Яна Рихтер
Сейчас. P.S. С меня хватит. Книга 2

Пролог

Он не переходил на крик, не швырял меня по квартире как обычно, даже не пытался меня пнуть, хотя я сидела на полу у его ног. В целом, он на удивление был хладнокровен. В голове моей мелькнула мысль, что он что-то задумал. И тогда мне действительно стало страшно.

– Я предложил тебе всё, что у меня есть. Хочешь семью – давай поженимся, хочешь ребёнка – давай заведем. Я любил тебя. А ты, тварь, шарахалась от меня как от огня. Я же не он, да? Интересно, как часто ты нас сравнивала, а? И в кровати тоже? Ну, что, сильно отличаемся? – ещё один рывок, приступ боли, я еле сдержала стон. Бесполезно притворяться, уговаривать, врать – не сработает.

– Ты для меня была всем. Ты была идеалом. Посмотри, во что ты превратилась. Жалкая скулящая сучка, готовая на всё, лишь бы ей опять от меня не прилетело.

Он рассмеялся:

– Вот она – принцесса, – он схватил моё лицо большим и указательным пальцами и сильно сдавил, – Я ведь готов был горы свернуть, только бы ты посмотрела на меня как смотрела на него. Хоть раз! Если бы ты хоть раз увидела МЕНЯ. А не на дублера, который заменяет его! Всё могло быть иначе, – он замолчал и долго смотрел перед собой, а затем достал из-под куртки пистолет и приставил дуло к моему лбу.

От прикосновения холодного металла к горячей коже у меня по телу побежали мурашки. Прозрачные мысли кружили в голове и ни за что не цеплялись, голова моя была ясная. Ещё несколько минут и мои мучения закончатся. Вдруг я испытала радость, такую чистую и внезапную. Ведь есть же жизнь после смерти, я в это верю. И тогда сейчас совсем скоро я умру и встречусь с Добрым, и мы будем вместе навсегда. Внезапно я захотела умереть.

– А знаешь, что? Пора с этим кончать. Ты не оправдала моих ожиданий. Я просто грохну тебя сейчас и всё.

– О, как это типично для тебя – я рассмеялась, – Да! Твою ж мать! Не оправдала ожиданий – на помойку с4ку! Сделала не то, что ты хотел – сжечь ведьму! Ты как ребенок, честное слово. О какой любви ты говоришь? Что ты там сказал? Любил меня? Ты? Меня? Я тебя умоляю.

– Закрой рот.

– Мне не страшно! НЕ СТРАШНО! – крикнула я, глядя в его лицо.

1

Когда тебе регулярно при определенных обстоятельствах причиняют физическую боль, ты начинаешь предчувствовать это заранее. Это такое унизительное предвкушение издевательств. Заранее испытываешь ужас от того, что сейчас тебе будут наносить увечья и истязать тело. При этом ощущение полной беспомощности приводит к отчаянию. Сначала начинаешь бояться шума шагов, затем ты учишься по звукам определять, в каком настроении сегодня твой мучитель, учишься сопоставлять риски, по манере открывания входной двери можешь точно сказать, пьян он или трезв. Потом учишься не спать ночью или спать в пол глаза, и прятаться при малейшем риске применения агрессии.

А ещё учишься много врать. Ты постоянно врешь, близким – что у тебя всё хорошо, всем остальным – что ты упала с лестницы, попала в аварию, поскользнулась в ванной, что у тебя плановая операция.

Когда я начала сопротивляться? Когда поняла, что за моё сопротивление я получу один удар, который отключит моё сознание, и я ничего не буду чувствовать. Самым мучительным было медленно и монотонно получать удар за ударом, слушать, как ломаются кости, чувствовать болевые вспышки, слышать и чувствовать, как лопаются и рвутся ткани, стараться принять удар так, чтобы он был менее болезненным, просить, умолять прекратить, стараться спрятаться.

Время в такие моменты застывает в воздухе густой массой, и тебе кажется, что этот ад продолжается бесконечно. Как только я поняла, что для того, чтобы меньше чувствовать, надо привести этого монстра в ярость, я начала отвечать агрессией на агрессию. У меня не было шансов выиграть бой, мы выступали в разных весовых категориях, но у меня всегда был выбор – ползать и просить прекратить или двинуть ему в ответ, когда он этого не ожидает, вытерпеть вспышку боли и отключится, в надежде, что он меня убьёт, и это больше не повторится.

***

Детство – это королевство, где никто не умирает. И моё детство закончилось.

Дмитрия Добровольского кремировали и похоронили в городе Нагасаки в Японии, тех, кто обстрелял его машину так и не нашли. В моей памяти он навсегда остался улыбающимся молодым парнем, который вытирает мои слёзы, целует меня на прощание и обещает вернуться с первым снегом.

Он был первым. В течение года погибли еще шесть человек. Шёл передел рынка, делили сферы влияния, власть и деньги. Бизнес, который касался импорта рыбы и экспорта автомашин из Страны Восходящего Солнца, рвали на куски. Я была очень далека подробностей работы Доброго, не могу сказать, что пошло не так, кто и где ошибся, возможно ли было предотвратить те события, поэтому мне остаётся только догадываться о причинах и заказчиках. Но то, что это были убийства, я не сомневалась. Последними стала семья Вороновых, Денис и Оля, та самая, из детского дома, которая верила в любовь с первого взгляда и училась в институте искусств. В момент аварии на руках у неё был их полуторагодовалый Сашка.

После их гибели (то, что ДТП было подстроено, не сомневались даже следователи) Саня Злой вместе с женой и маленькой дочкой в срочном порядке эмигрировали в Канаду. Костя Лапа и Женя Носорог тоже покинули Россию в спешном порядке, позже я узнала, что в Москве ребята разделились, и Костя отправился в США. Следы Евгения теряются в Европе, последний раз о нем слышали в Швеции.

Андрей Корсак тоже уехал за границу к отцу. Какое-то время Шерхан был в Москве, слышала, несколько раз он приезжал во Владивосток, но мы не виделись.

Транспортная логистическая компания «АРЭС» прекратила своё существование.

Я раскололась на две части. Одна из них испытывала почти физическую боль от того, что его больше нет. Она носила черный цвет и выла в голос, сидя на полу на кухне, когда возвращалась домой. Прижималась спиной к холодильнику, закрывала рот ладонями и начинала выть. Вторая же часть не верила. Говорят, когда у двух людей такая сильная духовная связь, то всегда чувствуешь, когда другой умирает. Я не чувствовала абсолютно ничего. Как будто он по-прежнему был в Японии, просто его рабочая поездка затянулась итог вот-вот вернётся. В моей голове Дима был жив. Возможно, что-то случилось и ему пришлось исчезнуть. Но когда всё наладится, он обязательно вернётся. Он мне обещал. Вот-вот раздаться звонок в дверь, а на пороге будет стоять он, ослепляя меня своими звездами в глазах, со своей кривоватой улыбкой и сильными руками. Я скучала по нему. Я настолько остро ощущала его отсутствие в моей жизни, что без него мне не хотелось дышать.

Боль заползла ко мне под кожу и срослась со мной, она была сравнима с ощущением, когда тебя загоняют иголки под ногти – она была невыносима.

Накануне моего первого дня учебы, сидя на краю ванны, глотая слёзы, я закрашивала черной краской последние лучи солнца в моих волосах. Вся моя жизнь – сплошной черный цвет. Черные волосы, черная одежда, черные мысли. Чёрный цвет заполнял меня до краёв.

В сентябре первый раз вошла в аудиторию Дальневосточного Государственного Университета, в котором мне предстояло провести ближайшие пять лет. Я была опустошена. Мне не хотелось ни с кем знакомиться, ни даже разговаривать, я, наверное, была самой мрачной студенткой первокурсницей факультета журналистики.

Я шла по длинному коридору главного корпуса университета и ловила себя на мысли, что прямо сейчас в этот момент исполняется моя мечта. Только в моей мечте нас было двое.

Я поселилась в квартире Доброго на улице Уборевича. Каждая мелочь в квартире напоминала мне о Диме, и я не хотела ничего менять. Я едва находила силы встать утром с кровати, а после занятий я приходила домой, надевала его футболку, сотый раз включала «Ромео + Джульетта» с Ди Каприо и ревела.

В голове мелькали кадры – его улыбка, его безупречно красивая рука на руле, его профиль, его синие глаза. Я почти ощущала его дыхание на моей шее, его пальцы, скользящие вдоль моего позвоночника, ладони на моей талии. Тактильно я помнила ежик его волос, прикосновение к небритой щеке. Меня до сих пор преследовал его запах. Часто я брала его рубашку, вдыхала его запах и задерживала дыхание. Я дышала им. Добрый приходил ко мне во сне, в такие моменты я не хотела просыпаться, я мечтала видеть этот сон, не просыпаясь, до конца моих дней.

Я мыла голову его шампунем, я пила кофе из его кружки, я даже разговаривала с ним, когда мне становилось совсем плохо. Я была похожа на тень. Я не отвечала на телефонные звонки, ни с кем не встречалась, и вообще редко выходила из дома.

Всё, что принадлежало Доброму и что возможно было продать, Саня Злой продал в ноябре. В первый день зимы он перехватил меня после занятий во дворе университета и без особых объяснений сунул в руки конверт с деньгами. Я стояла на ветру, прижимая конверт к груди, и в моем сознании стучали мысли. Вот и всё, что у меня осталось от моего медведя. Кучка цветных бумажек и изображением американского президента. Хотелось выть зверем от этой суровой правды. Но, учитывая, что в августе случился дефолт, и деньги резко обесценились, я сдержала себя в порывах сжечь эту грёбанную валюту, и сложила конверт в сейф.

Незаметно пролетела моя первая зачетная неделя. В новогоднюю ночь я приняла «Фенозипам», закрылась дома, отключила телефон и легла спать в девять вечера. Ночью мне приснился Добрый, он держал меня за руку. Когда я открыла глаза, я продолжала чувствовать тепло его руки в моей ладони. После пробуждения я лежала в кровати до вечера, потому что мне казалось, что Дима приходил ко мне ночью в мой сон, и мне хотелось как можно дольше сохранить ощущение его присутствия.

На автопилоте я сдала зимнюю сессию. Как заведённая, я учила, сдавала, снова учила. Но если кто-нибудь спросил бы меня, какие предметы мы проходили в семестре, я бы не ответила.

Монотонно, день за днём, приближалась весна. После занятий я ставила в плейер кассету с нашими рок-балладами и шла гулять на Корабельную набережную. Садилась поодаль от людей и часами смотрела на море. Антидепрессанты не помогали. С наступлением весны я бросила посещать психотерапию, от неё не было никакого толку.

Летнюю сессию я сдавала так же, как и зимнюю – на автопилоте.

Июль и половину августа я провела у родителей. Ничем особенным то лето мне не запомнилось, кроме пляжных вечеринок и алкоголя. Я вдруг узнала, что после бутылки вина боль утраты перестаёт быть такой сильной, она притупляется, и у тебя вдруг открывается способность говорить не о своей потере, вообще не думать об этом. Ты даже танцевать можешь. Саня Злой был прав, алкоголь это «Лидокаин» для сердца, а похмелье продлевает действие анестезии, потому что не можешь думать ни о чем, кроме того, что твоему телу хреново. Это были полтора месяца, когда я иногда могла дышать без боли. 15 июля я взяла плед, сигареты и весь день провела на пляже, в тумане.

В первых числах июля родители сообщили мне о принятом решении покинуть регион. В начале года отцу предложили работу Мурманске, он уже полгода жил на два дома, они планировали переезд в конце августа. Переезжать в Мурманск с ними я отказалась. Поэтому в последний день лета мы попрощались в аэропорту Кневичи и пообещали друг другу, что я обязательно приеду следующим летом на каникулы.

В начале сентября мне предстояло ещё одно расставание. В аэропорту я прощалась с Лёхой Доктором, который улетал в Москву. Ему сделали предложение, от которого он не мог отказаться – ему предложили место в Медико-хирургическом центре им. Пирогова, поэтому Лёха в две секунды закинул свои вещи в чемодан и помчался в аэропорт. Я обняла его на прощание, чмокнула в щёку и пожелала удачи на новом месте. Ещё один кусочек моего разбитого сердца покидал меня вместе с моим другом.

С началом сентября я с головой окунулась в учёбу.

2

– Малая, – окликнул меня мужской голос, когда я вышла из ворот университета и направилась в сторону автобусной остановки.

Я вздрогнула и обернулась. Рядом с припаркованной у тротуара ярко-красной Toyota Celica с тонированными стеклами стоял Андрей Корсак. Я кинулась к нему и уткнулась лбом в бритый подбородок, мы обнялись. Лёха Доктор говорил мне перед отъездом, что Шерхан собирался вернулся во Владивосток, но я подумала, что это ненадолго, и уж он-то наверняка переедет заграницу к отцу.

– Как дела? – спросил он.

Я сильнее прижалась к нему в ответ. Он положил мне руку на плечо и подтолкнул к машине: «Поехали».

Мы поехали в сторону Набережной, проехав Океанариум, он остановил машину у спортивного комплекса «Динамо». Мы вышли из машины, Шерхан купил мне мороженое, и мы сели на скамейку лицом к морю. Была середина дня, людей было не много. Мы сидели и молчали. Тут он слегка толкнул меня в плечо.

– Ну, рассказывай.

– Чего рассказывать?

– Как ты?

– Честно или соврать?

– Разумеется, честно. Ну?

– Никак.

– А подробнее.

– Вообще никак.

Он обнял меня рукой за плечи и притянул к себе.

– Мне без него даже дышать больно, прикинь. Мне не нужно всё это без него, – ответила я.

– Мне тоже его не хватает, – сказал он.

– А ты как? Семья – жена, «ребёнки»? – я автоматически вставила наше с Добрым словечко.

– Нее, я один. Вернулся работать. Вернулся жить.

Я подставила ему мороженое, чтобы он укусил.

– Шерхан, я одна осталась, – я замолчала.

– Не-а, не одна. Я вернулся, значит, нас уже двое, – он улыбнулся и подмигнул мне.

Шерхан стал забирать меня после занятий. Он просто приезжал и ждал, пока я выйду из здания и двинусь по направлению к автобусной остановке. Он говорил «привет», спрашивал, как у меня дела, подвозил до дома и уезжал. Через две недели я наткнулась на него, выходя утром из подъезда – он ждал меня. Так он стал моим личным водителем, так в шутку его называли мои однокурсники.

Мне сложно было найти более подходящую компанию в те дни. Мы много молчали, редко говорили, но если у нас начинался разговор, то он был интересным, захватывающим. Часто наши рассуждения перерастали в спор, в большинстве случаев, наши взгляды не совпадали, но, надо отдать ему должное, он умел оставить тебя с твоей точкой зрения и не навязывать свою.

– Самое интересное, что при всей своей трагичности сюжет всё равно цепляет, понимаешь? – рассуждала я, – Ведь неспроста герои такие юные, почти дети, когда всё в жизни впервые и по-настоящему.

– Да за уши всё это притянуто, – возражал Андрей, – У них не было ни единого шанса на счастье.

– Ну, почему-у-у-у!? – не сдавалась я.

– Если бы не препятствия и смерть, они разочаровались бы друг в друге уже через месяц. Им бы стало скучно. Быт и всё такое.

– Ну, неужели из искры их влюблённости не могла бы родиться большая любовь?

– Ну, какая любовь? Первые сложности убили бы все чувства. Шекспир очень грамотно увел их со сцены, оставил историю на века.

– Какой-то ты…. Не романтичный. Совсем.

– Я? Да ну. С чего ты так решила? – он улыбнулся.

Я надулась и отвернулась к окну. Рассказывать ему, что один из моих самых любимых фильмов – «Грозовой перевал» с лучшим Хитклифом в исполнении Рейфа Файнса, мне расхотелось. Ну как же, если даже романтичные Ромео и Джульетта были разбиты в пух и прах, что уж говорить об неидеальных героях Эмили Бронте.

– А с Добрым у меня тоже шансов не было, как у них? – спросила я, – Как там говорят – семейная лодка разбилась о быт, да?

Что-то мелькнуло в его глазах, он вдруг с интересом посмотрел на меня, стал серьёзным и собранным.

– Интересно, я бы разочаровала бы его со временем? Своей неидеальностью, что ли, – сказала я.

Мысли о любимых тёплых руках, запахе, небритой щеке обрушились на меня как лавина, заставив меня сделать выдох. Боль опять ворвалась в мою грудную клетку и стала биться изнутри о рёбра.

– У вас всё по-другому было, по-настоящему. Вы горели как свечки, когда были рядом, – Шерхан застыл, сосредоточенно разглядывая темноту перед собой, – Он видел тебя настоящую, ты была для него его совершенством – с твоими разговорами с набитым ртом, дурацким смехом, упрямством. Не обижайся, смех у тебя дурацкий.

Он замолчал, а потом продолжил:

– Он смотрел на тебя как-то по-особенному, будто сейчас на тебя упадет небо, и ему надо успеть тебя собой закрыть. Так было всегда – и когда тебе было восемь, и когда тебе стало шестнадцать. Я никогда такого не видел.

На следующей неделе мы попали на повтор сеанса «Титаник» Дж. Кемерона в кинотеатре «Океан». После фильма я полчаса слушала про отсутствие логики у Розы, её топографический кретинизм и про то, что она могла бы и подвинуться. А мои мысли в то время постоянно возвращались к единственному моменту, который до сих пор заставляет меня вздрогнуть и ощутить тугой узел в животе – Роза прыгает из шлюпки обратно на «Титаник», бежит к Джейку, обнимает его, плачет и говорит: «Я не смогла, я не смогла!». Вот так и мне надо было бросить всё, выпрыгнуть из своей шлюпки и не расставаться с Добрым никогда. Он хотел в Японию – надо было бросить школу и уехать с ним в Японию. Сейчас мы были бы вместе, живые или мёртвые, уже не важно.

***

С Шерханом было просто и сложно одновременно. Он был весь в себе, постоянно в своих мыслях, мало говорил и много делал. Просто было то, что он не лез с советами и с нравоучениями, а всегда был рядом. Сложно – что у нас не было единого мнения ни на одну вещь, которую мы обсуждали, будь то феминизм или проблемы современной социально-массовой коммуникации. Мы постоянно спорили. При этом в быту у нас ни разу не возникло ни одного разногласия. Он знал, что я люблю порядок, жареную картошку, кофе без сахара и чёрный чай с бергамотом. Он научил меня разумному ежедневному планированию, и у меня, наконец-то, появился ежедневник. С ним я перестала торопиться и везде опаздывать. А ещё я прониклась необходимостью составлять списки покупок и приобрела привычку не закупаться хаотично.

– Рин, почему ты не водишь машину?

– У меня прав нет.

– Не сдала?

– Не училась. И вообще вожу я так себе.

Следующим вечером он привёз меня на площадку автошколы в районе Луговой, посадил за руль Тойоты и начал учить параллельно парковаться. Это стало нашим привычным занятием, два раза в неделю ездить на площадку для совершенствования навыков вождения. Он был очень терпеливым и сдержанным учителем, я ни разу не слышала от него резкого слова или возгласа, он очень досконально разбирал все мои ошибки, и мы начинали сначала, пока мой маневр не начинал получаться идеально. Он был перфекционист и требовал от меня того же – совершенства.

Если вам понравилась история, прошу, дайте мне об этом знать – подписывайтесь и жмите ♥♥♥

Буду благодарна, если Вы поделитесь книгой с друзьями в соц сетях.

Ваша Rна Рихтер.

3

В начале второй недели октября погода испортилась, с деревьев разом облетела вся листва, и они стояли голые, напоминая скелеты. Небо загустело, и стало насыщенного темно синего цвета, каким бывает только осенью. В воздухе пахло дымом и свежим морозным ветром, ночами начались заморозки.

Андрей заехал за мной вечером в пятницу, Toyota Celica сменил внедорожник. Он сказал обуть зимние кроссовки и одеться теплее.

Мы приехали на пустынный укромный пляж, огороженный скалами, в бухте Патрокл.

Шерхан достал из багажника дрова, уложил их между камнями и развёл костер. Мы уселись на укрытые одеялами камни возле костра и смотрели на огонь. Я тянула руки в пламени, не позволяя его языкам начать лизать мою кожу. Андрей налил мне в вина в разовый стаканчик. Оно было потрясающее, сладковатый бархатистый вкус, запах винограда, горячий огонь разлился по моим венам, и я стала разглядывать бутылку – «Киндзмараули». Иногда я вскидывала взгляд на него и смотрела, как отблески пламени танцуют в его тигриных глазах. Я испытывала очень противоречивые чувства – от его взгляда у меня был мороз по коже, но с ним мне было спокойно. Мои мысли лениво раскачивались как лодки на волнах, не подпрыгивали, и не стучались в мое сознание.

Мы были разные. Мы жили абсолютно разными вещами, читали разные книги, нам нравились разные фильмы. Единственной точкой соприкосновения была пустота от потери. Наш Добрый продолжал объединять нас даже после смерти.

Несмотря на то, что я была бы последняя, кто видел в нём мужчину, надо признать, что мужчиной он был красивым. Высокий, сильные руки, широкие плечи, хищные черты лица. И карие глаза необычного янтарного оттенка, жёлтые тигриные глаза. Если добавить к этому крайнюю уверенность в себе и умение быть невозмутимым в самых сложных ситуациях, то можно точно передать описание Шерхана. Девчонки откровенно вешались на него, начиная со старших классов.

Но какое-то невероятное стечение обстоятельств привело к тому, что мы сидим сейчас на берегу с этим крутым парнем, молчим и смотрим на огонь.

Черничное небо в светящихся точках звезд нависло над нами, в некоторых местах оно было укрыто сиреневыми облаками, как пенкой от варенья.

«Вот она, моя дымная осень», – подумала я, и подняла голову к небу.

– Смотри, видишь там звезды как буква «М»? Это Кассиопея, – он присел сзади меня, повернул мою голову и показывал пальцем куда-то в небо.

– Ага, вижу.

– Там какая-то легенда есть, точно не помню. Вроде царица Кассиопея считала себя очень красивой, и была наказана, половину года она как «М», половину года перевернута как «W», – сказал он, а потом добавил почти шёпотом, – Кассиопея – не только звёзды, есть ещё туманности Сердце и Душа.

И он поцеловал меня. Его горячие мягкие губы прикоснулись к моим губам, и меня как будто ударило током. В то же время, я не хотела, чтобы он останавливался, я хотела чувствовать хоть что-нибудь, пусть это будут удары тока, чёрт с ними. Его огонь стал проникать внутрь, растапливая лёд и вечную мерзлоту внутри меня. Какое-то подобие эмоции и чувства трепыхнулось в груди.

Когда он остановился, то крепче обнял меня сзади, я сжала его ладони, горячее дыхание обожгло мою шею. Мы молчали. Я не хотела, чтобы он отпускал меня.

Когда он привёз меня домой, мы ещё какое-то время сидели в машине.

– Это неправильно. Зря мы так, – нарушила я молчание.

Он ещё какое-то время сидел неподвижно, смотря перед собой. А потом развернулся ко мне.

– А как правильно, Малая? – он смотрел на меня, я опустила глаза. – Что бы я сейчас ни сделал, всё будет не так. Ты всегда мне нравилась. И если мы пойдем дальше, я предам друга. Но если мы остановимся, я предам тебя. Так что, я, в любом случае, предатель. Он резко замолчал и опять уставился в пространство перед собой.

– Но знаешь, что. Я выбираю тебя. Живую и настоящую. Потому что, если я тебя предам, ты сломаешься.

– Не придумывай. Я вон… Живее всех живых, – сказала я. Но вышло не очень убедительно.

– Вот только не надо, а. Ты как живой труп – бледная, худая. Сколько в тебе осталось? 45? Под глазами синяки, и глаза пустые, без жизни совсем. Когда ты ела нормально в последний раз?

– Я ела, честно. Просто не в коня корм, – оправдывалась я.

– У Доброго была интересная жизнь, у него была ты. Так получилось, что сейчас его нет. Ты есть, а его нет, понимаешь? Нет его и никогда не будет. Поэтому прекращай врать, Малая. Хотя бы самой себе.

– Ну, поцеловались один раз, ну это же ещё не предательство. Просто больше не будем и всё, я буду просто ждать.

– Малая, – начал он.

– Не называй меня больше так, – я всхлипнула, – он вернётся! Он обязательно вернётся!

– Что? Что ты такое несёшь!? Ох, бл444… – он развернул меня к себе и схватил за плечи, – Он умер. Его больше нет, Рина.

– Ты не видел! Я не видела. Он же может просто скрываться, надо просто подождать…

– Я видел.

Он замолчал. Я прикусила губу и заглядывала в его глаза, а он продолжил:

– Я был там. Это был он. Не говорил тебе, ты бы стала проситься со мной. А тебе было нельзя. Рина. Он умер. Он никогда не вернётся.

Я замотала головой, не принимая услышанную информацию.

– Ну, хоть заплачь, наконец, что ли! А то как кукла пустая, на всё дежурная улыбка. Ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь?

– Пошёл ты к чёрту, Корсак, – я выпрыгнула из машины, и быстро пошла к подъезду. – И не звони мне.

Он не позвонил. Он приехал в полдень следующего дня и повёз меня обедать.

4

Надежда. С каждой ступенью лестницы она покидала меня, уходила, не оборачиваясь. Горе опять стукнуло меня по голове, и кровь пульсом разносила по телу "не вернется- не вернется- не вернётся". Я опять удивлялась, как я ещё жива, и почему жизнь продолжается. Шерхан был прав. Вернувшись домой, я скинула обувь, зашла в ванную и стала рассматривать себя в зеркало. Я была как тату Санта Муэрте – красивая и отталкивающая одновременно. Под глазами залегли глубокие тени, тусклые безжизненные глаза как у мёртвой рыбы, болезненная худоба бросалась в глаза, я была похожа на анорексичку. Мой гардероб составляли вещи преимущественно черного цвета, изредка разбавленные темно-синими или темно-серыми, из светлых тонов была только одна рубашка, которую я надевала к чёрной юбке карандаш в особо торжественных случаях в университете. Одежда висела на мне, а о том, чтобы купить новую, я ни разу не подумала. Сильнее всего похудели руки, я давно уже носила одежду только с длинными рукавами, закрывающую мои хрупкие запястья, но костлявые пальцы не спрячешь. Осознанное эмоциональное отчуждение сработало, я отключила все эмоции, и уже давно не чувствовала вообще ничего. Можно ли жить без сердца? Нет. А вот существовать – вполне себе. Моя жизнь превратилась в биологическую функцию, в удовлетворение моих биологических потребностей. Какая-то часть меня умерла в тот день, на пляже, вместе с моим последним криком. В тот вечер я долго не могла уснуть. Я прокручивала весь наш разговор снова и снова. Размышляя над услышанным, я вдруг захотела чем-то увлечься, сильно, с головой, как я умею это делать. Чтобы интерес к какому-то делу разжёг огонь, и я опять начала гореть. Я встала с кровати и прошла на кухню. Плеснула себе в стакан джина Gordon’s, кинула льда, взяла сигарету и вышла на балкон.

«Добренький, ну вот опять с тобой говорю. Я дура, да? Димка, мой Димка. Тяжело без тебя. Не могу больше. Только не ругайся, ладно? Нет сил жить без тебя. Сладкий, помню, как ты меня учил – будь сильной, не плачь, не позволяй себе долго валяться в нокауте. Вот и Шерхан говорит, что надо жить. А как? Ну вот как? Скажи мне! Сказал, не ждать тебя больше. Нет тебя. Вот как ты мог? Уйти без меня, как ты мог? Мы же крылья, Димка. Друг без друга летать не можем. Знаю, знаю, что ты сейчас скажешь. Вставай и иди. Тяжко без тебя, медведь. Даже голову поднять не могу. Ну, хорошо, давай договоримся. Я постараюсь. Вот прям с утра я проснусь, начну вставать и идти. Буду думать, как мне жить дальше. Я буду делать вид, что тебя нет. Но мы то знаем, что ты просто ушел подальше и спрятался получше. А я перезагружу мозг и разрешу себе жить. Я постараюсь, честно. Но если у меня не выйдет – извини. Обещай, что не будешь ругаться».

Моя утрата никуда не делась, я по-прежнему каждой клеточкой чувствовала, что Доброго нет рядом, и теперь стало ясно, что никогда не будет. Не будет больше медвежьих объятий и поцелуев до «звёзд из глаз». Больше я не услышу шёпот на ухо «малюсенькая моя». Я думала, что всё изменилось – я студентка, живу во Владивостоке, вроде как изменились условия, образ жизни, но на самом деле ничего не изменилось, я просто закрылась на триста замков и продолжила жить с Димой в моей голове. Причины моего закрытия на триста замков не исчезли. Я по-прежнему инвалид с половиной тела.

Моё затянувшееся осознанное лишение эмоций вытолкнуло меня на обочину в ряды наблюдателей. И я вдруг захотела жить. Сколько прошло времени? Год, два, три? Я потеряла счёт этим одиноким дням, мне казалось, что это длиться бесконечно.

***

– Ты прав.

– Что? – он непонимающе смотрел на меня. Я только что села в его машину возле моего дома, он собирался меня накормить.

– Мне нужна помощь – я сломаюсь.

– Ну, отлично. Я за тебя рад, – сказал Шерхан холодно, глядя мне в глаза.

Я демонстративно закатила глаза, и стала подбирать нужные слова.

– Ты мне нужен. Я без тебя не справлюсь, – я посмотрела на него. Лёгкая полуулыбка тронула его лицо, его жёлтые глаза засветились, тонкий слой льда между нами потрескался и начал обсыпаться.

– Психотерапия?

– Не-а, не надо. Не помогает.

– Что я могу сделать?

– Научи меня. Научи жить без него. Помоги мне, – я выдохнула, – помоги мне начать жить.

Он сжал мою ладонь.

– Поехали хавать, – он подмигнул мне, а я стукнула его в плечо, сопровождаю это возгласом, протестующим против применения жаргонных словечек.

После этого разговора что-то изменилось в наших отношениях. Нет, у меня по-прежнему бегали мурашки по коже, когда он смотрел на меня. Но я больше не закрывалась от него на триста замков, и позволила ему просто быть в моей жизни. Для начала, мне нужен был друг.

****

– Подожди, сейчас, у меня кое-что есть, – я вставляла в магнитолу другую кассету. Андрей начал ворчать, что я отстегнула ремень безопасности, а я, не обращая на это внимание, перематывала кассету до нужного места.

– О, вот, вот она! Слушай! – я подалась вперед и подняла руки.

Зазвучали первые аккорды, и из колонок полился голос:

«Когда смотрю я на тебя

Ты так красива и чиста….»

Шерхан нахмурился и посмотрел на меня его фирменным взглядом – «какая фигня».

Тут начался припев и вместе с исполнителем я начала петь:

«…Любимая моя

Нет жизни без тебя

И нет ее с тобой

Забрала мой покой

Мой аппетит и сон

Наверно я влюблен

В тебя и навсегда

Любимая Моя»

Toyota Celica…»

Марку машины я просто прокричала дурным голосом. И Шерхан рассмеялся, а я продолжила:

«О, как прекрасно быть в тебе.

Лететь как ветер по Заре,

По Шаморе, по Снеговой

Мы не расстанемся с тобой…»

С каждым названием мест и улиц Владивостока, брови Андрея всё больше поднимались, улыбка становилась шире, и последний припев мы, смеясь, прокричали вместе.

– Ну, вот где ты нашла песню про мою машину и Владивосток? – смеясь, спросил он.

– Услышала, как ребята на курсе обсуждают, – я поставила лицо солнцу и довольно прищурила глаза, – Решила, что тебе жизненно необходимо её услышать. Это «ИВАН ПАНФИLOVE».

Какое-то время мы молчали.

– Ты ещё играешь? – спросил он.

– Нет.

– А почему? Ведь у тебя неплохо получалось.

– Не знаю. Просто руки как мёртвые птицы – не хотят летать, – я отвернулась к окну.

5

В понедельник я зашла в аудиторию и впервые прошла мимо моего обычного последнего ряда лекционки. У нас должен был быть английский первой парой, и я села рядом с однокурсницей, вроде бы, Дашей, чем немало её удивила. Это была улыбчивая брюнетка всегда на позитиве, а я второй год была угрюма, неразговорчива и ни с кем не общалась.

– Привет, – сказала я.

– Салют, ты… кто? – она пыталась вспомнить моё имя.

– Рина, – и я подмигнула ей.

Она кивнула и улыбнулась.

Я начала разбирать кирпичик за кирпичиком возведённую мной стену, положив начало новым социальным связям.

В конце недели я в компании Даши и ещё двух однокурсниц обедали в столовой. Они оказались смешными девчонками, помешанными на парнях, книгах и учёбе (именно в таком порядке).

А ещё через неделю в субботу они устроили шопинг, и я наконец-то приобрела кое-что из одежды подходящего размера. Стоя в примерочной, я со страхом смотрела на худое чужое тело с выпирающими ребрами в отражении зеркала.

Утром в следующий понедельник я проснулась от звонка в дверь. Я никого не ждала, но звонили очень настойчиво, как будто это был вопрос жизни и смерти. Я нехотя вылезла из-под одеяла, и босая прошлепала в прихожую. На пороге стоял Шерхан с огромным букетом белых роз с воздушными шарами.

– С Днём рождения, Малая, – без особого энтузиазма сказал он и сгрёб меня в охапку. Я сморщилась.

– Да, знаю, знаю. Розы и всё такое. Ну, привыкай, это обязательная официальная часть.

– С ума сошёл. Полвосьмого утра.

Он прижал меня к себе, царапая щетиной мою щёку.

– Я ещё зубы не чистила, я попыталась освободиться.

Он шлёпнул меня по ягодицам и отправил в ванную умываться.

Стоя под горячими струями воды, я мысленно обзывала Андрея всякими нехорошими словами. Я перестала любить дни рождения. Сегодня я собиралась прогулять пары, отключить телефон, впасть в спячку и не вставать с кровати, пока этот день не закончится. Мне не хотелось провести день в безысходности и тоске, не хотелось пить шампанское вперемешку со слезами, захлёбываться рыданиями, слушать наши рок-баллады, пересматривать фото. Нет, не сегодня. Сегодня я хотела «спать на всё».

Через пятнадцать минут я вышла из душа, Шерхан делал нам горячие бутерброды в микроволновке, а на столе стоял кофе.

– Твой завтрак. Больше ничего не умею. Быстро жуй и погнали, – он кивнул головой в сторону.

– Можно я буду не вежливой? – не дожидаясь ответа, я продолжила, – Какого лешего ты припёрся в такую рань?

– Ну, так день рождения же…

– Нет у меня теперь такого праздника. Спасибо за цветы, шарики, но проваливай, – я указала на дверь.

Он пренебрежительно скривился, прищурив левый глаз, сел на стул. Уходить он не собирался.

– Не-а, не угадала. Я не уйду.

Моя бровь вопросительно поползла вверх.

– Ты на моей территории, кот. Так что, ариведерчи, амиго.

– У тебя целых два часа на то, чтобы надеть хорошее настроение и собраться. Можешь в промежутках между сборами выгонять меня дальше, я разрешаю, кошка, – и он сделал нечто невероятное. Он показал мне язык! Андрей, который большую часть времени одет в рубашку и классические брюки, туфли у которого всегда отражают солнце, тот самый Андрей, с факультета международных отношений – показал мне язык!

Я закатила глаза, картинно воздела руки к небу и ушла в спальню, чтобы рухнуть на кровать солдатиком.

Он пришёл следом за мной, сел рядом, опять сгрёб меня в охапку и усадил к себе на колени. Он был горячий, через футболку я ощущала жёсткий рельеф его мышц. Мне стало не по себе.

– Знаешь, что я сейчас делаю? – спросил он, я отрицательно замотала головой, – Я учу тебя жить без него. Сейчас ты встанешь, мы найдем с тобой тёплую и удобную одежду, ты соберешь сумку с учётом ночёвки не дома, и мы будем жить. Сегодня. Сейчас. Договорились?

Я надула губы и кивнула.

– И гитару не забудь, – от этой фразы я начала на него шипеть.

Через час мы уже вышли с рынка, где Андрей ходил со своим странным секретным списком. Он хлопал меня по рукам каждый раз, когда я тянулась выхватить и посмотреть, что же там написано. Он не отвечал мои вопросы, и лишь загадочно улыбался. А потом мы приехали на причал.

– О М-О-О-О-Й Б-О-Г! Ты купил мне круиз! – сказала я голосом, полным наигранного восторга, театрально сложив руки. При этом я делала «коровьи» глаза и хлопала ресницами. – Дорогой, зачем так было тратиться. Ну, так, где же мой лайнер?

– О, а я о круизе даже не подумал, – усмехнулся Андрей, – Мы ждем паром, едем на Русский и вернёмся только завтра. Ты была когда-нибудь на острове Русский, Кысь?

Я рассмеялась в ответ на новое обращение.

– Нет, не была.

– Так и думал, – кивнул он.

Вот так я впервые оказалась на пароме. Каюта парома напомнила мне зал ожидания на железнодорожном вокзале. На палубе гулял ветер. Мы стояли с Шерханом у борта и, молча, смотрели на воду.

Паром «Амурский залив» шёл на остров Русский сорок минут до посёлка Подгорный через посёлок Канал. Проходил он по каналу, в честь которого и был назван сам посёлок. Канал был построен в 1898 году и соединил пролив Босфор Восточный с бухтой Новик, где в русско-японскую войну базировались подводные лодки.

В посёлке Канал мы сошли на берег. Спустя двадцать минут Андрей остановил машину около одноэтажного аккуратного дома. С придомового участка длинная деревянная лестница спускалась к морю. Мы выгрузили из машины сумки и зашли в дом. Внутри дом был отделан свежей деревянной вагонкой, отчего в нём стоял приятный аромат древесины, в доме была кухня, гостиная с камином и спальня.

Вскоре мы расположились на пляже, жарили сосиски, и, судя по оперативности Андрея, у него были грандиозные планы на оставшуюся часть дня. Утолив голод и выпив «костровой» чай, мы запрыгнули во внедорожник и поехали вглубь острова.

Мы ехали по грунтовой дороге через лес, и я даже в мыслях не могла предположить, какой будет конечная точка нашего небольшого приключения.

– Знаю, что это тебе ничего не скажет, но мы едем на мыс Тобизина.

– А на мыс Тобизина мы едем, потому что …, – продолжила я вопросительно, ожидая пояснений.

– Больше ничего не скажу.

Как я узнала позже, мыс Тобизина – скалистый и обрывистый, является восточным входным мысом бухты Новый Джигит. Назван мыс в честь Ивана Романовича Тобизина (1808—1878), вице-адмирала и командира Ревельского порта (Ревель – старое название Таллина).

Низким перешейком, загроможденным скалами, мыс Тобизина соединяется с полуостровом, ограничивающим бухту Новый Джигит с востока. От мыса отходит низкая каменистая кошка.

Грунтовая дорога вывела нас из леса на открытую местность и закончилась обрывом. Впереди виднелся скалистый перешеек. Андрей припарковал машину, оставшийся путь мы должны были преодолеть пешком. Вид открывался потрясающий. Не спеша мы отправились в путь. Ярко синее небо, свежий ветер и солнце в глаза дополняли величие открывавшегося вида.

Мы прошли мимо креста на вершине скалы, затем спустились к перешейку, прошли по камням и забрались на мыс Тобизина.

– Ты посмотри, какая красота! Омайгад, это грандиозно! – я бурно реагировала на завораживающий пейзаж, Андрей смотрел на мой детский восторг и улыбался.

Дальше тропинка вывела нас к шахматному плато – площадке из плоских камней необычной формы. И тут мой взгляд остановился на нём – старый ржавый маяк Тобизина. Когда я это увидела, то обернулась на Шерхана, завизжала и захлопала в ладоши от восторга.

Настоящий маяк! Старый маяк со своей историей. А вокруг – неземная красота, из-за которой меня охватило волнение, сердце в груди замерло и защемило. Я рассмеялась и быстро смахнула слезу.

Повернулась к Андрею и обняла его, шепнув на ухо: «Спасибо». Я чувствовала. Эмоции меня захлестывали.

Мы сели между камней, укрывшись от ветра. Я прижалась спиной к его груди, мы слушали море и молчали.

Я чувствовала спиной его горячие рельефные мышцы и ловила себя на мысли, что Шерхан мне нравится.

Вспоминая наше знакомство и первое впечатление, я пришла к выводу, что он понравился мне сразу. Дело было не в обаянии, нет, он не был обаятельным в общепринятом смысле. Он был харизматичным. Это был красивый мужчина, который умел произвести впечатление. Он был интересный, начиная с его необычных жёлтых глаз и длинных ресниц, заканчивая его увлечением звёздным небом. Его манера держаться, игнорировать вопросы и много молчать, заставляли меня, несмотря на симпатию, быть с ним настороже, и от того, как он смотрел на меня, мелкие волоски на теле вставали дыбом, меня пронзала дрожь и вдоль позвоночника начинали бегать мурашки. Была в нем какая-то дикость, как будто он, действительно, хищник. Он был чертовски умён, это отражалось не только на его успехах в обучении. Он всегда придумывал какие-то социальные схемы взаимодействия, выгодного сотрудничества или обмена, он умел хорошо анализировать и строить прогнозы на дальнейшие события. Эти его качества восхищали меня, его деловая хватка вызывала уважение. Итак – Шерхан мне нравился.

Вечером, мы спустились на пляж возле дома, жарили шашлык и пили вино. Андрей специально принес из машины гитару и вручил её мне. Я долго держала её в руках, гладила пальцами чехол, пока всё-таки не решилась достать её. Я смотрела на инструмент, будто видела его впервые. А затем взяла гитару, коснулась корпуса, пальцами перебрала струны – инструмент отозвался, и пальцы вспомнили, что дальше делать.

«Я бегу по выжженной земле Гермошлем захлопнув на ходу…».

Песня сама вырывалась наружу, я не хотела её петь, но она выползала из меня вопреки моим желаниям, хриплый голос выплевывал знакомые до боли слова.

Шерхан обернулся, отложил вы сторону топорик и замер. Я не брала в руки гитару больше года. Мой чужой сдавленный низкий голос продолжал:

«…Делаю я левый поворот

Я теперь палач, а не пилот…» [1]

Закончив песню, я ещё раз перебрала струны, отложила гитару в сторону, и протянула пустой стаканчик Андрею. В его жёлтых глазах я видела восхищение, и непонятную тоску.

– Круто, – сказал он.

– Наливай, – сказала я.

– Спой ещё.

– Может, позже, – я пожала плечами.

Мясо и вино на свежем воздухе предполагали веселье. После второй бутылки вина я почувствовала себя пьяной и весёлой. Андрей сидел рядом, уже стемнело, в небе рассыпались звёзды, а совсем рядом шуршало море. Костер потрескивал, дарил нам тепло и освещал наши лица.

Я обняла гитару, и через минуту само собой вышло, что на побережье Японского моря зазвучал гимн дальневосточников-миллениалов:

«С гранатою в кармане, с чекою в руке. Мне чайки здесь запели на знакомом языке. Я подходил спокойно – не прятался, не вор. Колесами печально в небо смотрит круизёр…» [2]

Даже Шерхан начал подпевать мне «…Уходим, уходим, уходим…» и «…Владивосток две тыщи».

Похолодало, и мы вернулись в дом. Там Андрей развел огонь в камине, я подвинула небольшой ковер ближе, и мы уселись со стаканами и бутылкой вина на пол перед огнём. Я порядком захмелела и положила голову на плечо Шерхана.

Магнитофон мурлыкал «Gravity» Enigma, в камине потрескивал огонь.

– У меня для тебя подарок, – сказал Андрей.

– Ещё один?

– Всего один, – поправил он, – С понедельника ты зачислена в автошколу.

– Ого, – я смотрела на огонь.

Он повернулся, поцеловал меня в макушку, и сказал: «Пошли спать». В спальне была только одна кровать. И одеяло было одно.

– Я буду на диване, – сказал Андрей и забрал одну подушку, и ушёл.

Через секунду я провалилась в сон.

[1] песня «Фантом» группы «Чиж»

[2] песня «Владивосток 2000» группы «Мумий Тролль»

6

Когда мы вернулись на материк, через два дня Шерхан уехал. Как он сказал мне, он и так задержался во Владивостоке почти на два месяца, а у него работа, встречи, бизнес. Он не звонил и никак не напоминал мне о себе. Его не было больше месяца.

Тьма опять накрыла меня с головой. Я опять каждую ночь видела один и тот же сон. Ночь, берег моря и сильный туман, я не вижу воду, только слышу звук прибоя. От меня удаляется мужская фигура, я знаю, что это Добрый, он уходит. А я бегу за ним. Но ноги свинцовые и почти не двигаются, я не двигаюсь с места, несмотря на мои усилия. Я знаю, что позади меня что-то тёмное и страшное, оно охотится за мной, а он – это моя безопасность. Но я никак не могу догнать его. В итоге я всегда падаю на песок и кричу. И просыпаюсь.

Когда Шерхан был рядом, он вытаскивал меня на поверхность из тьмы. Он не давал мне захлебнуться отчаянием. И мы вдвоем пытались реанимировать мою душу, делали ей искусственное дыхание, проводили непрямой массаж её сердца. И иногда это удавалось, я опять начинала чувствовать – прикосновение одежды к коже, ветер в волосах, слышать запахи и улавливать настроение. В те дни я открывала глаза утром без усилия над собой, без уговоров, что это просто надо сделать. Андрей не давал мне уйти на дно окончательно. Без него я опять начала задыхаться. Он был нужен мне, мне нужна была его уверенность, что всё наладится. Сама я в это не верила. Без него мне опять стало больно дышать, я опять начала разлетаться на атомы.

Однажды в субботу раздался телефонный звонок. Звонил Андрей, сказал, что вернулся, мы поговорили минуты три, сказали друг другу «пока» и повесили трубки.

Голова была ясная, мыслительные процессы ускорились, мгновенно пришло осознание, что делать дальше.

Я вызвала такси и, с трудом припоминая адрес, поехала к нему на мыс Эгершельда. Через полчаса после нашего разговора я нажала на кнопку звонка.

Как только он открыл мне дверь, я застыла на пороге. Мы смотрели друг на друга, а потом я шагнула внутрь и требовательно впилась в его губы, намеренно причиняя ему боль. Он резко притянул меня к себе и захлопнул дверь. Он перехватил инициативу и жёстко высасывал из меня жизнь. Я кусала его до крови и смеялась гортанным животным смехом. Шерхан обнимал меня до треска рёбер, оставляя на теле следы пальцами, губами, зубами. Он наматывал на кулак мои волосы и заставлял запрокидывать голову. Я хватала его за горло, облизывая его кровь с губ, он заводил мне руки за спину, не давая мне шевелиться. Я хотела его, этот огонь сжигал меня. Это был грубый животный секс, в котором не было и намёка на нежность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.