьеры и слышу высокий бабушкин голос:

– Довольно шалить, Котик! Пойдем-ка мы с тобой лучше прогуляемся за мороженым. А потом – может быть – пойдем в кинотеатр.

– В ложе будем смотреть, ба?

– В ложе, Котик. Конечно, в ложе…

– А волшебная серебряная пыль из ложи видна, ба?

– Если она по-настоящему волшебная, она видна отовсюду, с любой точки. Это уж точно…

Запахи, воскрешающие прошлое

(эссе)

…Кажется, индейцы… Да-да, именно североамериканские индейцы имели обыкновение таким образом восстанавливать в своей памяти события многолетней давности: они носили у себя на поясе множество плотно закрытых флакончиков с сильно пахнущими травами, смолами и маслами, которые доставали в момент каких-либо событий или сильных переживаний и вдыхали тот или иной аромат. Спустя годы, вновь открыв флакончик, они как бы заново испытывали былое своё состояние, восстанавливая в памяти картины давно минувших дней.

"…ничто так полно не воскрешает прошлого, как запах, когда-то связанный с ним". Да, прав Владимир Набоков, чертовски точен…

Роза Чародейки из дома напротив

…Ха! Я давно подозревал, что бабушка Ева, живущая напротив, за калиткой с номером «12» по нашей улице Хетагурова, никто иная, как старушка-чародейка, околдовавшая Герду в своём чудесном саду!

Ведь в то время, когда наступали холода и, к примеру, наши розы, а также все цветы у того же дяди Булика Зубрицкого увядали, за забором бабушки Евы было тепло, как летом, а цветы и не думали увядать!

Я поделился своими сомнения со своей бабушкой Верой, с которой мы частенько захаживали в гости к бабушке Еве.

– Не чародейка ли она?, – бабушка с интересом посмотрела на меня. – Х-м-м, всё может быть… Хотя… Она из Гуфта, а там чародеек, насколько я знаю, отродясь не было…

– А в Тонтобет, в твоём родовом селе? В Тонтобет чародейки есть?

– Ну, разве что я!, – рассмеялась бабушка.

Шутки шутками, но я решил пойти напролом.

– А Вы знакомы с Гердой?, – тихо спросил я у бабушки Евы в очередной наш визит в её чудесный сад.

– С Гердой? А кто это, детка?, – бабушка Ева вскинула брови, глядя на меня поверх круглых маленьких очков.

– Ясное, дело – кто, – я чувствовал себя хозяином положения. – Сестра Кая, кто же ещё?!

– Нет, хъæбул, не знаю… А может, запамятовала…

Ну, теперь-то я был готов поклясться полуночным набегом на янтарную черешню математика Гавруша с улицы Карла Маркса (о, вкуснейшая и запретная черешня – Гаврушы бал!), что передо мной, среди вечного лета, в своем плетёном кресле сидела сама чародейка из сказки "Снежная Королева"! Ну, а как иначе? Даже не знать, не слышать о Кае с Гердой?! Все о них знают – бабушки Вера и Варя, и дед Григол, и мама с папой, и Гия – мой двоюродный брат, и Вале Парастаев, и Дудаев Сосик. Про лапландку с финнкой и Северного Оленя я уже и не говорю, а бабушка Ева и слыхом не слыхивала?! Просто не хочет, чтобы кто-то в городе разгадал тайну, это же ясно – как постоянное лето в её чудесном саду… А я и не думал выдавать её тайну. Наоборот! Очень скоро я понял, сколько могущества может принести мне эта тайна…

… Я не стану сейчас раскрывать её имени. Скажу только, что она жила по соседству и была самой красивой девочкой из всех, кого я видел. Да – и она была старше меня на два года. То есть ей должно было вот-вот исполниться семь.

И чёрт меня дёрнул на улице, при ребятах, пообещать ей красную розу в подарок на День рождения! Не зря бабушка Вера говорит, что у меня язык без костей: надо было, конечно, сначала добыть розу и сделать сюрприз…

Но отступать было поздно и накануне Дня рождения Самой Красивой Девочки я напросился с бабушкой Верой в гости к Чародейке из дома напротив. Я сказал, что немного побуду в чудесном саду, когда бабушка собралась на работу к себе в лабораторию, под аптекой. Ну, там, где обычно Наргиза продаёт мороженое из голубого ящика на гремящих колёсах-подшипниках. Когда бабушка ушла, а Чародейка задремала в своём плетёном кресле, я потихоньку пробрался в отдаленный уголок чудесного сада и сорвал заранее намеченную, самую красивую розу. Она была пышной и пахла малиной, мамиными духами и ещё чем-то там вкусным – аж за пять больших шагов…

…То, что происходило на Дне рождения Самой Красивой Девочки, было как в тумане: но одно знаю точно – я чувствовал себя героем. На улице была почти зима, а я подарил единственную розу в городе, пахнущую малиной, мамиными духами и – вспомнил – пломбиром в брикете из голубого ящика еврейки Наргизы…

И Самая Красивая Девочка взяла розу, погрузила в неё свой носик, покраснела и еле слышно сказала: "Спасибо, Котик…"

И я какое-то время не мог дышать.

Вот и всё.

И да, я уже сказал, что её имени не назову, и не просите: она замужем, и говорят, муж её ревнив как Отелло. Кто знает, что взбредёт в его горячую цхинвальскую голову, верно?

…Чуть не забыл. Как-то раз, уже поздней весной, мы с бабушкой Верой пришли в чудесный сад напротив. Бабушка Ева угощала нас свежесобранной клубникой. Я быстро умял целую тарелку, и Чародейка громко сказала:

– Собери себе ещё клубники, детка. И вымой под краном…

А потом добавила потише, чтобы не услышала бабушка Вера:

– А за розами, хъæбул, приходи в конце лета…

…Вся штука в том, что у меня есть «машина времени». Она находится во дворе Храма Святого Князя Владимира на улице Забелина, на Китай-городе, в Москве. Она, эта роза, растёт там и благоухает. Конечно, не сейчас, – нынче она укрыта от холодов чёрным мешком. Но настанет срок и можно будет прийти сюда, и вдохнуть её аромат, пахнущей и малиной, и мамиными духами, и мороженым моего детства… И перенестись в чудесный сад бабушки Евы.

Мунджи

… О! За свои сто двадцать лет она выросла до невероятных размеров: в три отцовских обхвата толщиной и высотой с трехэтажный дом, эта наша груша сорта "гоха"!

Каждый плод весил сильно за полкило, и когда осенью созревшие груши срывались вниз, они запросто могли покалечить любого, кому не повезёт оказаться под кроной исполинского дерева.

Вот поэтому и приехал в тот день мамин отец, дед Григол, пригнав из Тбилиси целую автовышку с «люлькой» для ремонта уличных фонарей: только так и можно было быстро и безопасно собрать урожай наших гигантских груш. Дедушка заведовал изрядным автопарком 31-го Тбилисского авиационного завода и приводил меня в восторг, приезжая на разных грузовиках с весёлыми шоферами, разрешавшими мне садиться руль в сладко пахнущих дерматином и нагретых солнцем кабинах…

…Мама до сих пор не верит, что я отчётливо помню тот сентябрьский солнечный день. И я её понимаю: мне было лишь два года и четыре месяца.

Шофёр Нико, стоя в «люльке», собирал груши, которые всё-таки время от времени срывались вниз и, оказавшись по ту сторону нашего забора, разбивались об асфальт, выложенный вокруг здания горисполкома, истекая пахучим соком и обнажив белую сахарную мякоть… Дед, посадив меня на колено, изображал бешеную скачку на коне, заставляя хохотать и визжать от удовольствия.

– Уа-а… Странно всё-таки, – в задумчивости обратился дед Григол к подошедшей маме и опустил меня на пол. – Кæд мунджи нæу ашы лæппу… Как бы немым не оказался этот парень… Странно… Пора бы ему уже заговорить, а?… Может, специалистам показать его, что ли?

Мама вздохнула и закусила губу.

– Ну, ладно, поехали мы, Жанна, матери позвони, скажи, что я выехал домой…

… Дедушка с Нико уехали, а мы с мамой пошли прогуляться в горисполкомовский сквер, как обычно, среди цветочных клумб с дурманящими ароматами… Я помню, как встретили соседа дядю Лёву со смешной фамилией Тертеров, и тётю Нелли, которая принялась, было, меня щекотать по своему обыкновению, но я вырвался и ломанулся прямиком в цветник… Вдохнул этот запах, потом ещё… И неожиданно внятно произнес первое в своей жизни слово. ««Цветок»», —сказал я, заставив маму пару минут спустя звонить бабушке в Тбилиси.

– Мама!, – кричала она в телефонную трубку. – Котик заговорил! Скажи папе: Котик за-го-во-рил!!! Он уже не будет мунджи! Он точно не немой!!!

… Сколько лет уж прошло, но запах городских цветов, всяких там колокольчиков и анютиных глазок, способен в мельчайших подробностях воскресить тот день моего раннего детства, когда я, наконец, заговорил…

… Пройдет несколько лет и Нико погибнет, заснув за рулём от усталости. Но цветочный аромат запускает механизм моей памяти, и я помню лицо, улыбку этого парня, его голос, шутки, которые звучали в нашем дворе…

Анжелика и солонджи

…Он подал мне руку, как взрослому.

– Меня зовут Котик.

– А меня зовут так же, как твоего папу – Алан! Ну, давай посмотрим твоё брюхо… О, да оно уже со шрамом! Грыжа? Карселадзе делал? Его почерк, красивый шрам… Тут болит? А тут? Ясно, катаральный аппендицит. Послезавтра вырежу аппендикс – и у тебя будет уже два шрама, для симметрии…

…Утром в палату вошла медсестра – вылитая домоправительница Фрекен Бок.

– Тæрсыс? (Боишься?), – спросила «фрекен» по-осетински и протянула мне бритву. – Ма тæрс (Не бойся). Мæнæ дын безапъас æмæ – дæхæдæг зоныс… Бери, мол, бритву, сам знаешь, что делать. Мне было уже тринадцать, и я сообразил.

…Несмотря на местную анестезию, было больно. Очень. И время операции тянулось и тянулось, как конфеты «Золотой ключик» на зубах, пока я вдруг не почувствовал чьё-то прикосновение на своём взмокшем лбу. Я посмотрел вверх и… боль тут же исчезла.

На меня смотрели глаза Анжелики из фильмов «Анжелика и король», «Анжелика, маркиза ангелов» и ещё дюжины картин с Мишель Мерсье! Моя Анжелика была в медицинской маске, но я был готов поклясться, что она нежно улыбнулась, когда промокнула мне лоб марлей:

– Потерпи, Котик, потерпи, скоро всё закончится…

Я уже не хотел, чтобы это закончилось, видит Бог…

– Как приятно пахнут Ваши руки, – неожиданно для самого себя брякнул я. И теперь я отчётливо понимаю, что, с одной стороны, это был мой первый в жизни флирт, отчаянный и безнадёжный, но – с другой стороны – я, чёрт подери, сказал правду!

– Это запах солонджи, – шепнула она, наклонившись ко мне так низко, что я чуть не потерял сознание. – Мы пекли торне вчера…

На следующий день меня навестил в палате дядя Геге.

– Вот, племяш, черешня тебе точно не помешает, – выложил он на тумбочку здоровенный кулёк. – Отец твой собирался прийти, фæлæ дядяйæ адджындæр у! Дядькина черешня всегда вкуснее!

…И тут произошло то, что отныне подняло меня в глазах дяди Геге на головокружительную высоту. Дверь палаты приоткрылась.

– Котик, как ты?, – волнующим шёпотом осведомилась моя «Анжелика» и послала воздушный поцелуй. – Не скучай!

– А ты и не скучаешь здесь, как я посмотрю, – дядя Геге выглядел несколько озадаченным. – Ешь, нажимай на черешню. И дам угощай…

…Время от времени я прошу своих одноклассников привезти или прислать мне из Цхинвала солонджи, голубой пажитник. Они и понятия не имеют, в какой сладостный и немного печальный трип сквозь года способен отправить меня его аромат…

Где ты теперь, моя «Анжелика»? Бог весть…

Запах осенней грусти

…Знаете ли вы, как пахнет ракетка для игры в пинг-понг? Верно, она пахнет резиной…

…Мы выходим с мамой из магазина спорттоваров «Динамо», купив для меня эспандер на пружинках, переходим через старый мост и очень скоро начинаем шуршать розовой крошкой дорожек парка.

Это был точно не выходной, парк почти пуст. «Чёртово колесо» не работало, раскачиваться на лодках я не любил – тошнило, тир был закрыт.

– Поиграем в пинг- понг?, – предлагает мама.

Но тут-то, как назло, почти все столы оказываются заняты. Кроме одного, вздувшегося от дождей.

– Ракетка один остался, болше ниету, – дядька с печальным, похожим на баклажан, носом, виновато пожимает плечами.

– Ничего, – решительно протягивает руку мама. – Мы и с одной сыграем.

– Он хароши, миягки, – оживляется дядька-баклажан, протягивая маме ярко-красную ракетку, обгрызанную по краям. И, посмотрев на меня, уважительно поднимает вверх указательный палец: – Японски ракетка, вот!

Мама отдает ракетку мне, а сама отбивает мячик ладошкой. «Японски ракетка» мне не помогла – я проиграл несмотря на то, что мама поддавалась, я это понимал и оттого злился ещё сильнее. И грыз края ракетки, пахнущую резиной…

…И сегодня, стоит мне только учуять этот запах резины, тут же перед глазами встаёт наш осенний цхинвальский городской парк, мама в темно-коричневом пальто и в туфлях на каблучках, с прической как у Анук Эме в фильме "Мужчина и женщина", ловко отбивающая теннисный мячик ладонью… И я, пятилетний. И пасмурно. И папа уехал в командировку в Орджоникидзе… И очень-очень грустно. Хоть плачь…

Друг мой, астма

(рассказ)

…Мне было три года, когда я заболел астмой.

Приступы случались довольно часто, особенно весной и осенью. Спровоцировать приступ могло всё, что угодно: запах жасмина или типографской краски, которой пахли свежие газеты, книжная пыль, а также пыль с тяжёлой портьеры в бабушкиной гостиной, холодная вода из-под крана после футбола на улице, тот же грецкий орех, от которого начинало першить в горле и ночью почти наверняка дело заканчивалось удушьем…

Когда острая фаза приступа сменялась умеренной, можно было читать, сколько душе угодно- хоть сутки напролёт! И ещё…смотреть в окно.

Точек обзора – основных – было четыре: из окна, выходящего на милицейский гараж, куда постоянно приезжали чиниться весёлые шофёры, а самое главное – дважды в неделю приводили мыть под краном с мылом огромных немецких овчарок. Они, отфыркиваясь и отряхиваясь, стояли в сверкающих на солнце брызгах воды…

Второй мой наблюдательный пункт располагался на веранде, выходившей на горисполком и прилегавший к нему сквер – с одной стороны, и дом кузнеца Вано – с другой. Вот где было на что посмотреть! По нескольку раз в день к нему подъезжали тележки, запряжённые лошадьми. Вано не спеша распрягал их, привязывал к деревянному столбу, сковыривал старые подковы, срезал, стёсывал омертвевший рог и подковывал заново. Можно было глазеть на это часами…

Третья точка позволяла наблюдать за верандой Валерки Парастаева, который, вместе с мамой и тёткой по имени Фрося, а если коротко – Фро, занимал комнату на втором этаже. У Фро была навязчивая идея откормить тощего племянника манной кашей, любой ценой. Валерка, ясное дело, сопротивлялся, и Фро не упускала случая поставить меня в пример, приговаривая на осетино-русско-грузинском "эсперанто": «Бакæc, Валерик, куыд хорз лæппу у Котик! Куыд нард у! Просто куклАиа, ну, куклАиа, ра!» Погляди, мол, племяш, как хорошо выглядит Котик, какой он полный и славный, просто куколка! Да, в раннем детстве я был полноват и изрядно комплексовал на этот счёт, поэтому старался не попадаться Фро на глаза лишний раз…

На первом этаже жил странный персонаж, которого звали Валико. Ходил он всегда в чистом пиджаке и рубашке, в отутюженных до острейших стрелок брюках и в начищенных лакированных штиблетах. Манера держать голову, наклонив чуть набок и придерживая её рукой за шею, обусловила прозвище, которое носил наш сосед: «Кисера», то есть, попросту «шея» по-грузински. Опрятная внешность и миролюбивый нрав странным образом контрастировали с регулярными буйными попойками в квартирке у Кисеры в компании явных забулдыг, набивавшихся у хозяина в каком-то неправдоподобном числе…

…И, наконец, четвертое моё окно выходило на улицу Хетагурова. Тут было на что посмотреть уже с раннего утра: и на всегда печального Сосико, везущего бочку с керосином на повозке, запряженной такой же печальной каурой лошадкой, и на вечно спешащую куда-то с ворохом журналов и газет Флору, которая, по слухам, была когда-то оперной певицей, в той, другой, навсегда потерянной жизни…

А как я, дошкольник, завидовал всем бегущим в школу соседским ребятам и девчонкам!

Вот проносится мимо, на бегу повязывая пионерский галстук и пытаясь прожевать горбушку хлеба с маслом и сахарным песком, Гия по прозвищу Самсам, подгоняемый бабушкой Анико, огрызаясь на её напутствия и проклятия!

Вот спортивной упругой походкой шествуют братья-близнецы Геннадий с Аркадием, а вот и Валерка Парастаев вразвалочку с неизменной папкой вместо портфеля.

Вот, с огромным белым бантом – отличница Дареджан, а вот и сёстры Никорашвили – Натела и красавица Нана, а вот и флегматичный Нуго Болатаев, вот здоровый и мощный, как трактор, Тадтаев Элгуджа…

…Похоронные процессии, с оркестром и покойником в гробу на грузовике с открытыми бортами…

…По вечерам обрывки разговоров родителей за ужином.

«… Парень совсем молодой, только школу закончил… Пришёл домой, перед сном решил освежиться: голову под кран с холодной водой подставил… Наутро – температура, головная боль… Менингит… Взяли пункцию… На пятый день умер…»

«…Такая жизнерадостная женщина была…Не болела никогда, по врачам не ходила… С диагнозом ошиблись, аппендицит поздно обнаружили… Перитонит…»

«… Сердце… Он, когда почувствовал, что теряет сознание, встал вышел к жене и лишь успел ей сказать: только не пугайся, если что-то со мной сейчас случится… И упал…»

…Так продолжалось до тех пор, пока мне не исполнилось семь и я, наконец, не пошёл в школу. Нет, приступы астмы случались, и довольно часто, но теперь было чем заняться помимо созерцания окружающего мира из окна.

…Помню, как вернулась из Ленинграда похудевшая бабушка: «Ну, врачи сказали, что поздно…» Вскоре слегла. И как-то сразу всё неуловимо изменилось в доме. Мама ухаживала за бабушкой днём, а вечером уходила на работу, в вечернюю школу. Бабушка сказала маме: «Спасибо твоим родителям, что вырастили такую дочь».

…Помню тот вечер. Навестить бабушку пришли родственники, тётя Ксения, тётя Зина… Хорошо помню, вижу в дверной проём бабушкиной комнаты, тётю Дзерассу, наливающую из кастрюльки в тарелку суп:

– Верочка, я тебе чихиртму принесла…

Помню, как тётя Ксения, кажется, сказала отцу:

– Алан, грелку принеси, пожалуйста. У неё ноги холодные…

…Отец, с грелкой в руках, быстро пересекающий комнату…

И чей-то голос, по нисходящей:

– Вера! Вера, Вера…

… – Нет, Аланчик, грелка уже не нужна…

…Потом были похороны, людей много дома, во дворе…

– ЗдорОво, Кот, – сказал высокий человек, похожий на актёра Олялина, игравшего в фильме «Освобождение». Только Олялин светлый, а высокий человек был тёмноволосый.

– Привет, дядя Сима, – сказал я.

– Пойдем со мной за лимонадом сходим?

– Пойдем.

Мы поднялись вверх по Хетагурова к ларьку «Пиво-воды», что под аптекой, напротив киноафиши.

– Выпьем по «Буратино» прямо здесь, из горлышка?, – предложил дядя Сима.

– Выпьем, ага…

Лимонад был ледяным, запершило в горле, и я сразу почувствовал, что ночью будет приступ астмы. Но я упрямо пил, потому что вдруг понял: в школу не пойду, хочу побыть дома. Просто постоять у окна.

Bagatelle

(эссе)

В подвале у нас пахло луковой шелухой, сушёной зеленью, грецким орехом, и корвалолом. То есть, пахло, конечно, яблоками – антоновкой, крымкой, бродскими, кехурой, "бананами", но я давно унюхал, что точно так же – яблоками – пахнет и корвалол дедушки Григола.

Мама отправила меня за банкой персикового компота, но в полумраке определить, где персик, где абрикос, где слива – не очень-то и просто. А, вот он, персиковый, кажется, на верхней полке…

Я приподнялся на цыпочках и почти дотянулся до банки, но как-то неловко сбил пробку у передней большой бутыли и тут же мне в нос ударил знакомый аромат бабушкиных конфет с ликёром. Точно, это была наливка из лепестков роз! Мне ли не знать, как пахнут эти невзрачные на вид розы, из которых получается вкуснейшее варенье в мире?! Ведь я помогал маме собирать эти колючие цветы, а потом долго вырезал маленькими ножницами белые основания лепестков: так надо, в них – вся горечь! Я аккуратно слегка погрузил палец в бутыль, поднёс его к носу, а потом облизал. Никогда в жизни – а мне было уже целых пять лет! – я не пробовал ничего вкуснее… Я слегка наклонил бутыль, припал к горлышку и сделал глоток. Горло немного обожгло, а через мгновение приятное тепло достигло и живота… Я отставил бутыль и прикрыл глаза. Голова слегка кружилась. Но совсем не так, как на лодках-качелях в городском парке за мостом, после которых меня почти всегда тошнило. Тут было другое…

Я решительно закрыл поплотнее пробкой бутыль с наливкой и на этот раз легко дотянулся до банки с компотом. Заметив, что после глотка наливки полумрак как-то рассеялся, я решил осмотреться: подвал был полон самых необычных вещей, чего я здесь раньше только не находил! Например, калейдоскоп дяди Мурата, папиного брата. Ну, калейдоскоп, понятно, принадлежал ему, когда Мурат был маленьким, а теперь-то он был мой! А музыкальная шкатулка! Заводишь её, открываешь, а там под музыку танцует балерина! Правда, к балерине я был равнодушен, уж лучше бы из шкатулки выскакивал кто-нибудь другой, клоун, например, или чёртик… Мне нравилась мелодия. А вот соседский Валерик Парастаев мог целый час пялиться на эту пляшущую балерину, без конца заводя пружину и шепча: «О, бакæс ма, Котик, какая у неё короткая юбка… Мæнæ ма, мæнæ, посмотри…» Ну, так он и сломал шкатулку, – я от досады чуть не треснул ею Валерика по его большой лохматой голове! Вся надежда теперь на Мурата: он сказал, что отнесёт её чинить знакомому часовщику в еврейский квартал.

В подвале посветлело, сквозь низенькие окошки вдруг пробились лучи солнца, освободившегося на время от плена облаков. И тут я увидел чемодан, точь-в-точь такой же, какой я видел в кино «Приключения жёлтого чемоданчика»! Он лежал в углу, на полу, под фонарём «летучая мышь», который был сплошь в паутине. Я осторожно опустил на пол банку с компотом и пробрался по рассыпанным по полу запасам лука к чемодану. Щёлкнув два раза, он открылся легко – там были девчачьи игрушки, ну, куклы, какие-то дудочки, бантики…А вот резная коробочка с какой-то надписью, которую я не смог прочесть, потому что некоторые буквы были мне незнакомы. К коробочке крепилась металлическая ручка. Я стал крутить её и подвал заполнила, как-то необычно потрескивая, красивая мелодия! Я ещё раз внимательно осмотрел находку и нашел на коробке цифры «1912» …

Едва я выбрался из подвала во двор, как тут же столкнулся с дядей.

– Мура-а-т!, – заорал я, – посмотри, что я нашёл!

– Да-да, Кот, славная шарманка, – рассеянно пробормотал он, теребя свой тонкий щегольский ус «под Кларка Гейбла», как он сам говорил. Когда я подрос достаточно для того, чтобы смотреть фильмы с Гейблом, я вынужден был признать, что и усиками, и четким пробором, и чертами лица, и благородной сухощавостью дядя весьма походил на «короля Голливуда».

Мурат присел передо мной на мгновение на корточки, принюхался вдруг, придвинувшись к моему лицу, сам себе буркнул под нос «да нет, показалось», поднялся и взбежал по лестнице в дом.

А в доме за время моего отсутствия что-то переменилось. Родители были в бабушкиной большой комнате, я увидел их в проём двери ещё с веранды: они как-то растерянно сидели молча рядом на стульях. Бабушка сидела на диване и тоже молчала, не мигая глядя прямо перед собой. Того же, кто говорил, я не видел, а зайти в комнату не решился.

– Ну, вот ведь, как бывает, а? – мужской голос звучал хрипло и отрывисто. – Всю войну прошёл и – ничего, а?.. Вся грудь в наградах, четыре ордена Красной Звезды, а?.. А тут, в мирное, как говорится, время…

– Где это произошло?, – медленно, спокойно и непривычно глухо – у неё был высокий звонкий голос – произнесла бабушка.

– В Мурманске. В Мурманске, уæдæ… Так трагически, а?.. И шестьдесят пять всего, он же пятого года, а?..

– Я поеду на похороны, – сказал отец дрогнувшим голосом.

– Конечно, – так же спокойно и глухо отозвалась бабушка. – Он твой отец. Ты видел его лишь раз в жизни, студентом… Это жизнь, так бывает. Теперь увидишь во второй и в последний. Он твой отец, – повторила она.

Мимо меня, успев на ходу потрепать меня по макушке, быстро прошёл в комнату Мурат и сел рядом с бабушкой. Я медленно повернулся и, бесшумно пройдя по длинной веранде, спустился во двор, устроился в гамаке под двумя сливовыми деревьями и принялся смотреть на ласточек, которые свили гнёзда над самой нашей верандой. В какой-то момент я, наверное, задремал, очнувшись от тихого голоса бабушки. Она стояла перед гамаком в своем строгом темно-сером костюме, с просто и строго уложенными волосами.

– Вот что…Пойдем в кино, Котик, – подала она мне руку, помогая выбраться из гамака.

– Что будем смотреть, бабу?

– Фильм называется "Влюбленные". На работе мне сказали, что фильм хороший.

– Мне не нравится название. Девчачье.

– Не понравится, уйдем с сеанса, обещаю.

– Ладно. В ложе будем смотреть, ба?

– Да, как обычно…

…Я до сих пор не могу понять – как? Как, почему я, пятилетний пацан, смотрел этот совсем недетский фильм и в с ё чувствовал так, как я чувствую нынче… Этот фильм закодировал мои будущие отношения с девушками, женщинами: диалогами, интонациями, музыкой, цветом, тембрами… Как такое возможно: в сцене в белоснежном летнем кафе, когда Рустам, дурачась, поёт, подражая Азнавуру, ошарашенный появлением девушки в белом, в белой же кепочке, влюбляется с первого взгляда, и – я точно помню – у меня стоит ком в горле. И я запоминаю слово в слово всё то, что он, бегущий за уезжающим автобусом, в котором едет о н а, шепчет-кричит ей:

– Девушка… Подождите, не уезжайте… Вот так (следует жест – проводит ладонью по горлу) нужно… Нет, я серьезно, без дураков. Честное слово, поговорить надо… (она, в автобусе, улыбаясь, отрицательно качает головой). Девушка, я Вас здесь ждать буду, ладно? Приходите, на одну минутку… Вот с ю д а… Нет! Вон туда! Там скамейка на берегу есть… На одну минутку! Если сегодня не сможете, то завтра – придёте?..

…Мы вернулись домой, бабушка пошла к себе. Дальше – провал. Помню, как проснулся от того, что за стеной, в бабушкиной комнате, звучит музыка. Родители спали. Ступая по холодному полу босиком, тихо открыл дверь, уткнулся носом в тяжёлую бордовую портьеру, вдыхая сладковатую пыль, чуть отодвинул её.

Она сидела за столом в том же строгом костюме, в котором была и днём. Из патефона лилось: "В сияньи ночи лунной…"

Я чихнул: пыльный бархат портьеры сделал своё дело.

– Котик, подойди, – не поворачивая головы, позвала бабушка. Я подошёл и сел за стол рядом. Перед ней лежал альбом с фотографиями. Она закрыла его, но, пока я подходил, успел заметить: альбом был открыт на фотографиях моего деда, её бывшего и единственного мужа.

– Кто это поёт? Иван Козловский?, – спросил я. Из всех оперных певцов я знал только его, благодаря недавно прочитанным «Денискиным рассказам» Драгунского.

– Это Собинов, Котик. Ария Надира из оперы Бизе «Искатели жемчуга».

– А я сегодня в нашем подвале шарманку нашёл, она красивую мелодию играет, – ляпнул я.

– Она играет багатель Бетховена «К Элизе» … Это была моя шарманка, мне её отец подарил в семь лет… Хорошо, что ты её нашел, мæ хур.

– И ещё я в подвале нашел вкусную штуку, сладкую, из лепестков роз. Сделал один глоток. Маленький…

– А вот этого больше не делай, рановато. Мы с тобой выпьем, когда ты закончишь школу.

– Обещаешь?

– Обещаю…

…Обещания своего бабушка не сдержала. Она сгорела от рака, пережив деда на два года с небольшим.

…Спустя 45 лет в свой дебютный фильм «Спиридон» я включил арию Надира из оперы Бизе «Искатели жемчуга» в исполнении Леонида Витальевича Собинова. В память о том одном дне семидесятого года.

…А ещё через два года в обсуждении моего дипломного фильма принимали участие Одельша Агишев и Эльёр Ишмухамедов – автор сценария и режиссёр фильма «Влюблённые».

Да… А сохранить бабушкину детскую шарманку, игравшую багатель Бетховена «К Элизе», опус 59, я не сумел. А жаль…

Морская душа

(рассказ)

…Мне три года. Или четыре. Но не больше. Я проснулся, но не тороплюсь вылезать из-под одеяла – «берлоги». Холодно в доме.

Лежу, закрыв глаза и слышу стук отцовского топора во дворе. Из кухни раздается шипение и сладковатый дух – это мама готовит единственную кашу, которую я люблю – мучную. На воде, молоко терпеть не могу, бр-р-р …

…Весёлый отец заполняет собой комнату и вываливает охапку дров возле округлой и высокой – под потолок – черной печи. И, помню, тут же звонит телефон. Забыв о холоде, вскакиваю с кровати: больше всего на свете люблю мороженое в брикетах, снег, смотреть мультфильмы и сказки по телевизору в бабушкиной половине дома и – говорить по телефону.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.