Монологи с размышлениями
Дара Преображенская

© Дара Преображенская, 2022

ISBN 978-5-0056-6148-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Если вдруг жизнь заведёт тебя в глубокую яму судьбы, никогда не отчаивайся, а поднимись и иди дальше.

Помни, судьба в твоих руках».

(Неизвестный).

СОДЕРЖАНИЕ

стр.

1. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – 4
2. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 11
3. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 18
4. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 25
5. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 31
6. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 37
7. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — -44
8. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 50
9. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — -56
10. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – -63
11. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – -68
12. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – -74
13. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – -80
14. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – - 86
15. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – - 92
16. – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – -97

1

«…Когда в хлеву обезьяньем

наскучит нам в ус не дуть,

я стану лунным сияньем,

ты тоже стань чем-нибудь…»

(Один мудрец).

….В детстве я была обычным ребёнком, ничем не лучше и не хуже остальных моих сверстников. Единственное отличие со слов моих родителей заключалось в том, что я своим упрямством добивалась всего, чего хотела.

Помню, я проревела всю ночь, требуя, чтобы родители купили мне новую куклу (родители, конечно же, были в жутком восторге от этого). Наутро, когда кукла была всё-таки приобретена, я потеряла к ней всякий интерес. Вообще, все мои детские выходки были связаны с игрушками.

Помню, в Москве, где мы с мамой и братом были проездом к Чёрному Морю, я «наревела грыжу», прося какую-то очередную куклу, которую тогда мне впервые не купили вопреки моему желанию.

Помню, по поводу грыжи мама говорила мне: «Не кричи, а то резать будут». Конечно же, меня никто не «резал», потому что грыжа впоследствии исчезла сама.

Помню (да, мои слова основаны только лишь на воспоминаниях, поэтому своё повествование я начинаю со слова «помню»), когда я была маленькой девочкой, я так сильно хотела иметь подруг, что даже не прочь была отдать все свои игрушки, чтобы со мной только дружили.

И я действительно отдавала куклы, мячики своим соседкам по двору, потому что они считали меня не такой, как все и сторонились. Однако это не помогало, потому что со мной всё равно не играли в том «объёме», как хотелось того мне. Я была «белой вороной».

Игрушки сыграли в моей жизни, жизни детства и позитивную, и негативную роли.

Что касается негативной роли, помню, когда мне было лет шесть или пять, мне очень хотелось иметь ещё одну «новую куклу».

В те времена мама ещё не прятала от меня кошелёк с деньгами, и он свободно лежал в коридоре прихожей на трюмо. Улучив момент, я тайком вытащила из кошелька три рубля.

Затем я пришла в «Детский мир» тогдашних «советских времён» и выбрала себе куклу. Это была обычная кукла в бардовом платьице, голубыми искусственными волосами и маленьким бантом на голове. В общем-то, ничего особенного, кукла, как кукла. Осознание того, что я сделала что-то не так, что-то совсем недопустимое, пришло ко мне позже.

Помню, тогда был ясный летний солнечный день. Я предложила куклу одной соседской девочке (кажется, её звали Наташкой); я просто хотела возвратить маме обратно эти три рубля, которые я украла у неё. Наташка была младше меня года на два-три. Она, разумеется, отказалась от куклы, потому что она была ребёнком, и у неё не было денег.

Я незаметно занесла свою покупку домой, включила телевизор советских времён «Горизонт». Помню, там шёл какой-то детский фильм (кажется, про Петрова и Васечкина).

Смотреть кино мне совсем не хотелось, мозг сверлила одна и та же мысль: «Как вернуть обратно деньги?»

Но на ум не приходило ничего путного.

Увидев меня, мама, помню, спросила: «Ты не видела трёх рублей?»

Я, конечно же, ответила, как могла:

– Нет, не видела.

Однако, на душе было тошно и противно.

Затем я подумала, может, мне действительно стоит признаться во всём и совершить, возможно, один из первых настоящих поступков – впервые за всю свою короткую жизнь?

Наконец, я всё-таки решилась.

Помню, я позвала маму, которая была на кухне, и сказала, что мне нужно с ней поговорить.

Я рассказала ей, как всё было, что это я вытащила три рубля из кошелька, пошла в магазин и купила себе куклу.

До сих пор задаю себе один и тот же вопрос: если бы я тогда знала, что последует за моим признанием, сделала бы я подобное, т.е. призналась бы в содеянном или нет?

Наверное, призналась бы. Призналась бы, так как существовать с этим «грузом» в душе – непростая задача. Но это я говорю так сейчас – с позиции своего сегодняшнего опыта и жизненной мудрости. Раньше бы я ответила себе: «Нет, не призналась бы».

Мама настегала меня ремнём так, что из ягодицы пошла кровь.

….Было очень больно. Затем помню, я пролежала всю ночь на голом полу под кроватью, боясь выйти оттуда и показаться на глаза. Я прорыдала всю ночь. Помню, в день моего наказания, когда папа пришёл с работы и спросил, почему я лежу под кроватью и реву, мама ответила:

– Она украла у меня три рубля. Пусть лежит.

Что бы я сделала, как бы поступила, если бы была матерью? Я задала себе этот вопрос, уже спустя много лет. Мне кажется, страх того, что ребёнок станет неконтролируемым, необузданным, толкает родителей на жестокие действия по отношению к своим детям. Это, прежде всего, страх за себя, что когда-нибудь твой ребёнок реализует те жестокие порывы, которые есть в твоей душе, и станет обращаться с тобой так же, как и ты с ним.

В последующем эту куклу держали на верхних полках консолей и периодически показывали мне, чтобы я всегда помнила о своём некрасивом поступке. Куда делась эта кукла, я не знаю; скорее всего, её выбросили на помойку.

….На следующий день после данного происшествия, мама, возможно, поняв, что переборщила с воспитательными мерами, разбудила меня, покормила стаканом молока с коржиком. Я всё ещё внутри рыдала, но коржик был очень вкусным.

– Поехали на Чепцу, – неожиданно спокойно сказала мама, обратившись ко мне.

Чепца – это маленькая река, на которой стоит наш город – обычный провинциальный городок на Урале. Вообще-то, когда-то в дореволюционные времена Чепца была судоходной рекой, но затем когда на берегу вырубили большую часть леса, она обмелела. Хотя и поныне в некоторых местах существовали «воронки». Попав в эти «воронки», тонуло много людей.

Поэтому Чепцу в народе называли «коварной рекой», рекой с «двойным дном». Её можно было пройти вброд по колено, но в некоторых местах «через воронки» открывалось это самое «двойное дно».

Помню, однажды мы с мамой, её приятельницей и сыном приятельницы (её звали Людмила Синицына), перешли Чепцу вброд, попали под проливной дождь, промокнув до нитки. Существовала даже легенда, откуда произошло название Чепцы.

Как-то раз мимо реки Чепцы проезжала императрица Екатерина II. Она решила посмотреть на реку и случайно уронила в неё свой чепец. Поэтому её и назвали Чепцой.

Вообще, город Глазов – не такой уж забытый всеми зачуханный городишко. В своё время в нём побывал Сталин, жил известный писатель Короленко, который как-то назвал Глазов – «ненастоящим городом» из-за его кривых мощёных улочек, деревянных домишек.

Конечно, за столь долгие годы город Глазов преобразился существенно, и сейчас имеет довольно респектабельный вид со множеством высотных многоэтажек, широкими улицами, по бокам которых за считанные годы выросли различный бутики и коммерческие магазины. Однако несмотря на это, всё равно провинциальный городок остаётся провинциальным.

Да, почему его название Глазов? Оказывается, если смотреть на город сверху, то он чем-то напоминает огромный глаз – мост через Чепцу – это веко «глаза», а расходящиеся в разные стороны улицы – его «ресницы». Кстати, на гербе города тоже изображён глаз и стреляющая из лука рука. Так вот, в те далёкие времена считалось особенным кайфом посидеть на Чепце, позагорать в ясный солнечный денёк.

Мама, чтобы помириться со мной, предложила мне пойти с ней на пляж после завтрака, состоявшего из стакана молока и коржика.

Помню, в то утро мне было очень больно сесть завтракать, потому что вся моя задница буквально горела после того, как накануне меня отстегали ремнём. Там, на ягодице зияла болячка, которая периодически кровоточила.

Мы пошли с ней на пляж, где сидели на ярком полуденном солнышке, ели мороженное и наслаждались летним отдыхом.

Через много лет, когда я работала врачом, и у меня никогда не хватало денег до следующей зарплаты, я взяла у родителей 2000 рублей из тех денег, что мама зарабатывала на сеансах, проще говоря «украла». Это случилось 7 января на Рождество, когда я внеурочно вышла на работу в поликлинику тубдиспансера (тогда я работала врачом-фтизиатром тубдиспансера). Мне очень хотелось купить хорошую кулинарную книгу, сделать стрижку и вкусно поесть (я страдала булимией и пищеманией, после обильных трапез делала себе промывание желудка и кишечника, но об этом я расскажу чуть позже), я вернулась с работы где-то в первом часу дня. В желудке урчало.

Родители сидели на кухне и обедали, пахло супом (я уже тогда была сыроедкой-вегетарианкой, поэтому суп не ела, но об этом тоже позже).

Я незаметно пробралась в их комнату, где находился ларец с деньгами, раньше в нём хранились нитки. Я вытащила незаметно 2000 рублей; деньги были завёрнуты в газету и уже предварительно посчитаны на бумажке, но я не заметила её, потому что она выпала.

Счастливая от того, что сейчас я делаю море покупок, я ушла из дома и прежде всего направилась в книжный магазин. Я купила себе красивую кулинарную книгу с водоотталкивающими страницами. Затем я сделала себе модную стрижку и накупила всякой всячины на стол на Рождество.

Осознание того, что я сделала нечто дурное и ужасное, пришло ко мне после того, как я возвратилась обратно домой. Меня испугала сначала эта гнетущая тишина, царившая в квартире. Сердце ушло в пятки. После того, как я открыла дверь своей комнаты, мне всё стало сразу ясно.

На столе стоял открытый пустой ларец. У меня прошёл от страха по спине холодок. Почему, ну почему я не осталась с родителями там, в той безмятежности, том спокойствии, а ушла искать себе приключений «на пятую точку»? Чем заслужили мои родители, чтобы их дочь так себя вела, воровала их деньги?

Мне хотелось скрыться, убежать в церковь и, стоя на коленях, долго-долго молиться перед иконой Божьей Матери. Мне было стыдно.

В сотый, тысячный, миллионный раз я поклялась себе, что больше никогда не допущу подобного. Тщётно!

Я писала картины, но рамки к ним были «неподъёмными» для меня – они тоже были сделаны на деньги, которые я присвоила себе, пусть даже и на «благое» дело, но об этом тоже чуть позже.

Однако были и приятные моменты в моей жизни.

Помню, мне было тогда лет пять, был ясный солнечный день, я играла со своими подружками в «цветочных принцесс». Мы просто делали из цветов маленьких кукол и строили им «воздушные замки» из песка. Для своих поделок мы обычно использовали венчики ярко-жёлтых одуванчиков и вьюны. У одуванчиков мы осторожно расслаивали стебельки, и получались очень забавные завитушки, игравшие роль волос, локонов наших принцесс. Платьями являлись сами венчики. Эти «принцессы» жили в роскошных замках, сделанных из песка. Мы подбирали им зеркала, украшали замки другими цветами, и были очень горды этим. Нечто похожее на Барби с её аксессуарами.

Я помню, когда я была ещё студенткой и училась в Перми в медакадемии, я купила себе роскошную куклу Барби – длинноногую блондинку с большими голубыми глазами. В этом магазине игрушек продавались не только Барби, но и Жасмин в красивых красочных нарядах, также там были отдельно одежды для Барби и Жасмин.

Не помню, но, кажется, эту свою первую Барби я продала, потому что на последнем курсе у меня катастрофически не хватало денег, а кукла была в хорошем состоянии.

….Помню, после игры в «песочные замки» родители и я шли обедать в столовую. По тем временам в советских столовых кормили хорошо и относительно дешёво. Ты мог, например, пообедать вполне сытно всего за рубль или чуть меньше.

Тогда всё были дёшево – хлеб стоил 20 копеек, молоко 15, мороженное в вафельных стаканчиках 20 копеек. Рассказывали, целые семьи студентов могли существовать на 40 рублей в месяц студенческой стипендии.

Из чего состоял наш тогдашний обед? Прежде всего, суп (рассольник или борщ), второе – я очень любила «ленивые» голубцы с тушёной капустой на гарнир и сметанной подливкой. Затем обязательно брался салат – либо винегрет, либо «зимний». На третье – сок, либо томатный, либо персиковый и булочка. После подобных обедов я чувствовала какое-то блаженство.

Помню, когда мама дежурила в смену (тогда она была медсестрой в стационаре туберкулёзного диспансера), мы с папой ехали на машине на пикник. Сначала мы заезжали во 2-ю столовую по улице Дзержинского. Там тоже вкусно кормили, насколько я помню. Помню, там очень неплохо готовили тефтели и различные диетические обеды. Позже в послеперестроечное время эта столовая была переделана в боулинг и кафе.

…..Затем мы ехали на реку Чепцу и отдыхали там. Мы купались, плавали в её спокойном течении. Затем после «водных процедур» вновь устраивали себе пикники, если бутерброды и варёные яйца, пили чай из термоса, заготовленный заранее. На подобные пикники мы также ездили полной семьёй, когда с нами была и мама (кроме брата). Помню, на берегу я проделывала разные акробатические упражнения, расстелив одеяло прямо на траве или сухом речном песке. Я делала «мостик», «лягушку» – это специальные упражнения на растяжку.

Когда я была в пионерлагере «Звёздочка», который расположен на берегу Чепцы, родители тайно забирали меня и ещё одного знакомого мальчика и уезжали на берег, чтобы пообщаться с нами. Почему «тайно»?

Дело в том, что режим в лагере был достаточно строгим, и родителям отдыхающих детей не разрешалось переходить за границы лагеря.

Вообще, подобные отлучки из дома я переносила с большим трудом. В детсадовском возрасте меня возили на детскую дачу. Помню, я орала до истерики, мне так сильно хотелось домой. Я не переношу в силу своей «свободолюбивости» жизнь «под команду», когда заставляют ходить строем, «гребут всех под одну гребёнку». Просто я считаю, что каждый человек – это, прежде всего, личность, индивидуальность; к каждому нужен индивидуальный подход, и нет в мире совершенно одинаковых людей. Мы все разные, мы все Личности с Большой Буквы. Просто не каждый человек осознаёт это и принимает.

Не знаю, возможно, я льщу себе, но мне кажется уже издалека прожитых лет, что я никогда не была, как все, начиная с детского сада. В группе меня называли «чернокрасом», потому что я носила чёрное шерстяное платье с вышитыми на нём маленькими разноцветными звёздочками.

Вообще, Чернокрас был отрицательным персонажем. Это – главный герой одной детской сказки о красках. Собственно говоря, это был Король красок; он пообещал, что раскрасит мир в чёрный цвет, потому что по своей природе был зол и не любил краски.

Нет, я вовсе не являлась злым человеком, просто меня не любили. Я отличалась от остальных детей. В нашей садиковой группе было два хулиганистых мальчика – Серёга Кабанов и Димка Баженов. Все их боялись, в том числе и я, потому что они всегда дрались. Мне почему-то «везло», я попадалась с ними в одну «тройку» дежурных по группе – мы должны были протирать пыль с подоконников, поливать из лейки цветы, убирать игрушки.

Позже я поняла, что эти мальчишки вовсе не такие уж плохие, они со мной никогда не дрались, потому что я не задирала их.

В детстве со мной произошёл ещё один случай – я очень любила детские игрушки, и мне очень понравилась маленькая куколка, принадлежавшая дочери нашей воспитательницы Галины Павловны. Вторую воспитательницу звали Верой Сергеевной. Я попросила у неё куклу просто так подержать в руках. Без всякой задней мысли девочка дала мне свою куклу. Она была жёлтой резиновой, сделанной в виде девочки в зимней одежде. В тот день я унесла куклу и больше никогда не возвращала её её законной владелице.

В тот день (это был зимний день) с неба падал снег, мы с братом пошли во Дворец Спорта, я ждала его на улице возле телефонов-автоматов, а он ходил в клуб по спортивному ориентированию выяснить кое-какие вопросы. Я стояла рядом с телефонами и внимательно разглядывала свой новое приобретение.

Стыдно за свою проделку мне стало лишь спустя много лет. Мысленно я неоднократно просила у неё прощения…..однако всё равно несмотря ни на что это не очистило мою совесть.

Ещё я сильно била и наказывала котёнка Тишку, потому что боялась, что если он не приучится к туалету, то мама выбросит его, как она сама говорила мне. Котёнок был сереньким с белой грудкой и белыми лапками. На самом деле я нашла его по объявлению в газете. Кошечка, у которой родились эти два котёнка, была ничейная и жила в пункте проката фильмов.

…..Я купила ей пакет молока по 10 рублей и ушла, выбрав серенького котёнка мальчика. К тому времени у нас уже был взрослый чёрный кот по имени Семён. Я решила взять ему друга, потому что видела, как он скучает.

– Если ты не приучишь его к туалету, то я выброшу его, – сказала мама.

Увы, к туалету малыш никак не хотел приучаться, постоянно ходил под родительскую кровать.

Кажется, я нарушила ему один глазик, потому что шлёпала малыша по заднице и по голове. Возможно, этот глаз ему расцарапали другие коты, однако в результате он всё равно не видел на этот глаз. Второй глаз был здоров. Я таскала его за хвост, обливала душем – тщётно; очень медленно его всё же удалось приучить к туалету.

Родителям я соврала, что нашла котёнка. Я взяла его слишком маленьким, купила пустышку, бутылочку и осторожно выкормила Тишку коровьим молоком. Он вырос, окреп, но, к сожалению, у него оказались больные почки.

Родители заплатили за операцию по удалению камней; но через несколько лет его всё равно пришлось усыпить, так как Тишка медленно умирал от воспалению почек и мочевого пузыря, у него начался сепсис – никакие антибиотики и промывания ему больше не помогали.

Сенька, являясь свободолюбивым котом, убежал от нас, потерявшись на огородах у знакомой нашей семьи через открытое окно автомобиля, потому что мы не выпускали его на улицу. Мы боялись, что он заболеет и принесёт в дом какую-нибудь заразу.

Эти события имели место, когда я была уже взрослой, но меня до сих пор мучает совесть, и слёзы наворачиваются на глаза, когда я вспоминаю Тишку. Он заронил в моей душе глубокий след и явился для меня учителем Большого Терпения и Прощения.

Вообще, с животными у меня всегда были сложные взаимоотношения. В детстве я очень часто собирала и несла домой брошенных котов, но они, как правило, убегали от нас, так и не привыкнув к туалету.

Кота Ваську мы взяли у соседки по подъезду. Увы, он заразился кошачьей чумой и умер. Помню, я долго плакала, потому что мне было очень жалко его.

Эти коты меня научили тому, что, во-первых, когда ты приучаешь котёнка к туалету, никогда нельзя практиковать жестокое обращение с ним. Только лаской и пониманием ты можешь привить ему какие-то хорошие качества. Кстати, это в большой степени относится и к людям.

Во-вторых, если ты родился человеком, никогда не воздействуй силой на более слабых, чем ты, существ. Они не виноваты в том, что ты сильнее их физически. Они просто не поняли, что ты хотел от них.

В-третьих, даже обычный котёнок способен научить тебя намного большему, чем тысячи книг вместе взятых своими терпением и любовью.

….Да, в детстве я была вообще-то непоседливым ребёнком. Помню, когда мы с мамой ездили отдыхать в Евпаторию (я была очень болезненным ребёнком), нас, детей отдыхающих, определили там в садиковую группу. Мы занимались в небольшом одноэтажном здании – там нас кормили, мы играли, смотрели мультики. Однажды туда приехало телевидение, чтобы снять программу об этом санатории «Мать и Дитя». Всех детей предупредили, чтобы каждый из нас занимался каким-то одним определённым делом. Я сказала, что хочу рисовать, поэтому мне сразу же вручили карандаши и бумагу. Я, конечно же, в силу своего возраста не понимала, что нас снимают на камеру взрослые дяди и тёти.

Нарисовав что-то, я увидела больших белых медведей – мягкие игрушки. Я никогда не видела таких раньше, и мне вдруг захотелось подержать их в руках. Однако мне не разрешили и сказали, что я должна ещё рисовать, потому что съёмки не окончились. Все остальные дети продолжали свои занятия, я была единственным ребёнком, кто проявил подобную неусидчивость.

Может быть, они знали, что их снимают? Может быть, до их сознания дошло уже в том возрасте, что их снимают, и что означает «снимать на камеру»? Тогда впервые я поняла, что отличаюсь от этих детей, и впервые мне стало неловко за это.

2

«…Не верь, не бойся,

не проси….»

(Расхожая тюремная поговорка).

…..Моя мама родилась в обычной крестьянской семье. Они жили в деревне под названием Блинёнки в Кировской области. Собственно, это был районный центр в то время (1937 год). Сейчас от деревни уже ничего не осталось – мы были там, когда семьёй ездили в Кировскую область за грибами. Собственными глазами я видела яблони, которые уже одичали. Такие яблони обычно стояли возле каждого дома.

Из домов остались два-три дома практически с отвалившимися крышами. Вместо окон в стенах зияли чёрные прямоугольные пустоты. Грустное зрелище, наводящее определённые воспоминания.

Отец Пётр был кузнецом. Он женился на бабушке – простой деревенской женщине, уже будучи вдовцом. От первого брака у него осталась дочь Таисья, уже достаточно взрослая к моменту рождения моей мамы.

Я смотрю на фотографию деда – передо мной высокий молодой красивый мужчина крепкого телосложения с усами и твёрдым взглядом.

Мама практически не помнила отца – только когда перед уходом на фронт он брал её на колени. В избе было дымно от того, что мужики очень много курили.

В семье было пятнадцать детей – пятеро из них выжили, остальные рано умирали.

Дедушка, будучи отличным кузнецом, зарабатывал неплохо, обеспечивал семью, которая по тем меркам считалась вполне зажиточной.

Старшую сестру звали Анастасией (кроме сводной сестры Таисии), брата – Яковом, третьей была мама, четвёртой – Лариса. Пятая сестра Фаина родилась неполноценной, и её в детстве отдали в интернат для умственно отсталых детей. Её дальнейшая судьба до сих пор неизвестна.

Началась война, и дедушка ушёл на фронт. Я думаю, мой дед был очень честным человеком, потому что он мог не участвовать в военных действиях, на это у него был специальный документ – наверное, потому что в тот тяжёлый период в стране требовались кузнецы. Но он всё равно записался добровольцем и, почти пройдя всю войну до конца, погиб в 1945 году в Берлине совсем незадолго до её окончания. Он похоронен в Германии в Братской могиле.

Если бы у меня была такая возможность, я обязательно съездила бы к нему, чтобы просто поклониться его останкам.

Мама много рассказывала о своей родне и о жизни в те далёкие до и после военные времена. Она говорила, что получилась довольно необычная история со сватовством её отца.

Дело в том, что первоначально он хотел посвататься к родной сестре моей бабушки Дарьи, которую звали Марией. Рассказывали, что она была очень красивой девушкой. А Дарья к тому времени была уже вдовой. Она приглянулась Петру ещё на сельской ярмарке. А когда Пётр пошёл свататься к Марии, на крыльцо вышла Дарья. Увидев её, он сказал:

– Я пришёл свататься к ней, к Дарье.

Говорили, после этого случая со стыда Мария уехала из деревни в Ленинград. Затем впоследствии она вышла замуж, и эта нить затерялась среди тысяч, миллионов человеческих судеб…

Мама рассказывала, как однажды они – три сестры: Анастасия, мама и младшая Лариса, пошли за черникой в лес. Мать, моя бабушка Дарья, отправила их с соседкой. Соседке показалось, что три девушки наберут очень много ягод по сравнению с ней. Тогда она решила специально завести их в лес и сбежать. Они встали в четыре утра, затем все вчетвером попили чай в маленькой избушке, а в шесть часов вошли в лес.

Женщина тихо ушла, перестав откликаться на «ау». Говорили, к 12 часам дня она была уже дома с полной корзиной ягод.

– А разве они не пришли? – спросила притворно соседка.

Дарья ответила вопросом:

– Как же они придут, если они ушли с тобой, не зная этих мест?

Мама впоследствии рассказывала, как всех трёх сестёр сковал дикий первобытный страх, когда они обнаружили, что заблудились. Уже начало смеркаться, на небе появились первые звёзды. Моя мама проявила находчивость, она полезла на огромную сосну. Сёстры отговаривали её, но она всё равно полезла.

Это была очень высокая сосна (маме тогда исполнилось шестнадцать лет), она могла в любую минуту упасть с неё и разбиться насмерть. Она увидела прогалину недалеко от вырубок. Там на небольшом холме располагалась деревушка. Глубокой ночью они вышли на деревню.

Анастасию попросили стучаться во все окна. Наконец, им удалось выяснить, где расположены Блинёнки. Оказалось, мамина деревня располагалась километрах в десяти от той или пятидесяти. Их предупредили, что если идти по кривой, то путь короче, но там водятся медведи. Они бежали и кричали, боясь наткнуться на лесных жителей. Платья на них были все разорваны, ягод в корзине не было, лишь еловые ветки.

К утру они, наконец, добрались до дому.

Описываемые ниже события произошли, когда мама уже училась в Глазовском медучилище. На следующий день ей нужно было возвращаться обратно на занятия.

Мама рассказывала, что в детстве, когда её ещё не отдали в детдом, она перенесла корь в очень тяжёлой форме. Она рассказывала, что в то время все родственники думали, что она умрёт и даже готовили ей гроб. Но мама выжила. Со здоровьем у неё тоже было не всё в порядке. У неё было больное сердце (помню, проблемы с сердцем сказались в будущем; дело в том, что у мамы в возрасте старше 60-ти лет повышалось давление, которое с большим трудом снижалось с помощью таблеток). У мамы в молодости (впрочем, как и у меня) было низкое артериальное давление.

Мама рассказывала, как в детдоме их возили отдыхать на Чёрное Море (ей тогда было уже лет 12 или 14). Всем детям разрешалось купаться в море, но не маме, потому что воспитатели боялись, что у неё не выдержит сердце.

Мой прадед со стороны матери по рассказам мог хорошо ориентироваться по звёздам. К нему всегда обращались односельчане, дабы узнать, когда и что сеять. Умер он мучительной смертью (возможно, кто-то позавидовал его способностям, возможно, так сложились обстоятельства). Он по ошибке выпил сулему, и у него практически «сгорел» пищевод.

Прабабушка, его жена, была знахаркой. Она знала множество заговоров и молитв, могла «заговаривать» кровотечение у рожениц.

Мама рассказывала, что она была похожа на родню отца, а не матери. Она очень тепло вспоминает о своей бабушке (моей прабабке), которая её любила. Ещё она была близка со сводной сестрой Таисьей. В последующем Таисья уехала в Москву, вышла замуж и являлась партийным работником.

В молодости мама несколько раз ездила к ней в гости в Москву. Передо мной семейная фотография, где ясно видна Таисья. Молодая женщина с модной по тем временам причёской. Если бы фотография была цветной, то виден был бы румянец на щеках. Впоследствии она умерла от рака, а, скорее всего, от той нелюбви, которую она недополучила в своей жизни.

До сих пор сохранилась книга под названием «Медицинская энциклопедия», изданная в 1967 году, которая была подарена маме Таисьей. Там есть слова, написанные её довольно аккуратным почерком: «Близкому и родному человеку от сестры».

На этой же фотографии я вижу лицо бабушки Дарьи со светлыми глазами в белом платке на голове – обычная деревенская женщина. Яков – молодой мужчина с короткой стрижкой и чуть раскосыми глазами. Говорили, у него был внебрачный ребёнок, которого он так и не признал.

….Мама – красивая девушка черноволосая черноглазая с правильными чертами лица. Лариса – подросток с немного испуганными круглыми глазами.

Мама всю жизнь чувствовала какую-то отчуждённость в семье особенно после того, как пришла похоронка на отца. Бабушка очень любила старшую сестру Анастасию, исполняя все её прихоти. Семья после войны стала бедной, так как погиб единственный кормилец. У них осталась корова, дававшая молоко и уйма ртов.

– Корову продать, а Тамарку с Фаиной отдать в детские дома, – таков был семейный вердикт, вынесенный на семейном совете.

Корову продали, чтобы Анастасия вышла замуж. Идея, чтобы сдать маму в детдом принадлежала также Анастасии. В документах ей прибавили лишний год, чтобы отдать в интернат, потому что до семи лет в военное и после военное время в детдом не брали. В то время многие семьи, чтобы как-то «выкрутиться», отдавали детей в детдома, но после окончания войны они забирали их обратно и воспитывали.

Маму не забрали – с этого момента она стала «отрезанным ломтём». Она помнила, как сильно она ревела, когда её привезли в детдом. Привезла сестра Анастасия, которая в будущем сыграла в её судьбе негативную роль. Но об этом чуть позже.

Мама рассказывала, как они жили в детдоме. Дети выращивали самостоятельно под руководством воспитателей овощи, дежурили по кухне, чистили картофель для еды.

Ей пришлось до конца бороться за себя, потому что, как говорила мама, если ты этого не сделаешь, то «тебя съедят другие». Возможно, по этой причине в будущем она стала жёсткой и непреклонной, а, по сути, она – довольно чувствительный и ранимый человек.

Она не чувствовала материнской любви, потом впоследствии тоже не проявляла этой любви ко мне – своей дочери. Нужно было приложить много усилий, чтобы «растопить её сердце». Мама рассказывала, что однажды её хотела удочерить одна воспитательница, но не сделала этого, потому что бабушка не написала отказную от мамы.

– Я уже начала привыкать к этой женщине, – рассказывала мама.

Она приезжала по выходным, чтобы как-то помочь семье, но всё равно она была «отрезанным ломтём».

Воспитанников, окончивших детский дом, ждало неплохое будущее. Дело в том, что их обеспечивали, во-первых, жильём, а во-вторых, они имели возможность без экзаменов поступить в лесной институт и таким образом получить высшее образование.

Однако в то время Анастасия позвала её к себе, чтобы водиться с племянниками. К тому времени у неё уже было двое маленьких детей. А маме так хотелось быть поближе к родной сестре. Для виду она отнесла её документы в заводской техникум, заведомо зная, что мама не поступит туда, потому что у неё не было никакого времени на подготовку.

Она действительно не поступила, а возможность обучаться в лесном институте также была упущена безвозвратно. Так мама осталась водиться с племянниками.

Сестра жила на окраине города в посёлке Сыга в скромном деревянном доме с сенями. За «свою работу» мама получала «паёк», но всё равно со слов свекрови она поняла, что «объедает» их. Её выгнули жить в сени, как скотину; когда наступил август, она стала замерзать в сенях. И тогда мама приняла самостоятельное решение – ей нужно получить хоть какое-нибудь образование. Она сдала свои документы в медучилище и начала усиленно готовиться к экзаменам, невзирая на упрёки сестры и её свекрови, ибо всё своё свободное время она тратила на подготовку к экзаменам, а не на племянников.

Наконец, она поступила. Жилья и денег у неё не было, и ей пришлось полуголодной ходить в городскую столовую. За 1 копейку она брала стакан чая, а хлеб был бесплатным. Таким образом она «протянула» с месяц (в доме её сестры не кормили, а ей самой было неудобно просить еды).

…..Затем какой-то преподаватель походатайствовал за неё, и мама получила общежитие. Она начала учиться «без троек», и ей регулярно платили стипендию.

Мама рассказывала, от сестры она переселилась в общежитие уже глубокой осенью с ведром картошки. В одной комнате с мамой жили девочки, у которых были живы родители. Они ездили на выходные домой и привозили продукты. Мама же была фактически сиротой, и ей не откуда было ждать «манны небесной».

Мама рассказывала, как однажды её обокрали – это сделала соседка по комнате. Староста группы, чтобы помочь маме, вынесла этот случай на суд общественности.

– Если деньги не вернутся, – громко заявила староста, – я буду ходатайствовать, чтобы этого человека отчислили из медучилища.

После этого деньги неожиданно подкинули в мамину тумбочку.

Она ещё рассказывала, что в последующем каждый раз откладывая со стипендии, мама решила купить ручные часы, потому что на занятиях они считали пульс у больных, и им нужны были эти часы. Она рассказала Анастасии о своём желании.

– Дай деньги, – произнесла старшая сестра, – я сама куплю тебе на них красивые часы.

Мама естественно поверила ей в силу своей молодости, тем более, это сказала ей её родная сестра. Прошёл месяц, другой, а часов всё нет и нет. Им уже начали говорить на занятиях, что не допустят без часов. Оказалось, эти сто рублей Анастасия потратила на семью – на покупки себе и детям. Пришлось заново копить деньги, отказывать себе во многом и даже в самом необходимом. Часы всё-таки были куплены, они действительно были очень красивыми.

Мама рассказывала, когда они переехали в Глазов всей семьёй в квартиру, которую достал Яков, бабушка, ихняя мать, не получала пенсии – семью содержали практически два человека – мама и Яша. Лариса к тому времени ещё только училась. Мама вкладывала в семейный бюджет даже чуть больше дяди, так как какую-то часть денег он тратил на своих девчонок – на мороженное, походы в кино, сигареты.

Однажды она пришла домой очень поздно уставшая с работы (она уже работала медсестрой в Медсанчасти). Ей очень хотелось есть. Она помнила, как бабушка, прежде всего, волновалась и заботилась о сыне – Якове, чтобы он всегда был сыт.

– Обо мне никто никогда не беспокоился, – с грустью вспоминала мама, – В тот вечер бабушка сказала, что ужина мне нет, что всё съел Яша. Я обиделась, и со слезами убежала к подруге в общежитие медучилища. Там было очень тесно, в одной комнатушке ютилось несколько человек, и мне пришлось через три дня вернуться домой.

За эти три дня её даже никто не кинулся искать. Да, спустя столько лет, прошедших с тех злополучных событий, я теперь понимаю, почему у мамы выработался такой жёсткий характер. Она не видела любви, те люди, что окружали её все эти годы, являлись большими эгоистами и думали только о самих себе, своём благополучии и счастье, но не о ней.

Она прожила трудную жизнь. После окончания медучилища работала акушеркой в сельской местности в деревне Кулига. Затем медсестрой в детской соматике.

Папа рассказывал, когда он впервые увидел маму, в его голове родилась мысль: «Это – твоя будущая жена», хотя тогда у них не было никаких отношений. Он говорил, что она была очень красивой и божественно танцевала вальс. Её никто не учил танцевать вальс, просто она всегда была очень пластичной от природы.

После детской соматики мама пришла работать в противотуберкулёзный диспансер, потому что зарплата там была повыше – доплачивали 15% «вредности». Она хорошо шила, таким образом зарабатывала на семью. Она также хорошо вязала, вышивала скатерти гладью и вкусно готовила. Я помню томатную подливку с мясом, которую я периодически хлебала.

…..Существовали и очень тяжёлые времена, граничившие с жизнью и смертью. Она перенесла тяжёлую операцию по поводу миомы матки, потеряла около 2 литров крови. Помню, мама тогда едва передвигалась, из-за слабости у неё было бледное почти восковой бледности лицо. Ей кололи гормоны, переливали много плазмы, эритроцитов. Потом оказалось, что после операции в животе у неё оставили салфетку, которая впоследствии загноилась. Мама случайно узнала об этом и то только потому, что её подруга работала в рентген-кабинете.

Помню, у неё образовался свищ, и оттуда выходило много гноя. Последовала вторая операция, после которой у неё извлекли эту салфетку. Я боялась, что останусь сиротой.

Был ещё один случай. Мне тогда было шестнадцать лет. В тот вечер я собиралась пойти на дискотеку в молодёжный клуб «Родник». Помню, я вертелась перед зеркалом, нанося на лицо косметику, на мне было чёрное с белыми пятнами платье, сшитое мамиными руками.

Я совсем не слышала, как стонала мама, только нечто, напоминающее всхлип. Оказалось, в это время мама была в туалете. Она умирала. Мы вызвали скорую. Приехали какие-то люди в белых халатах. Они суетливо начали щупать ей пульс, затем пытались измерить ей артериальное давление. Однако судя по всему, им это не удалось. Прибор практически не фиксировал периферическое давление крови. Ей вкололи что-то, затем предложили отвезти в стационар. Мама отказалась.

– Я никуда не поеду, – коротко и вполне ясно выразилась она.

Позже она рассказывала, что в туалете она почувствовала острую резкую боль в животе. В тот момент ей казалось, что ей вырывали все внутренности.

– Мне же больно! – кричала она, но её голос уходил куда-то вглубь неё.

Затем она увидела перед собой тоннель (этот тоннель хорошо описан в книге Раймонда Моуди «Жизнь после жизни»). И вдруг она услышала, да, буквально услышала внутренний голос, который задал ей один единственный вопрос:

– Ты готова уйти?

И мама мысленно ответила:

– Нет. Там у меня осталась дочь, и она не справится без меня. Ей нужна будет моя помощь.

После этих «слов» мама почувствовала, как вновь вернулась в своё тело. Постепенно у неё стали появляться экстрасенсорные способности. Возможно, это совпало с телевизионными сеансами Кашпировского, которые в те времена показывали по телевидению. Впоследствии она много занималась, работала над собой.

К ней обращались уже безнадёжно больные люди, обошедшие почти все медицинские инстанции. Многим она отказывала, многих бралась лечить. У меня с ней были сложные взаимоотношения, однако в трудные времена она всегда приходила мне на помощь, несмотря на жёсткость своего характера.

В душе моя мама осталась ранимым и чувствительным человеком, которая на мой взгляд заслужила намного большего, чем получала в действительности….

3

«…Величайший триумф не в том,
чтобы не падать,
а в том, чтобы
подниматься каждый раз,
как упадёшь….»
(Неизвестный).

…..Папа родился в 1934 году в селе под названием Алтайское в обычной крестьянской семье. Позже спустя много лет, когда мне исполнилось лет 9 – 10 мы всей семьёй побывали на родине отца в том самом бревенчатом доме. После этот дом был продан другу отца Геннадию.

Мне он запомнился каким-то большим, тёмным, закопчённым.

Дед Николай служил в Красной Армии, участвовал в гражданской войне 1918 – 1921 гг. В нашем семейном фотоальбоме сохранилась фотография дедушки, сделанная примерно в эти годы. Передо мной двое высоких крепких красноармейца в будёновках. Мой дед в самом центре – белокурый с большими голубыми глазами. Говорили, он был очень красивым. После войны дед стал водителем-дальнобойщиком. Со слов отца он не очень-то ладил с дедом, потому что не помнил ни его ласку, ни заботу о нём, как о единственном сыне.

Семейная жизнь с бабушкой Ниной у деда как-то не сложилась. Со слов отца дед приезжал домой, устраивал попойки своим приятелям, затем вновь уезжал на долгое время. Семью он практически не содержал.

Возможно, из-за того, что у моего папы было отчуждение с его отцом, существовало в будущем некоторое отчуждение между ним и моим братом. Словно по какой-то заезженной колее. Мой брат был старше меня на десять лет.

Папа являлся не единственным ребёнком в семье. У дедушки Николая и бабушки Нины кроме отца была ещё общая дочь Валентина. В связи с тем, что бабушка Нина вышла замуж, уже будучи вдовой, у папы и Валентины существовал ещё сводный брат Василий (от первого брака бабушки Нины Григорьевны и её покойного мужа Егора). О первом муже бабушки Нины в семейных хрониках не осталось практически никакой информации. Осталась лишь фотография Василия. Большой глянцевый портрет в картонной раме, местами заретушированный опытным фотографом того времени.

Передо мной молодой парень лет восемнадцати с короткой стрижкой и голубыми, какими-то даже задумчивыми глазами. Внешне с отцом Василий не был похож (я имею в виду с моим отцом – т.е. со своим сводным братом). Его дальнейшая судьба сложилась очень трагически. Папа рассказывал о том, что Василий любил выпить. Случилось так, что он упал с коня и повредил себе позвоночник.

– Если бы его никто не трогал, а дождался врача, возможно, он бы остался жить, – говорила бабушка Нина Григорьевна, – но все начали его активно двигать, перетаскивать куда-то.

Наверное, повредился спинной мозг и жизненно важные центры, заложенные в нём. Это я так думаю сейчас с позиции уже дипломированного врача.

Папа рассказывал, что со стороны его отца Николая родственники как-то не поддерживали отношений, он их почти не помнил. Знал только, что у них была в деревне хорошая пасека, но мёдом внуков они почему-то практически никогда не угощали.

Мой прадед – отец бабы Нины, являлся деревенским старостой, в деревне его очень уважали и всегда советовались с ним. Вот передо мной фотография прадеда с прабабушкой. Я вижу крепкого коренастого человека, эдакого богатыря с бородой и добрым совершенно открытым лицом. Я думаю, что у этого человека был незлобливый характер и добрая душа. Рядом с ним – его жена, моя прабабушка Домна.

Папа рассказывал, что Домна была верующей женщиной. Она знала все церковные праздники, все посты, которые очень тщательно соблюдала. Также Домна Алексеевна (так звали мою прабабушку), знала много молитв, научив им своего внука Сашу – то, есть моего отца. На фотографии рядом с прадедом я вижу простую деревенскую женщину темноволосую с чёрными глазами. У них была единственная дочь Нина и несколько сыновей.

Один из них являлся прокурором Новосибирской Области в 1937 году. Папа рассказывал, что его арестовали по доносу и вместе с его соратниками замуровали в каменном доме.

…..Все эти люди погибли от недостатка воздуха. Когда через какое-то время этот дом вскрыли, они уже все были мертвы. Папа рассказывал, что его предки когда-то переселились из Орловской губернии центра России в Сибирь, потому что бежали от бедности и проблем. Их фамилия была Образцовы – типичная русская фамилия. Затем во время Великой отечественной Войны, когда вся деревня была превращена в рабов, люди жили и работали лишь «для страны», для «победы». У них не было паспортов, т.е. они не могли сменить место жительства.

Приезжали сборщики податей, которым вменялось с каждой семьи собрать столько-то литров молока, килограммов мяса и т. д. Если положенное количество не сдавалось в государственный «общак», значит, на эту семью налагался штраф, или эти люди рассматривались как «враги народа, подрывающие советскую власть».

Правительству было неважно, беден ты, сколько у тебя ртов в семье, ты обязан был отдать от себя «план» а выживешь ты или нет, никому до этого не было никакого дела. Денег в деревне практически тоже не было. Каждому работнику в колхозе насчитывались «трудодни». Ты также должен был успевать работать одновременно на себя и на государство. Папа рассказывал, как он, ещё будучи ребёнком, помогал матери зарабатывать эти самые «трудодни». Это было тяжёлое время для советской деревни. Бабушка была вся в работе, утром она давала задание детям прополоть огород.

Папа рассказывал, как однажды он с Валентиной целый день бесились на свежем воздухе – грядки так и остались нетронутыми. Бабушка пришла обратно домой. Увидев, что дети проигнорировали её задание, она по-простому сорвала веник крапивы и начала гоняться за ними по огороду, приговаривая при этом:

– Ах, вы, такие-разэдакие!

Папа рассказывал, что у него остались воспоминания из детства – мать идёт из бани, вокруг лютая сибирская зима, но ему тепло, потому что бабушка держит его – маленького ребёнка, под шубой. Он помнил также, как он с Васькой лежал на печи в доме и тихонько засыпал. А в доме велись размеренные усыпляющие разговоры. Увы, бабушка Нина прожила тяжёлую жизнь. Первый её муж повесился, второй не любил её, она практически сама «подняла» и воспитала троих детей – Александра, Василия и Валентину.

Всё это не могло не сказаться на её здоровье. Я помню, как я очень боялась бабушку, потому что она гонялась за мной по двору, не давая играть с подружками. Я убегала от неё, а она всё равно находила меня. Один сосед по дому однажды сказал маме:

– Почему Вы оставляете ребёнка с этой женщиной?

Мама ответила:

– Это – моя свекровь.

– Она же искалечит вашу дочь, – сказал сосед.

У бабушки было заболевание «старческий склероз», влияющее на её поведение и память. Бывало, она встанет на подоконник во весь рост, раскинет в стороны руки и так и стоит. Родители спрашивали бабушку:

– Почему ты за ней бегаешь по двору?

Она, пожав плечами, говорила:

– Нужна она мне очень! Пусть бегает!

Когда мне было ещё несколько месяцев, а тогда не предоставляли женщине после родовый отпуск такой длительности, как сейчас, мама ушла на работу (она работала постовой медсестрой в детской соматике) и оставила в холодильнике специально для меня в бутылочках кефир из молочной Кухни. Мама перестала кормить меня грудью, когда мне исполнилось четыре месяца (у неё тогда произошло отравление после съеденной рыбы, поднялась температура, и вмиг исчезло молоко).

Мама очень беспокоилась за меня и звонила домой:

– Ой, – махала рукой бабушка, отвечая по телефону, – а она орьёть и орьёть! И чё ей надо?

– А ты её кормила? – спрашивала мама.

Оказалось, что бабушка просто забыла меня покормить.

Однажды, когда мне был всего годик, мы с бабушкой потерялись. Мама рассказывала, как они с отцом целый день искали нас, но не могли найти. В тот день прошёл сильный дождь. Мы вернулись уже под вечер, высохшие после дождя.

– Бабушка, куда вы ходили? – спросила мама.

– А мы всё тут были, – беззаботно отвечала бабушка Нина, будто ничего особенного не произошло.

Не помню, куда в тот день мы уходили; помню только, что в тот день на мне был белый платочек с узорами в виде ярко-красных земляничек.

Ещё папа рассказывал про бабушкины странности тот эпизод – когда брат Вова учил уроки, она таскала его за ухо, приговаривая при этом:

– Сюсило-сюсило, сему мать усила. Не бздеть, не пердеть, не в окошечко глядеть.

Вовка обижался на неё.

– Не обижай бабушку, – говорила мама, – она – старенькая.

Когда мама только забеременела мной, она поначалу боялась рассказать бабушке, своей свекрови, об этом радостном событии. Что-то, какое-то «шестое чувство» мешало ей сделать это. Бабушка узнала только лишь от соседей. Она восприняла это негативно.

– Ишь чё придлумали! – воскликнула она, – Не буду я водиться! Пусть сами водятся!

Брата Вову она любила, почему-то считая его своим сыном, ведь к тому времени у неё совсем почти не было памяти.

Мама рассказывала, что отношения со свекровью у неё были нормальные, однако бабушка обижалась, возможно, потому что все старики бывают капризными и придирчивыми.

– Меня сноха обижает, – говорила она соседям.

Мама рассказывала, что тогда соседи даже «ополчились» на неё всем подъездом. Но мама вообще-то всегда заботилась о бабушке, делала ей уколы, кормила её. Она не чувствовала материнской любви в детстве и несмотря на это, заботилась о бабушке, как заботится дочь о родной матери. Когда, наконец, соседи поняли это, они перестали косо смотреть в мамину сторону. Одна соседка как-то сказала:

– Мы уже хотели к тебе с претензиями идти, Тамар. А потом, когда всё поняли, сказали твоей свекрови, дескать, что тебе-то на свою сноху обижаться нечего. Она заботится о тебе.

Бабушку пришлось отправить обратно в Горно-Алтайск к сестре Валентине. Мама рассказывала, что, прощаясь с ней, она рыдала, потому что чувствовала тогда, что никогда её больше не увидит.

….Бабушка умерла через два года после того, как уехала от нас. Проблески в её сознании стали происходить всё реже и реже. Однажды она приняла свою внучку Ольгу, дочь Валентины, за курицу и едва не прирезала её ножом. Валентину она тоже перестала узнавать. Как-то раз, когда Валентина приехала погостить к нам, бабушка подошла к маме и сказала:

– Тамар, а что это за женщина? А если она – воровка, и что-нибудь украдёт сейчас?

– Как? Разве Вы не узнаёте? – спросила мама.

Бабушка только руками развела:

– Нет.

– Так это же – Ваша дочь.

…Бабушку я помню плохо. Теперь спустя столько лет я понимаю, что она была очень несчастным человеком….и нелюбимой женщиной.

Я помню, мы ездили всей семьёй в Горно-Алтайск. Это было, когда мне исполнилось лет двенадцать. Помню, как мы переезжали через бурную неспокойную реку Катунь.

…..Помню, как я ходила по берегу и собирала речные гальки – это были плоские или овальные камешки, либо голубые, либо серые. Это были те места, где жил когда-то Василий Шукшин и Михаил Евдокимов. Я даже завела блокнот, где рисовала свои впечатления с помощью обычных цветных карандашей: памятники, обелиски, небольшое озеро, на берегу которого расположен санаторий. Люди катались там на катамаранах, просто отдыхали. А на скале мелькали надписи, оставленные туристами и отдыхающими: «Здесь был такой-то».

Удивительно красивые места с уникальной природой. Помню, мы ехали мимо долин и холмов на «жигулях», и на фоне сине-зелёных вершин, словно белая фасоль, рассыпались стада коров и овец. Иногда там случались землетрясения, но не так часто, и в это время телевизоры начинали барахлить. Я этого не видела, но мне рассказывали.

Помню, мы ездили на Кавказ к деду Николаю: я, папа, мама, брат. Мне, кажется, было тогда около года или полтора. Я помню, только довольно смутно голубые горы с далёкими недосягаемыми шапками льдов, поле ромашек….

Кстати, у нас в семье сохранились слайды. На одном из них мама – красивая молодая женщина в голубом платье и я – маленькая девочка, сижу у мамы на коленях, а в моих руках – мяч. Вокруг – бездонное ромашковое поле и горы….

С мячом у меня тоже связаны определённые воспоминания. Помню, когда-то мама и я отдыхали на Чёрном Море, наверное, в Евпатории в санатории «Мать и дитя» (меня постоянно возили по санаториям, потому что в детстве я была очень болезненным ребёнком). Как-то раз возле берега я решила поиграть с мячом. Это был лёгкий резиновый надувной мяч – белый с синими и красными полосами. Вдруг волна усилилась, и мяч выпал из моих детских рук и был тут же подхвачен ею. Мне хотелось его поймать, но бесполезно – мяч всё равно с каждым разом уплывал всё дальше и дальше от меня. Помню огромный оранжевый полукруг закатного Солнца, на его фоне – мяч, слёзы стояли в моих глазах, потому что тогда мне казалось, что с этим мячом уходит безвозвратно что-то далеко-далеко и навсегда….И мне стало тогда очень грустно….

…..Мама рассказывала, как она с нами, мной и братом, купалась в озере. Дед Николай жил со своей второй женой, бабой Женей, в отстроенном им самим деревянном доме возле озера в предгорьях Кавказа.

Возможно, у бабы Жени был «недобрый взгляд», потому что со слов мамы, когда она наблюдала за нами с берега, у неё вдруг резко свело ноги, и она почувствовала, что начинает тонуть.

– Возьми сестру и плыви к берегу, – попросила она брата.

Затем каким-то чудом она (мама) вновь ощутила свои ноги и потихоньку поплыла. В моих воспоминаниях бабушка Женя осталась обычной женщиной в платке и очках с чёрной оправой. Хотя её я плохо помню.

Мама рассказывала, что в доме существовала комната, в которую баба Женя никого не впускала. Что там хранилось, никто доподлинно не знал; возможно, там лежал старый хлам или какие-то вещи, уже не использующиеся в хозяйстве. А может быть, она применяла ритуалы чёрной магии, и там, в той комнате, лежали эти предметы.

Мама рассказывала, что нам пришлось уехать от деда Николая, потому что я всё время температурила и капризничала, словно меня там «сглазили». Когда мы, наконец, приехали обратно в наш родной Глазов, моё здоровье загадочным образом восстановилось.

Папа…..Каким он остался в моих воспоминаниях? Помню, что я его очень любила, он всегда был для меня образцом скромности и порядочности. Передо мной несколько фотографий, на которых я вижу своего отца. Вот он – молодой офицер в военной форме, глаза большие карие. Чем-то похож на актёра Вячеслава Тихонова в его памятной роли Штирлица. Ему как-то даже сказала об этом проводница в поезде.

– А Вы случайно не брат Тихонова? – спросила она.

– Нет, – ответил папа.

Вот фотография, где я стою рядом с отцом – маленькая пятилетняя девочка в серой кофточке с разноцветными полосками. Правда, фотография чёрно-белая, но я отлично помню, что кофта была именно серой, а полоски на ней – разноцветные. Глядя на фотографию, можно сразу сказать, что между этими двумя людьми существует полная идиллия.

Вот папа в командировке в каком-то посёлке – уже зрелый мужчина с уже пробившейся сединой. Я помню, он очень рано поседел.

В командировки папа ездил довольно часто, и подобные отлучки я переносила нелегко. Я очень скучала по нему. Однажды он уезжал в командировку в день моего рождения, когда мне исполнялось восемь лет. Мне тогда было грустно, потому что я хотела, чтобы папа был со мной рядом; я его очень любила.

Не знаю, возможно, у них с мамой в семейной жизни не всё было гладко и радужно; да и гладко и слишком легко редко у кого бывает. Папа всю жизнь мечтал быть моряком; у него даже есть татуировка на большом пальце левой руки в виде якоря. Эту татуировку он сделал себе сам своими руками.

Затем он хотел стать лётчиком. Его не взяли в эти войска из-за плоскостопия. Впоследствии он поступил в Ленинградское военное училище, где два года проучился на радиотехника. Затем служил в ракетных войсках в городе Глазове, где и познакомился с мамой.

Мама рассказывала, как они переехали в новую квартиру, и мама сразу же занялась ремонтом.

«Когда он пришёл со службы, вместо того, чтобы помочь мне, он перешагнул через меня», – так говорила мама, вспоминая это далёкое время их совместной жизни. Твой отец тогда сказал мне: «Я служу своей Родине, и мне недосуг заниматься каким-то там ремонтом и вообще ходить за продуктами по магазинам».

Помню, как папа подарил мне на день рождения подарок – зубную щётку, пасту, зубной порошок и зубной эликсир – всё это находилось в красивой картонной коробочке оранжевого цвета с яркими цветами, и всё это тогда чудесно пахло.

Здесь у меня фотоальбом с семейными фотографиями: вижу папу в военной форме с погонами. Его фотография висела на Доске почёта в раме в ракетных войсках: красивый мужчина с уже пробивающейся сединою в волосах и твёрдым взглядом.

Их направляли в Казахстан по службе. Папа рассказывал, как они ночевали в степи в лютый холод, укрывшись в палатках одной рогожей.

Такова жизнь…..

4

«…Путешествие длиною в жизнь
начинается с одного единственного шага».
(Конфуций).

…В юности я тоже была обычным подростком, ничем не хуже и не лучше других. Училась в обычной средней общеобразовательной школе. Потом в четвёртом классе меня перевели в английскую школу – школу с углублённым изучением английского языка.

Почему меня перевели? Просто считалось, что процент поступления в ВУЗ из такой школы намного выше, чем из обычной.

Перед переводом мне пришлось усиленно по ускоренному курсу заниматься английским языком. Мне наняли преподавателя, которая преподавала английский в педагогическом институте. Кроме меня у неё на занятиях было ещё двое: девочка и мальчик.

Помню, я очень боялась эту женщину, потому что она была строгой и требовательной. Её звали Лия Павловна – полная с чёрными кудрявыми волосами, чем-то похожая на восточную женщину. Иногда она передразнивала меня, потому что мне с трудом удавалось произношение. Однако способности у меня были и даже очень неплохие. Я делала успехи медленно и постепенно, но всё же делала.

Помню, как дворовые девчонки – мои подружки по дому, играли в мяч в «зайцев и охотников», а я возвращалась с занятий, наспех ела, затем вновь садилась за английский. Были летние каникулы, мне очень хотелось пойти поиграть с остальными детьми, но я не могла себе этого позволить. Я должна была упорно заниматься, чтобы к концу лета завершить программу четырёх классов.

Мама тогда подумала, что мне будет веселее, и я лучше освою курс, если со мной позанимается моя будущая одноклассница Маша. Мы познакомились с ней за несколько лет до этого, потому что она жила в соседнем доме.

Помню, она была черноволосой с тёмно-карими глазами – симпатичная девочка с довольно смелым характером и врождённой твёрдостью души. Не знаю, возможно, я всегда являлась для неё «рохлей», «ни рыбой, ни мясом». Однажды она сказала мне: «Ты – тряпка, не можешь „построить“ своих родителей». После этих слов помню, что я накупила таблеток и наглоталась их. Кажется. это был обычный димедрол. Тогда в советское время его можно было свободно приобрести в аптеках.

Итак, я перешла в новую школу с углублённым изучением английского языка в новый класс. Помню первое сентября, где нас, школьников, собирали сначала на школьном дворе, а затем в спортзале. Там проходила торжественная линейка. Море цветов, белые, чуть ли не кружевные фартуки, лаковые туфельки, огромное количество бантов именно белых и пышных. Это был мой пятый класс.

Когда я пошла в первый, то тогда тоже была торжественная линейка перед школой. Я должна была среди немногих будущих первоклассников прочесть стихотворение на этой линейке, которое меня попросили выучить накануне. Вернее, это было не стихотворение, а четверостишие, заканчивающееся следующими словами: «только булки в закоулке на деревьях не растут». В этот стих был вложен большой смысл – нужно упорно трудиться, тогда ты достигнешь успеха, ничего так просто в жизни не даётся.

Наверное, я не поняла этот смысл, потому что постоянно вертела головой по сторонам, испытывая сильное волнение, ведь всё для меня тогда было ново и необычно.

Судьба уже тогда предрекала мне свой вердикт, но могла ли я знать наверняка? Для меня мир казался совсем другим, мир с позиции семилетнего ребёнка.

Помню, как в пятом классе у нас совместно с параллельным «а» классом было мероприятие, посвящённое дню рождения Ленина. Мне нужно было прочесть стихотворение, посвящённое Ленину – вождю Революции.

……Стихи должны были читаться под видеослайды, где рассказывалось про жизнь Ленина. Но в самый ответственный момент я забыла стихотворение, несмотря на то, что накануне очень долго и упорно учила это стихотворение. Помню, меня охватил ужасный конфуз, потому что в тот момент я покраснела и сильно вспотела. Мне было стыдно, очень стыдно. Хотя почему? Разве я сделала что-то предосудительное? Меня постоянно бросало в пот.

Однажды учительница по географии так и сказала прямо на уроке, не называя моего имени:

– От одной девочки ужасно пахнет, – оглядев класс Нелли Владимировна (так звали учительницу по географии), добавила: – Ведь она же – девочка. Нужно часто мыться.

Я часто мылась, но из-за своей полноты у меня был «вредный пот» с отвратительным запахом. Лена, моя одноклассница, почему-то подумала, что всё вышеназванное относится именно к ней. Она расстроилась. Говорили, что Ленка проревела почти всю ночь. А я чувствовала, что эти слова относились именно ко мне, но ничего не сказала, потому что боялась, что меня станут презирать после этого.

Даже проходя практику в операционном блоке (я подрабатывала там санитаркой в шестнадцать и семнадцать лет), сестра-хозайка постоянно отчитывала меня за этот запах пота. Она не знала, что я ежедневно мылась и даже не раз, а несколько раз на день.

– Жуй тогда жвачку, – разводила руками Нина Владимировна.

Мне было обидно.

Помню, когда меня не приняли в пионеры.

«Чем я хуже других? – подумала я тогда, – «Учусь я неплохо, и никогда ни с кем не конфликтую». Мои размышления так и остались без ответа. Зато я была так горда, когда на моей шее, наконец, заалел пионерский галстук – отличительная черта принятых в пионеры. Это был атласный треугольник из красной ткани. Позже я даже сшила из этого галстука чехол для зонта, когда уже училась на первом курсе мединститута в Перми.

Нас принимали перед памятником Ленину, где мы читали торжественную клятву, которую учили. Слова этой клятвы я уже не могу вспомнить. Кажется, в ней были слова: «перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: быть честным….»

Некоторых ребят в тот день не приняли в пионеры, и мне было жаль их, ведь они выглядили такими несчастными. Они тоже не могли понять, как и я в своё время, чем они хуже остальных.

В Космомол меня приняли в восьмом классе намного проще, чем мне казалось сначала. Меня вроде бы спрашивали на комиссии Комсомольской организации нашей школы: Какие в мире существуют «горячие точки»?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.