Роман Воронов
Ответы

Ответы

Как в Рай пройти? Идите по воде,

А если неудобно, то воспользуйтесь игольным ушком.

Да не сворачивайте по пути нигде,

Иначе прыгать по чужим макушкам.

Чем определяется или, если угодно, характеризуется бытие человека?

Семьей, статусом, воспитанием, окружающей средой, характером, судьбой, случаем, родовой травмой, наличием расчетного счета и, конечно же, Богом.

Это ваш потенциальный ответ на мой вопрос, и я соглашусь почти со всеми аргументами, особенно с Богом, но верните мне его (вопрос), и я бы ответил – Очередью. Ее Величество Очередь, спокойная и возмущенная, на удивление быстрая и как назло тягучая, сонная, пожирающая драгоценное время, молчаливо вздыхающая и визгливо кричащая, длиннющая, без конца и края, и совсем короткая, из одного человека, а именно Вас, многоликая, многоголосая, разная, но необходимая всегда и везде, ибо только ее наличие фиксирует положение каждого относительно других в висящем без опор и координат Мире.

Чтобы войти в это сложнейшее и запутанное состояние Божественного Видения Самого Себя, а попросту говоря, воплотиться, нужно выстоять… ну конечно, Очередь.

Итак, подбор подходящей семьи произведен, степень вашего участия в этом процессе зависит от эволюционных успехов, коих вы уже достигли, а дальше… ожидание, когда же эти двое решатся стать родителями и от «планирования семьи» перейдут к активным действиям. Думаете, вы один такой симпатичный претендуете на вход через эти врата? Вовсе нет, условия, создаваемые такой парой, подходят (кармически) еще нескольким душам, разница между соискателями только в дате рождения, закрепленной Советом за каждой Искрой Божьей. Вы стоите в Очереди на Вход. Подобное состояние напоминает посещение мастерской сапожника, когда старая, использованная обувь сброшена с ног и вы, босой, в нетерпении ерзаете на скамейке в ожидании прихода мастера, отправившегося на склад поискать подходящий размер, в противном случае нужно будет делать заказ.

Драматизм ситуации заключается в том, что до вас в мастерскую уже зашел клиент. Посетив сапожника с разницей во времени, вы оба сотворили форму Очереди, а интерференция ваших характеров вдохнула в нее жизнь. Дзинь, дверной колокольчик объявляет о приходе нового заказчика, вот ваше «дитя» и подросло, поздравляю, довольно крупная девочка.

– На «выход», между прочим, тоже Очередь из обиженных спутниками, оскорбленных обстоятельствами, уставших от Жизни. В данной процедуре от участников не зависит ничего, кроме крайне странного решения о самостоятельном прекращении проявленного существования, при этом Очередь не похожа на ниточку, бусинка к бусинке, лоб в затылок, скорее она напоминает бесформенную массу ожидающих, из которой невидимая рука выхватывает «счастливчика» самым непредсказуемым образом. Словно некто, расстроенный сбитым каблуком или порванным шнурком, желает поскорее избавиться от надоевшего ботинка, дать отдохнуть ногам и дотянуться до ноющей мозоли, хотя башмак может еще послужить. Сапожник прекрасно видит это и не станет потакать желанию пешехода переобуться не в свой срок.

А что же между Очередями на «вход» и «выход»?

Снова Очередь, очередь событий, и если такое определение оскорбляет вас, назовите ее Последовательностью Обстоятельств.

Встречи, слова, действия и поступки, которые должны свершиться в вашей судьбе, точно так же ожидают своей очереди, но в полной зависимости от вашего Выбора.

Так где же заканчивается Очередь, если сразу после смерти (на физическом плане) мы встаем в нее на «рождение», а воплотившись, простаиваем в ожидании череды событий всю жизнь, занимая в конце оной за «крайним», желающим отправиться в «последний путь»?

Ее нет во сне – вот мой ответ. Предавая тело ласковым объятиям ложа, душа, избавленная от суеты, имеет возможность подумать о… душе. Помните, день седьмой Господу Богу твоему. Трудиться душе (и в теле, и вне его) шесть частей от суток и отдыхать седьмую часть их. В эти три с половиной часа, пребывая во сне, пытаясь подражать Богу, разделившему Себя ради познания на многие части, но, не имея возможности такового расщепления, выделяет душа две ипостаси – душа-Сознание (нижняя) и душа-Искра Божья (верхняя), и знающая, верхняя, отвечает на вопросы познающей, нижней. Этот диалог и составляет суть сновидений.

О чем же спрашивает Сознание Искру Божью?

Не удивляетесь, конечно, об Очереди, о том ожидании, которое стирается из памяти нижней души перед воплощением, но о котором прекрасно знает верхняя – о после-смертном стоянии к Фемиде.

Сознание: – Где Я?

Искра Божья: – Ты в после-смертии.

С: – Я умерло?

ИБ: – Ты бессмертно, как часть бессмертной души.

С: – Скажи, чего жду я среди себе подобных, вытянувшихся в струну долгую к Вратам?

ИБ: – Линейность пространства определяется линейностью времени, здесь оно нелинейно, в этой Очереди нет первых и последних, вход через синхронизацию твоего Осознания Причин и целесообразности восприятия этого голограммой Фемиды.

С: – Зачем мне к ней?

ИБ: – Она – «кассир», образно, конечно.

С: – Фемида продает билеты?

ИБ: – Да.

С: – Куда?

ИБ: – В тонкий план.

С: – Ты серьезно?

ИБ: – Твои сомнения отодвигают все дальше от нее, сомневаясь, можно стоять здесь вечно.

С: – Какова же цена, чем расплачиваться?

ИБ: – Приобретенной энергией, иного нет. Но помни, душа не может использовать энергию, затраченную на ее создание. Эта энергия (любовь) принадлежит Творцу, реализация ее имеет определение – продажа души дьяволу. О последствиях таких поступков ты наслышано, Фемида выдаст золотой билет в один конец, не пребывай она в нейтральности, сердце ее рвалось бы всякий раз при выдаче такого проездного обезумевшей душе.

С: – И все же, мимо нее не пройти?

ИБ: – Нет. За прошедшее воплощение душа приобретает либо любовь, либо ненависть, чаще и то и другое, и может распоряжаться накопленным, как положительной, так и отрицательной массой.

С: – Можно купить билет за Ненависть?

ИБ: – Отрицательную энергию заберет Антимир, это его пища, но не полностью. Ему не нужно «обнулять» душу, следующее воплощение должно начаться с «минуса», новый приход желателен с замаранной репутацией. Остатки «грязной» энергии Фемида может обменять на рождение в обеспеченной семье, например, или в красивом теле.

С: – А на что меняется любовь?

ИБ: – Светлая энергия может скомпенсировать накопленную «темную», или с ее помощью смягчают кармические условия грядущего воплощения. Но если использовать всю наработанную любовь, ничего не оставив Творцу, то душа полностью «обнулится».

С: – Как это?

ИБ: – Эволюционное состояние Адама, впервые открывшего глаза и узревшего Мир.

С: – А зачем Творцу наша приобретенная любовь?

ИБ: – Эта, именно эта энергия идет на самопознание Создателем Самое Себя, ибо та часть любви, которая пошла на сотворение Мира, Им уже познана. Кстати, перед воплощением в Христа, его душа тридцать три раза оставляла Творцу приобретенную энергию любви ПОЛНОСТЬЮ.

С: – Иисус обнулялся тридцать три раза?

ИБ: – И причем осознанно – Великий Дух.

Вот тут-то и помолчать, осознавая всю тщету скудомыслия и порочности мелких расчетов с Богом посредством непробиваемой Фемиды, взвешивающей точным, метрологическим глазом все выпячиваемые подвиги и сокрытые под половицей собственного стыда жалкого вида гадости.

Неожиданно Очередь продвинулась, Врата, за которыми происходил «торг», приблизились настолько, что можно было разглядеть орнамент и плотным слоем уложенные меж завитков и вензелей письмена.

С: – Что-то не разберу.

ИБ: – Адамов язык, вспомнишь после полного развоплощения.

С: – Прочтешь мне?

ИБ: – Слушай. Кайся за несодеянное, ибо уже сотворенное есть след вечный и печать его Миру нести на себе, пока не остановишься, возжелав сделать то же повторно. Ступив же во след дважды, омрачишь чело свое морщиной печали, трижды – заплывут белым мороком очи твои, на четвертый раз стянет петлей горло и слова не вымолвишь, только хрипы. Будешь усердствовать дальше, и пятый шаг поднимет с пути камень, на который встал, и положит его на сердце, шестой шаг все грязи земные принесет в живот твой и всяко, даже вода, попади в рот, начнет рваться обратно, а если мало тебе, неразумному, и этого, сделай седьмой шаг и сокрушишь Мир.

С: – А нельзя было написать просто – не наступай на грабли дважды?

Очередь снова резко рванулась вперед, но не вместе с душой, а мимо нее, Врата Фемиды исчезли из вида.

ИБ: – Потрясающий отскок, как теперь стало ясно из твоего (нашего) положения, упрощение понятий не приводит к Истине.

С: – Да, с граблями я поторопилось. Так что же главное в этой Очереди?

ИБ: – То же, что и в любой Очереди – осознание ее.

С: – Как это?

ИБ: – Принятие приходящих в твое бытие людей, событий, пауз, их последовательность, осознание значимости их для тебя, а тебя для них. Непротивление происходящему есть доверие Высшему.

С: – А как же Свобода Выбора?

ИБ: – Свобода Выбора – это пространство между «отдать все Богу, как Иисус» и «забрать все себе, как Антимир», действуй на свое усмотрение в этих пределах.

С: – Насколько велико это поле самостоятельности?

ИБ: – Размер его известен давно – игольное ушко.

Душа у самых Врат, но створки плотно прикрыты, еще не время встретиться с Фемидой, но время встретиться с собой.

Кто ты, Архимед?

Кто ты, Архимед? Что заставляет тебя не обращать внимания на легионера, стоящего за спиной с обнаженным мечом? Неужто линия, прочерченная на высохшей земле оливковым прутиком, напоминающая склон горы или очертания согнутого лука? Вот она начала свой путь параллельно горизонту, робко, едва заметно отрываясь от невидимого притяжения, но осмелев, осознав свою внутреннюю силу, поднимается выше и к середине пройденного изгибает спину, будто кто-то желает согнуть ту самую ветвь оливы, но она не ломается и уже взмывает ввысь, приближаясь, прижимаясь, но не касаясь вертикали.

– Это гора, старик? – спрашивает солдат, пораженный столь явным безразличием жертвы к своей судьбе, висящей сейчас на волоске и полностью зависящей от его воли.

– Это гипербола, – спокойно отвечает странный старик.

– Скажи мне, чем ты можешь купить свою жизнь, я не намерен торчать здесь и слушать глупости, пока мои товарищи грабят город, – раздраженно говорит легионер.

– У меня нет ничего, кроме оливковой ветви, – старик демонстрирует прут солдату, – и Истины, ценность которой превосходит все сокровища Сиракуз.

– Видимо, это заклинание, превращающее камни в золото? – насмешливо спрашивает римлянин.

– Это Знание, преображающее человека в Бога, – не обращая внимания на смех, отвечает Архимед.

– В какого, их целый Пантеон? – заинтересованно спрашивает легионер.

– А который нравится тебе больше?

– Марс-воитель! – восклицает римлянин и задирает вверх свой короткий меч со следами запекшейся крови.

– Это несложная задача, – произносит старик, – ты им стал в тот момент, когда взял в руки гладиус.

– Неужели речь о Зевсе? – у солдата глаза лезут на лоб.

Архимед внимательно смотрит на римлянина, решая, как выстроить разговор, по всей видимости, свой последний, с солдафоном как с учеником, которого предоставила судьба, а не выбрал он сам.

– Эта линия, – наконец прерывает молчание Архимед, – путь на Олимп.

– Продолжай, – торопит его легионер, присаживаясь рядом на мраморную скамейку.

– Все, что под гиперболой, ну, то есть сама «гора», это Свобода Выбора, – старик обвел поле под линией прутком, – понятно?

Наклонившись к Архимеду получше разглядеть чертеж, римлянин уронил непристегнутый кассис к ногам старика. Солдат оказался молодым человеком, еще юношей, светловолосым галлом с веселыми глазами и обнадеживающей улыбкой.

– Я свободный человек, гражданин, – заявил он, – но мой центурион остер на словцо и у него тяжелая рука, это я насчет свободы выбирать.

– Мальчик мой, – ласково обратился к солдату Архимед, – свобода заключается в бесконечном множестве путей, приводящих тебя к выбранной цели, и не имеет отношения к римскому уставу и личностному восприятию окружающего мира отдельно взятого командира.

– Похоже на муравейник, – задумчиво произнес юноша, – внутри него много ходов, но он ограничен по размеру тем количеством былинок, которые натаскали насекомые.

– О, – воскликнул удивленный Архимед, – приятно узнать, что и среди вояк попадаются неглупые люди.

– Не забывайся, старик, – осадил его легионер, – ты в моей власти. Что над линией?

Архимед с нескрываемым интересом посмотрел на юного «завоевателя», потом перевел взгляд на чертеж: – Ответственность.

– Ответственность за что? – солдат поднял кассис и водрузил его обратно на голову.

– За выбор, – Архимед широко улыбнулся юноше.

– Если вершина «муравейника» – Олимп, то что здесь? – спросил легионер и с размаху вонзил гладиус в самое начало гиперболы.

– Точка Адама, – невозмутимо ответил Архимед.

– Что за Бог? – удивился солдат.

– Не Бог, Первочеловек. – Архимед веткой засыпал песчинками рубец, оставленный мечом, который юноша уже выдернул из многострадальной сиракузской земли. – Его свобода мала, он только что сотворен и почти ничего не знает.

– Как дитя?

Архимед кивнул головой: – И ответственность его, не знающего и облеченного малым выбором, ничтожна. Ребенок, повидавший на своем веку три-четыре холодных сезона, обронив по неосторожности масляный светильник и спалив жилище родителей и соседей, понесет иной ответ, нежели муж разумный, вроде тебя, сожжет по умыслу или во время осады дом врага своего.

– Что же ты скажешь, старик, про жилище Богов, Олимп? – с издевкой поинтересовался римлянин и, не трогая линии, по всей видимости из страха и преклонения, осторожно указал гладиусом на верхний конец гиперболы.

Легкая улыбка тронула уста старика, он прекрасно понимал, куда клонит солдат:

– Бог имеет безграничную Свободу Выбора.– Оливковый прутик прочертил линию вверх, сколько хватало его длины. – И безграничную Ответственность за это, а посему он не ошибается никогда. На этом зиждиться должна Вера в Него, а не на страхе.

– В них, – поправил старика юноша, – в Пантеоне двенадцать Богов.

– Двенадцать ипостасей одного Единого, – возразил Архимед.

– За речи такие предам смерти тебя, старик, немедленно! – вскричал легионер, но глядя на оппонента, не сопротивляющегося и не возражающего ничему, остыл.

– Кто же накажет Бога за содеянное Им, кроме другого Бога, оттого и есть не один Он, а двенадцать.

– Ты мудр не по годам, мальчик мой, ибо только что ответил на весьма важный вопрос сам. Бога может остановить только Он сам, выше нет никого, и только Он может разделить Себя на части, одна из которых будет судией другой. Абсолютная Любовь в основании своем есть Самопожертвование, Самооценка, Самоограничение и Самовоспитание. – Оливковая ветвь начертила на песке четыре точки, друг против друга, и соединила их линиями, получился Крест.

– Вот символ Божий, – уверенно закончил рассуждения Архимед.

– Ты выжил из ума, старик, – усмехнулся римлянин, – на таких перекладинах мы распинаем преступников, скорее это символ Наказания.

– Наказывая другого, наказываешь себя, – философски заметил Архимед. – Чужая боль не сводит мышцу, но губит сердце. Не вешает ли на крест человек Бога в себе, отворачиваясь от него в страхе и неверии?

– Мы отдельно, и Боги отдельно, нет никого их них внутри нас, – отчеканил юноша, «возвращаясь» в настоящего солдата, как только кассис придавил золотые локоны.

– Ты только что совершил распятие, сынок, всего Пантеона, – улыбнулся Архимед.

– Я разговариваю с сумасшедшим, к тому же еще и нищим, в то время когда мои сослуживцы набивают карманы сицилийским золотом, – картинно произнес юноша, – проболтай я с тобой еще немного, и мне не достанется ни монет, ни женщин, ни маленькой толики славы завоевателя Сиракуз, которую я оплатил своей кровью. – При этих словах легионер продемонстрировал старику кровоточащую рану на правом плече.

– Тогда поторопись, – невозмутимо ответил Архимед, – успеть насладиться чужой болью и страданием.

Он ткнул мыском сандалии в песок:

– В этом и состоит Свобода Выбора, но не забывай об Ответственности, которая пока еще давит (Архимед провел веткой по горизонтальной линии), а не является партнером (оливковая указка «запрыгала» через гиперболу на вертикальном участке).

Легионер, как завороженный, следовал взглядом за кончиком прутка, выписывающего разнообразные дуги, штрихи, окружности и «восьмерки» около «муравьиной горы». Что-то внутри головы кричало: «Иди в следующий двор, пока не поздно, пока разграбление города на полпути, пока еще есть время», но мягкий, ласковый голос сердца шептал: «Останься здесь, сделай правильный выбор, у старика есть то, чего не найдешь в сундуках и кошельках, не увидишь за оторванной половицей или сломанной каменной кладкой тайника».

Легионер колебался, что категорически запрещено человеку с оружием в руках. Видел бы меня сейчас центурион, думал он, все слова застряли бы в горле, а глаза точно вылетели бы из раковин. Хотя, возможно, что-нибудь вроде «солдат никогда не гнет спину перед врагом» сотник и выдал бы, а уж после затрещина, сравнимая с ударом стенобитного орудия.

Кстати, а почему линия «муравейника» изгибается так резко, от почти горизонтальной к почти вертикальной?

– Старик, – воскликнул юноша, – отчего твоя черта согнулась, как рыба, выброшенная на песок?

– Это точка излома, момент Пришествия, – ответил Архимед, сидевший с закрытыми глазами.

– И кто должен прийти? – недоуменно спросил солдат.

– Тот, кто принесет в Мир символ Божий, Крест, тот, кто объяснит Свободу и Ответственность всем, а не одному, как я толкую тебе сейчас.

– Как же он сделает это?

– Житием своим и смертию, – из-под опущенных век Архимеда покатились слезы.

– Если у тебя есть еще что-то, говори, время, проведенное в беседе с тобой, слишком дорого обходится мне, – заторопил юноша старика, прислушиваясь к шуму, замешанному на гоготе солдат и женских воплях, перемещающемуся по городу.

– Ты задаешь вопросы, я – ищу ответы, – смиренно промолвил Архимед.

– Тогда вот тебе задача, старик. Кто, даровав возможность делать все, что заблагорассудится, удержит безрассудство вольного в пределах «муравейника»? Скажи рабу – свободен, он и хозяина убьет. Что ж Бог твой, а моих вообще числом двенадцать, не додумался до этого, иль ты в своих речах мне лжешь?

Юный воин во гневе разметал песчаный «холст», затоптав изображенную оливковой веткой схему бытия.

– Додумались, мой друг, тысячелетие уж как в фараоновых землях хранятся письмена, высеченные на камне, кои и заповедовают, что делать, а чего не делать, дабы уравновешивать Свободу и Ответ за нее, – Архимед открыл глаза, – числом двенадцать.

– Странное число, почему не десять, как в моей контубернии, удобно, – возмутился легионер.

– Каждую из заповедей давал Бог, а их, как ты настаиваешь, двенадцать, – снова улыбнулся Архимед.

– Один, ты сказал, – возразил юноша.

– Один, себя двенадцать раз повторивший, – подтвердил Архимед.

– Ты спорщик, каких свет не видывал, старик, – рассмеялся римлянин, – но мне пора, я сыт твоими россказнями и плоть свою удовлетворил той Истиной, что обнажилась для меня. Стал ли я богаче? Верю, что да. Прощай, укройся в доме, он беден так же, как и ты, и вряд ли кто из легионеров позарится на жалкое жилище и старца, что без умолку бормочет о неведомых вещах.

Юноша развернулся к выходу, но вдруг услышал за спиной:

– Постой.

Старик неторопливо поднялся со скамьи и снова прочертил на песке свою гиперболу.

– Войдя в мой дом, ты находился здесь, – и он ткнул прутом в горизонтальную часть линии, недалеко от начала, – речь о твоем сознании, мой друг. Я в этот момент примерно тут, – и старик передвинул свою указку в вертикальную часть линии, чуть выше излома.

– Что же с того? – весело спросил солдат, вытягивая шею в сторону смещающихся к центру города звуков разграбления.

– Теперь ты находишься там, где не должен быть – подле меня. Ты узнал то, чего не прожил, а значит, не осознал.

Архимед провел линию от нижней точки к верхней:

– Я «перетащил» тебя насильно, так же, как Архием Коринфский убедил меня в свое время запроектировать на «Сиракузии» две дополнительные башни, что привело в дальнейшем к гибельным последствиям для судна во время шторма.

Легионер подошел к старику и похлопал его по худому плечу:

– Ничего, мне неплохо здесь, – и он указал гладиусом на верхнюю точку.

– Моя Свобода Выбора выплеснулась через «линию ограничения», я не удержал страстного желания учительствования в рамках предоставленной ответственности. Я сделал то, чего не должен был, гордыня прорвала сети, и я лечу в тартар. – Архимед посмотрел прямо в глаза солдату. – Откровение имеет определенный вес, и для познавшего, и для открывшегося.

Он мягко взял правую кисть юноши и направил гладиус острием себе на грудь:

– Мой выбор – смерть.

У римлянина глаза полезли на лоб:

– Глупости, старик, я не стану убивать тебя.

– Ты делал это много раз бездумно, как машина, сотвори же сейчас осмысленный акт выбора, все знание о коем я передал тебе, – настойчиво проговорил Архимед, нажимая лезвием на себя. На тунике проступило алое пятно.

Солдат отдернул руку:

– Поведай мне причину столь странного желания, и если убедишь, я сделаю то, о чем просишь.

Архимед вздохнул:

– Я вроде бы уж все сказал тебе, но повторю, знать, не дошли слова мои ни до ушей, ни до разума, ни до сердца. Всяк ограничен в могуществе своем согласно багажу, что за плечами он имеет, как видит мир и в нем себя, на что способен боле – впустить или отдать и жертву видит в чем, в ничтожном иль в великом. Его Олимп имеет высоту по силе ног, а захоти он прыгнуть выше, то крыльев не дано и весь полет – паденье в пропасть, то есть смерть.

– Скорей, старик, – раздраженно окликнул Архимеда солдат, – мне не достанется от славных Сиракуз буквально ничего, пока ты водишь хороводы слов вокруг меня.

– Война лишила меня всех учеников, быть может, кровь кого-нибудь из них засохшими пятнами «украсила» твой меч, а коли забрал их «совокупный ты», то и пришел ко мне.

– Да я случайно, – возразил юноша, – мог завалиться и к соседу.

Архимед покачал головой:

– Ты заменил их всех, энергия прерванной не в срок жизни привела тебя, ты полон ею, ты стал этой энергией.

– Старик, я не собираюсь быть твоим учеником! – закричал легионер и угрожающе поднял гладиус.

– Сделай то, что предначертано моим выбором, – Архимед ринулся на солдата. Меч опустился, римлянин у самого выхода из дворика оглянулся – возле мраморной скамейки, широко раскинув руки, лежал старик. От левого плеча вниз до пояса по белой тунике расплылась алая река, немного напоминающая гиперболу Выбора и Ответственности, ценности которой не хватило поверженному для оплаты своей жизни.

Кто ты, Архимед? Что заставило тебя принять смерть от руки того, кому передал увиденное и осознанное тобой в последние минуты пребывания на плотном плане?

Неужто желание сохранить обретенную Истину не только в душе своей, но и в сердце случайного ученика, дабы не растерять ее крупицы в потоке времени, не упустить золотую рыбу одной парой усталых рук и не потеряться, не разбрестись по странам и столетиям, но родиться рядом, ибо связаны кармическим узлом убийца и убиенный и встреча их в мире проявленном гарантирована, даже в качестве учителя и ученика.

Кто ты, Архимед? Может, ты и я?

Маленький Человек, цветок и зернышко

Правитель той страны был ростом невысок

И, чтоб не выделяться из народа,

Недолго думая, всем головы отсек –

Не терпит конкуренции природа.

Соберись с силами, путник, там, наверху, куда уводит узкая тропа, все еще видны руины грозного замка Властителя окрестных земель, что не знал устали в ратных трудах, не носил жалости в своем сердце и отрекся от мудрости не быть таковым, хотя предстать в подобном «обличье» пред Создателем есть полный резон отправиться в Темные Чертоги, где аспиды жалят воспоминаниями, а василиск снедает глаза клыками обличающими, и стоны страдающих тонут в вое тамошнего Хозяина.

Так и случилось бы с несчастной душой Тирана, не оберни он судьбу свою вспять, неожиданно для всех, но более для себя, а посылом такому изгибу Фатума послужило…

Впрочем, об этом лучше расскажет Маленький Человек, который встретит терпеливого путешественника на холодных камнях былого величия с цветком тысячелистника в правой руке и пшеничным зернышком на левой ладони. Он широко улыбнется, когда ты, пыхтящий, как котел с бобовой похлебкой на пылающем костре, измученный острыми боками придорожного аргиллита и цепкими руками колючих кустарников дикой розы, мокрый от пота, словно полдня, пока ты поднимался в гору, не светило яркое солнце, а валился с небес ливень, как во дни приснопамятного Потопа, преодолев последний поворот треклятой тропинки, ахнешь, увидев открывшуюся взору картину останков гигантского монстра, сотворенного руками тысяч рабов, поднимавших тем же путем, что пройден тобой, доломитовые блоки и мраморные плиты, дабы усладить глаз и выполнить волю Властителя, и скажет: – Я ждал тебя.

А ты, все еще пораженный гигантскими размерами руин, усиленными (на контрасте) скромными габаритами их обитателя, обескураженно пробормочешь: – Меня?

– Именно тебя, мой друг, – таков будет ответ.

Думаешь, сон обернулся явью, иллюзия примерила шляпку реальности и слилась с ней, юркая ящерка, скинув изумрудную кожу, превратилась в Маленького Человека и он разговаривает с тобой голосом твоего же воображения? Но ведь ссадины на руках и колючки в одеждах настоящие, а аромат розмарина, веточку которого сорвал на крутом склоне и засунул в котомку, до сих пор будоражит нос, значит, небыль происходящего не так уж отличается от были не случившегося, а стало быть, стоит послушать того, кто неотрывно смотрит на тебя снизу вверх и жаждет ответственного внимания.

– Что примешь от меня? – тем временем обращается к читателю обитатель руин и протягивает обе руки. Не пожимай недоуменно плечами, едва отдышавшийся путник, нужно сделать выбор.

– А в чем разница? – спросишь, но не меня, а Маленького Человека.

– Тысячелистник – история Большого Человека, ставшего Маленьким, а зерно – наоборот, – лукаво подмигнет собеседник. – Выбирай.

– Цветок, – сразу же пришло мне в голову, прости, читатель, возможно, твой выбор был иным.

– Тогда слушай, – Маленький Человек удовлетворенно кивает головой, – историю Тирана. Давно истлели кости тех, чьи руки тесали этот камень, память потомков уже не хранит имена, украшавшие гербы вельмож и рыцарей, вхожих в эти покои, ржавчина не оставила и следа от некогда грозных ворот, пускавших за стены, ибо другим образом попасть внутрь было не под силу ни одной армии мира, столь велик и крепок был замок, символ Властелина.

Многие тысячи невольников и невольниц, еще более многие тысячи воинов, глубокие подземелья, наполненные чужим золотом и страхом, реки вин, перемешанных с кровью, вычурное великолепие вверху и неподдельный ужас внизу, все имел Тиран и от обладания всем сходил с ума. Порабощенные соседи, приносящие дары и присягающие на верность, не знали, как угодить Суверену, «ослепшему» от блеска злата и каменьев, «оглохшему» от песнопений сладкоголосых дев и диковинных птиц, «онемевшему» от прелестей девственниц, лжи придворных.

Однажды в разгар шумного пира (надо сказать, предприятия, давно набившего оскомину Властителю по причине ежедневности и однообразия) герольд подвел к трону старика, почтительно предложившего Тирану обычное, ничем не примечательное, к тому же и плохо сделанное серебряное блюдо.

– Кто таков? – не глядя на подносящего, обратился Властитель к герольду.

– Дальние селения на окраине ваших северных владений, Господин, захваченные вчера. Это их представитель.

– Зачем мне это блюдо? – насмешливо поинтересовался Тиран у старика. – Если только отсечь твою голову и отправить на нем обратно.

– Место уже занято, Ваше Великолепие, – коротко ответил старик.

– О чем ты, несчастный? – возмутился Властитель.

– Блюдо с даром для Вас, моя же голова не достойна лечь рядом.

Тиран посмотрел на пустое блюдо:

– Чего же не зрят очи мои, но что есть там, столь важное, что оно важнее твоей головы, хотя и ее цена невысока?

Он улыбнулся, и зал подобострастно захохотал, отдавая должное шутке хозяина.

– В дар я принес то, чего не найти ни в ваших кладовых, ни в ваших владениях и даже ни в вашем воображении, – негромко промолвил старик.

– Порази меня, – грозно произнес Тиран, приподнимаясь с трона.

Нанести большего оскорбления Властителю было невозможно, тронный зал притих, как замирал всякий раз при объявлении войны очередному сопредельному государству (хотя, в нашем случае, подобные эксцессы стали нормой).

– На блюде «совесть ребенка», Ваше Великолепие, – старик жестом указал на центр подноса.

– Не вижу, – небрежно отозвался Тиран.

– Для нас видимо только то, чего мы осязаем сами, именно то, что в нас есть, – многозначительно прошептал старик.

– И что мне делать с тем, чего не вижу я, а значит, и не обладаю? – Властитель схватил за ухо мальчика-раба, стоящего с опахалом подле него по правую руку и притянул к себе: – Ты что-нибудь видишь, раб?

Мальчишка, корчась от боли, пропищал:

– Белый цветок, Хозяин.

Тиран оттолкнул раба в сторону и посмотрел на блюдо – в центре лежал маленький цветок тысячелистника.

– Ты подбросил его? – угрожающе обратился он к старику.

– Он «расцвел» сам, как только его «узрел» твой раб, – улыбаясь, ответил старик.

– Что это за цветок?

– Греки назвали его в честь Ахиллеса, сок этого чудесного растения останавливает кровь после ранения, – старик протянул блюдо Тирану, – а в тех краях, где слышен шелест ангельских крыльев, тысячелистник – символ Совести, останавливает потерю Божественной энергии после грехопадения.

Объяви сейчас Властитель войну всему миру или огласи герольд имя Сатаны, среди прибывших на пир гостей, в зале было бы не столь тихо. Всяк боялся вздохнуть, пошевелиться, моргнуть, в общем, хоть как-нибудь проявить свое присутствие. Знать дорого заплатила бы, лишь бы не быть сегодня в списках приглашенных, а чернь предпочла бы выносить помои и чистить отхожие места, нежели прислуживать за столом.

Тиран молчал. Волны размышлений пробегали по хмурому челу, тяжелый взгляд придавил цветок к блюду, расплющил его в попытке разглядеть за белым пятнышком нечто большее, чем хилые лепестки незатейливого кустарника. Старик, не шелохнувшись, держал на вытянутой руке удивительное подношение. Наконец Властитель прервал молчание:

– И что, такие цветы растут только в тех краях, где шелестят крылья ангелов?

– Они цвели и у нас, пока не пришел ты, – смело ответил старик, – это последний, не затоптанный железным сапогом, он твой.

Тиран протянул руку и пальцами, отягощенными перстнями и кольцами, осторожно, словно погружал их в плоть врага с тем, чтобы, ухватив за сердце, выдернуть его, еще живое и трепещущее, взял с блюда цветок тысячелистника.

Наберись смелости хоть один из присутствующих и оторви опущенные глаза от пола, увидел бы более редкое, чем огненный хвост кометы, явление – слезинку на лице Властителя. Единственным свидетелем невероятного факта случилось стать старику. Тиран, сжав цветок в кулаке, кивнул страже:

– Казнить.

Старик улыбнулся.

– Чему радуешься, смертный? – удивился Тиран.

– Она стоила моей жизни, – загадкой ответил старик, уводимый воинами из зала.

Пирующие равнодушно проводили взглядами привычную здесь процессию до дверей и обернулись к Властителю в ожидании приказов. На троне сидел сгорбленный, высохший, почерневший Маленький Человек с цветком тысячелистника в руке.

– Я возьму зерно, – воскликнет прослушавший историю читатель, – цветы мне никогда не нравились.

– Хорошо, – согласно закивает рассказчик, – тогда слушай.

Два здоровенных мулата, скорее напоминающих двуногих слонов, чем потомков Адама и Евы, без труда приволокли на плаху маленького человека. Они слегка расслабили огромные, блестящие на солнце мышцы рук, и безжизненное тело вывалилось из их объятий, как носовой платок из кармана, тихо, бесшумно, незаметно.

– Отсечением головы или более изящным способом? – обыденно поинтересовался Палач.

– Хозяин не уточнил, – ответили хором громилы и оставили несчастного старика наедине с его судьбой.

Палач взглянул на жертву и язвительно заметил:

– Для такого великана топор не подойдет. – Он порылся в карманах и выудил нож, которым ковырял в зубах после трапезы. – О, в самый раз.

Увидев лицо старика, он заржал, как безумный, хлопая себя по коленкам и вытирая слезы через натянутую на лицо маску.

– Лик свой скрываешь только от себя, – ответил на оскорбления старик.

– Не многие словоохотливы передо мной, – Палач сунул нож на место и взялся за топор, – последнее желание имеется?

– Желаю отведать пшеничное зерно, – старик подошел к плахе и уселся на нее, – всего одно.

– Странный у меня клиент, – подивился Палач и свистом подозвал к себе сына-помощника. – Слышал? Дуй на рынок, у главных ворот торгуют мукой, поищи на повозках, посмотри в спицах колес, пошарь в карманах у крестьян.

– Сделаю, – буркнул мальчик и, спрыгнув с помоста, исчез в толпе любопытных, начавших собираться поглазеть на действо.

Палач, протирая грязной тряпицей лезвие своего страшного инструмента, поинтересовался:

– Зерно тебе зачем, им не наешься? Может, вина, – он похлопал себя по поясу, на котором болталась кожаная фляга, – кислятина, жуть, но в последний раз сгодится.

Старик покачал головой:

– Зерно есть символ Божественного разделения единого на множество, символ Божественного познания самого себя, как бы со стороны.

– Чудны речи твои и попахивают богохульством, – перекрестился Палач.

– Что богохульного в том, что зерно, брошенное в подготовленную почву, становится тремя десятками таких же зерен, образующих колосок. Одно разделилось на множество, никто от этого не пострадал, только приобрел.

– Я лишаю людей голов, частенько множу их четвертованием, – засмеялся Палач, – что-то не похоже, чтобы кто-то из них остался доволен.

– Ты разламываешь зерно, а не сажаешь, – спокойно возразил старик, – ты разрушаешь себя на столько частей, сколько раз поднимал в воздух свой топор.

Палач опустил тяжелый инструмент на доски помоста.

– Я думаю об этом, старик, всякий раз, когда вижу перед собой шею очередной жертвы, но ответ прячется от меня.

– Вот, – послышался голос помощника снизу. Продравшись сквозь толпу, он бросил Палачу пшеничное зернышко. Тот протянул его старику: – Держи.

– Ответ прячется за твоей маской, – тихо произнес старик, бережно сжимая зернышко в ладони. – Вопрошающий разум и есть подготовленная почва, душа твоя может взрастить в трудах духовных колосок, разделить себя, подобно Богу.

– Не стать человеку подобным и равным Всевышнему, помрачился ум твой перед смертию.

– Не подобен и точно не равен, – улыбнулся старик. – Бог – это пшеничное поле. Слышал заповедь – Возлюби ближнего своего, выполни ее, встанешь колоском к колоску, зернышком к зернышку. – Он любовно посмотрел на «золотую» капельку в руке. – Вот и представь, какова должна быть Любовь к ближнему, чтобы превратиться в поле.

Первый раз в жизни у Палача тряслись руки. Старик покорно положил голову на плаху и сказал:

– Отдай ему это.

На раскрытой ладони уютно устроилось одинокое пшеничное зерно. Топор взмыл вверх, толпа ахнула и, выдохнув, восторженно взревела.

Соберись с силами, путник, там, внизу, куда уводит узкая тропа, прочь от руин грозного замка Властителя окрестных земель, ждет тебя иной мир, ибо ты, обремененный рассказом о тысячелистнике и зернышке, сам стал иным (или мне это только кажется), а известно, что мир меняется во след (а не перед) за нами, и не волнуйся о Маленьком Человеке, он умеет быть сильным и мудрым.

Каменные ступени

Где полны грезами мечты,

Там не устанут и уста от лжи.

Озерная рябь, мурашки по коже, острые языки ветра, смахивающие льдинки с белых макушек северных гор в поисках новых свобод, мысли из ниоткуда и ни о чем, всплеск, блестящее тело играющей рыбы, круги, круги, круги… и снова тишина, озерная рябь, мурашки и ветер.

Дом на берегу, почерневший старой, не струганной доской, пригнувшийся соломенной крышей к берегу под тяжестью забот, затихший в объятиях разлапистых елей с желанием уединиться, и только глазницы окон, омытые слезой-слюдой, открыто смотрят на озеро, северные горы с белыми шапками и тебя, склонившегося над водой с узкого помоста, вонзившего свои длинные дубовые ноги в илистое дно – рукотворные, чужеродные шипы в зеркале покоя и бесконечности.

Что увидел застывший в веках, на глубине прожитого через рефлексию собственного отражения на поверхности? Поведай, имярек, не утаи?

Я – Жрец. Триста шестьдесят пять каменных ступеней навсегда «приковали» меня к верхней площадке Храма Солнца. Это мой дом, ставший жертвенником, мой мир, превращенный в обсерваторию. Надо мной – Хунаб Ку, отец всех богов, глазам моим никогда не узреть лик Его, ибо прячет за своим желтым колесом небесное светило Славу и Величие Создавшего Все, чтобы не ослеп я, посмей оборотить очи свои против Его.

Подле меня – Ицамна, бог Мудрости, что способен растолковать ничтожному мне Слово Хунаб Ку, обращенное из-за солнца. Ночью же, когда Закон Жизни велит закрыть глаза и погрузиться в сон, Отец богов разделяет Себя на множество неисчислимое, открывая карты и схемы движения и покоя, рождения и смерти, прошлого и будущего.

Ицамна шепчет на ухо: – Следи, запоминай, записывай, сравнивай.

И я вслушиваюсь в голоса мерцающего Хунаб Ку, восхищаясь силой тысячеглазого Бога, вращающего Миром и прячущего в черной бездне свои блестящие одежды, дабы «соединиться» в урочный утренний час, не позабыв ни одной части Себя, и снова сокрыться за солнцем. И тогда Ицамна обращает усилия мои и внимание на город, стройными, бело-серыми квадратами расчерченный внизу. Оставив Храм Солнца в своем каменном сердце, разбежался он строениями по сторонам света и уперся в джунгли, опоясавшие творение рук майя изумрудной, трепещущей змеей.

То владения Юм Каакса, бога Кукурузы. Он не ждет ночной прохлады для разделения Себя, каждый, взявший в руки топор земледельца, уже поселяет в сердце свое частицу бога Кукурузы. Ицамна слушает Юм Каакса и передает Слово его мне, я же, Жрец, полученные знания спускаю майя. Время обработки почвы, дни, одобренные Юм Кааксом для помещения зерен в землю, смены сезонов, уход и полив, время сбора урожая под «присмотром» кукурузного бога – все, «уложенное» мне в «третье ухо», спускаю вниз, по ступеням Храма, к майя, смиренным и благодарным.

И все же дневные «заботы» Хунаб Ку по обустройству быта воплощенных, возведению жилищ, возделыванию почв, рождению детей и прославлению богов, Отцом которых он является, переведенные мне, Жрецу, устами мудрого Ицамна, не могут сравниться с ночным учением под присмотром Его бесчисленных глаз.

Затихнет мир нижний, солнце укатит сияющее колесо за лесной горизонт, ночь сомкнет веки майя и утихомирит обитателей джунглей, благостная тишина окутает Храм Солнца, и тогда я, Жрец, погружаюсь в озеро единения с Хунаб Ку. Глаза мои закрыты, мысли придавлены рукой покоя и недвижимости, сердце сокращает удары вдвое, и открываются «врата» на переносице, через них в меня входит Ицамна, бог, никогда не множащий Себя, но, оставаясь цельным, полностью заполняющий храм души, тело того, кто впустит доверившись и не устрашась.

Теперь я, Жрец, одно единое с камнем, ветром и ночью, я – тысячная часть Отца богов и я полон богом Мудрости.

– Жрец, – слышу я голос внутри, – Я Хунаб Ку, спрашивай.

– Я хочу знать о жизни, – отзываюсь я.

– О жизни в теле жреца, – не спрашивая, отвечает всезнающий Хунаб Ку.

– Да, о рождении и смерти, – подтверждаю я.

– О датах? – уточняет Хунаб Ку.

– Да, Величайший.

– Время передачи части Меня в телесный храм – Мой малый вдох, время, когда мой брат, Юм Кимил, Повелитель мертвых, заберет себе тело – Мой малый выдох. Твоя душа, моя часть, как и всякая другая, существует Моим дыханием. Всякий раз, отщепляя от себя, Я начинаю «дышать» в новом ритме.

– Сколько раз появляться мне в плотном теле, Величайший?

– До тех пор, пока Я не выдохну тебя полностью, при этом целиком вдохнув тебя, – голос Отца богов ласков и нежен.

– А количество вдохов?

– Как зерен в початке кукурузы – приблизительно одинаково, но у каждого свое.

– Ведом ли срок моего пребывания в телесном храме?

– Он определен заранее, но Юм Кимил может забрать тело раньше срока, через преждевременную смерть.

Я, Жрец, знаю, о чем говорит мне Отец богов. Сколько раз здесь, на жертвеннике Храма Солнца, я, поторапливаемый Повелителем мертвых через толкование Ицамна, вырывал сердце у майя, задаваясь вопросом – не полны ли уши мои придорожной грязи, не одурманен ли разум мой кактусовыми курениями, не легла ли пелена стенаний на очи мои, чтобы не смог я слышать, видеть и разуметь Истину? Горячее сердце, что сжимаю в высоко поднятой руке для Хунаб Ку, не ввергает ли меня, Жреца, в царство Юм Кимила еще глубже?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.