Ана Менска
Бьянколелла. Вино любви

© Все права на эту книгу защищены. Никакая часть электронной или печатной версии не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Дудина С. В., 2022

От автора

Большинство персонажей этой книги являются вымышленными, а значит, совпадение имен, упомянутых в ней, с именами реальных людей – всего лишь случайность или заблуждение, вызванное желанием читателя увидеть на ее страницах какие бы то ни было исторические личности. Все события, имеющие место в произведении, – также плод фантазии автора.

Характеры, поступки и действия реальных исторических персонажей, встречающихся на страницах романа, представляют собой воображаемое допущение и ни в коей мере не претендуют на правдивость, историческую достоверность и полноту сведений.

Глава 1

– Спасибо, Марсéлла! Дальше я справлюсь сама, – спокойно, но довольно твердо произнесла Бьянка.

– Но, синьорина, это моя обязанность! – возразила камеристка.

– У тебя и без того обязанностей достаточно. Иди лучше к сестре. Ей ты точно можешь понадобиться.

– Синьора Анже́лика давно уже отдыхает. Мария сегодня помогает на кухне, поэтому ваш батюшка распорядился, чтобы вечером вам прислуживала именно я.

Бьянка решительно взяла из рук служанки стопку полотенец:

– Марселла, ты и в самом деле считаешь, что у каждой монахини в монастыре есть служанка?

Юная госпожа улыбнулась, вспомнив, как любимая ею аббатиса Селéсте изо дня в день назидательно повторяла сестрам: «Господь без устали трудился, создавая мир наш и нас по образу и подобию своему. Мы должны неукоснительно следовать его примеру: трудиться не покладая рук! Труд, по замыслу Создателя нашего, – помощник добродетели. Праздность есть матерь всех пороков!»

– Иди спать, Марселла, уже слишком поздно. Я всё сделаю сама, – Бьянка еще настойчивее обратилась к камеристке своей старшей сестры.

Марселла, девица с глубоко посаженными маленькими черными глазками, которые на широком смуглом лице смотрелись, как два хитрых хорька, хищно выглядывающих из своих норок-глазниц, присела в легком поклоне и, поджав с недовольством губы, ответила: «С вашего позволения, синьорина Бьянка». Вслед за этим она выскользнула из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Оставшись в одиночестве, хозяйка комнаты вздохнула с облегчением: «Ну, вот и всё, этот бесконечный день закончился. Завтра утром я вернусь в монастырь. Завтра всё будет как прежде».

Бьянке было крайне некомфортно в отчем доме.

Отчий дом… Разве может она назвать это роскошное неаполитанское палаццо отчим домом? Да, здесь она родилась, но ведь это не достаточный повод, чтобы любить эти стены. Зато у нее есть масса причин если не бояться, то, по крайней мере, испытывать то, что испытывала она, всякий раз возвращаясь сюда. Тревога, беспокойство, неловкость, смущение – вот лишь некоторые краски из палитры чувств, переполнявших ее душу в палаццо, где она когда-то родилась.

Бьянка отчетливо помнила, как ее крохотное сердечко маленьким испуганным зайчонком затаилось в душе, когда она в пятилетнем возрасте первый раз переступила порог этого дома и лицом к лицу встретилась с графом Сарто́ри, своим отцом. Она до сих пор не могла забыть, как при первом взгляде на этого человека испытала необычайный прилив нежности и дочерней любви, попыталась обнять его, но он, сухо сжав длинными жесткими пальцами худенькие плечики, отстранил от себя малышку и сдавленным голосом холодно произнес: «Отправляйся в детскую, девочка, познакомься со своей старшей сестрой».

Всплеск светлой надежды и радости сменило внезапное оцепенение. Маленькая Бьянка в растерянности обернулась на падре Донáто, который сопровождал ее тогда, и увидела на добром и таком родном лице слезу, беспомощно сползающую по морщинистой щеке. Перехватив растерянный взгляд девочки, падре быстрым жестом смахнул неуместную влагу и сдавленным голосом произнес: «Пойдем, ангел мой». Взял крохотную дрожащую ладошку и твердо сжал своей не по-стариковски крепкой рукой.

Это рукопожатие вырвало малышку из оцепенения. Высвободив на мгновение руку, она обернулась к графу и, слегка склонив голову, произнесла: «С вашего позволения, ваше сиятельство». Отвернулась, протянула ручонку падре и, гордо подняв голову, вышла с ним из гостиной. И лишь по пути к детской, в маленькой проходной комнатке, где не было посторонних, обвила падре руками и, уткнувшись лицом в сутану, дала волю слезам. Эта предательская сырость волной нахлынула еще в гостиной, но крохе большим усилием воли удалось ее сдержать.

Все последующие события девочка помнила смутно, как во сне. Знакомство со старшей сестрой Анжеликой, красивой брюнеткой в нарядном розовом платье. Первая встреча с сухопарой, неприветливой, старой графиней Сартори, их с Анжеликой бабушкой. Какие-то дальние родственники, с интересом разглядывавшие монастырскую малышку, как диковинного заморского зверька. Скорбная поминальная месса в семейной капелле по ее безвременно скончавшейся матушке.

Саму мессу Бьянка воспринимала смутно, как в тумане. Не вслушиваясь особо в речитатив священника, она скользила глазами по надгробиям. Вдруг взгляд остановился на одном из них, самом выразительном.

Печально склонившаяся над саркофагом из белого мрамора фигура молодой женщины с крыльями за спиной держала младенца на вытянутых руках. В опущенном на ребенка взгляде было столько страдания, столько скорби, что Бьянку буквально переполнили безмерное сочувствие и нескончаемая жалость и к этому безутешному ангелу, отдающему людям невинное дитя, и к себе самой, такой одинокой, сиротливой, не познавшей материнской любви. От всех этих переживаний ей стало трудно дышать. Из глаз сами собой беззвучно посыпались горошины слез.

Сквозь пелену, застилавшую глаза, Бьянка прочитала надпись на надгробии: «Дже́мма Бетти́на Сартори, урожденная графиня Ру́ффо. 1722–1742» и ниже – «Ангел, дарящий свет». Бьянку накрыло волной нежности: этот печальный и такой красивый ангел – ее мама. Мама, которую крошка не знала. Мама, о которой так часто пыталась расспрашивать и падре Донато, и крестную аббатису. Получая раз за разом уклончивые ответы, она принималась фантазировать, рисовать в детском воображении милый сердцу образ. Этот образ неизменно походил на бесчисленные изображения Мадонны, которые Бьянка видела в монастырской базилике Санта-Мария-ди-Градо.

Вот матушка, сложив ладони в молитвенном жесте, с надеждой взирает на небеса. Вот, склонив печально голову, с болью и надеждой смотрит на младенца у своей груди. Вот с ликом, выражающим кротость и смирение, парит в небесах. Она окружена многочисленными ангелами и озарена божественным сиянием.

Внезапное осознание, что умершая мама – ангел, который дарит людям любовь и свет, потрясло детский ум. Слезы любви и нежности переполнили девочку. Вздрагивая хрупкими плечиками, Бьянка беззвучно зарыдала, не замечая устремленных на нее осуждающих взглядов собравшихся в капелле взрослых.

Поздним вечером дородная женщина с добрыми глазами по имени Мария уложила утомленную всеми этими переживаниями малышку в постель. Перекрестив ее с нежностью во взгляде, служанка молча вышла из комнаты. А в сердце маленькой девочки черной кошкой пробралась тоска. Бьянке до отчаяния захотелось домой, в монастырь, в маленькую уютную келью, в которую к ней перед сном приходила крестная аббатиса.

Малышка делилась с ней дневными впечатлениями. Матушка Селесте ласково улыбалась и любовно гладила ее по голове. Вместе они произносили вечерние молитвы, после чего аббатиса благословляла крестницу на сон грядущий и удалялась. А Бьянка, бросив обязательный взгляд на статуэтку святой покровительницы Маргариты Антиохийской и мысленно попросив у нее прощения и защиты, быстро тонула в сладком и благостном забытьи.

Но, впервые оставшись одна-одинешенька в таком чужом для нее отчем доме, девочка испытала неистовую потребность найти хотя бы одного по-настоящему близкого человека. Однако среди всех этих родных по крови незнакомцев не было ни единой души, которая могла бы согреть крошку своим теплом и успокоить ее трепетное, ранимое сердечко.

Бьянка вспомнила, что где-то внизу, в маленькой каморке, спит кучер, который привез их с падре Донато из монастыря. Девочка решила, что сейчас же пойдет к нему и попросит отвезти ее обратно. Малышка вылезла из кровати и босиком в одной сорочке тихонько пошла по пустынным коридорам незнакомого дома. Отыскав нужную комнату, она с удивлением обнаружила, что дверь каморки заперта. Где-то в отдалении послышались женские голоса. Девочка пошла в направлении этих звуков и увидела в конце коридора приоткрытую дверь, из-за которой сочился тусклый свет свечи. Подойдя на цыпочках ближе и робко взявшись за холодную бронзовую ручку двери, Бьянка услышала негромкий разговор.

– Бедная крошка! Это же надо: совершенно не нужна родному отцу! – возмущалась одна из женщин. – Как это так – за пять лет ни разу не взглянуть на родную дочь! Никогда не встречала такого бессердечного человека, как его сиятельство.

– Успокойся, Мария! – ответил ей второй женский голос. – Графа понять можно. Мне кажется, он не может без стыда и раскаяния смотреть на эту девочку. Вспомни тот день, когда она родилась. Граф тогда бушевал, как Везувий! За пятнадцать лет службы в этом доме я ни разу не видела его в такой ярости. До сих пор перед глазами – полный отчаяния взгляд молоденькой графини, когда она на сносях в ужасе убегала от него по коридору, а потом споткнулась и кубарем полетела с лестницы.

На какое-то время женщины замолчали, а потом первая из них со вздохом произнесла:

– Да, если бы не то падение, бедняжка, может быть, и не померла бы в родовой горячке. Слава Деве Марии, что хотя бы эта малютка живой родилась! Правда, как по мне, так уж лучше бы Господь прибрал крошку к себе на небеса, чем при живом и богатом отце коротать век в монастыре. Вот уж воистину: не о чем горевать, коль у тебя есть мать!

– Ладно, Мария, хватит болтать, – вновь вступила в разговор ее соседка по комнате. – Туши свечу. Завтра вставать ни свет ни заря.

Свет погас, и Бьянка, всё это время стоявшая за дверью и с замиранием сердца слушавшая тихие голоса, ощутила, как в горле нарастает ком, а в сознании всплывает цифра, увиденная днем на материнском надгробии. 1742 год. Это же год ее рождения! Это о ней только что шептались женщины за дверью. И вдруг, как вспышка молнии, детское сознание раскроила догадка: это из-за нее умерла мамочка. Ее рождение – причина гибели этого светлого ангела, дарящего свет! Именно поэтому отец злится на нее и не хочет видеть! Липкая испарина покрыла лоб. Руки онемели. Ноги обессилели. Девочка покачнулась и, теряя сознание, ударилась о дверь, после чего сползла на пол.

Очнулась она на чьей-то не очень свежей кровати. Мягкие женские руки интенсивно растирали ее виски, а заботливый голос нежно приговаривал: «Давай же, детка, открой глазки! Ну, дыши глубже, сейчас станет легче». Медленно открыв глаза, девочка увидела в тусклом свете свечи испуганное лицо той самой доброй женщины Марии.

* * *

Сейчас, тринадцать лет спустя, Бьянка невольно поежилась, припоминая события того дня. Желая выкинуть из памяти гнетущие осколки воспоминаний, девушка окинула взглядом скромную обстановку комнаты. В ней Бьянка останавливалась, когда в годовщину смерти матери, совпадающую с днем ее рождения, приезжала из монастыря в дом отца. Девушка положила на кровать стопку полотенец, которую всё это время держала в руках, и вышла на балкон.

Ночь плотным черным велоном[1] окутала город. Звезд на небе видно не было. Должно быть, их проглотили тяжелые предгрозовые тучи, которые бесформенными чудовищами наползали на город с моря. Нагретый за день солнечными лучами камень городских построек остывал, разливая в воздухе жаркую истому. Ветер стих. Над садом повисла какая-то звенящая тишина. Не было слышно ни шороха листвы, ни пения птиц, ни стрекота цикад. Природа застыла, замерла в ожидании освежающего дождя.

Бьянка глубоко вдохнула душный влажный воздух неаполитанской ночи в надежде хотя бы немного освежить голову и избавиться от дурных воспоминаний. Но, кроме пьянящего, дурманящего аромата, источаемого ангельскими трубами растущей под балконом белоснежной бругмансии[2], ничего не почувствовала.

Конец мощной ветки разросшегося старого платана лежал, как мохнатая лапа, на перилах балкона. Бьянка подошла к ней, погладила, словно приветствуя, красивые резные листья:

– Ну, здравствуй, дружок! Надо же, как ты вымахал за этот год! Настоящий исполин, но всё такой же бесстыдник: так и норовишь сбросить свои одежды. Смотри, не шали! Иначе садовник накажет тебя и обрубит твои роскошные руки-ветви!

Комната Бьянки располагалась в дальнем крыле палаццо. Обычно здесь никто из домочадцев, кроме слуг, не обитал. Поэтому платан никому особо не мешал, и его никто не трогал.

Постояв еще немного на балконе, Бьянка вернулась в комнату. Она не спеша разделась, аккуратно разложила на табурете из красного дерева белый хабит[3] и черный велон. Заколола волосы гребнем и накрутила на голове тюрбан из тонкой холстины.

В одной батистовой камизе[4] девушка на цыпочках проскользнула в смежную каморку, служившую ей туалетной комнатой. Там остывала ванна, которую приготовила для нее Марселла. Погрузившись по самую шею в теплую воду, Бьянка наконец расслабилась, откинула голову на бортик и, нежась в освежающей влаге, прикрыла глаза.

Сегодня Господь немало поспособствовал претворению в жизнь ее самой заветной мечты. Этот день можно по праву назвать чудесным подарком судьбы, за что она обязательно возблагодарит Создателя в вечерней молитве. Еще утром, покидая монастырь и направляясь в дом отца на ежегодную поминальную мессу по матери, она и представить себе не могла, какой сюрприз ее там поджидает.

После службы в семейной капелле отец бесстрастным голосом сообщил, что в кабинете Бьянку дожидается поверенный ее родни по материнской линии. За восемнадцать лет жизни девушка не только не видела родственников по матери, но даже ничего не слышала о них. И вот, переступив порог отцовского кабинета, увидела около окна высокого синьора в строгом однобортном камзоле и черных кюлотах. На голове у него красовался седой парик. Всем своим видом мужчина выражал слегка надменную деловитую сдержанность.

Представившись синьором Пулетти, этот человек сообщил Бьянке, что скончавшаяся две недели назад графиня Элеонора Бенедетта Руффо, ее бабушка по материнской линии, оставила своей единственной внучке небольшое наследство. А он, согласно завещанию, назначен его распорядителем до момента возможного вступления Бьянки в брак.

Весть о кончине родственницы, которую девушка никогда не видела, очень опечалила ее. Она подумала, что вечером нужно будет обязательно помолиться об упокоении души графини.

Материальная сторона дела не слишком волновала девушку: ее потребности в монастыре были скромны. Отец полностью обеспечивал ее содержание. В обители она никогда и ни в чем не нуждалась. О замужестве Бьянка не помышляла, поэтому сразу решила, что это наследство поможет оплатить обучение живописи, не обращаясь за помощью к отцу, которого она по-прежнему побаивалась.

Конечно, крестная аббатиса и падре Донато обещали ей помочь. Но теперь к тем двадцати золотым карлино[5], которые ей ежемесячно выдают на личные нужды и которые Бьянка практически не тратит, оставляя на хранение матушке Селесте, она сможет добавить деньги из наследства. Поверенный обещал перечислить его часть в монастырь. В этом случае у нее появится шанс самостоятельно профинансировать из собственных средств столь вожделенное предприятие.

Теперь Бьянка сможет не только брать уроки живописи, но и уговорить матушку Селесте посетить галерею во Флоренции, о которой писал в своем путеводителе Франческо Бокки. Он утверждал, что эта галерея превосходит все другие по красоте, что она полна античных статуй и благородной живописи и что там собраны для изучения многие шедевры Леонардо да Винчи и Микеланджело.

За восемнадцать лет жизни Бьянка не бывала нигде, кроме монастыря Санта-Роза-да-Лима, в котором находилась с рождения, и неаполитанского дома графа Сартори, который она посещала один раз в году.

Монастырские фрески она знала наперечет и могла с закрытыми глазами по памяти воспроизвести малейшие детали, изображенные на них. Назвать каждую краску, которую использовал живописец.

Богатое убранство палаццо Сартори было знакомо ей значительно хуже. Бьянка могла бы сказать, что за четырнадцать визитов в отчий дом она увидела лишь незначительную часть этого дворца. Навещая родственников, девушка старалась избегать лишних встреч с ними. Как правило, она уединялась в этой скромной комнатке, похожей по своему убранству скорее на монастырскую келью, и посвящала досуг чтению Библии либо другой книги на латыни или древнегреческом, взятой с собой в дорогу из монастырской библиотеки.

Те интерьеры палаццо, которые ей удалось за это время увидеть, были украшены чересчур яркой, мажорной живописью, что должно было в большей степени подчеркнуть богатство и статус хозяев, нежели свидетельствовать об их утонченном и изысканном вкусе.

А потому Бьянка, с малых лет увлекающаяся рисованием, мечтала воочию увидеть работы великих мастеров, о которых либо читала в книгах, либо слышала от падре Донато. Тому по церковным надобностям частенько доводилось бывать и в Папской области[6], и в Венецианской республике[7], и в различных уголках Неаполитанского королевства[8]. Приходилось посещать ему и известные на весь мир культовые сооружения, расписанные руками настоящих титанов живописи. Теперь, обладая собственными средствами, Бьянка и сама сможет познакомиться с этими шедеврами.

Благостно улыбаясь, девушка буквально зажмурилась от удовольствия. Она представила, как завтра поделится радостью с падре, как тот обнимет ее, поцелует ласково в лоб. Как в помутневших стариковских глазах запрыгают знакомые добрые лучики…

Растворившись в мечтах, Бьянка внезапно ощутила бесцеремонное прикосновение чужой руки к своей шее, отчего по позвоночнику мгновенно пополз холодок. В ту же секунду мужской голос за спиной фривольным тоном прошептал в ухо:

– Радость моя! А я уж было отчаялся вновь насладиться вашими прелестями!

От испуга Бьянка чуть ли не с головой ушла под воду. Но в то же мгновение, судорожно схватившись за бортики, с быстротой застигнутой охотником лани выпрыгнула из ванны.

Протерев залитые водой глаза, она с ужасом увидела перед собой живого дьявола в мужском обличии. Его хищная непристойная ухмылка при взгляде на лицо девушки сменилась гримасой изумления.

Бьянка, оцепенев от страха, не могла сдвинуться с места. Ноги как будто вросли в пол. Она попыталась что-то сказать, но лишь сдавленно сглотнула воздух и беззвучно, словно рыба, выброшенная волной на раскаленный песок, пошевелила губами.

В глазах этого дьявола заплясали языки адского пламени, губы скривились в ироничной ухмылке. Вкрадчивый мужской голос с бархатистой хрипотцой произнес:

– Похоже, я ошибся адресом и вместо ада попал в рай. Синьорина, у вас на спине в области лопаток определенно должны расти крылья!

В этот миг за окном, расчертив яростным всполохом черное, как душа Люцифера, небо, сверкнула молния. Вслед за этим раздался оглушительный громовой раскат. В глазах потрясенной Бьянки всё смешалось, всё закружилось в какой-то чудовищной сатанинской пляске. Теряя ощущение реальности, девушка почувствовала, как дьявол во плоти подхватил ее на руки и, прижав к груди, понес прямиком в преисподнюю.

Глава 2

Держа на руках легкую, как перышко, девушку, Адо́льфо окинул взором комнату и двинулся к кровати. Аккуратно положил ее на приготовленную ко сну постель, после чего снял с себя намокшую сорочку, которая неприятно облепила тело.

За окном отчаянно бушевала разразившаяся гроза. Яркие вспышки молний сменялись гулкими громовыми раскатами. Небо разверзлось неистовыми потоками воды. Зато в комнате наконец-то повеяло долгожданной свежестью.

Небрежно отбросив рубашку на стоящее в углу кресло, Адольфо перевел взгляд на кровать и увидел, как на простыне из-под тела девушки в мокрой сорочке расползается влажное пятно. «Надо бы переодеть ее во что-нибудь сухое», – подумал мужчина. Но внутренний голос тут же завопил: «Убирайся отсюда подобру-поздорову, пока не поздно!»

Адольфо вспомнил смятение незнакомки и усмехнулся. При виде постороннего мужчины в своей комнате у этой крошки не хватило сил даже закричать. Девчонка была объята таким ужасом и трепетом, будто сам черт из преисподней явился по ее душу.

Адольфо взял с комода подсвечник и, поставив его на тумбочку возле кровати, внимательно посмотрел на лицо девушки, отметив для себя, что та и в самом деле похожа на спящего ангела. Утонченные черты. Мягко очерченные высокие скулы. Безупречный подбородок. Аккуратный носик идеальной формы. Красивая линия слегка побелевших губ. Открытый высокий лоб, достойный украсить мраморные бюсты античных красавиц. На нем темные, изящно изогнутые брови. Бледная, совершенная, как бисквитный фарфор, кожа без малейшего намека на румянец на щеках. Темные пушистые ресницы окаймляют прикрытые веки миндалевидной формы. Волос не видно, они скрыты под тюрбаном, но и без того девушка – чудо как хороша!

Адольфо перевел взгляд на тело, прикрытое влажной и потому полупрозрачной сорочкой. Зрелище было поистине завораживающим! Точеная фигурка. Длинные стройные ноги с изящными щиколотками. Маленькие ступни с аккуратными пальчиками. Красивые руки с тонкими запястьями. Но главную усладу для глаз представляла собой длинная хрупкая шейка юной девы, переходящая в невероятно женственную грудь, по цвету напоминающую слоновую кость. Два безупречных по форме упругих холмика, облепленные намокшей тканью, являли в разрезе сорочки аппетитные и весьма соблазнительные полукружия. Что тут скажешь? Девушка была настоящим шедевром самого совершенного мастера, имя которому – Природа!

Увиденная картина заставила Адольфо шумно сглотнуть. «Так безупречно выглядеть просто безбожно! Это же форменное издевательство над мужской выдержкой!» – подумал он, а вслух с заметным раздражением добавил:

– Черт, надо поскорее убираться отсюда!

В эту минуту ресницы девушки дрогнули. Она приоткрыла рот и шумно вздохнула. Безвольная рука потянулась к груди, после чего глаза распахнулись.

Адольфо застыл, склонившись над незнакомкой. «Святая Мадонна! Какие у нее глаза! – вихрем пронеслось у него в голове. – Два невероятных по красоте озера цвета сине-голубой бирюзы».

Девушка невидящим взором устремилась в какую-то только ей видимую даль. В то же время на щеки начал постепенно возвращаться легкий румянец. Взгляд понемногу становился более сосредоточенным.

Вложив в голос максимум заботы, Адольфо тихо спросил:

– Вам уже лучше, синьорина? Вы можете говорить?

Девушка перевела на него взгляд и попыталась прикрыться покрывалом, на котором лежала, но у нее ничего не получилось. Закрыв руками грудь и с трудом разлепив губы, она буквально выдохнула:

– Кто вы?

– Позвольте представиться: виконт[9] ди Баро́цци, – с улыбкой на лице отрапортовал мужчина. – Могу ли я узнать ваше имя, синьорина?

Девушка немного помолчала, видимо, размышляя, стоит ли называть свое имя, но всё же произнесла:

– Бьянка.

Спустя мгновение добавила:

– Бьянка Фальконе, графиня Сартори.

В глазах Адольфо возникла искренняя заинтересованность.

– Постойте, значит, графиня Анжелика ваша родственница? – осведомился он.

– Сестра, – нерешительно произнесла девушка.

Опершись рукой на кровать, она попыталась привстать. Адольфо склонился ниже и, слегка приобняв ее, попытался поддержать синьорину под спину.

В это мгновение как на грех дверь комнаты распахнулась, и в дверном проеме показались две женщины: одна – смуглая и худая, с хищными черными глазками, другая – степенная и весьма упитанная, с доброй улыбкой на лице со следами оспы.

Впрочем, улыбка эта при взгляде на происходящее в комнате мгновенно покинула эту пышнотелую особу, сменившись одномоментным выражением растерянности и возмущения.

В тот же миг раздался пронзительный женский крик, на минуту заглушивший даже шум грозы за окном. Смуглая девица уже неслась во всю прыть по коридору, поднимая на ноги домочадцев.

«Да что же за день-то такой сегодня!» – с досадой подумал Адольфо. Он хотел было спешно ретироваться, но, заметив выражение ужаса на лице девушки и гневный укор во взгляде тучной матроны, по всей видимости, служанки в доме Сартори, обреченно снял с кресла влажную еще сорочку и, пытаясь прикрыть оголенный торс, стал неспешно натягивать ее на себя. Справившись, наконец, с не желающим слушаться куском мокрой материи, нацепил на лицо маску мрачной покорности. Опустился в кресло и стал обреченно ожидать решения своей участи.

Глава 3

«Вот уж, воистину, начатое в гневе закончится точно постыдно», – размышлял Адольфо, восседая в кресле в той самой комнате, где провел столько страстных бессонных ночей со своей последней любовницей Анжеликой Беатрис Морази́ни. Как теперь выяснилось, старшей дочерью графа Алесса́ндро Луи́джи Сартори.

Он познакомился с ней, когда гостил у своей дальней родственницы на вилле «Боскетто»[10] под Салерно. Графиня Моразини приехала неделей позже, чтобы навестить свою крестную – владелицу поместья. Супруг Анжелики, граф Альфрéдо Моразини, с которым она к тому времени уже более двух лет состояла в браке, подвизался на дипломатическом поприще и частенько находился в отлучке по служебным надобностям. Молодая графиня, спасаясь от одиночества и скуки, которых терпеть не могла, уезжала на это время либо в родительский дом, либо в гости к многочисленным родственникам и знакомым.

Адольфо к моменту встречи с Анжеликой с громким скандалом расстался со своей прежней пассией – герцогиней Бонмари́то. Тот бурный роман закончился дуэлью и довольно серьезным ранением обманутого мужа, весьма ощутимым штрафом, двухнедельным тюремным заключением и очередной крупной ссорой с отцом.

В первую неделю отдыха виконт ди Бароцци буквально умирал от тоски. Даже приятный бонус в виде выигрышей в пикет[11] (а игра в карты обычно бодрила его так же, как и страстная ночь с женщиной) никак не мог вернуть ему былого расположения духа. Бывают иногда в жизни такие бури, когда компас сбивается, и ты, двигаясь по направлению стрелки, попадаешь в еще более крутой водоворот. Так произошло и с Адольфо.

Приехавшая на виллу молодая графиня Моразини сразу же привлекла внимание этого любвеобильного красавца, имевшего в свете репутацию прожженного сердцееда. Анжелика была чертовски хороша и адски соблазнительна. Аспидно-черные шелковистые кудри, слегка вздернутый носик, аккуратненький пунцовый ротик, ослепительно-белые зубки, атласная шейка, грудь стоечкой, точеная талия! Словом, всё, как он любил. Глаза-маслинки, полные искрометного огня, на таком ярком и притягательном личике со всей очевидностью свидетельствовали о пылкости темперамента их обладательницы.

Есть вещи, которые мужчина чувствует нутром, даже не прикоснувшись к женщине. Графиня Моразини буквально источала флюиды бесстыдной сексуальности. А потому первой и единственной мыслью, которая посетила Адольфо при встрече с этой обольстительной брюнеткой, была уверенность, что ее губки на вкус такие же сладкие, как и на вид. И вывод: «Пожалуй, эта красотка – идеальная кандидатура на место, которое так кстати освободила герцогиня Бонмарито!»

Виконт ди Бароцци то и дело слышал ее кокетливый и до самых верхних ноток женственный смех, разливающийся колокольчиком по тенистому парку. От всего облика этой эффектной особы исходило что-то живительно-земное, бодряще-искушающее, чувственное и манящее.

Молодая графиня также не оставила без внимания харизматичного красавца, гостившего на вилле. Три мушки[12] (на подбородке возле рта, на щеке и над правым глазом) красноречивее всяких слов возвестили виконту ее намерения.

Этим двоим было достаточно пару раз обменяться многозначительными взглядами, чтобы вскоре последовала якобы случайная встреча в уединенной ротонде[13]. Там Адольфо с ловкостью опытного рыбака, не особо напрягаясь, подцепил эту желанную рыбку на крючок одной весьма недвусмысленной фразой: «Синьора, если бы у вас хватило духу отправиться со мной в длительный эротический вояж, мне наверняка удалось бы впечатлить вас! Без ложной скромности могу заверить, что вам вряд ли удастся найти более опытного и искусного проводника в мире плотских забав и утех».

Услышав подобную непристойность, Анжелика сначала стушевалась, но затем, лукаво стрельнув своими томными глазками, кокетливо рассмеялась и ответила: «Ваше сиятельство, я наслышана о вашей, мягко говоря, неблаговидной репутации. Вы, случаем, не являетесь другом шевалье Казановы?[14] Думаю, с вами, равно как и с ним, любая замужняя синьора может пуститься в подобную авантюру лишь при условии, что ее от вас будет отделять целый океан!»

Океан не океан, однако в тот же вечер в надежде отведать «французской булочки», как неаполитанская знать именовала глубокое лобзание, Адольфо проследовал в зеленый лабиринт из кипарисов. Именно там, спустя всего лишь полчаса он со всей страстностью своей пылкой натуры срывал с аппетитных губок графини чувственные поцелуи. А еще через несколько дней там же, на вилле, они стали ненасытными любовниками. Таким образом копилка покоренных виконтом женских сердец пополнилась еще одним занимательным экземпляром.

В постели Анжелика была весьма изобретательна и исключительно хороша! Она пьянила, как игристое вино. Ее молодое упругое тело буквально источало аромат страсти и желания.

Спустя какое-то время, по возвращении с виллы, Адольфо познакомился с мужем Анжелики. Увлеченный своей дипломатической карьерой гораздо больше, чем собственной супругой, Моразини, по всей видимости, так и не сумел по-настоящему откупорить этот сосуд страстей и желаний.

Граф-дипломат был честолюбив, благороден и всегда держался с достоинством истинного аристократа. Внешне он был весьма хорош собой, но при этом обладал глубокими знаниями и широкой эрудицией. Адольфо нравилось время от времени беседовать с ним о политике и прочих проблемах, которые так будоражат пытливые умы мужской половины человечества.

Пожалуй, если бы не любовная связь с женой графа, которая временами заставляла Адольфо вспоминать о наличии такого рудимента, как совесть, они могли бы стать с Моразини хорошими приятелями. Да, его моральные ориентиры давно растворились в тумане собственных удовольствий, но всё же виконту было не слишком комфортно, покинув спальню любовницы, на голубом глазу пожимать руку ее супругу, который при любом удобном случае старался выказать ему свое расположение.

К моменту описываемых событий роман с Анжеликой длился уже больше года и стал самым бурным и сладострастным в копилке его амурных похождений. Анжелика была замечательной любовницей. Кроме постельных талантов, коими природа наградила ее не скупясь, эта женщина умела потрафить самолюбию виконта, была способна ласковыми пальчиками гладить по шерстке его мужское эго.

Однако, как говаривали древние мудрецы, нет наслаждения, которое в конце концов не приводило бы к пресыщению[15]. Адольфо начинали тяготить эти отношения. Ревность, обиды, истерики и слезы явились не слишком приятным бонусом к этому роману. Они были способны затушить даже самый жаркий костер желания. Всё складывалось в точности по Шекспиру: слишком сладкий мед стал заметно горчить. Избыток вкуса начал изживать этот самый вкус[16].

Виконт ди Бароцци стал обдумывать способы разрыва этих отношений без лишних треволнений для себя и с наименее болезненными последствиями для Анжелики. Вдруг утром того самого дня, когда случилась упомянутая нелепая ошибка, слуга вручил Адольфо Каллисто письмо, источающее знакомый аромат духов. В своем послании графиня Моразини в витиеватых и туманных выражениях объявляла ему об окончании их любовной связи.

Казалось бы, это письмо должно было принести желаемое облегчение. Но кто поймет закоулки мужского сознания?! Самолюбие Адольфо было до крайности уязвлено. До сегодняшнего дня ди Бароцци по праву считал себя не только укротителем, но и главным распорядителем женских сердец. Гамлетовскую дилемму: быть или не быть, в данном случае любовному роману, – всегда решал именно он. И вдруг эту прерогативу у него самым наглым образом отобрала хитрая чертовка! Адольфо был просто взбешен тем обстоятельством, что любовница даже не удосужилась объясниться с ним с глазу на глаз. Вместо этого прислала сумбурное, ничего толком не разъясняющее письмо без каких-либо извинений. Она даже не попыталась как-то смягчить этот удар в спину. Вместо этого равнодушно выкинула его из своей жизни, как выкидывают на помойку ненужный, пользованный веер.

Весь день до позднего вечера виконт ди Бароцци ощущал себя волком, которого заперли в клетке. Он никак не мог совладать с досадой и гневом, которые к тому же распаляли почти угасший фитиль ревности.

Еле дождавшись темноты, виконт пробрался знакомой дорожкой в сад палаццо Сартори, где, по словам посыльного, доставившего письмо, гостила в это время графиня Моразини. По опыту Адольфо знал, если Анжелика ночует в доме отца, значит, ее муж находится в отъезде.

Виконт решил: нужно заставить эту бесстыдницу вновь стонать от страсти в его объятиях. Пусть она снова начнет изнывать от любви к нему. Признает, что не может обойтись без него и дня. А уж потом, когда он вдоволь натешит и насытит свое мужское эго, хладнокровно объявит ей о разрыве отношений. Нет, он не желал причинять Анжелике боль, ему просто хотелось наказать ее за бесчувственный поступок. Отплатить ей той же самой монетой. Ведь он не давал ей никакого повода для такого резкого и некрасивого финала их романа!

Под прикрытием живой изгороди из самшита Адольфо пробрался к тому крылу дворца, где они с Анжеликой обычно встречались и предавались любовным утехам. Там, в проеме открытой балконной двери на втором этаже, он увидел привычный тусклый свет свечи.

«Неужели эта плутовка нашла мне замену?» – ревнивая мысль ржавой иглой кольнула воспаленное сознание, притупив всякую осторожность. Взобравшись по платану, каждый сучок которого он знал как свои пять пальцев, виконт перелез через ограду балкона и осторожно заглянул в комнату.

Обычно Анжелика встречала его уже в постели, благоухая манящими ароматами. Но на сей раз в кровати никого не было. Да и вся комната оказалась пуста. Адольфо прислушался: из смежной каморки раздавался тихий плеск воды. Он бесшумно пробрался туда и увидел бывшую любовницу с тюрбаном из какой-то тряпицы на голове. Она сидела в ванне спиной к нему и, вопреки обычаю, почему-то не сняла с себя сорочку.

Увиденная картина была настолько притягательной, что мужчина не удержался и, коснувшись рукой соблазнительной шейки, произнес:

– Радость моя! А я уж было отчаялся вновь насладиться вашими прелестями!

Купальщица вздрогнула и с быстротой ошпаренной кипятком кошки выскочила из ванны. Каково же было удивление Адольфо, когда вместо своей знойной красавицы он увидел перед собой дрожащую от страха ангелоподобную нимфу, которая, лишившись чувств от потрясения, бессильно упала в его объятия!

И вот теперь он, как незадачливый герой какой-то тривиальной любовной пьески, вынужден сидеть здесь и ожидать решения своей участи. Конечно, Адольфо мог бы сейчас, невзирая на грозный вид дебелой служанки, которая цербером застыла в дверном проеме, покинуть палаццо Сартори тем же способом, которым попал сюда. Но выражение панического ужаса, застывшего на лице девушки, продолжавшей сидеть в оцепенении на кровати всё в той же мокрой сорочке и с той же тряпицей на голове, не позволило ему сделать это.

Младшая сестра Анжелики, назвавшаяся Бьянкой, которую он не только никогда не видел, но о существовании которой даже не знал, была белее мела. Ее глаза затуманились от слез и были неподвижно устремлены в одну точку. Она как будто из последних сил пыталась осмыслить случившееся.

Остатки благородства, давно откинутые за ненадобностью на задворки сознания, подсказывали мужчине, что, если он оставит малышку одну в столь щекотливой ситуации, предоставив возможность самой выпутываться из этого переплета, будет до конца жизни считать себя последним негодяем.

Неподдельная боль в глазах девушки, словно крючок удачливого рыбака, исхитрившегося подцепить в мутном омуте задремавшего сома, вытащила из глубин души давно уснувшую совесть.

Обстоятельства, при которых его застали служанки, были абсолютно губительны для доброго имени этой юной особы. Практически раздета, наедине с полуобнаженным мужчиной, ночью, в кровати – всего этого было более чем достаточно, чтобы в клочья разорвать ее репутацию. Как говорится, грешок мужчины разрешить легко, грешок женщины всегда злит Мадонну![17]

А вдруг она помолвлена? Вдруг находится в радостном ожидании счастливого дня свадьбы? Но даже если слух об этом скандальном происшествии не выйдет из стен родного дома, как незавидна будет ее участь! Постоянные упреки домашних, вечные нападки и обвинения. Это сделает жизнь ни в чем не повинной девочки просто невыносимой. Горечь положения без вины виноватого виконту была знакома не понаслышке. Этого он не мог пожелать никому.

Ладно, будь что будет! Он готов в полной мере нести ответственность за последствия своего поступка, потому что не может, не имеет права наказывать невинного человека за свое безрассудство.

Адольфо горько усмехнулся: как доволен был бы сейчас старый граф ди Бароцци! Отец постоянно твердил, что больше всего в жизни хотел бы дожить до того дня, когда задолжавший совести и морали сын начнет, наконец, платить по своим счетам! Что ж, старик может радоваться: сегодня этот день настал.

Глава 4

Ранним утром следующего дня Адольфо стоял в семейной капелле Сартори, ожидая свалившуюся на него, как снег на голову посреди лета, невесту. Кроме него, здесь находился сонный священник, которого по распоряжению отца девушки вытащили из постели. Украдкой позевывая, он готовился к обряду венчания. Сам граф Сартори в компании пары своих родственников расположился у входа в капеллу, стараясь держаться подальше от без пяти минут нового члена семьи.

Однако Адольфо эта демонстративная отчужденность никоим образом не волновала. Ему с лихвой хватило крайне неприятной ночной сцены, когда пришлось объясняться с семьей Бьянки.

Надо сказать, что претензии, высказанные в его адрес графом Сартори, не особо задели Адольфо: к ним он был морально готов. Но вот презрительный взгляд его племянника, виконта ди Грáде, к несчастью, гостившего в доме дяди в ту ночь, сопровождался уничижительным замечанием: «Не предполагал, ди Бароцци, что вы окажетесь конченым негодяем!» Признаться, эти слова нанесли существенный удар по чувству собственного достоинства виконта.

Адольфо знал Филиппе Ипполито ди Граде со студенческой скамьи. Они были одногодками, но дружбы никогда не водили. Ди Граде был умен, всегда собран, чрезвычайно пунктуален, увлекался науками, никогда не принимал участия в студенческих пирушках, не интересовался азартными играми и любовными романами.

Настоящей страстью ди Граде была география. К тридцати с небольшим годам он успел совершить кругосветное путешествие, трижды побывал в Новом Свете, путешествовал по Африке и даже побывал в далекой и холодной России.

Адольфо хоть и считал его занудой, но в душе по-настоящему уважал. Увлечение ди Граде было делом его жизни, которому тот всецело себя посвящал и беззаветно служил. Подобная преданность любимому занятию не могла не вызывать восхищения. Таких людей виконт ди Бароцци всегда выделял. Именно поэтому услышать от Филиппе Ипполито столь нелестную оценку собственной персоны было по-настоящему неприятно. Но ведь против правды ничего не попишешь: действительно, негодяй. По всем статьям негодяй! Кому, как не ему, знать это?!

Единственным утешением во всем этом унизительном действе было воспоминание о реакции Анжелики на его ночную эскападу[18]. Адольфо довольно ухмыльнулся, вспоминая пылающее от негодования лицо любовницы, когда она вслед за отцом и кузеном влетела в ночном халате в комнату младшей сестры.

Когда Адольфо объявил, что готов загладить свою вину и жениться на «обесчещенной» им девушке, женщина буквально впала в бешенство. Каких только гневных колкостей она не наговорила! Каких кар и проклятий не призывала на их с Бьянкой головы. И только виконт ди Бароцци за всеми ее язвительными нападками видел плохо скрываемую ревность. Единственное, что подпортило Адольфо удовольствие от сведения счетов с бывшей любовницей, – это ее безобразные нападки на сестру.

Начала она с нейтрального замечания, адресованного родителю: «А ведь я вас предупреждала, отец: не доверяйте тихой воде!»[19] А, разгорячившись, закончила беспардонным: «Я всегда знала, что эта куртизанка опозорит нашу семью!» Даже Адольфо эти слова показались излишне резкими и несправедливыми. Вот уж точно: корова назвала ослицу рогатой![20]

Крепящаяся из последних сил Бьянка после таких оскорблений старшей сестры не выдержала и горько расплакалась. Рыдания девушки были столь жалостными, что Адольфо еле сдержался, чтобы не попытаться утешить ее. Хорошо, что той самой грозной служанке по имени Мария хватило духу, невзирая на присутствие разгневанных господ, обнять и приласкать бедняжку.

От этих безрадостных мыслей скучающего в капелле Адольфо отвлекло какое-то движение за спиной. Он оглянулся и увидел, как, держась за руку той же пышнотелой служанки, как за единственно надежный спасательный круг, в капеллу вошла его новоиспеченная невеста. Наряд девушки поверг Адольфо в шок: белые одежды монахини-доминиканки, а на голове полностью закрывающая волосы черная вуаль.

До сих пор ему казалось, что уже никакие удары судьбы не способны вывести его из состояния душевного равновесия, но новость о том, что его будущая жена – монахиня, заставила поверить в промысел Божий и его карающую десницу. Хорош же будет их союз: бес и монашка!

Священник был удивлен такому повороту событий не меньше. Однако служанка, сопровождавшая обреченно идущую, словно на эшафот, девушку, предварила его возражения:

– Синьорина Бьянка еще не принимала обеты, только облачение. Она всё еще новиция[21]. К сожалению, у нее нет подходящего случаю платья. А синьора Анжелика сказала, что не только ноги ее не будет на этом венчании, но и платья своего для этого фарса она не даст.

Служанка умолчала о едком комментарии, брошенном графиней Моразини. В пылу гнева Анжелика выкрикнула: «После этой бесстыжей [так она назвала младшую сестру] платье придется разве что сжечь, как после прокаженной». «Вот уж кто в самом деле бесстыжая, так это сама графиня! Знал бы только ее благородный муж, что у него за спиной вытворяет его женушка!» – в праведном гневе возмущалась про себя Мария.

Священник растерянно взглянул на графа Сартори:

– Я, конечно, понимаю, что ситуация непростая, но пусть невеста хотя бы снимет вейл[22] и хабит.

Граф безучастно кивнул, давая молчаливое одобрение словам падре, и Мария помогла Бьянке снять черную вуаль и верхний покров монашеской одежды.

Когда мужчины, отвернувшиеся на время последних приготовлений невесты, повернулись обратно, у всех от увиденной картины расширились глаза. Бьянка стояла, склонив голову, в простой белой котте[23], а на ее плечи мягкими шелковистыми волнами ниспадали золотистые волосы потрясающей красоты.

Казалось, будто девушка вместо мифической Данаи[24] попала под золотой дождь бога-громовержца Юпитера. Адольфо на минуту почудилось, что в мрачную капеллу случайно заглянуло солнце. Такие прекрасные волосы виконт видел только единожды в своей жизни. Они были запечатлены на одном из самых любимых им с детства семейных портретов в галерее родового замка ди Бароцци.

Священник потеплевшим голосом обратился к невесте:

– Я должен сказать вам, дитя мое, слова благословения, но, кажется, сам Господь сделал это задолго до меня!

Бьянка, слегка приподняв лицо, смущенно улыбнулась служителю церкви.

Адольфо, особо не вслушиваясь в происходящее, весь обряд венчания беззастенчиво разглядывал свою невесту. Как только священник начал возносить молитвы, девушка вся как-то сразу преобразилась. Ее безукоризненно красивое лицо приобрело выражение благостного умиротворения. Глаза цвета яркой бирюзы зажглись волнующим стороннего наблюдателя внутренним сиянием. От всего ее облика исходило нечто девственно-чистое и ангельски прекрасное. Ей совершенно не требовались изысканные наряды: она и в аскетичных монашеских одеждах была божественно хороша!

Адольфо подумалось, что имя старшей сестры этому ангелу подошло бы гораздо больше. Вот ведь ирония – назвать дьяволицу Анжеликой!

– Я, Бьянколéлла Маргарита, беру в мужья Адольфо Калли́сто и обещаю ему любовь и верность. Клянусь быть рядом в радости и горе, в болезни и здравии до самой смерти. Помоги мне в этом, Господь Всемогущий и святая Мадонна, – трепетным тихим голосом повторяла Бьянка за священником слова брачного обета.

Держа маленькую ручку этого хрупкого создания в своей руке, Адольфо почувствовал нервную дрожь, которая охватила девушку, произносящую слова клятвы. Было понятно, что для Бьянки каждое произносимое слово весомо и значимо, как и всё, что делалось во славу Божию.

Для виконта ди Бароцци клятва была не более чем простыми словами, а слова – легкий, ничего за собой не влекущий весенний ветерок. Он знал, какая незавидная участь постигает большинство обещаний. Сколько таких обетов давал он в бурные, страстные ночи любви! К утру все они испарялись, как роса под полуденным солнцем. Клятва в вечной любви и верности – наиболее безрассудная и нелепая из всех возможных, даже для самого добродетельного мужчины. Виконта ди Бароцци посчитать таковым мог лишь слепой, глухой и беспамятный одновременно.

Глава 5

Спустя некоторое время Адольфо с новоявленной законной супругой и ее служанкой (Мария упросила графа Сартори отпустить ее с молодой графиней) тряслись в карете по пыльной дороге в направлении Салерно. Виконту предстояло представить Бьянку отцу, графу Мáссимо Адалбéрто ди Бароцци.

Женщины, измученные бессонной ночью и сморенные дальней и довольно утомительной дорогой, дремали, и Адольфо, бесстрастно взирающий на красоты, мелькающие за окном, погрузился в свои мысли.

Он ехал в дом, где родился и вырос, но где не был добрый десяток лет. Виконт не появлялся там со дня злополучного конфликта с графом ди Бароцци, которого до той поры считал родным отцом. В тот злосчастный день старый граф, страдающий обострением ревматизма и испытывающий адские боли, в пылу ссоры, которая была вызвана неутешительными слухами о единственном сыне, долетевшими до него из столицы, выкрикнул слова, кинжалом распоровшие сердце Адольфо: «Каждый день я благодарю Бога, что в тебе нет ни капли моей крови!»

Даже сейчас, вспоминая эту сцену и горящее гневом лицо отца, Адольфо ощутил, как у него невольно сжимаются кулаки и болезненно ноет сердце. Подспудно Адольфо чувствовал это давно, но, когда единственный оставшийся на этом свете близкий человек бросает в лицо, что ты не любим, не желанен, тобой тяготятся и тебя не считают родным, это больно. Чудовищно больно!

Вдвойне больно, когда ты с раннего детства восхищался этим красивым и мужественным человеком и хотел во всем походить на него.

Массимо Адалберто ди Бароцци в восприятии маленького сына всегда был отважным воином и настоящим героем. В тридцать с небольшим лет он стал ближайшим сподвижником герцога де Монтемара[25], под предводительством которого в 1734 году участвовал на стороне испанского инфанта дона Карлоса[26] в сражениях под Чивитавеккьей, Гаэтой и Капуей[27]. Затем он помог Карлосу захватить Неаполь и Палермо и под именем Карла VII (Бурбона) стать неаполитанским и сицилийским королем.

Впоследствии Массимо ди Бароцци активно участвовал в проведении новоиспеченным королем целого ряда благодетельных реформ, которые принесли тому большую популярность в Неаполе.

Во всех делах граф ди Бароцци был требовательным, непреклонным и бескомпромиссным человеком с твердым характером и большой силой воли. Он не терпел ошибок и не прощал предательства. В свете его побаивались, так как он имел репутацию сурового и неприступного человека, бесстрашного и хладнокровного воина.

В детстве Адольфо редко виделся с отцом. Тот постоянно бывал в отъезде, а с маленьким сыном оставались мама и бабушка по отцовской линии. Их рассказы о героическом прошлом отца рисовали в воображении мальчика мужественного и благородного рыцаря в доспехах, достойного продолжателя славного рода ди Бароцци.

Впервые это идиллическое восприятие пошатнулось, когда Адольфо было около пяти. Он стал тогда случайным свидетелем серьезной ссоры между родителями. Адольфо всегда боготворил мать. Когда вдруг услышал грозный крик отца, обращенный к ней, и робкие, испуганные попытки ему ответить, не выдержал и вбежал в комнату, чтобы защитить ее. Отец выволок мальчика за шиворот из комнаты и приказал выпороть розгами, как щенка, за то, что тот встрял в разговор взрослых.

С той поры Адольфо часто видел заплаканные глаза матери, которая перестала петь красивые испанские песни и рассказывать замечательные сказки, будоражащие его детское воображение. Ее здоровье резко пошатнулось. Бывали дни, когда она целыми днями не вставала с постели.

В то печальное время добрым другом маленькому Адольфито стала бабушка, Лучи́я Росáльба ди Бароцци. Она делилась с внуком семейными преданиями, описывала яркие страницы их славной родословной. От нее мальчик узнавал имена всех тех красивых мужчин и женщин, которые были изображены на семейных портретах в большой зáмковой галерее. Она же помогла внуку пережить самую невосполнимую в жизни потерю – смерть нежно любимой им матушки.

Адольфо тогда исполнилось семь, и отец, решивший, что теперь сам будет контролировать воспитание сына, отдал мальчика в Неаполитанскую дворцовую школу, которая готовила воспитанников к деятельности на государственном, военном и церковном поприщах.

Лишившись матери, Адольфито очень тосковал. Он замкнулся, не хотел общаться со сверстниками, которых быстро обогнал по всем предметам. Науки давались ему очень легко. Мальчик был не по годам умен, но далеко не все учителя поощряли его излишнюю любознательность. Он частенько слышал в свой адрес колкие замечания, что еще больше уязвляло его ранимую душу.

Отец никогда не навещал сына. Единственной отрадой были бабушкины письма, полные теплоты, нежности и заботы. Адольфо сильно переживал, когда вдруг перестал получать эти весточки. Вернувшись спустя полгода домой на каникулы, он узнал о кончине бабушки, которая случилась как раз шесть месяцев назад. Адольфо так и не сумел простить отцу, что тот даже не удосужился известить сына об этом печальном событии и не позволил проститься с любимым и дорогим человеком.

Первый серьезный разлад с отцом случился, когда Адольфо, блестяще выдержав экзамен в Болонский университет, получил от графа ди Бароцци отказ в материальной поддержке без объяснения каких-либо причин. Тогда молодому человеку пришлось перевестись в университет Неаполя[28], но с той поры в Адольфо как будто бес вселился. Он стал жить, следуя принципу: «Незаслуженно обидели? Сделай всё, чтобы это заслужить!»

Молодой ди Бароцци стал постоянным участником бурных студенческих пирушек. В изучении науки винопотребления от теории быстро перешел к практике и очень в этом преуспел. Увлекся азартными играми, начал знаться с легкодоступными девицами. Казалось, что своим разгульным и бесшабашным поведением он хотел что-то доказать отцу, добиться, пусть и не лучшим способом, его внимания. Но тот продолжал игнорировать сына. А вот друзья и преподаватели искренне удивлялись тому, что все «художества» молодого виконта не мешали ему оставаться одним из самых успевающих студентов.

Когда Адольфо исполнилось двадцать, он впервые всерьез влюбился. Объектом его обожания стала премиленькая дочка профессора права Лáура Стро́цци. Как только ей исполнилось восемнадцать, Адольфо решил жениться и сообщил о своем намерении в письме отцу. Отец ответил категоричным запретом, при этом использовал очень жесткие и нелицеприятные формулировки.

Обидевшись на отца, но не став ему перечить, Адольфо уговорил невесту подождать один год. К тому времени он должен был получить наследство, оставленное бабушкой, графиней ди Бароцци. Это наследство позволило бы им пожениться и наладить самостоятельную семейную жизнь. Однако уже через месяц Лаура сбежала с сыном бакалейщика. Оказалось, что эта симпатичная и предприимчивая синьорина пыталась усидеть на двух стульях, и «стул» юного бакалейщика показался ей в какой-то момент более привлекательным.

Первая любовь, как правило, несчастна, она оставляет глубокие шрамы в душе того, кто отдается ей без остатка. Лаура, которую юный Адольфо боготворил не меньше, чем Петрарка[29] ее тезку, вдребезги разбила его пылко влюбленное сердце. Именно тогда юный виконт уяснил: любовь – это больно, любовь – это всегда трагично, хочешь жить легко и весело – не дай любви пробраться в твою душу.

С той поры Адольфо оградил сердечные руины ото всех дочерей Евы, не перестав при этом использовать их для плотских утех. Благо, что у него никогда не было нужды в куртизанках из-за легкой досягаемости так называемых порядочных женщин. Случай с Лаурой лишь подлил масла в огонь плотских страстей. В любовных утехах Адольфо не крошился драхмами[30]. Он тратил себя по-крупному: либрами и ротоло[31].

Кроме этого, виконт ди Бароцци стал заядлым игроком и завсегдатаем светских салонов. Бабушкино наследство и крупные выигрыши в карты позволяли безбедно существовать. Впечатляющая внешность, вкупе с блестящим ироничным умом и хорошим чувством юмора, сделала Адольфо предметом обожания первых светских красавиц и главным врагом их мужей и родственников.

Роман с одной из таких прелестниц закончился громким скандалом и дуэлью, во время которой виконт ди Бароцци серьезно ранил своего соперника, старшего брата обесчещенной им девицы. По правде говоря, та юная особа сама инициировала свое бесчестие в надежде заполучить в мужья популярного в свете красавца-виконта.

Именно эта история и стала причиной той злополучной ссоры с отцом, во время которой Адольфо узнал об отсутствии между ними кровного родства. Позже от старой кормилицы он услышал печальную историю отношений своих родителей.

Исабе́лла Консуэ́ло ди Бароцци, урожденная де Монтье́ль, была племянницей испанского гранда и военачальника Хосе Франсиско Каррильо де Альборноса, ставшего впоследствии герцогом де Монтемаром. Молодой граф Массимо ди Бароцци встретился с этой юной красавицей во время военной миссии в Испанском королевстве. Между молодыми людьми возникли пылкие чувства. Они тайно обручились. Но далеко не всегда ветер удачи дует в паруса влюбленных.

Из-за участия на стороне испанских войск в осаде Гибралтара[32], а затем в подготовке Севильского мирного договора[33] Массимо Адалберто был вынужден на время расстаться с возлюбленной. Когда обстоятельства позволили им вновь встретиться, молодой граф ди Бароцци, к ужасу своему, узнал, что родня насильно выдала возлюбленную замуж за племянника Кристобаля-де-Москосо и Монтемайора, также известного как граф де-лас-Торрес[34]. По иронии судьбы именно с этим человеком Массимо пять месяцев штурмовал Гибралтар.

Молодой человек оказался замешан в какой-то неприятной истории, и родственникам нужно было срочно подправить его репутацию. И хотя этот брак нельзя было назвать браком по любви, плоды свои он имел. Исабелла Консуэло забеременела, а через два месяца молодой супруг, неудачно упав с лошади, крайне нелепо погиб.

Граф ди Бароцци не преминул воспользоваться расположением своего военачальника, приходящегося дядей Исабелле, чтобы вернуть себе утраченную было любовь. Еще волосы у Исабеллы Консуэло не отросли до прежней длины[35], а она уже стала графиней ди Бароцци. Было решено также, что Массимо Адалберто усыновит младенца, а родня погибшего супруга Исабеллы не будет заявлять на него никаких прав.

Однако, как говорится, человек велик в намерениях, но часто жалок в их исполнении. Массимо Адалберто ди Бароцци, этот храбрый и отважный воин, так и не сумел полюбить чужое дитя, подарить ему хотя бы толику сердечного тепла. Не смог он и супруге простить ее невольную измену. Маленький Адольфито был болезненным напоминанием этого пренеприятного факта. Всё это уязвляло самолюбие честолюбца-графа и разжигало огонь беспричинной ревности.

Проблемы в отношениях между супругами усугубились, когда у Исабеллы на шестом месяце беременности случился выкидыш с последующим осложнением, и доктора объявили, что она больше не сможет иметь детей.

Вначале это обстоятельство не очень беспокоило графа ди Бароцци (все его помыслы были заняты военной и государственной карьерой), но чем больше подрастал неродной и нелюбимый сын, тем острее вызревало жгучее желание иметь кровного наследника. Оно-то и стало причиной частых ссор между графом и графиней. Они вылились в ту самую некрасивую сцену, которую и застал пятилетний Адольфито. Массимо Адалберто тогда объявил супруге о своем решении обратиться с прошением к папе Клименту XII о разводе по причине бесплодия жены. Попытка вмешательства маленького Адольфо в ссору родителей окончилась поркой и болезненными рубцами на спине от розог.

В течение двух лет Ватикан рассматривал это прошение. В течение двух лет, вдали от родины и своей родни, угасала красавица-испанка, пока, наконец, не скончалась на руках у свекрови. Исабелла Консуэло[36] не стала подлинным утешением гордому и властному графу ди Бароцци, но стала любимой невесткой его матери, графини Лучии Росальбы. В память о молодой испанке графиня ди Бароцци возвела на собственные средства капеллу в родовом замке. В ней и были захоронены останки матери ее единственного внука, пусть не родного, но любимого.

Глава 6

Все эти думы, которые блуждали в голове Адольфо мрачными тучами, сразу же развеялись, как только из окна кареты он увидел знакомый и любимый с детства пейзаж.

Впереди на вершине холма, превращенного в подобие плато, возвышался величественный замок Кватро Торри ди Бароцци («Четыре башни Бароцци») – немой свидетель могущества рода. Он был построен в XII веке основателем династии – славным рыцарем Стéфано Бароцци для возлюбленной супруги Матильды.

Как и большинство сооружений той эпохи, эту неприступную крепость по периметру окружали два кольца крепостных стен, соединяющих четыре квадратные башни. Но оберегали эти стены главным образом покой и взаимную любовь первых владельцев этого замка. Потомки украсили каменную кладку мощных укреплений остроконечными гибеллиновскими мерлонами[37].

Еще позже с восточной стороны крепостной стены была сооружена пристройка, где расположился шестиугольный бельведер, с которого открывался изумительный вид на окрестности.

Каждая из четырех башен замка имела свое название. Северная башня в честь герба ди Бароцци именовалась Торре дель Леоне («Башня Льва»), западная и южная в честь Матильды – Джильо Бьянко («Белая Лилия») и Санта-Матильда[38] («Святая Матильда»). Роскошно декорированная восточная башня – Торре д’Оро («Золотая башня») – служила любовным гнездышком, где семейная пара наслаждалась обществом друг друга. Балки, поддерживающие потолок в этой башне, были скреплены орнаментальными коронами и сердцами, покрытыми позолотой. Здесь же художник, создавший убранство башни, запечатлел клятву двух сердец: Simul in aeternum[39] («Вместе в вечность»).

Адольфо с юных лет знал семейное предание, связывающее его род со славной династией нормандского барона Танкрéда де Го́твиля.

У Танкреда было двенадцать сыновей от двух жен. Поскольку отцовские владения были невелики, делить их между таким количеством отпрысков не имело смысла. Сыновья Готвиля разбрелись по белу свету в поисках собственных земель.

Младший Рожер оставался в Нормандии, приглядывая за болеющей матерью, и только в двадцать с небольшим лет, после ее кончины, прибыл в город Мельфи, столицу южно-итальянского норманнского государства, расположенную у подножия потухшего вулкана Монте-Вультуре. Здесь он встретил старшего брата Роберта по прозвищу Гвискар, только что ставшего четвертым графом Апулии. Рожер оказал Гвискару помощь в завоевании Калабрии и захвате у арабов Сицилии. После смерти старшего брата младший получил титул Рожера I, Великого графа Сицилии.

Несмотря на два своих брака и высокую плодовитость, Рожер к шестидесяти годам так и не обзавелся наследником мужского пола. После смерти второй жены он без памяти влюбился в пятнадцатилетнюю красавицу-лигурийку Аделазию дель Васто, дочь савонского маркграфа Манфредо, известную как Аделаида Савонская. Аделаида все-таки родила Рожеру двух законных наследников-сыновей, а за три года до смерти мужа подарила ему еще одну дочку – малышку с золотистыми, как колосья пшеницы, волосами и голубыми, как сицилийское небо, глазами. Норманнская кровь всё же дала о себе знать в знойной и смуглой Сицилии!

Девочку назвали Матильдой, что в переводе означало «опасная красота». Несмотря на то, что у Рожера к тому времени уже было восемь дочерей, малышка с первых дней жизни пленила сердце стареющего воина и стала его любимицей.

Когда золотоволосой прелестнице с глазами цвета аквамарина исполнилось шестнадцать, овдовевшая мать вышла замуж за короля Иерусалима Балдуина I[40]. В его свите состоял молодой красавец, рыцарь-крестоносец Стефано Бароцци, прославившийся подвигами во время Первого крестового похода, возглавляемого Балдуином. Король ценил мужество и отвагу молодого Стефано и всячески покровительствовал ему.

Между юной Матильдой и храбрым рыцарем вспыхнули нежные чувства. Балдуин, вопреки возражениям Аделаиды Савонской, не желавшей дочери в женихи безродного, хоть и доблестного воина, поспособствовал их браку, наградив Стефано графским титулом. С этого времени и стал вести свой отсчет славный род ди Бароцци.

Спустя несколько столетий потомок Стефано, женившийся на Елизавете делла Ровере, дочери четвертого герцога Урбино, воспользовался услугами известного художника Аньоло Бронзино[41], бывшего придворным живописцем тестя, чтобы увековечить семейную легенду.

На полотне Бронзино красовались зачинатели рода ди Бароцци – жгучий брюнет, красавец-рыцарь Стефано и его юная жена, златовласая Матильда. Разумеется, это не был портрет в классическом понимании этого слова. Художник призвал на службу воображение и, дабы потрафить вкусам заказчика, изобразил эту пару во всей мыслимой им красе.

Этот парный портрет с детских лет был одной из самых любимых картин Адольфо. До краха первой любви романтик, живущий в душе юного виконта, именно таким представлял свой собственный брак: он, храбрый и мужественный, а рядом она, нежная и красивая, и их взгляды полны любовью.

Когда же незнакомый прислужник провожал Адольфо с молодой женой сквозь портретную галерею замка в кабинет старого графа ди Бароцци, виконт заметил знакомое полотно и иронично усмехнулся. До вчерашнего дня он был уверен, что браки бывают либо по любви, либо по расчету. Оказывается, существует еще и третий вид брака – по недоразумению!

В жизни Адольфо было много помешательств, которые он иногда принимал за любовь. Сегодняшний безрассудный брак положил предел множеству этих кратковременных безумств одним большим и, по всей видимости, пожизненным сумасшествием!

Глава 7

Адольфо отвернулся от окна, возле которого стоял в полном молчании последние минут двадцать, и вновь перевел взгляд на девушку. На бедняжку было жалко смотреть. Уже без малого два часа они торчали в малой гостиной, находясь в томительном ожидании аудиенции графа ди Бароцци.

По приезде в замок Кватро Торри виконту было сообщено, что его сиятельство серьезно хворает, поэтому доктора сейчас ставят ему табачную клизму от ревматизма. Так что гостям придется какое-то время подождать. Однако Адольфо был более чем уверен, что всё это лишь пустые отговорки. Просто старик в очередной раз хочет продемонстрировать, что сыну в этом замке совершенно не рады. Он здесь чужой.

Взглянув на жену, Адольфо отметил, как на ее уставшем лице нарастает тревога. Когда виконт сообщил о предстоящем знакомстве со свекром, щеки девушки вспыхнули от волнения яркими пятнами. Теперь же ее лицо практически потеряло краску, сделавшись мертвенно-бледным.

Во всем облике молодой супруги сквозило сильнейшее напряжение. Девушка то беспокойно потирала кончики пальцев, то нервно теребила подол скромного платья, то шептала что-то побелевшими губами – верно, читала молитвы.

Волнение жены отчасти передалось и Адольфо. Как старик примет их? Сын не видел отца около десяти лет. Конечно, до него долетали слухи, что граф ди Бароцци давно живет отшельником в родовом замке. Слышал он и о слабом здоровье некогда сильного и отважного воина. Однако виконт был уверен: ни время, ни болезни не смогли бы повлиять на характер этого человека. Измениться может что угодно: погода, времена года, мода, но такая скала, как граф ди Бароцци, останется незыблема. Подобные люди не меняются никогда.

Массимо Адалберто ди Бароцци всегда был бескомпромиссным и непоколебимым. Для него существовали лишь две точки зрения: его и неправильная. Что скажет и как поступит он сейчас, когда узнает о состоявшемся венчании сына?

Граф давно требовал от Адольфо женитьбы на представительнице какой-либо славной династии. Семейство Сартори, конечно, не могло похвастаться такими выдающимися предками, как славный род ди Бароцци, однако фамилия эта была во всех отношениях знатная и достойная.

Правда, граф Сартори, воспользовавшись пикантностью обстоятельств замужества младшей дочери, дал за нее довольно скромное приданое. Однако, словно в утешение, добавил, что отныне в распоряжение супруга перейдет и наследство, полученное синьориной Бьянкой от бабушки по материнской линии.

Впрочем, мысли о приданом жены занимали Адольфо меньше всего. К собственному удивлению, мужчина неожиданно для себя забеспокоился о самой этой девушке. Виконт прекрасно знал, каким невыносимым может быть старый граф ди Бароцци. Как больно могут ранить брошенные им в гневе слова. Что будет, если злость и раздражение на сына перекинутся на это ни в чем не повинное хрупкое создание?! Нет, Адольфо не может, не должен этого допустить!

Внезапно дверь кабинета распахнулась, и в комнату тяжелой, шаркающей походкой, в сопровождении пары слуг, вошел сам Массимо Адалберто ди Бароцци.

«Да, отец, действительно, серьезно сдал», – отметил Адольфо, завидев графа. Вместо высокого, крепкого, сильного мужчины перед ним был согбенный старик со скрюченными от болезни пальцами рук. Столь разительная перемена иглой жалости кольнула сердце. Все-таки в глубине души Адольфо любил этого человека.

Завидев входящего в комнату графа, Бьянка, как сжатая пружина, распрямилась и вскочила со своего кресла. Застыла в нерешительности и непонимании, что делать дальше. Адольфо поспешил ей на помощь:

– Отец, позвольте поприветствовать вас и представить мою супругу, Бьянколеллу Маргариту, урожденную графиню Сартори.

Бьянка присела в приветственном поклоне. Переведя взгляд с нее на отца, Адольфо заметил, каким цепким и внимательно-пристрастным взором уставился тот на девушку.

Рассмотрев в молчании юную графиню, старик медленно устроился в приготовленном для него кресле. Полностью проигнорировав присутствие Адольфо, скрипучим голосом обратился к Бьянке:

– Скажите, дитя, как зовут ваших родителей?

Девушка, заметно сдерживая волнение, начала отвечать:

– Отца зовут Алессандро Луиджи Сартори. А моя матушка, к сожалению, скончалась.

– Имя! Назовите имя своей матери! – требовательно перебил ее граф.

От его давления и напора Бьянка совсем растерялась и, переведя недоуменно-испуганный взор на Адольфо, с дрожью в голосе произнесла:

– Джемма. Маму звали Джемма Беттина, урожденная графиня Руффо. Но она в день моего рождения умерла.

– Сколько вам лет? – с раздраженным нетерпением продолжил свой допрос старый граф.

– Восемнадцать, – вконец оторопев, еле слышно ответила Бьянка.

Услышав это, граф ди Бароцци переменился в лице. Он побледнел, губы заметно задрожали. В глазах застыло то ли удивление, то ли непонимание, то ли испуг. Наконец, старик неожиданно резко для своего состояния поднялся из кресла, постоял немного, внимательно вглядываясь в лицо застывшей девушки, и, ни слова не говоря, оттолкнув с досадой пытавшегося помочь слугу, решительно направился из кабинета.

Оцепенев на мгновение от странного поведения графа, Бьянка закрыла ладонями лицо и обессиленно упала в кресло.

– Боже! Святая Маргарита! Что я сделала не так? – растерянно, чуть не плача пролепетала она. Сложив руки в молитвенном жесте, девушка прикрыла глаза и стала еле слышно возносить молитву Мадонне.

Адольфо такой реакцией отца тоже был немало озадачен. Он замер в полной растерянности и молча наблюдал за отчаянно молящейся женой. Наконец, чтобы хоть как-то разрядить напряженную обстановку, произнес:

– Графиня, почему бы вам не прогуляться в саду?!

Обессиленная девушка послушно поднялась и робко оперлась на предложенную супругом руку. Проводив Бьянку в сад и оставив ее на попечение служанки Марии, Адольфо направился в семейную капеллу к могиле матери.

Рано осиротев, виконт ди Бароцци вспоминал матушку с особой теплотой и нежностью. Пожалуй, только в думах о ней Адольфо оставался прежним, оставался самим собой. Ему очень не хватало матери. Он чувствовал: будь графиня ди Бароцци жива, всё в его жизни сложилось бы иначе.

Никто, кроме матери и бабушки, не был по-настоящему близок виконту. После их смерти он так и не смог раскрыть кому-либо свою душу. Знакомых хватало, любовниц – он сбился со счету, друзей – почти нет, а тех, кто в полной мере знал его и не переставал при этом любить, пожалуй, не было вовсе.

Не иметь рядом с собой по-настоящему любящего человека – наверное, худшее проклятье, которое только можно себе представить! Одиночество сердца – самое горькое и болезненное из всех видов одиночества.

Однако виконт ди Бароцци не спешил с ним расстаться. В мире, где процветала фальшивая любовь, где множились неисполняемые обеты, Адольфо предпочитал оставаться волком-одиночкой.

Поэтому он и не торопился с женитьбой. Печальный пример собственных родителей, как и не слишком счастливые брачные союзы немногочисленных друзей и знакомых, не давали повода надеяться, что женитьба способна растопить лед, сковавший сердце, и подарить истинно близкую, по-настоящему родственную душу.

Виконту не раз приходилось видеть, как супруги, не испытывавшие друг к другу ни любви, ни уважения, ни иных теплых чувств, ощущают лишь равнодушие или, того хуже, презрение. Они заводят себе любовников, не скрывая их наличие от второй половины.

Похоть и разврат, царящие в свете, стали веянием времени. Адольфо не знал ни одной свободной женщины, которая вызывала бы в нем не только сексуальное влечение, но и хотя бы отдаленный отголосок надежды на возможное семейное счастье. Женщины, способной подарить ему тепло своего сердца, которым так щедро одаривали его когда-то бабушка и мать.

Окружавшие его синьоры и синьорины были искусными соблазнительницами, искушенными мастерицами флирта, чьи помыслы сосредотачивались исключительно на жажде плотских удовольствий. Даже в глазах совсем юных дев во время разговора с Адольфо загорался хорошо знакомый ему огонек похоти.

И вот теперь виконт ди Бароцци, так долго и умело избегавший брачных уз, неожиданно для себя оказался пойманным в этот аркан. Нет, он не питал никаких иллюзий насчет спонтанной женитьбы. Погрязший в греховных связях, Адольфо подсознательно стремился к чистоте и невинности. Но, как ни странно, эти же качества отчего-то и сдерживали его.

Молодая жена была ангельски хороша внешне. Однако страх, застывший в ее глазах, молчаливый трепет во всем облике, замкнутость и чрезмерная набожность свидетельствовали, по мнению виконта, отнюдь не в ее пользу. Эта нежная девушка напоминала крохотную боязливую пташку.

Когда-то у маленького Адольфо была такая птичка. Ее после злосчастной ссоры между матерью и отцом и последовавшей за этим поркой подарила пятилетнему внуку бабушка. Адольфито тогда, то ли от пережитого потрясения, то ли от воспалившихся рубцов на спине, заболел, и бабушка, чтобы чем-то порадовать мальчика, подарила ему крохотную птичку в клетке.

Продавший ее птицелов уверял, что эту весьма редкую и боязливую пташку, именовавшуюся чинчарелла аззурра[42], или белая лазоревка, можно приручить. Привыкнув к хозяину, она обязательно начнет садиться на руку и петь.

Адольфито был в восторге. Сутки напролет он вертелся возле клетки, любуясь маленькой пернатой красавицей. Белоснежная птаха с ярко-голубыми крылышками, такого же цвета хвостиком и забавной черной полоской, прочерченной вдоль острых глазок от основания клюва до затылка, была чудо как хороша! С подачи матушки маленький Адольфо придумал крылатой любимице кличку Аззурра Бьянка[43].

Но радость мальчика была недолгой. Пугливая пташка затосковала в неволе и начала терять свои нежные и красивые перышки. Адольфо боялся, что крошка умрет, и тогда матушка уговорила сынишку выпустить ее на волю.

Мальчик сам вынес клетку в сад и со слезами на глазах распахнул дверцу. Почувствовав свободу, маленькая Бьянка выпорхнула из клетки. Посидела, будто прощаясь, на ветке гранатового дерева и улетела.

Тогда маленький Адольфито бросился на шею матери и поклялся, что больше никогда не заведет себе питомца и никого, кроме нее и бабушки, любить не будет.

И вот теперь по иронии судьбы в жизнь тридцатидвухлетнего Адольфо внезапно впорхнула другая пугливая пташка, с тем же самым именем.

Затейник на небесах, наверное, отлично повеселился и теперь с удовольствием потирает руки, наказав виконта за распутство этим кротким, безгрешным созданием. Разве сможет он стать для такого тихого, незлобивого ангела хорошим мужем? Не разобьет ли он ее сердце, не испачкает ли ее душу? И сможет ли монахиня – не только по одеждам, но и по сути своей – подарить хотя бы малейшую надежду на счастливое супружество?!

Эти безрадостные и тревожные мысли, нахлынувшие на виконта в капелле матери, были прерваны дверным скрипом.

– Ваша милость, их сиятельство приказал через час накрыть обед в малой гостиной, – послышался голос вошедшего слуги.

– Передайте его сиятельству нашу благодарность, – ответил, обернувшись, Адольфо.

Глава 8

Отдыхая после обеда в своей бывшей спальне, виконт ди Бароцци размышлял о странном поведении отца, который не только проигнорировал его при первой за десять лет встрече, но даже не удостоил их с Бьянкой чести отобедать вместе.

Казалось бы, Адольфо выполнил требование отца – женился на достойной девушке из знатной семьи. Это могло бы послужить шагом к примирению. Отец мог хотя бы поздороваться, но сделал вид, что даже не заметил присутствия сына. Ни тебе кивка, ни поворота головы, ни даже взгляда. А вот то, как он рассматривал Бьянку, с каким пристрастием допытывал ее, выглядело, по крайней мере, необычно, если не сказать подозрительно.

Что же так насторожило и взволновало отца? Неужели до него успели долететь слухи об обстоятельствах этого незапланированного венчания?!

Размышления Адольфо прервал стук в дверь.

– Ваша милость, в кабинете его сиятельства вас дожидается синьор Перо́ни, – сообщил вошедший в комнату слуга.

Адольфо знал Джузеппе Перони сколько себя помнил. Тот был поверенным графа ди Бароцци, которому старик поручал ведение всех своих дел. Синьор Перони отвечал нанимателю честным служением и беззаветной преданностью. Пожалуй, это был единственный человек, которому старый граф всецело доверял.

Перони приветливо улыбнулся входящему в кабинет Адольфо:

– Ваша милость, я искренне рад приветствовать вас вновь в стенах замка Кватро Торри.

Устроившись в кресле напротив поверенного, Адольфо отметил, что к синьору Перони время было благосклоннее, чем к отцу. Да, он тоже заметно постарел, но взгляд его умных серых глаз под кустистыми седыми бровями по-прежнему глубок и проницателен.

– Я тоже рад видеть вас в добром здравии, синьор Перони. Как поживают ваша дражайшая супруга и дочки? – вежливо поинтересовался Адольфо.

– Благодарю покорно, ваша милость, слава Создателю, они здоровы. Кстати, можете меня поздравить: я уже трижды дедушка! – не преминул похвастаться Перони. – Я слышал, что и вас, ваша милость, можно поздравить с удачной женитьбой? – с некоторой осторожностью добавил поверенный.

– Я думаю, что только время сможет подтвердить или опровергнуть удачность этого брака, – с горькой усмешкой в голосе ответил Адольфо.

– Кстати, о вашей женитьбе, – внезапно закончив обмен любезностями, Перони перешел к делу. При этом мягкие, теплые нотки сразу исчезли из его голоса. Он стал серьезным и деловитым.

– Его сиятельство поручил мне передать распоряжения относительно вашего будущего и будущего вашей супруги, графини Сартори, ныне виконтессы ди Бароцци.

Во-первых, его сиятельство отдает в ваше полное распоряжение виллу «Виньето»[44]. Это его свадебный подарок. Граф уже направил посыльного, чтобы там сделали необходимые приготовления к вашему приезду. На вилле только недавно закончились ремонтные работы, художники завершают роспись парадной гостиной. Думаю, это не доставит вам каких-либо неудобств. Надеюсь, в ближайшие месяц-полтора вы не планируете устраивать большие приемы? Ведь вам наверняка захочется насладиться обществом молодой супруги, – произнося это, синьор Перони улыбнулся самыми уголками губ, и в глазах его промелькнули лукавые искорки.

Однако далее, взяв со стола папку с бумагами, вновь заговорил сухо и бесстрастно:

– К сожалению, его сиятельство слаб здоровьем. Доктора делают на его счет крайне неутешительные прогнозы. Поэтому ваш батюшка счел необходимым составить и поручил мне озвучить свое завещание.

Так вот, согласно последней воле графа, всё его движимое и недвижимое имущество перейдет не вам, а вашему первому наследнику по мужской линии. Вы же до его совершеннолетия будете назначены лишь опекуном. Если же Господь не соблаговолит в течение трех лет подарить вам сына, то единственной наследницей станет ваша супруга – новая графиня ди Бароцци.

Со всеми финансовыми и иными деталями завещания вы сможете ознакомиться позже, когда прочтете эти бумаги. Теперь его сиятельство просит вас с супругой незамедлительно покинуть замок и направиться на виллу «Виньето».

Услышанное повергло виконта ди Бароцци в шок. В его голове словно бочка пороха взорвалась, и мозг осыпался серым пеплом. Разум в принципе отказывался воспринимать и переваривать озвученное синьором Перони завещание отца. Адольфо ощутил, как глаза начинает застилать пелена ярости, а в теле нарастает исполинская волна гнева, вытаскивающая за собой из потаенных глубин сознания такие слова, от которых самому сатане пришлось бы испытать чувство глубочайшей неловкости.

– Передайте отцу мое крайнее огорчение тем, что он не нашел в себе силы и смелости сообщить свою волю мне лично, глядя прямо в глаза. На этом прошу покорно меня простить.

Всё это Адольфо произнес голосом, в котором скрежетал металл. Он натянул на лицо маску холодной бесстрастности, из последних сил стараясь не потерять самообладание. Лишь загорающиеся бешенством глаза и запрыгавшие на скулах желваки выдали Перони истинное состояние виконта.

Вылетев из кабинета с папкой в руках, Адольфо стремительной походкой зашагал по галереям замка, ощущая неистовую потребность излить отравляющую душу злость и неукротимую ярость. Необузданный, страстный испанский темперамент вырвался наружу и требовал немедленной разрядки.

С перекошенным от обиды лицом Адольфо влетел в комнату, где отдыхала Бьянка, грубо схватил растерявшуюся и перепугавшуюся до смерти девушку за руку и буквально вытащил ее из комнаты, процедив на ходу сквозь зубы:

– Следуйте сейчас же за мной, графиня. Мы незамедлительно уезжаем отсюда. Мария, быстро соберите вещи и бегом несите их в карету.

Виконт силой тащил побледневшую и ничего не понимающую Бьянку по бесконечным переходам Кватро Торри ди Бароцци. От быстрой ходьбы девушка начала задыхаться. Она еле поспевала за широко шагающим мужчиной, который бежал из замка как черт от ладана. Бьянка стала отчаянно призывать в уме всех святых угодников в надежде, что хоть один из них сжалится над ней и откликнется на ее призывы.

Виконт же продолжал тянуть жену к выходу, не глядя на нее и ни на минуту не выпуская ее руки. Сейчас его совершенно не волновали ни ее самочувствие, ни шокированные лица встречавшихся на пути слуг.

Выскочив во внутренний дворик, Адольфо бесцеремонно, как не слишком ценную поклажу, запихнул дрожащую от страха Бьянку в стоявший там дорожный экипаж.

Сам же, вскочив на оседланного для него статного гнедого жеребца, бросил на ходу распоряжения кучеру. Вслед за этим конь виконта, поднимая столбом дорожную пыль, пулей вылетел из ворот замка.

Донельзя перепуганная и сжавшаяся в комок Бьянка сидела в карете и растирала болезненно ноющие следы на руке, оставленные железной хваткой виконта. Сквозь пелену слез она наблюдала, как растерянная и охваченная паникой Мария помогает кучеру уложить в карету нехитрый багаж.

Бьянке казалось, что она спит и видит какой-то бесконечный жуткий сон, который туманит ее разум и отбирает последние жизненные силы. Сон начался еще ночью, когда она впервые увидела перед собой этого ужасного человека, излучающего ауру мрачной властности и дикой, необузданной силы.

Муж и свекор – самые кошмарные люди из тех, что ей довелось увидеть за свою недолгую жизнь. И эти люди – теперь ее новые родственники. Ей придется отныне жить с ними бок о бок, видеться изо дня в день, терпеть их жесткость, властность, высокомерие и грубость. Выполнять их требования, сносить высказанные и невысказанные насмешки.

«Боже! За какие грехи ты так наказал меня? За что послал столь суровое испытание?» – от этих мыслей Бьянка готова была вновь потерять сознание, но карета дернулась, встряхнув ее с силой, и юная графиня, склонив голову на плечо верной служанки, с фатальной обреченностью отправилась в новую и, по всей видимости, абсолютно безрадостную замужнюю жизнь.

Глава 9

Граф Массимо Адалберто ди Бароцци стоял в это время у окна спальни и затуманенным взглядом провожал выезжавшую из ворот замка карету. В этом экипаже его навсегда покидала неожиданно появившаяся в его одинокой жизни и впервые представшая перед ним родная дочь. «Вот уж воистину верна поговорка: случается нередко и такое, чего ты никак не ждешь!»[45] – подумал он.

Когда карета скрылась из виду, старый граф, с трудом проглотив подкативший к горлу ком, тяжелой, шаркающей походкой подошел к высокому старинному креслу и бессильно упал в него.

Сколько пустых, безликих дней и гнетущих бессонных ночей провел он в этом кресле, оглядываясь назад и оценивая беспристрастным взглядом прожитую жизнь! Казалось бы, должен был гордиться ею: на его счету было много воинских подвигов и прочих славных побед. Имя Массимо Адалберто ди Бароцци золотыми буквами вписано в историю Неаполитанского королевства. Предки, безусловно, могли бы быть довольны им: он стал достойным наследником могущественного рода.

Именно наследником, но не продолжателем. На нем кровная линия династии должна была исчерпаться. И хотя на его долю выпала редкая удача – пережить два глубоких и страстных увлечения – фортуна так и не позволила обзавестись хотя бы одним законным кровным наследником. Вернее сказать, законный наследник у него был. Но в нем не было ни капли крови ди Бароцци, а его мать, которую Массимо Адалберто когда-то горячо любил, так и не смогла подарить родного по крови ребенка.

Овдовев в 37 лет, граф не спешил вновь жениться. Во-первых, с головой ушел в дела государственной службы при дворе Карла VII. Но было и еще одно обстоятельство, которое довольно долго не позволяло вступить в новые брачные отношения. Хоть Массимо и не сомневался в правильности своих действий, объявив Исабелле Консуэло о намерении добиваться развода, душу грыз очень настырный червь раскаяния.

Граф чувствовал себя виновником преждевременной кончины молодой и красивой женщины. В душе он любил жену, она была первой и, как казалось, последней любовью его жизни.

Да, судьба сыграла с ними злую шутку, когда отобрала у него на время невесту, отдав в объятия испанского фата[46], от которого та родила сына. Но в этом не было ее вины. Это по требованию отца бедняжка вышла замуж за нелюбимого.

Законной супругой ди Бароцци она тоже стала по настоянию – его настоянию. Желание графа обладать этой женщиной было столь велико, что он решился усыновить ее ребенка от первого брака.

Не было ее вины и в том, что, потеряв общее дитя, графиня осталась бесплодной, а Массимо не сумел полюбить неродного сына. Красавица-испанка до последних дней жизни с достоинством несла свой крест. Она стала разменной монетой и невинной жертвой амбиций и непомерной гордости окружающих ее мужчин.

Именно поэтому граф ди Бароцци в течение пяти лет после смерти Исабеллы ни в одной женщине не видел достойную стать законной супругой, пока, наконец, в гостях у дальних родственников не встретил юную красавицу, графиню Джемму Беттину Руффо.

В этой хрупкой грациозной девушке было столько очарования, столько сдержанного горделивого достоинства, столько ума и внутреннего изящества души, что сорокадвухлетний граф впервые за это время ощутил себя пылко влюбленным юнцом.

Он на самом деле без памяти влюбился, настолько, насколько в принципе позволяла сдержанная, честолюбивая натура. На его счастье, молодая графиня Руффо ответила сильным и искренним чувством. Она всерьез увлеклась знатным, благородным и мужественным человеком.

Когда после объявленной помолвки, повинуясь страсти, на вилле у общих знакомых, где они вместе гостили, граф наведался в спальню Джеммы, влюбленная девушка, не задумываясь, отдалась ему. Не считаясь с возможными последствиями своего безрассудства, она сгорала в его объятиях, как маленький мотылек в пламени догорающей свечи.

Граф Массимо Адалберто уже готовился к свадьбе, когда случайно подслушанный разговор двух бахвалов в гостиной герцога ди Серракаприола опрокинул его с романтических высот на грешную землю.

Один из них, хвастаясь своими любовными похождениями, в таких фривольных выражениях упомянул имя Джеммы и в таких уничижительных красках расписал свое амурное приключение с юной графиней Руффо, что у ди Бароцци буквально потемнело в глазах. Болезненное самолюбие и непомерная гордыня были задеты за живое.

Всю дорогу по пути домой в воспаленном от ревности мозгу рисовались разрывающие душу картины ее измены. Добравшись до письменного стола, граф на эмоциях написал Джемме письмо, в котором пересказал услышанный разговор и объявил о разрыве помолвки.

В течение нескольких последовавших за этим дней ди Бароцци сжигал в камине нераспечатанные письма, которыми забрасывала его бывшая невеста. Сам же граф жарился в пекле созданного болезненным воображением кромешного ада.

Неожиданно неаполитанский король предложил Массимо Адалберто возглавить учебную военную миссию к султану Османской империи Махмуду I. Граф ди Бароцци с большим облегчением воспользовался этим поводом. Он покинул пределы страны и постарался забыть неудачный роман, закончившийся столь болезненным разочарованием.

В течение трех последующих лет Массимо ди Бароцци помогал модернизировать по европейскому образцу османскую армию, которая готовилась к войне с Ираном. Когда он вернулся домой, случайно обнаружил среди прочей запоздалой корреспонденции письмо от бывшей невесты.

Первым побуждением было сжечь это послание, не читая. Однако былые страсти к этому времени в душе поутихли, и банальное человеческое любопытство заставило распечатать последнее письмо Джеммы.

Надо отдать должное бывшей возлюбленной. Она с большим достоинством и без малейших упреков сообщала, что, узнав через месяц после разрыва помолвки о беременности, была вынуждена, по настоянию родителей, пытавшихся избежать позора семьи, выйти замуж за графа Алессандро Луиджи Сартори. Брак этот принес Джемме одни лишь несчастья, потому как муж с самого начала подозревал измену и не считал ребенка своим.

Графиня Сартори делилась в письме страхами и плохими предчувствиями по поводу предстоящих родов. Она умоляла в случае печального исхода не оставлять без участия их общее дитя. Джемма божилась, что ребенок, которого носила под сердцем, – плод любви к Массимо Адалберто. Заклинала графа ди Бароцци не верить никаким сплетням, порочащим ее доброе имя.

«Бог свидетель, только Вас я любила в этой жизни. Вы, именно Вы были моим первым и желанным мужчиной. Только Вам я по-настоящему принадлежала и телом, и душой. Моя вина лишь в том, что любовь к Вам оказалась сильнее, чем моя гордость и девичья честь. За это я и была наказана и лишена всякой надежды на счастье. Это мой грех, но не вина дитя, которое должно прийти в этот мир. Будьте великодушны, найдите в своем сердце хотя бы каплю жалости к невинному младенцу. Не перестаю верить в Ваше благородство. Любящая Вас Джемма Беттина Руффо», – такими словами заканчивала бывшая возлюбленная свое послание.

Граф ди Бароцци провел бессонную ночь, во время которой перечитал письмо не один раз. Наутро он поручил Джузеппе Перони выяснить всё о судьбе бывшей невесты.

К вечеру того же дня Перони сообщил, что два с половиной года назад графиня Джемма Беттина Сартори, урожденная графиня Руффо, скончалась во время преждевременных родов, произведя на свет девочку, о судьбе которой ничего не известно.

В доме графа Сартори к тому времени проживала только старшая дочь Анжелика, рожденная от первого брака. Попытки узнать о судьбе новорожденной малышки в доме графини Руффо, матери Джеммы, также потерпели фиаско. Перони выяснил, что после скандала, разразившегося между этими семьями, они и слышать друг о друге не хотели.

Известие о кончине Джеммы повергло графа ди Бароцци в шок. Неужели и эта смерть будет на его счету? Пытаясь заглушить муки совести, он постарался убедить себя в том, что письмо это – всего лишь уловка искушенной сердцеедки. Наверняка такое же письмо получил и тот хвастливый повеса, из-за которого граф расторг помолвку, а может быть, и не он один.

Однако Массимо всё же поручил Перони выяснить судьбу пропавшей дочери Джеммы. Но тому так и не удалось разузнать, куда исчезла малышка. Поразмыслив, граф ди Бароцци решил, что, наверное, это к лучшему. Абсолютной уверенности, что она его ребенок, не было. Но даже окажись это правдой, не мог же он ворваться в дом Сартори с требованиями вернуть то, что по закону ему не принадлежит!

Как бы то ни было, но с тех пор граф Массимо Адалберто ди Бароцци уже не помышлял о женитьбе. Как говорится: «Ложные надежды питают боль»[47]. А вскоре прилипшие к нему, как сувель[48] к стволу дерева, серьезные болезни заставили окончательно выкинуть из головы мечты о кровном наследнике. Проблемы, постоянно возникающие в отношениях с пасынком, давали иной раз повод и вовсе благодарить Господа за то, что не послал в наказание других детей.

Но каких только сюрпризов не преподносит порой жизнь! Разве мог он когда-либо представить себе, что увидит перед собой в собственном замке родную дочь, да еще носящую его фамилию!

В том, что эта девочка – его кровь и плоть – у графа не было ни малейших сомнений. Как говорится, вода убегает, а кровь притягивает![49] Стоило только взглянуть на красавицу и услышать имя ее матери, чтобы уверовать в случившееся чудо. Нет, норманнская кровь рода ди Бароцци не иссякла! Золотоволосая Бьянка с глазами цвета сицилийского неба – копия своей двоюродной бабки Бернадéтты Али́че – умершей в девичестве от черной оспы младшей сестры отца Массимо Адалберто.

– Теперь можно спокойно умирать: род ди Бароцци будет продолжаться, – произнес вслух старый граф, убирая в ларец, стоявший на ломберном столике, миниатюрный портрет тетки.

Помолчав немного, добавил:

– Только бы этот каналья Адольфо ничего не испортил!

Сидевший в соседнем кресле Джузеппе Перони поднял на графа понимающий взгляд и, грустно улыбаясь, ответил:

– Ваше сиятельство, Господь милосерден. Как вы уже успели заметить, он старается исправлять наши ошибки. Думаю, с его помощью всё наладится. А я, пока буду жив, буду стараться всеми силами ему в этом способствовать.

Глава 10

Новоявленная виконтесса ди Бароцци, направлявшаяся в это время в свой новый дом, была охвачена настоящей паникой. Что ждет ее там? Каким окажется завтрашний день?

Еще вчера утром, выезжая из монастыря, она могла с полной уверенностью сказать, что грядущий день, как и минувший, будет таким же светлым и радостным. До сих пор жизнь ее среди монахинь была легка, безоблачна, полна приятных и радужных надежд. И вдруг в одночасье она так круто переменилась: вместе с Адольфо Каллисто ди Бароцци в нее ворвались страх, беспокойство и полное непонимание происходящего. Пугающая неизвестность всегда заставляет человека переживать, а предопределенная безысходность по-настоящему угнетает.

Если холодный и негостеприимный прием, оказанный ей свекром, – еще полбеды, то ожесточенное, враждебное и в чем-то безжалостное поведение мужа предрекало настоящее несчастье.

Бьянка была уверена, что попала в объятия дьявола. В том, что ее супруг если не сам Люцифер[50], то уж точно один из демонов-приспешников, девушка ничуть не сомневалась. Без пяти минут монахиня, она всю дорогу до виллы мужа возносила молитвы Господу, Мадонне и святой Маргарите, чтобы те ниспослали ей целомудрия и стойкости духа, дабы противостоять его козням.

На ум пришли слова падре Донато из одной проповеди: «И даже тот, кто оказался в аду, в царстве дьявола, не лишается любви Господа, потому что и в аду есть Бог». Это воспоминание хотя бы отчасти утешило сердце Бьянки.

Как бы она хотела оказаться сейчас рядом с падре! Он всегда мог найти нужные слова, поддержать в трудную минуту. Ах, как нуждается она сейчас в добром, мудром слове, в пастырском участии и благословении. Теперь ей была бы в радость даже его простая, сердечная улыбка!

Бьянка отчаянно пыталась уцепиться за светлые воспоминания из прежней монастырской жизни, которые помогали ненадолго отвлечься от дурных мыслей и придавали необходимые в эту минуту душевные силы. Так утопающий в поисках спасения рад ухватиться за любую, даже абсолютно бесполезную соломинку.

Если Мария жалела Бьянку, потому что та росла вдали от семьи, то самой Бьянке и в голову не приходило печалиться об этом. В монастыре она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Именно там была ее настоящая семья. Те, кого она любила больше всего в жизни: крестная аббатиса Селесте и падре Донато.

Не давая никаких обетов, она с легкостью соблюдала устав ордена монахинь-доминиканок[51] не умом, а самим сердцем. Граф Сартори внес при передаче младшей дочери в монастырь целевой взнос в полторы тысячи дукатов. Сто дукатов перечислял ежегодно на ее содержание. Но и без этих денег Бьянку окружали в монастыре такими любовью и заботой, какие не каждый ребенок получает, вырастая в родной семье.

Благодаря стараниям матери-настоятельницы, уделявшей значительное внимание монастырской школе для девочек, Бьянка получила прекрасное образование[52].

В монастыре была роскошная библиотека, переданная обители ее основательницей, сестрой Розой Пандольфи, рожденной в богатой и знатной салернской семье. Эта библиотека была самым любимым местом Бьянки. Там она подолгу пропадала, наслаждаясь чтением книг.

Аббатиса Селесте, с ранних лет заметившая в девочке невероятную наблюдательность, живой и весьма восприимчивый ум, всячески поощряла в Бьянке любовь к чтению. Зачастую она и сама подолгу засиживалась с крестницей, с удовольствием обсуждая ту или иную прочитанную книгу. Как же нравились Бьянке эти долгие, уютные и такие занимательные беседы!

Любила Бьянка помогать сестрам-монахиням в монастырской аптеке, где они готовили для внутренних надобностей и продажи целебные снадобья от различных болезней. Девушка наперечет знала латинские названия всех трав и кореньев. Могла с закрытыми глазами, по одному только запаху, определить каждый компонент рецептуры.

А как обожала Бьянка пьянящий сдобный аромат теплой сфольятеллы[53], доносившийся утром из монастырской пекарни! Сестра Бернадетта, занимавшаяся выпечкой, старательно оберегала секрет приготовления этой чудесной сладости от всех монахинь, но с Бьянкой обещала со временем им поделиться. Теперь, наверное, ей уже не доведется узнать эту тайну.

Однако больше всего печалило Бьянку то обстоятельство, что в монастыре остались все ее акварели и графические рисунки, которые она надеялась показать Пьетро Барделлино[54].

Падре Донато познакомился с ним, когда по поручению семьи Руффи ездил с инспекцией в Кьеза-Сан-Джузеппе-деи-Руффи[55] в Неаполе. Пьетро Барделлино помогал там своему знаменитому учителю Франческо де Мура[56] расписывать купол храма.

Священник воспользовался случаем и показал Барделлино лучший акварельный пейзаж Бьянки, на котором она запечатлела в лучах заходящего солнца вид на старую Сарацинскую крепость, словно подвешенную между небом и скалистым мысом Капо-ди-Конка[57].

Темнеющий небосвод, впитав в себя все нюансы оттенков цветущего по берегам бухты миндаля, слегка подернулся тонкой пеленой пастельно-розового перламутра. Белые стены башни окрасились в легкие лиловые тона. Готовясь к ночи, морская вода растеряла дневную бирюзовую прозрачность и стала непроглядной, пурпурно-синей.

Бьянку тогда настолько заворожила божественная красота этого вечернего пейзажа, что, едва добравшись до красок, она буквально выплеснула на бумагу весь свой восторг.

Когда падре по возвращении передал слова Пьетро Барделлино, щеки девушки вспыхнули счастливым румянцем. Еще бы! Знаменитый художник не просто похвалил природный талант начинающей художницы. Он сказал: «Светоносная сила этого пейзажа такова, что он буквально источает дивный, пряный, медовый аромат цветущего миндаля».

Радостное воспоминание затмила мрачная мысль: теперь вряд ли удастся встретиться с Барделлино, а Бьянка так надеялась, что протекция мастера поможет стать ученицей самого Франческо де Мура.

Внезапное замужество – крах ее самой заветной мечты! За свои восемнадцать лет девушка впервые переживала крушение иллюзий. Как это больно – терять чаяния, которым наверняка не суждено сбыться!

Мария, сидевшая в карете напротив госпожи, заметила, как по бледной щеке ее любимой малышки поползли безмолвные слезы.

Обрадовавшись поначалу, что само провидение уберегло девушку от печальной участи всю жизнь оставаться невестой Господней, теперь, взирая на эти безутешные слезы, женщина всерьез начала сомневаться в том, что это замужество будет во благо.

Эту маленькую ласточку, этого цыпленка Господа[58] дьявольская буря выбросила из уютного, теплого гнездышка из пуха и перышек. Адские ветры подхватили и понесли в самую пучину житейских бед и страданий.

Как мог этот бессердечный чурбан, граф Сартори, отдать малышку человеку, который навлек на нее такой позор? Где это видано, чтобы разбойника не только миловали, но еще и награждали бриллиантом!

Такими безрадостными мыслями были заняты головы обеих женщин, когда в полной темноте они подъехали к воротам виллы «Виньето». Вышедший навстречу слуга, освещая тусклым фонарем дорожку, проводил их до боковых дверей палаццины[59].

Измотанная перездами и пережитыми треволнениями, Бьянка отказалась от ужина, попросив проводить ее в спальню и принести туда немного сыра, хлеба и теплого молока.

Умывшись с дороги и слегка перекусив, девушка сняла с груди медальон с изображением своей покровительницы, святой великомученицы Маргариты Антиохийской.

– Преблагая Маргарита, страшную смерть принявшая во имя Господа и Спасителя нашего, услышь мольбу мою и не оставь ее без ответа. Ты с юных лет выбрала путь святости, здравомыслия и праведности, послужив примером для нас. Не позволь вере моей быть повергнутой в грязь, чтоб не порадовался дьявол, ненавидящий добро. Пошли мне помощь, дай мне мудрости, дабы я укрепилась силой твоей и без страха отвечала на вопросы мучителя. Не оставь душу мою на растерзание горестям, тоске и греху уныния. Помоги избежать низвержения в геенну огненную на вечные муки, сохранить чистоту бессмертной души и достойно пройти путь до Царствия Небесного.

Вознеся молитву заступнице, Бьянка быстро разделась и, бессильно скользнув в кровать, мгновенно забылась тягостным, безотрадным сном.

Глава 11

Во сне Бьянке привиделось, как то ли святая Маргарита, то ли сама она в обличии великомученицы находится в каком-то сыром, мрачном подземелье. Ей страшно и тревожно. Вдруг из небытия возникло чудовище огненно-рыжей окраски, обликом своим схожее со змием[60]. Из пасти его извергалось пламя, из ноздрей клубами валил густой едкий дым. Чудище лязгало во мраке острыми зубами. С языка на землю слетали кровавые капли. Змий кружил вокруг нее и шипел, наполняя подземелье адским зловонием.

Девушка в ужасе встала на колени и обратилась к Создателю:

– Отец наш небесный, ты взглядом одним можешь иссушить море и сровнять горы. Ты оградил бездну ада и открыл страждущим врата рая. Не допусти, Господи, одолеть меня смрадному чудищу. Помоги сразить аспида. Да снизойдет на меня сила и милость Святого Духа!

Слова молитвы взбесили гада, он разинул пышущую огнем пасть и поглотил молящуюся целиком, как некогда кит Иону. Но и тогда девушка не смирилась: в мерзком, склизком чреве змия осенила себя крестным знамением. Утроба чудища разорвалась. Адово порождение испустило дух, а узница вышла на свободу целой и невредимой.

В тот самый миг предстал перед ней сам сатана. Искривленное злобой лицо, лишившееся в наказание за грехи ангельской красоты, обезображено глубокими шрамами. Взгляд адских глаз черен и непрогляден, как сама ночь. На голове рога, а за спиной сложенные кожистые крылья, покрытые жесткими, как у ворона, перьями.

Мрачным голосом, от которого в жилах стыла кровь, сатана произнес:

– Это я подослал змия, чтобы он убил тебя, но ты молитвами своими повергла его. Смирись уже и прекрати со мной воевать.

Не переставая молиться, девушка схватила лежащий на земле острый камень и ударила им Люцифера по голове. Дьявол пал на землю, она же, сдавив руками его шею, обратилась к нему:

– Открой мне, сатана, свои нечистивые помыслы.

Сдавленным голосом князь тьмы ответил:

– Сжалься, дева! Я был изначально сотворен ангелом и поставлен во главе светлого войска. Но зло во мне процветало, и Вседержитель низвергнул меня в адову бездну. Я стал сатаной, противостоящим Богу, князем тьмы, предводителем бесов. Я бестелесен и способен принять любое обличье. Могу вселиться в тело близких тебе людей.

Я разжигаю в людях гнев, побуждаю их к беззаконию. Склоняю к злодеяниям и порокам. Смущаю сердца, вдыхаю в головы запретные мысли, а в тела постыдные желания. Ловлю в свои сети непорочных и чистых дев, склоняю их к блуду и нравственной погибели.

Ко многим святым подсылал я змия, но никто не сумел одолеть его. Лишь тебе это оказалось по силам. Позор мне, ибо я попран и посрамлен юной и слабой по природе девой Христовой.

– Умолкни! – воскликнула девушка. – Я не дам тебе сладкими речами затуманить мой мозг.

Осенила дьявола крестным знамением и воскликнула:

– Ступай в ад и ожидай Страшного суда, ибо тебе предстоит ответить за все души, которые ты погубил!

Земля разверзлась и поглотила Люцифера. В то же время свод подземелья раскрылся, и необычайно яркий свет воссиял среди ночи.

– Радуйся, дева, силой молитвы повергнувшая мерзкого змия! – прозвучал в тишине глас Божий. – Радуйся, дева, сохранившая чистоту тела и души. Радуйся, ибо тебе открыты врата рая. С тобою навеки милость моя!

* * *

Сердце Бьянки преисполнилось ликующего блаженства, однако в тот же самый миг, то ли во сне, то ли наяву, девушка ощутила грубое и властное прикосновение к своему рту жадно-назойливых, пахнущих тяжелым винным перегаром губ. Одновременно сильная наглая рука больно сжала ей грудь, а острое колено дерзко и бесстыдно раздвинуло бедра.

С трудом вынырнув из дремотного забытья, Бьянка с большим усилием разлепила веки и увидела над собой искаженное похотью и инфернальной гримасой лицо виконта ди Бароцци. На мгновение девушка впала в ступор, пытаясь собрать в кучу осколки сонного сознания и осмыслить: то, что происходит, это сон или явь?

Безответные поцелуи становились чересчур настойчивыми и страстными. Виконт пытался жалящим, как у змия, языком раздвинуть губы и проникнуть в рот. Мерзкое ощущение окончательно вырвало Бьянку из сонного паралича, она изо всех сил попыталась спихнуть с себя тяжело навалившееся тело виконта.

Мужчина почувствовал сопротивление девушки, однако это еще больше раззадорило его. В нем забурлило глубинное, необузданное, животное бешенство. Глаза заполнила голодная бездна. Он, словно дикий волк, почувствовавший запах страха загнанной им дичи, стал покрывать лицо, шею, ключицы, грудь беспорядочными, жаркими и греховными поцелуями.

Бьянка не знала мужчин, не знала поцелуев, тем более не знала, что поцелуями можно сделать очень больно. Ими можно обидеть, оскорбить, отомстить, наказать. Девушка неосознанно ощущала: в поцелуях этого мужчины не было ни капли любви, в них были лишь боль, горечь, ненависть и обида. Богомерзкие поцелуи были своего рода карой, только за что?

Бьянка ничего не понимала и отчаянно сопротивлялась, пытаясь высвободиться из жутких тенет этого беспощадного дьявола. Однако силы были слишком не равны. Адольфо, хоть и мертвецки пьяный, крепко держал девушку в объятиях, не позволяя ей вырваться. Пригвоздив ее к кровати своим телом, одной рукой задрал подол сорочки, а другой шарил по бедрам, пытаясь добраться до самого сокровенного.

Увернувшись от очередного отвратного поцелуя, Бьянка отклонила голову вправо и заметила на кассоне[61] возле кровати тяжелый керамический кувшин, который забыла там, когда умывалась и готовилась ко сну. Не в силах больше противостоять пьяному похотливому натиску мужчины, поцелуи которого спускались ниже и ниже, девушка с трудом высвободила руку и, ухватившись за ручку кувшина, что есть мочи ударила им насильника по голове.

Адольфо, ослабив железную хватку, замер на мгновение, после чего его тело грузно распласталось на ней и застыло. Бьянка с трудом выбралась из-под обездвиженного виконта и в ужасе от происходящего вскочила с кровати. Прогнав оторопь, сознание взорвала мысль: «Святая Мадонна, неужели я его убила?!»

В эту самую минуту лежащий неподвижно на кровати Адольфо, не открывая глаз, застонал. Его рука пьяными некоординированными движениями пыталась добраться до места ушиба.

Трепеща от нервного потрясения, Бьянка испугалась еще больше. Ей показалось, что муж вот-вот очнется и возобновит свои поползновения. Недолго думая, она схватила дорожную накидку и, набросив ее на плечи прямо поверх сорочки, босиком выбежала из спальни.

В доме было тихо, все еще спали. Не ориентируясь в незнакомом помещении, она едва нашла выход и выбежала на улицу. Уже светало. Бьянка лихорадочно вдохнула посвежевший за ночь воздух. Пробежала по дорожкам парка и очень обрадовалась тому, что засов на воротах не заперт.

Выскользнув наружу, она неожиданно наткнулась на стоящую посреди дороги легкую конную повозку с поднятым верхом. В нее была запряжена, как ей показалось, знакомая неаполитанская лошадка пегой масти с горбоносым профилем. Бьянка на цыпочках подобралась ближе и осторожно заглянула в коляску. К неописуемой радости и не меньшему удивлению, увидела там мирно дремлющего падре Донато.

Девушка буквально вспорхнула в коляску и бросилась на грудь разбуженному и растерявшемуся от непонимания происходящего священнику.

– Падре, какое счастье, что вы здесь! Господь Всемогущий, спасибо, что услышал мои молитвы! – Бьянка, заливаясь слезами, судорожно обвивала руками старика за шею.

– Девочка моя, голубка моя, Господь с тобой! Что случилось? Ну же, успокойся, родная, не плачь! – потрясенный слезами воспитанницы, священник пытался унять истеричные рыдания девушки, ласково гладя ее по голове.

– Как? Каким образом вы оказались здесь? – сквозь слезы пыталась расспрашивать Бьянка.

– Я приехал, как мы договаривались, забрать тебя, но в палаццо Сартори мне сказали нечто невероятное. Неужели тебя и вправду выдали замуж за виконта ди Бароцци?!

Я не поверил и поехал в замок Кватро Торри ди Бароцци, а уж оттуда меня направили сюда, на эту виллу. Так что же все-таки произошло? Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел? Почему ты в таком странном виде? Говори же, дитя мое, что с тобой приключилось?

– Позже, падре. Я всё расскажу, но позже. А теперь заберите меня отсюда. Увезите домой, в монастырь. Заклинаю вас, падре, не мешкайте! Поедем, поедем скорее! – умоляя старика, Бьянка припала губами к его морщинистой руке.

Когда священник, наконец, дернул поводья, она исступленно зашептала:

– Благодарю вас, благодарю вас, падре! Да хранит вас Господь и святая Мадонна! Да продлятся дни ваши на этой земле!

Испуганный и ошеломленный странным поведением девушки, падре Донато нежно, по-отечески приобнял ее свободной рукой и легонько прижал к своей груди. Старческий взгляд затуманили слезы искреннего сочувствия.

Размеренно бегущая неторопливой рысцой лошадка увозила коляску с седоками по пыльной дороге в сторону деревушки Конка-дей-Марини на Амальфитанском побережье Тирренского моря.

Глава 12

– Ваша милость! Ваша милость! Да очнитесь же вы! Что с вами? Что случилось? Как вы себя чувствуете? Куда подевалась синьора Бьянка?

Адольфо сквозь дрему слышал, как обеспокоенный женский голос до невозможности назойливой мухой кружил над ушами. Он попытался было отмахнуться, но голос не улетал и по-прежнему докучливо жужжал:

– Ваша милость, да что с вами? Вы сильно поранились? Может быть, позвать доктора?

Адольфо попытался открыть глаза. Голова болела так, словно ее оккупировал целый рой беспрестанно гудящих и жалящих ос. Во рту была сушь, как от погасшего адова пекла.

Когда все-таки удалось разлепить веки, виконт ди Бароцци увидел перед собой встревоженные лица тучной женщины, внешность которой показалась ему смутно знакомой, и неизвестного тщедушного мужчины, одетого в ливрею слуги.

Адольфо Каллисто обвел взглядом комнату, пытаясь сообразить, где он находится, но никаких толковых подсказок в памяти не нашел.

Виконт попытался встать, однако картинка перед глазами завертелась в бесовской пляске, к горлу подступил тошнотворный комок, и он вновь рухнул на кровать. Рука укололась обо что-то острое.

– Осторожно, ваша милость, не шевелитесь, иначе поранитесь, – снова зажужжала женским голосом противная муха. – Сейчас мы всё уберем.

Сквозь затуманенное сознание Адольфо услышал звуки складываемых во что-то звеняще-железное осколков разбитой посуды. Это спровоцировало новую порцию нестерпимой головной боли. Она загудела, словно набатный колокол.

Виконт попытался заткнуть уши, но под пальцами левой руки ощутил нечто вязкое и липкое. Распечатав веки, увидел ладонь, испачканную кровью. Мысли в голове ворочались тяжелыми булыжниками.

– Что, дьявол раздери, происходит? – единственный вопрос, который он сумел четко сформулировать перед тем, как сознание отправилось в гости к этому самому дьяволу.

* * *

Только к вечеру этого дня, когда Адольфо сидел в кресле с мокрым полотенцем на голове и пил приготовленный служанкой крепкий-прекрепкий кофе, в памяти стали всплывать кое-какие картинки.

Самое яркое воспоминание – потрясение от нового завещания отца, с которым его ознакомил Джузеппе Перони. Этим документом отец выкинул сына из своей жизни, как ненужную, давно надоевшую вещь. Как износившиеся сапоги или дырявую шляпу. После десяти лет разлуки он не только не сказал сыну хотя бы полслова, но и даже не взглянул в его сторону.

Ко всему прочему составил абсолютно нелепое завещание, нарушающее принципы майората[62]. Адольфо был страшно уязвлен тем, что старик предпочел ему, пусть не родному, но вполне законному наследнику, которого перед Богом клялся любить как родного, неизвестную, только что появившуюся в их жизни девушку. Она, безусловно, ангельски хороша, но не это же побудило старика распорядиться имуществом подобным образом? Отец явно хотел этим жестом оскорбить, унизить сына. И, признаться откровенно, ему это, как всегда, удалось.

Адольфо не волновала (ну, или почти не волновала) материальная сторона дела. Для жизни вполне хватало собственного дохода. Но то, как этим самым завещанием отец вытер о него ноги, было нестерпимо больно и обидно. Будь у графа малейшая возможность, он бы и фамилию ди Бароцци у сына отобрал.

От мыслей у виконта еще больше заболела и без того гудящая голова, а на скулах заиграли гневные желваки. Как же горько и болезненно ощущать себя в собственной семье отщепенцем и неприкаянным бродягой!

Именно эта мысль и чувство нестерпимого, неконтролируемого гнева заставили вчера во весь опор гнать жеребца. Горячий испанский нрав требовал дать выплеск накопившейся злости. Он летел галопом, не разбирая дороги, словно сам дьявол дышал ему в затылок, пока бешено пульсирующая кровь не отлила от висков, а затуманенное яростью сознание не прорезала мысль: «Еще несколько минут такой неистовой скачки, и жеребца придется пристрелить».

Когда конь с седоком, наконец, отдышались, Адольфо заметил при въезде в небольшой городок заведение с яркой вывеской «Таверна Пеллегрино»[63]. Подъехав ближе, спрыгнул с седла и, привязав коня к стойлу, бросил выбежавшему прислужнику распоряжение дать животному воды и корма.

Таверна оказалась вполне достойным заведением, в котором отдыхали проезжавшие мимо путники. Завидев богато одетого гостя, хозяин таверны лично подбежал к Адольфо и, гостеприимно улыбаясь, проводил к лучшему столу. Виконт распорядился принести хорошего вина и закуску. Уже через несколько минут на столе появился кувшин с красным «Лакрима Кристи»[64], тимбалло[65] с кроликом и инвольтини[66] из баклажанов.

Есть не хотелось, а вот вино Адольфо пил много и жадно, как будто хотел затушить адово пекло, пожирающее его изнутри. За одним кувшином появился второй, потом третий. Поначалу гнетущие мысли и мрачное настроение не оставляли опьянению ни единого шанса. Но когда на столе появилась граппа[67], разум сдался и без боя проиграл алкоголю. В этот вечер Адольфо нарушил главное правило: пить, когда хорошо, тогда тебе станет еще лучше, и не пить, когда тебе плохо, потому что станет во сто крат хуже.

К виконту то и дело пытались подсаживаться другие посетители таверны, с готовностью предлагая себя в собутыльники, но у Адольфо не было ни малейшего желания разбавлять кем-то посторонним компанию из себя самого, стакана и кувшина с выпивкой.

Мужчина позволял лишь двум трактирным красоткам-подавальщицам время от времени подсаживаться к нему на колени, одаривая, в обмен на непристойные заигрывания, хаотичными пьяными поцелуями.

Отменное здоровье и хорошая физическая форма позволили виконту, несмотря на изрядное количество выпитого, без посторонней помощи взобраться верхом на коня.

Всю дорогу до виллы «Виньето» мозг Адольфо, затуманенный алкогольными парами, пытался постичь, что заставило отца выкинуть подобный фортель. За что старик так возненавидел его?

Надо признаться, Адольфо действительно не был примерным сыном. Но не сам ли граф ди Бароцци был тому виной? Именно он всегда отторгал пасынка, не хотел подарить ему ни капли любви, ни грамма отеческого уважения. Он никогда не считался с сыном, во всем навязывал свою волю, диктовал свои правила. Вполне естественно, такое поведение графа провоцировало Адольфо на бунт. Юный виконт очень долго мечтал быть любимым, желанным, принятым. Отчаявшись получить всё это, решил стать таким, каким видел его отец: беспутным, порочным и бесбашенным.

Погруженный в безрадостные мысли, усугубляемые тяжелым опьянением, Адольфо добрался до виллы ближе к рассвету. Ему открыл старый мажордом[68], которого виконт помнил с детских лет. Слуга спросил, нужно ли разбудить кого-то, чтобы помочь его милости добраться до кровати, но Адольфо, не желавший никого видеть, ответил, что справится со всем сам.

Виконт давно не был на этой вилле и слегка подзабыл расположение комнат. Когда он наконец добрался до своей спальни, удивился, что постель уже кем-то занята. Подойдя ближе, увидел спящую девушку. Адольфо не сразу понял, кто это, но потом пьяное сознание выдало запоздавшую мысль: это его жена. Кажется, ее зовут Бьянка.

Виконт присел на край кровати и стал рассматривать спящую, освещенную светом масляной лампы. Красивое лицо юной графини было полно сонного умиротворения. Шелковистые волосы золотым дождем рассыпались по подушке. Видимо, ночью ей было жарко, и девушка машинально сдвинула вниз легкое шелковое покрывало, которое так и продолжала придерживать рукой возле бедра. Тонкая сорочка просвечивала в струе проникающего через неплотно закрытые портьеры первоутреннего света. Сквозь тонкую кисею проглядывала упругая, прекрасная в своих очертаниях, девственная грудь.

«Интересно, почему старик отдал предпочтение красавице-монахине? Недаром я всю жизнь избегал таких ангельских существ. Они слишком милы и добры, и именно доброта позволяет дьяволу с легкостью проникать в их души», – такие вязкие, будто смола в адских котлах, мысли ворочались в пьяном сознании виконта.

Адольфо провел рукой по обтянутой полупрозрачной материей аппетитной женской груди. Горошины сосков удивленно встрепенулись и доверчиво потянулись навстречу тому, кто невольно нарушил их сонную безмятежность. Эта соблазнительная и в то же время невинная картина всколыхнула внизу живота волну непристойной, животной похоти, одновременно родив в мозгу новый поток нетрезвого бессознательного: «Что там говорил Перони? Наследство ди Бароцци достанется моему сыну. Моя участь – стать его опекуном и распорядителем. Вот же, дьявол! Старик опять меня обскакал! Опять заставил жить по придуманному им сценарию. Получается, что я для него значу не больше, чем племенной бык-производитель?! Ну что же, если его сиятельство желает заполучить внука, то так тому и быть! Мне ничего не стоит оказать графу ди Бароцци такую любезность!»

И виконт – в чем был, не раздеваясь – полез на кровать и жарким влажным поцелуем накрыл губы спящей жены…

* * *

Теперь, когда Адольфо с большим трудом собрал в памяти, как мозаику, события минувшей ночи, ему стало брезгливо-тошно. На душе было настолько гадко, будто там обустроили отхожее место все создания Бездны. Как же он смог опуститься до такой низости?! Виконт ди Бароцци никогда в жизни не брал женщину силой. Сама мысль об этом ему претила! Этому мерзкому, позорному поступку нет никакого оправдания!

Можно, конечно, попытаться заткнуть бунтующую совесть отговорками, дескать, он был пьян, или, того хуже, объявить виной всему самодурство отца, вынудившее вести себя так неподобающе. Но ведь в жилах Адольфо течет благородная испанская кровь, для которой понятие чести превыше всего!

Виконт ди Бароцци мог позволять себе кутежи, азартные игры и бесчисленные романы с красавицами, которые были рады предложить себя в любовницы. Но он никогда не посягал на честь и достоинство женщины, если она возражала. И совершенно не важно, что он пытался овладеть силой своей законной супругой. Она ясно дала понять, что не хочет близости с ним. Отчаянно сопротивлялась и пыталась вырваться из его объятий. А он, как мерзкое животное, продолжал лезть к ней с ненасытными поцелуями, пока она не пресекла его поползновения, разбив о голову керамический горшок.

Вспомнив это, Адольфо инстинктивно потянулся рукой к ушибленному месту на затылке. Там выросла вполне ощутимая шишка, которую венчала ранка с запекшейся кровью. Мужчина не без удовольствия усмехнулся: «Оказывается, у нежного и скромного ангелочка острые зубки и крепкие коготки. Я знал, конечно, что красивое часто бывает хрупким, но вот что хрупкое красивое может быть крепким – это, пожалуй, открытие для меня».

Постучавшись, в комнату вошла обеспокоенная служанка жены Мария.

– Мессир, мы опросили всех слуг во дворце: ваша супруга бесследно исчезла. В доме остались все ее вещи. Нет только дорожной накидки. Даже обувь вся на месте! Я понимаю, что не должна вас беспокоить, но я очень переживаю за синьору Бьянку. Признаюсь, я не знала, о чем и подумать, когда увидела вас в ее кровати, усыпанного осколками разбитого кувшина. Да еще с раной на голове и кровью на подушке.

Меньше всего Адольфо хотелось сейчас объяснять что-либо этой служанке. Он попытался отшутиться:

– Не беспокойтесь, Мария. Просто ночью в темноте я перепутал спальни. Ваша хозяйка, должно быть, приняв меня за вора, хорошенько приложила какой-то посудиной по голове.

– Да что вы, мессир! Малышка и мухи не обидит! Представить себе такое не могу. Синьора Бьянка никогда бы не стала сражаться с ворами. Моя маленькая ласточка такая тихая и нежная! – продолжила причитать Мария.

– Должно быть, мы с вами сильно ее недооценили, – с усмешкой ответил Адольфо. – Иногда и безобидная пташка, защищаясь, может изрядно поклевать коршуна. Но, как бы то ни было, надо скорее отыскать вашу хозяйку. Вдруг ей со страху захочется еще кого-нибудь хорошенько поколотить.

Мария вышла из комнаты, а Адольфо всерьез задумался. Он, конечно, делал вид, что произошедшее его весьма забавляет, но на самом деле всерьез переживал и обдумывал, куда девушка могла подеваться. В палаццине ее не было, слуги всё обыскали. Одежда и обувь, по заверению Марии, на месте. Куда она убежала, раздетая и босая?

По его вине на плечи этой хрупкой девушки за такой короткий срок свалилось столько переживаний, что виконт начал опасаться за ее душевное здоровье. Как бы она от безысходности ни причинила себе вреда! Подобного поворота дела Адольфо точно не вынесет.

Мужчина отставил кружку с недопитым горьким кофе, которую до сих пор держал в руках, и, сняв с головы полотенце, поднялся из кресла. Ощущения были далеко не лучшими. Голова с тяжелого похмелья, хорошенько сдобренного ударом кувшина, по-прежнему раскалывалась. Во рту было сухо, как в августе после засухи. Во всем теле ощущалась липкая, потливая слабость.

«Да, давненько я так не напивался», – подумал виконт, позвонив в колокольчик сонетки[69].

Через минуту в комнате появился камердинер[70].

– Хочу освежиться. Приготовь-ка мне воду и чистую одежду, – распорядился Адольфо и, когда слуга повернулся к выходу, добавил:

– О моей жене по-прежнему ничего не слышно?

– Нет, ваше сиятельство. Но мы продолжаем ее искать, – ответил слуга и вышел за дверь.

– Черт, надо предпринять что-то более серьезное, – произнес Адольфо озадаченно, оставшись наедине с самим собой.

* * *

Когда виконт ди Бароцци привел себя в относительный порядок, лакей доложил, что его милость хочет видеть художник, занимающийся росписью плафона в парадной гостиной.

Адольфо не был расположен принимать кого-либо, но слуга добавил, что, как ему показалось, этот человек располагает какими-то сведениями о пропавшей супруге его милости.

– Хорошо, проводите его в кабинет. Я через минуту туда подойду, – ответил виконт.

В кабинете Адольфо встретил молодой человек весьма приятной наружности, которому на вид было чуть больше двадцати.

– Ваша милость, разрешите представиться, Лорéнцо Бальдиссéра Тьéполо[71]. Как вы, наверное, знаете, мы с батюшкой выполняем в данной палаццине работы по заказу его сиятельства графа ди Бароцци.

– Да, я наслышан об этом. Мне передали, что у вас есть какие-то важные сведения для меня.

– Да, ваша милость. Дело в том, что уже несколько дней кряду я выхожу ранним утром с бумагой и красками встречать рассвет. Видите ли, я пытаюсь отработать технику лессировки[72] при передаче цветовой палитры предрассветного неба.

– Не могли бы вы перейти сразу к сути дела, – с легким раздражением перебил виконт.

Лицо молодого человека зарделось от смущения, как у застенчивой девушки.

– Да-да, конечно, – молодой человек запнулся, а потом продолжил:

– До меня случайно дошли слухи, что во дворце разыскивают пропавшую рано утром виконтессу, вашу супругу. Дело в том, что, когда я сегодня выходил по обыкновению к рассвету, на дороге у ворот стояла конная повозка, в которой дремал священник. Когда же я возвращался, навстречу мне ехала та же повозка, но рядом со священником в ней уже сидела девушка. Она плакала, вероятно, была чем-то сильно расстроена, и священник пытался утешить ее. Я подумал, может быть, это имеет какое-то отношение к пропаже виконтессы. Правда, девушка эта была одета более чем скромно и совсем не походила на знатную даму.

– Вы заметили, как она выглядела? – оживившись, поинтересовался Адольфо.

– О да! – воскликнул парень. – У нее была весьма запоминающаяся внешность! Она настоящая красавица! Ее образ так и просится на полотно. Любой художник почел бы за честь иметь такую модель. Один цвет волос чего стоит! Она напомнила мне золотоволосую Венеру на картине флорентийца Сандро Боттичелли[73].

Адольфо заметил, как преобразилось лицо юноши, когда он говорил о внешности Бьянки (в том, что это была она, у виконта не осталось ни малейших сомнений). В глазах мальчишки вспыхнул восторг. На щеках, залитых юношеским румянцем, появились круглые детские ямочки. Чувственные губы украсились мягкой улыбкой, которая обозначила еще одну ямочку на подбородке.

«Этого юнца при рождении определенно поцеловал Купидон!» – с непонятной самому себе досадой подумал Адольфо. Он поспешил прервать поток неуместного восхищения:

– Синьор Тьеполо, я весьма признателен вам за предоставленную информацию. Вы очень помогли нам своим рассказом.

Молодой человек смутился и, раскланявшись, поспешил ретироваться.

– Итак, хоть что-то начинает проясняться. Теперь надо выяснить, что это за священник и откуда он здесь взялся? – произнес Адольфо вслух, когда остался один. – Странно, но, когда я подъезжал к вилле, никого на дороге не заметил. Хотя, может быть, для этого я был слишком пьян.

Он вызвал слугу и отправил его за Марией. Если кто и сможет ответить на эти вопросы, так это только она.

Глава 13

По окончании службы шестого часа[74] Бьянка со своей крестной, аббатисой Селесте сидела в монастырской трапезной, но ни одна, ни другая к еде даже не притронулись. Голод физический занимал их сейчас меньше всего.

Аббатиса, немолодая уже женщина с благообразным лицом и очень проницательными карими глазами, поглаживала лежащую на столе руку девушки и обдумывала, какие слова подобрать, чтобы успокоить крестницу и попытаться наставлениями смирить ее и принять выпавшие испытания как Божью волю.

Селесте всей душой любила эту девочку, на которую без остатка выплеснула переполненный сосуд нерастраченных материнских чувств. Настоятельница пребывала в сильнейшем волнении с той поры, как Бьянка в назначенное время не появилась в монастыре, до сегодняшнего утра, когда ее, полураздетую и босую, привез падре Донато.

Сбивчивый рассказ плачущей девушки заставил монахиню прийти в замешательство: «Бог есть любовь, Он всемогущ. Почему же Он допустил, чтобы такое светлое, доброе и кроткое дитя так страдало? Возможно ли, чтоб Он покинул ее и отдал в руки дьявола?»

Исповедавшись, Бьянка обратилась с мольбой к аббатисе и падре Донато, чтобы те попытались аннулировать сомнительный брак и принять ее обратно в монастырь. Всё утро настоятельница обдумывала сложившуюся ситуацию и молила Господа и Мадонну дать нужный совет и подобрать верные слова. Наконец она пришла к единственно правильному, как ей казалось, решению.

– Девочка моя, знаешь, в душе я даже рада, что провидение Господа определило для тебя иной путь, – начала аббатиса этот нелегкий разговор. – Тебе было бы трудно стать истинной монахиней. В тебе с детства было слишком много жизни. Помнишь, как ты отказывалась вышивать обложку миссала[75], объясняя это тем, что у вышитых святых глаза получаются мертвыми. Ты говорила, что лучше рисовать их, тогда очи будут живыми и станут лучиться святостью.

Путеводная звезда твоей души – красота. Твое сердце наполнено ею. У тебя слишком обострено чувство прекрасного. Я поняла это еще тогда, когда ты малышкой часами разглядывала диковинные узоры прожилок на мраморе нашей базилики. И тогда, когда крохотным пальчиком обводила пчелиные соты, восклицая, как они прекрасны и совершенны. А помнишь, как ты любовалась жуком-бронзовиком, который залетел в трапезную? Сестры испугались и пытались его прибить, а ты не подпускала их, восклицая, что это Божье создание, потому что такую красоту мог сотворить только Господь. Понимаешь, дитя мое, ты стремишься к Богу лишь через красоту. Твой путь к нему – это постижение прекрасного.

– Но, матушка, – перебила ее Бьянка, – красота – это и есть Бог! Ведь когда я разглядываю сверкающую, как бриллиант, каплю росы на траве или любуюсь нежным цветком померанцевого дерева, когда я пытаюсь красками передать дивную красоту закатного неба, мое сердце разговаривает с Богом.

Аббатиса понимающе улыбнулась.

– Конечно, это так, дитя мое, но Бог – это не только красота. Это еще и смирение. Христос до конца смирил себя ради людей и хотел нас видеть смиренными перед его величием. Смирение рождается от послушания, и оно же ведет к бесстрастию.

Твоему сердцу будет трудно обрести покой. Оно всегда будет в смятении и поиске. Ты всем своим существом будешь стремиться постичь прекрасное, стремиться страстно, безудержно. Наверное, в искусстве должно быть именно так.

Помнишь, мы читали у Дидро[76], что только великие страсти могут поднять душу до великих дел, а без них – конец всему возвышенному в творчестве. Ты постоянно будешь неистово желать, чтобы твои будущие картины были лучше, искуснее, чем сегодняшние. Желание лучшего – это всегда искушение, которое претит смирению. А без смирения нет монашества. Истинная монахиня без остатка предает себя служению Господу, она служит ему в постах и молитвах денно и нощно.

– Но я же могу стать терциарией[77], – возразила Бьянка крестной.

– Не забывай, дитя, что и для терциариев обязателен обет послушания. А, как говорил преподобный Ефрем Сирин[78], «послушание есть смерть собственной воли и воскрешение смирения».

– Что же мне делать, бадесса?[79] – спросила девушка в полной растерянности.

Селесте на миг задумалась, будет ли правильным ее наставление? Верно ли она истолковывает замысел Божий? Не уведет ли она своими речами это чистое и невинное дитя с пути истинного?

– Девочка моя, Господь всеведущ и всемогущ. Он ведет нас единственно верными путями и никогда не ошибается, ибо знает о нас то, что и самим нам о себе неведомо. Именно Господь, наделивший нас верой и доброй волей, дарует нам силу в бедах и невзгодах.

У Господа на всех чад своих имеются планы. Он знает, когда послать испытания, а когда одарить порцией счастья. Только Создателю ведомо, когда это будет своевременно и во благо. В противном случае мы и не осознавали бы своего счастья.

Для тебя Господь уготовил путь замужества. Прими промысел Божий с послушанием и неси свой крест с терпением, отдавая этому всю полноту чистого сердца и уповая на доброту и милосердие Господа.

– Крестная, но разве блаженный Иордан Саксонский[80] не говорил, что земля сама по себе хороша и вода сама по себе хороша, но, если их вместе смешать, получится грязь? Разве учитель и наставник наш Джироламо Савонарола[81] не уверял, что многие женщины и многие мужчины впадали в грех даже через прикосновение рук?

Аббатиса улыбнулась и по-доброму вздохнула.

– Ты забываешь, моя девочка, что фра[82] Джироламо добавлял при этом, что тот, кто пренебрегает уходом и заботой за супругом и детьми своими, отрекается от веры хуже неверного.

Птица вьет гнездо и заботится о своем потомстве, движимая любовью к нему. Так и женщина нянчит свое дитя, руководствуясь любовью к нему и отцу его. Любовь является наставницей, которая учит верным действиям. Любовь к законному супругу и детям, рожденным в браке, гасит грех, подобно тому, как вода подавляет огонь. Возымей любовь к мужу своему, и ты не будешь грешить, ибо Библия гласит: «Не муж создан для жены, но жена для мужа». Обдумай всё хорошенько и прими верное решение.

Аббатиса встала и, благословив Бьянку, вышла из трапезной.

После разговора с крестной девушка пребывала в полном смятении. Слова матери-настоятельницы посеяли зерно сомнения в ее душе. Аббатиса советовала принять супружество, но была бы она настроена таким же образом, если бы Бьянка, описывая свои злоключения, призналась ей и падре в том, что именно произошло у нее с виконтом ди Бароцци прошлой ночью?

Врожденная стыдливость, помноженная на строгое монастырское воспитание, заставила ее умолчать об этом ужасном происшествии. Она лишь сказала, что виконт был сильно пьян и дурно вел себя. Ей не хотелось вдаваться в подробности его проступка. И что же теперь делать? Как ей поступить?

Падре тоже уговаривал вернуться к мужу. Говорил о святости брачных уз. Упоминал, что аннуляция брака – большой грех. Что в тех редких случаях, когда это становится возможным, сама процедура бывает столь длительной и болезненно-постыдной для женской стороны, что стоит хорошенько подумать, прежде чем начинать ее.

Однако мысль остаться женой виконта пугала Бьянку не меньше, чем процедура аннуляции. Хватит ли ей духу встретиться с мужем лицом к лицу после того, что произошло между ними ночью? Его агрессия, его властность, его страстная натура сродни дьявольскому искушению. Сделаешь шаг ему навстречу – и полетишь вместе с ним в преисподнюю.

«Нужно испросить совета у моей заступницы – святой великомученицы Маргариты», – подумала Бьянка, направляясь в свою келью.

Весь оставшийся день она провела в молитвах и размышлениях, но решение к ней так и не пришло. Не пришло оно и ночью. Как ни старалась Бьянка заснуть с надеждой, что утренний час принесет золото в уста[83], блуждающие в голове тревожные мысли гнали сон, как злые собаки незваного гостя.

Это была уже третья неспокойная ночь с момента появления в ее жизни Адольфо Каллисто ди Бароцци. Неужели теперь гнетущей бессоннице суждено стать печальной традицией всей последующей жизни?

Глава 14

Утром следующего дня Адольфо в легком конном экипаже, запряженном парой лошадей, направлялся в монастырь Санта-Роза да Лима, куда, по предположению служанки Марии, могла направиться вместе с тем самым таинственным священником молодая графиня Сартори, виконтесса ди Бароцци, его жена.

Старинная дорога, известная как «путь тысячи крутых поворотов», тянулась через изрезанную величественными гранитными скалами береговую линию Амальфитанского побережья. На всем ее протяжении наблюдалось множество крутых обрывов и колоритных ступенчатых террас, поросших живописными миндальными и лимонными рощами.

Эта дорога привела виконта к сонной рыбацкой деревушке Конка-дей-Марини, которую основали еще древние римляне. За невероятно удачное расположение в одной из самых красивых и романтичных бухточек они назвали ее «морской чашей».

На одном из крутых поворотов при подъезде к этой деревушке глазам Адольфо открылся потрясающий вид на величественный белокаменный монастырь, расположенный на отвесной исполинской скале. Издали складывалось впечатление, что сама природа возносит к небесам это монументальное, суровое с виду культовое сооружение.

Теперь, когда Адольфо стоял спиной к входу в женский монастырь, освященный в честь святой Розы Лимской[84], перед его взором бескрайней лазурной гладью раскинулось Тирренское море. Простираясь далеко за горизонт, оно невидимой линией сливалось с таким же бескрайним, насыщенно-синим небом. Вниз к побережью, покрытому мелкой галькой и темным вулканическим песком, спускался потрясающий по своей красоте каскад многоуровневых, искусно ухоженных, расцвеченных яркими красками цветущих садов. Влево и вправо открывались впечатляющие панорамы Амальфи и Позитано[85].

«В таком райском месте и должны обитать ангелы!» – подумал изумленный красотой этого волшебного места виконт ди Бароцци. Здесь действительно всё дышало блаженным покоем и умиротворением, ласкало взор и обоняние.

Из состояния созерцательной задумчивости его выдернул внезапно зазвонивший церковный колокол. Адольфо направился ко входу в монастырь и потянул веревку тяжелого железного колокольчика, подвешенного по правую руку от монастырских ворот. Небольшое окошко, прорезанное в них, приоткрыла монахиня средних лет.

Адольфо поинтересовался, здесь ли сейчас находится графиня Бьянка Сартори. Получив утвердительный ответ, узнал, где можно повидать священника. Монахиня направила гостя в расположенную за обителью базилику Санта-Мария-ди-Градо.

Еще по дороге в монастырь Адольфо решил, что, если Бьянка на самом деле окажется там, ему стоит перед встречей с ней повидаться с ее духовным отцом, падре Донато. Наверняка он имеет большое влияние на девушку. Хорошо бы заручиться его поддержкой!

Войдя с яркого солнца внутрь плохо освещенной базилики, Адольфо не сразу заметил фигуру священника возле распятия.

– Надо полагать, сын мой, вы и есть виконт ди Бароцци? – услышал он мягкий, протяжный старческий голос.

Пройдя по проходу центрального нефа, отличавшегося довольно скромным убранством, Адольфо подошел к невысокому седовласому старику, облаченному в традиционные одежды монахов-доминиканцев: белую тунику, подвязанную темным кожаным поясом, на котором висели янтарные четки, и белую пелерину с капюшоном за плечами. Прямой взгляд печальных умных глаз на морщинистом лице заставил виконта внутренне подобраться.

Поняв, что священник уже в курсе их с Бьянкой брака и всех последовавших за этим событий, Адольфо с некоторым вызовом в голосе ответил:

– Вы угадали, падре, я виконт ди Бароцци и готов за грехи мои со смирением и покаянием выслушать вашу гневную отповедь.

Священник молчал, глядя на своего визитера задумчивыми, умудренными жизненным опытом и церковным служением глазами. Наконец, указав жестом на распятие, заговорил:

– Если Бог, Творец наш, терпит грехи людские, когда мог бы легко и просто испепелить нас огнем, то кто я, чтобы осуждать их? Я обязан оплакивать грехи и, имея сострадание к грешнику, отмаливать их у Господа. Покуда есть свободная воля и милосердие Божие, грешник всегда может обратиться к Создателю нашему с молитвой и надеждой на исправление. Я же, сын мой, с вашего позволения, поведаю вам одну короткую притчу.

Священнослужитель присел на край скамьи. Адольфо последовал его примеру. Помолчав немного, будто собираясь с мыслями, старик начал неспешный рассказ:

– Однажды бес, много лет безуспешно искушавший монаха-пустынника, предложил тому совершить какой-либо из трех грехов: убийство, блуд или пьянство – обещав в обмен на это не преследовать его больше никогда.

Обдумав предложение, пустынник согласился на пьянство, как на самый безобидный, по его мнению, грех. Он подумал: «Совершу его и получу навеки мир и спокойствие в душе моей». Так монах и поступил. Отправился в город, вошел в таверну и упился там до беспамятства.

По сатанинскому замыслу оказалась в том заведении бесстыдная женщина. Будучи прельщен ее красотами, пьяный монах согрешил с нею. В момент прелюбодеяния в таверну вошел муж той женщины и, застав грешников, затеял драку. В этой драке пьяный монах разъярился и убил своего соперника.

Вот так пустынник, начав с пьянства, совершил все три греха. Чего он трезвым боялся и гнушался, то смело совершил пьяным, враз погубив свою бессмертную душу.

Закончив рассказ, священник замолчал, и Адольфо стало крайне неуютно под прицелом его серьезного проникновенного взгляда. Служителю церкви удалось нащупать и разбередить ту самую болевую точку сжавшейся за последние годы совести, которая не давала покоя ему самому. Он вздохнул тяжело и ответил священнику:

– Падре, поверьте, я искренне раскаиваюсь, что позволил гневу, вселившемуся в меня после разговора с отцом, с которым у меня давние непрекращающиеся споры, ослабить самоконтроль и свински напиться. Уверяю вас, обычно со мной такого не случается. Еще больше сожалею о том, что невинной жертвой моего непотребного поведения стала виконтесса ди Бароцци.

Голос вмиг посерьезневшего Адольфо сделался неподдельно искренним.

– Признаюсь вам, падре, меня мучают глубочайшие угрызения совести. Я искренне желаю загладить и искупить свою вину. От всей души прошу вас помочь мне вернуть супругу. Заверяю вас, что постараюсь приложить все усилия, чтобы стать ей достойным мужем.

Священник испытующе смотрел на Адольфо. Помолчав немного, он потер пальцами подбородок и произнес:

– Что же, сын мой, вижу, что ваше раскаяние глубоко и искренно. Я вам так скажу: не меняется к лучшему лишь тот, кому не для кого меняться. Каждому человеку в житейских бурях нужен якорь. Я постараюсь по мере сил способствовать вашему сближению с супругой.

Одно лишь добавлю. Не знаю, в награду за какие заслуги или во искупление каких грехов Господь решил послать в вашу жизнь этого ангела. Думаю, вы пока еще не успели понять и оценить всю чистоту и глубину ее души. Поверьте мне, старику, повидавшему на этом свете великое множество самых разных человеческих типов и характеров. Девушка, которая по Божьему произволению досталась вам в супруги, – истинное сокровище! Она может стать настоящим спасением и самой большой любовью для того, кто эту любовь заслужит. Такие женщины, как она, – награда, которую должны получать лишь самые достойные.

Правда, сейчас это чистое и непорочное дитя совершенно не готово к браку, как и к светской жизни в целом. Ее семья выбрала для нее с рождения иной удел. Но если вы будете нежны и терпеливы, если проявите великодушие и добросердечность, этот редкий цветок непременно раскроется и расцветет во всей красе, даруя вам подлинное семейное счастье и благоденствие.

Верно утверждение, что все браки совершаются на небесах, но вряд ли при этом жениху и невесте выдают охранную грамоту на их союз. Только от них зависит, станут ли узы брака для них земным раем или земным адом. Середины в этом вопросе не бывает. Но чтобы брачный союз был для супругов величайшим добром, дарующим при жизни радость небесную, они должны, как в чистилище, избавиться от своих грехов: гнева, гордыни, себялюбия, безответственности. Только тогда может быть достигнуто истинное согласие душ и сердец.

Старик-священник замолчал на какое-то время, давая своему гостю возможность осмыслить им сказанное, после чего коснулся руки виконта и произнес:

– Теперь, сын мой, пойдемте со мной, я постараюсь устроить вашу встречу с супругой. А вы попробуйте отыскать для нее в вашем сердце истинно верные слова. И да благословит вас Господь!

Глава 15

Адольфо в ожидании Бьянки сидел за небольшим деревянным столом в тени раскидистого гранатового дерева в маленьком уютном дворике, отделявшем дом священника от монастырской базилики. На столе перед ним стоял принесенный пожилой монахиней большой кувшин прохладного ароматного лимонада из чедро[86] с медом, прекрасно освежающий в летнюю жару, и блюдо с аппетитной свежей выпечкой.

К своему удивлению, виконт ди Бароцци обнаружил, что испытывает некоторое волнение при мысли о том, согласится или нет юная жена встретиться с ним? Удастся ли падре Донато уговорить ее вернуться на виллу?

Что он будет делать, если графиня все-таки решит остаться в монастыре? Как произошедшее воспримет отец? Что будет с этим нелепым завещанием? Беспокойные мысли продолжали бороздить и без того встревоженное сознание.

Кроме прочего, разговор со священником взбаламутил, казалось бы, давно погрязшие в глубинах его грешной души надежды. Не сказать, чтобы Адольфо чересчур серьезно воспринял наставления падре, но, признаться, в словах священника были заключены те смыслы и послания, которые понятны каждому, кто не растерял еще до конца чаяния обрести семейное счастье, а вместе с ним и душевную гармонию.

Мысли виконта прервал скрип калитки. Мужчина обернулся. В узком проходе, соединяющем двор священника с монастырским кьостро[87], показалась Бьянка. На ней вновь были надеты строгие монашеские одежды.

Адольфо поднялся в приветствии. Девушка робко подошла ближе и, не поднимая глаз, присела на самый край скамьи с противоположной стороны стола, подальше от него. Сложив руки на коленях, молча, не глядя на мужчину, стала перебирать четки. Во всем ее облике явно читалось сильнейшее напряжение.

– Здравствуйте, графиня, – вложив в голос максимум обаяния, Адольфо приветливо улыбнулся. – Надеюсь, вы уже со всеми святыми успели переговорить? А то я в ожидании вас целый кувшин лимонада осушил, sicut terra sine aqua[88], подобно земле безводной. Каюсь, обманул надежды здешних мух: ни капли им вашего чудодейственного монастырского нектара не оставил.

Девушка оторвала взгляд от четок и перевела его на виконта. Тот продолжил говорить мягким голосом с оттенком легкой игривости:

– С вашего позволения, я все-таки отодвину эту посудину подальше от вас. Как говорится, от греха подальше. Кто бы мог подумать, что вы умеете так лихо управляться с нею! Я и предположить не мог, что монахинь в монастырях обучают навыкам метания кухонной утвари.

Шутка виконта вызвала на лице Бьянки тень смущенной улыбки. Адольфо решил действовать дальше в таком же полушутливом ключе.

– Понимаю, что не заслуживаю ни малейшего сожаления с вашей стороны, и болезненная шишка на затылке – весьма справедливое воздаяние за мою самонадеянность. Тем не менее прошу вас: проявите сострадание к кучеру и двум благородным чистокровным животным, которые несколько часов кряду томятся на этой жаре.

Скажите, сколько времени вам понадобится на то, чтобы переодеться в платье, приготовленное для вас Марией? Не хотелось бы, чтобы дома слуги подумали, что я силком выкрал вас из монастыря. Вы и без того предоставили им весьма интригующий повод для сплетен и досужих домыслов.

Услышав это, Бьянка вновь напряглась, вскинула на виконта тревожный взгляд и отвернулась. Она молчала, но видом своим демонстрировала, что не намерена покидать пределы монастыря.

Адольфо привык прятать за щитом иронии искренние чувства и переживания, но теперь понял, что дальше шутками ситуацию не вывезти. Он с напряжением потер пальцами лоб. Голос его стал серьезным и проникновенным.

– Бьянка, послушайте, на самом деле мне крайне неприятно и ужасно совестно вспоминать то, что произошло между нами позапрошлой ночью. Поверьте, я бы с огромной радостью согласился на десяток подобных шишек, если бы взамен мог вычеркнуть это отвратительное воспоминание из вашей и своей памяти. Мое поведение было непростительно и совершенно недопустимо. Я раскаиваюсь и искренне сожалею о своем поступке. Не хотелось бы оправдываться, но всё же объяснюсь.

В тот злопамятный день некоторые не зависящие от нас с вами обстоятельства, о которых я не хотел бы сейчас подробно распространяться, вызвали во мне волну страшного негодования, с которой, к сожалению, я не смог совладать. Именно поэтому напился до скотского состояния, что, по правде говоря, со мной случается крайне редко. Мне очень жаль, что это непотребство и вызванное им омерзительное поведение коснулись вас. Поверьте, я страшно злюсь на себя, и мне очень нелегко сейчас говорить об этом.

Адольфо замолчал и отвернулся. Было заметно, что разговор и впрямь дается ему непросто.

Бьянка внимательно следила за мужчиной. Он стоял вполоборота и смотрел молча куда-то поверх монастырской ограды. Казалось бы, они были знакомы не первый день, но девушка только сейчас по-настоящему разглядела этого человека.

Ее поразила правильность форм его породистого лица: открытый, широкий лоб с достаточно развитыми надбровными дугами, прямой нос без малейших изъянов, высокие выступающие скулы, гладкая оливково-смуглая кожа, мощный, хорошо очерченный упрямый подбородок. Гордый аристократический профиль красивого волевого лица в целом напоминал скорее скульптурные изображения древнеримских воинов, нежели мечтательные бюсты античных философов.

Виконт повернулся к Бьянке, и она вдруг ощутила на себе пронзительно-колючий, по-волчьи цепкий взгляд светло-карих глаз из-под густых широких бровей, над которыми нависла прядь непослушных смоляных волос.

– Графиня, жизнь преподнесла нам обоим странный, малообъяснимый камуфлет[89]. Понимаю, вы абсолютно не готовы к такому повороту событий. Я свалился на вашу голову, как январский снег на цветущую розу. Однако поверьте, меня эта женитьба также застала врасплох. Создание семьи не входило в мои планы по меньшей мере ближайшие пару десятков лет.

С другой стороны, насколько пресна и безвкусна была бы наша жизнь, не будь в ней таких бодрящих душу сюрпризов. Господь, которому вы так преданно служите, бросил нам вызов. Наш долг – принять это испытание.

Уверенный и властный голос виконта ди Бароцци был способен проникнуть в любое сознание. Бьянка вновь ощутила на себе твердый, пристальный взгляд прищуренных глаз.

– Видите ли, графиня, я пребываю в состоянии затяжной войны со своей жизнью и до настоящего времени по разным причинам проигрывал все самые важные ее сражения и битвы. Будьте моей союзницей, помогите одержать в ней первую победу.

В голосе мужчины зазвучали мягкие, бархатные нотки. Он слегка улыбнулся одним уголком губ. При этом три упрямые вертикальные складки между бровями разгладились, превратившись в лукавые морщинки в уголках улыбающихся глаз.

– Знатоки уверяют, что в браке труднее всего прожить первые пятьдесят лет. А дальше всё пойдет как по маслу. Говорят, чтобы выиграть и получить награду, надо хотя бы начать играть. Почему бы нам с вами не проверить истинность этих постулатов? Со своей стороны могу обещать, что приложу максимум усилий к тому, чтобы стать вам хорошим партнером в этой игре.

Виконт впервые широко улыбнулся и отбросил со лба неукротимую прядь красивых густых волос. Эта неожиданно открытая, искренняя улыбка, обнажившая ряд ровных белоснежных зубов, заставила Бьянку невольно улыбнуться в ответ.

* * *

Спустя какое-то время виконтесса ди Бароцци сидела в экипаже, навсегда увозившем ее из самого родного и любимого места на земле. Она дивилась тому, с какой легкостью и быстротой поддалась невероятному магнетизму человека, ставшего по воле Господа ее мужем.

Когда после очередных уговоров падре отправлялась на встречу с ним, была тверда в своем настрое никогда больше не покидать стены монастыря. Не проронив на свидании ни слова, Бьянка вдруг интуитивно почувствовала, что за дьявольски прекрасной и хищной оболочкой этого сильного, волевого человека скрывается глубоко ранимое сердце, изрядно потрепанное житейскими бурями.

В шутках виконта сквозила какая-то неутолимая горечь и недовольство собой. Он явно был не в ладах со своей совестью, а может быть, и с самим Господом Богом. Во время встречи с супругом в памяти Бьянки неожиданно всплыла одна из ее любимых иллюстраций из «Естественной истории животных» Жоржа-Луи Леклерка[90], на которой был изображен невероятно красивый волк с необъяснимой печалью во взгляде. Маленькой Бьянке отчего-то всегда было грустно рассматривать эту картинку.

Внезапная бессознательная ассоциация заставила девушку испытать искреннюю жалость и сострадание к этому несчастному человеку. Разве могла она, без пяти минут монахиня, оттолкнуть того, кто, смирив свою гордыню, попросил у нее помощи?!

Поддавшись порыву сострадания, Бьянка сама не заметила, как оказалась в экипаже, который повез ее обратно на виллу «Виньето». Всю дорогу, находясь в одиночестве, девушка пыталась предугадать последствия столь скоропалительного согласия вернуться к мужу.

Сердце Бьянки успокаивало лишь то, что с собой она захватила кисти, краски, холсты и альбомы. Любимое занятие позволит хотя бы отчасти отвлечься в чужом доме от тревожащих мыслей и ожиданий.

В это время виконт ди Бароцци, воспользовавшись одной из запряженных в повозку лошадей, также в одиночестве направлялся верхом в свой неаполитанский дом. Дело было сделано: он сумел уговорить девушку вернуться. Но что делать дальше?

Прощаясь с Бьянкой, он сообщил, что пробудет в столице неопределенное время, потому что не знает точно, сколько этого самого времени понадобится ему для завершения внезапно покинутых неотложных дел.

В действительности же Адольфо решил взять паузу, чтобы как-то осмыслить свалившиеся на него перемены и понять, как выстраивать свою жизнь впредь.

Глава 16

Граф ди Монтедоризио, партнер Адольфо по брисколе[91], поднял плечо, показывая виконту, что у него на руках конь. Ди Бароцци, уловив движение-подсказку, с нескрываемым раздражением сообщил о достоинстве собственной карты:

– Три ниже.

Шел последний, пятый раунд игры, два из которых они с графом уже провалили, в третьем с трудом набрали шестьдесят одно очко, а предыдущий и вовсе остался без победителя.

Сегодня Адольфо категорически не везло. Такое случалось с ним крайне редко. В светских салонах виконт пользовался репутацией беспроигрышного игрока. Иметь в партнерах Адольфо Каллисто ди Бароцци практически всегда означало одержать победу и существенно утяжелить кошелек.

Адольфо играл в азартные игры с университетской скамьи, выручая этим занятием довольно значительные суммы денег. Профессиональные игроки, заметившие потрясающий математический талант юноши, умевшего просчитывать игру на много ходов вперед, обучили этого самородка всяким картежным премудростям.

Соперники побаивались виконта ди Бароцци, подозревая, что того при рождении сам Меркурий[92], дотронувшись волшебным фоллисом[93], благословил на денежную удачу.

Адольфо не был алчным, играл с легкостью и некоторым небрежением, много шутил, когда выигрывал, был спокоен и не терял улыбки, когда проигрывал.

Он всегда умел вовремя остановиться, когда чувствовал (а случалось это крайне редко), что фортуна ускользает из его рук.

Если у Адольфо возникала острая потребность быстро разжиться деньгами, он легко мог объединиться с профессиональными игроками, однако никогда при этом не опускался до низкого шулерства.

По большей части карточная игра была для него не столько источником дохода, сколько средством приобретения связей для реализации иных прибыльных предприятий.

Частенько карточная игра превращалась для виконта в излюбленный инструмент флирта. Искусно сплетая за ломберным столом кружево светской беседы, он незаметно, как опытный охотник, сбрасывал карты, словно силки, на новую амурную пташку.

Однако этим вечером игра не доставляла Адольфо ни малейшего удовольствия: карта категорически не желала к нему идти, да и голова была забита совершенно иными проблемами. Мысли тяжелыми мельничными жерновами перемалывали один и тот же вопрос: что делать с жизнью в новом, семейном статусе?

Дамы и кавалеры, обычно с интересом наблюдавшие за ходом партии, не узнавали своего любимца. Куда подевалась атмосфера остроумного балагурства, витающая над ломберным[94] столом, за которым виконт ди Бароцци с мастерством настоящего виртуоза исполнял азартные каприччо[95] а-ля скопа, тресет, бассет, пикет, бириби, вист[96] или сегодняшняя брискола?

Оценив достоинство последней игральной карты, Адольфо помрачнел еще больше, закрыл глаза и шумно выдохнул, показывая тем самым партнеру отсутствие брисколы (на языке игры это означало, что виконт ди Бароцци пребывает «в пустоте»). Пятый, заключительный раунд они с Монтедоризио с треском проиграли.

– Не хмурьтесь, милый друг! – попыталась его утешить хозяйка салона герцогиня ди Но́воли. – Вы же знаете поговорку: не везет в игре, повезет в любви![97]

– Ваша светлость, благодарю вас за участие. Однако у меня на этот счет иное правило: не везет в картах – в любовь не суйся![98]

Адольфо учтиво улыбнулся герцогине и, склонив голову, поцеловал ей руку. Дама в ответ одарила его ослепительнейшей улыбкой.

Минутное затишье вспорол резкий мужской голос, насквозь пропитанный сарказмом:

– Не думал, что вы не только игрок, но еще и злостный нарушитель собственных правил.

Адольфо обернулся и увидел стоящего позади Филиппе Ипполито ди Граде, кузена своей жены.

– Впрочем, чего еще можно ожидать от человека, который не привык соблюдать никаких правил?! – добавил родственник Бьянки с нескрываемым презрением.

– Всегда считал, что правилам следуют лишь те, кого Господь обидел талантом их нарушать. Однако, Филиппе, вы явно пытаетесь мне что-то сказать. На что вы намекаете? – спокойным голосом с чуть заметной ноткой раздражения ответил ди Бароцци.

– А разве не ясно? Да и не намек это, а скорее констатация факта, – продолжил нападки ди Граде. – Вы проигрываете в карты, но при этом не гнушаетесь с головой окунаться в безрассудные амурные игрища, которые, как правило, оборачиваются для объектов вашего интереса полной потерей репутации.

Вот тут виконт ди Бароцци действительно напрягся, хотя виду постарался не подать. Он прекрасно понял, на что намекал кузен супруги, и был готов к словесной пикировке. Однако хозяйка сегодняшнего вечера, герцогиня ди Новоли, почувствовав сгущающиеся тучи, решила сыграть на опережение:

– Ах, эти мужчины! Всё бы им обсуждать свои амурные дела! Адольфо, друг мой, почему бы вам не переговорить с Филиппе тет-а-тет. Если хотите, я уступлю вам свой кабинет. Думаю, у каждого из вас найдется множество пикантных секретов, отнюдь не предназначенных для нежных женских ушей.

Адольфо и сам не желал обсуждать публично обстоятельства внезапной женитьбы, о которой в свете пока не было известно.

– Вы, как всегда, предусмотрительны, ваша светлость, – Адольфо послал хозяйке благодарную улыбку. – Что же, Филиппе, давайте посостязаемся друг с другом в амурных достижениях.

Виконт ди Граде хотел было возразить, но, заметив сдвинутые брови герцогини, молча проследовал за Адольфо в кабинет.

– Надеюсь, синьоры, ваше состязание не слишком потревожит покой моих гостей, – послышался вслед озабоченный голос хозяйки.

* * *

– Филиппе, вы прямо-таки из кюлотов выпрыгиваете в попытке оскорбить меня, – с мрачной ухмылкой на лице произнес ди Бароцци, когда за мужчинами закрылась дверь кабинета.

– Как бы я ни силился, мне всё равно не удастся нанести вашей чести урон больший, чем это делаете вы сами, – холодно ответил ди Граде. – Печально лишь то, что в водоворот ваших греховных страстей попадают чистые и невинные души.

– Полагаю, вы имеете в виду виконтессу ди Бароцци?

– Я имею в виду графиню Бьянколеллу Маргариту Сартори.

– Вам не кажется, что вы проявляете слишком большую заинтересованность в судьбе моей супруги?

– Искренне сожалею, что не успел проявить ее раньше. Если бы я только мог предположить, что у кого-либо хватит наглости столь беспардонно вторгнуться в жизнь кузины, клянусь Богом, не оставил бы ему ни малейшего шанса. Кто-кто, а Бьянка этого точно не заслужила!

Словесная пикировка перешла на новый уровень. Слова ди Граде задели какие-то потаенные струны в душе Адольфо.

– Вам не кажется, что после всего, что вы наговорили, мне до́лжно вызвать вас на дуэль? – ответил он резко.

– Как пожелаете. Я, конечно, не такой искусный дуэлянт, как вы, ди Бароцци. Скорее всего, наш поединок закончится моей смертью, но, признаться, я к тому готов. Об одном лишь хочу предупредить: Бьянколелла Маргарита никогда вам этого не простит.

– Что вы хотите этим сказать? – с нарастающим раздражением в голосе переспросил Адольфо. – Вы намекаете…

– Я ни на что не намекаю, ди Бароцци, – перебил Филиппе. – Вы судите всех по себе. Если хоть на секунду усомнились в благородстве графини, исключительно ради ее блага спешу заверить, что в голове этого дивного ангела нет и никогда не было ни единого греховного помысла, ни даже намека на него. К большому сожалению, мы с кузиной всего лишь добрые друзья.

Ди Граде замолчал на мгновение, постучав пальцами по поверхности письменного стола, после чего продолжил свое признание:

– Скажу по совести, если бы Бьянка только намекнула, что допускает для себя возможность когда-либо покинуть стены монастыря, не мешкая, предложил бы ей руку и сердце.

«Даже так?! – мрачно усмехнулся про себя ди Бароцци. – У нашего ученого пилигрима женилка в панталонах зачесалась?!»

– Не могу понять, почему Господь решил отдать это чистейшее создание в ваши грешные руки, – в голосе Филиппе появились досадливые нотки. – Но, видимо, такова судьба. К сожалению, изменить что-либо я не в силах. Об одном лишь хочу предупредить: если вы заставите Бьянку страдать, если превратите ее жизнь в ад, я не стану дожидаться Божьего суда и вынесу вам свой приговор. А поскольку вероятность ее несчастного супружества чрезвычайно велика, пожалуй, с завтрашнего же дня начну ежедневную подготовку к предстоящей дуэли с вами.

«Напугал волка щенячьим визгом!» – подумал Адольфо, а вслух произнес:

– Не слишком усердствуйте, Филиппе, у вас, как мне известно, есть дела поважнее. Пташки нащебетали, что вы собираетесь в новый кругосветный вояж. Думаю, нет смысла откладывать столь увлекательное предприятие.

Желаю отыскать наконец на каком-нибудь райском острове сладенькую туземочку, которая залюбит вас до такой степени, что и думать забудете о моей жене. Я же, с вашего позволения, поспешу к моей виконтессе. Хочу как можно скорее предаться наслаждению ее нежным, трепетным телом. Сами понимаете: долг жены – всячески ублажать возлюбленного супруга.

Адольфо с каким-то адским удовлетворением отметил, как сузились глаза и злобно обозначились скулы ди Граде. С трудом переварив услышанное, Филиппе сквозь зубы плеснул в ответ новой порцией презрения:

– Вижу, взывать к вашей совести – всё равно что ложкой вычерпывать океан.

– О! Моя совесть – синьора избалованная и весьма разборчивая. По зову кого попало не является.

Пытаясь не поддаться искушению добить соперника очередной колкостью, касающейся болезненной для него темы, ди Бароцци резко развернулся и вышел из кабинета. Натянув на лицо маску легкомысленного благодушия, раскланялся с хозяйкой и покинул этот светский раут.

«Какого черта я вообще сюда притащился! – подумал Адольфо с досадой, усаживаясь в карету. – Как смеет этот мерзавец ди Граде говорить так о женщине, которая принадлежит мне!»

Виконт сам от себя не ожидал такой ревностно-собственнической реакции на слова и поведение Филиппе. В них явно чувствовалась не просто забота о близкой родственнице, а более серьезное и глубокое чувство.

А что, если этот золотоволосый ангел с глазами цвета бирюзы не так уж безгрешен? Что если аура чистоты и целомудрия – всего лишь обманчивая видимость? Может быть, это и разглядел в ней отец? Почувствовал ее манкость и назначил наследницей. Но зачем? Что умирающему старику с красоты столь юной девы?

Впрочем, слова падре Донато об этой девушке шли вразрез с такими мыслями. Вряд ли священник стал бы безосновательно нахваливать ее. Да и репутация Филиппе не дает ни малейших оснований подозревать его в наличии тайного романа. Ди Граде очень дорожит понятиями чести и достоинства. Запятнать репутацию женщины – для него смерти подобно!

И вообще, сколько ди Бароцци его знал, тот никогда не проявлял серьезного внимания к дамам. Единственной общеизвестной музой виконта ди Граде была география. А потому слова Филиппе о Бьянке неприятно укололи самолюбие Адольфо. Нет, в них не было и намека на сексуальный подтекст, но были искреннее восхищение, уважение и преклонение. Возможно, это и есть та самая любовь, на которую ди Бароцци считал себя совершенно неспособным.

Виконт ди Граде готов расстаться с жизнью, лишь бы женщина, которую он любит и которой восхищается, была счастлива. И это не бравада или восторженный порыв влюбленного юнца. Напротив, в этом есть что-то настоящее, глубинное, высокодуховное. Может быть, поэтому разговор с Филиппе был так болезненно неприятен? Разбередил в душе что-то сокровенное, давно похороненное и позабытое.

– Черт побери этого ди Граде! Пусть скорее убирается ко всем туземным чертям! Еще одна такая стычка, и его смерть точно будет на моей совести.

Адольфо с силой потер основаниями ладоней лоб, как будто пытался стереть оттуда неприятные мысли.

Он же приехал в салон своей приятельницы, герцогини ди Новоли, в надежде отвлечься, развеяться, но проигрыш в карты и последующая словесная пикировка с Филиппе усугубили и без того тошно-муторное состояние.

Существование виконта ди Бароцци в последние годы было до крайности скупо на яркие ощущения. Каждый новый день становился близнецом предыдущего, год новый гравюрным оттиском повторял старый. Менялись только любовницы в его кровати. Но сюжет самих амурных романов всегда был до уныния однообразным: быстрая вспышка – бурная страсть – скорое пресыщение.

И вот в одночасье жизнь заштормила, пенным валом сбила с ног и потянула в пучину сплошных неприятностей. Теперь только от него зависит, захлебнется ли он в этой стремнине или удержится за спасательный круг, который подбросила судьба. Ему надо прибиться к надежному берегу и попытаться обрести новые смыслы, новые причины жить и топтать эту землю.

* * *

Когда Адольфо переступил порог своего неаполитанского дома, мажордом сообщил, что в малой гостиной его дожидается графиня Моразини.

«Нет, только не Анжелика! Только не сейчас! Черт, что за день-то такой сегодня! Похоже, это стало печальной традицией: плохие дни липнут ко мне, как мухи к открытой ране», – подумал ди Бароцци с явным раздражением.

Завидев виконта, бывшая любовница как ни в чем ни бывало с ослепительной улыбкой бросилась ему на шею.

На такое пылкое приветствие Адольфо ответил с легкой прохладцей в голосе:

– Чему обязан такой чести, графиня?

При этом мужчина постарался максимально учтиво высвободиться из ее объятий.

– Адольфо, дорогой! Вы мне не рады?! – Анжелика состроила гримаску оскорбленной невинности. – Ну же, не дуйтесь, не будьте таким злопамятным!

Кокетливо стрельнув глазками, вытянула свои соблазнительные губки для поцелуя.

– Я не злопамятный, а просто злой. Но и память у меня отменная. А вообще, злопамятность, пожалуй, – лучшее лекарство от вашей забывчивости, моя дорогая!

Невзирая на правила этикета, Адольфо уселся в кресло. При этом он демонстративно проигнорировал предложенные для поцелуя пухленькие губки.

Анжелика, ничуть не смутившись, с легкостью райской птички угнездилась на его коленях. Изящный пальчик графини в попытке добраться до кожи на груди виконта самым настырным образом стал пробуравливать норку под запахом весты[99]. Хозяйка этого напористого лазутчика, поджав обделенные вниманием губки, принялась объяснять бывшему любовнику причины «дурацкого», как она выразилась, письма, которое «спровоцировало всю эту неразбериху», лишившую ее «покоя и сна».

Оказалось, что каким-то образом до графа Моразини дошли сплетни о том, что супруга за его спиной наставляет ему рога. Альфредо, более всего в жизни дорожащий репутацией, устроил, по ее выражению, настоящий карамболь[100]. Анжелика, приложив максимум усилий и пустив в ход всё свое женское обаяние, уверила мужа, что эти разговоры – досужие домыслы, и что она страшно обижена таким недоверием с его стороны. Хоть она и строила из себя оскорбленную невинность, но на самом деле была страшно напугана случившимся.

Роман с Адольфо – первый ее адюльтер. Она еще не поднаторела в искусстве супружеской неверности. Переполошившись, графиня не придумала ничего лучшего, как поскорее порвать все отношения с любовником. На эмоциях, в крайнем возбуждении, написала «глупейшее», по ее выражению, письмо, о котором теперь безумно жалеет, хочет поскорее забыть этот «неприятный инцидент» и всё исправить.

– Я, конечно же, сразу поняла, как вы оказались в комнате сестры в столь поздний час, – продолжила графиня, протискивая уже всю ладошку под сорочку виконта. – Ваша ревность, конечно, польстила моему самолюбию, но всё же я ужасно огорчена и сердита на вас.

– Да неужели? – деланое удивление виконта было сдобрено изрядной дозой сарказма.

– Как вас угораздило согласиться на эту глупую женитьбу?! Вы же могли исчезнуть, испариться, придумать кучу отговорок! Когда вы хотите, вы можете быть весьма изобретательны.

– Ну, задним умом я тоже считаю, что лучшим выходом из той пикантной ситуации было бы объявить вашему отцу и всем случайным зрителям того перформанса истинную причину моего визита в палаццо Сартори, – свою издевку Адольфо прикрыл напускной серьезностью. – В этом случае мог отделаться банальной дуэлью с Моразини, а не лишиться статуса завидного холостяка.

– Ну что вы, виконт! – глаза Анжелики округлились от удивления, смешанного с возмущением. – Уверена, вы никогда не запятнали бы мою честь! Дорогой, я так признательна, что вы и малейшей тени не бросили на мое доброе имя.

Графиня лукаво улыбнулась и состроила соблазнительную кукольную мордашку:

– Ах, Адольфо, мне так льстит, что вы настолько дорожите мной! Подумать только! Виконт ди Бароцци предпочел скорее жениться на бессловесной глупышке, нежели дискредитировать реноме любимой женщины. Как же это мило и романтично!

Адольфо горько усмехнулся тому, как бывшая любовница трактует мотивы его поступков. Бесово днище! Как же он раньше не замечал, насколько эта женщина тщеславна и лицемерна! Когда виконт ди Бароцци лез на балкон палаццо Сартори, честь любовницы была последним, что его заботило в ту минуту.

По-своему истолковав ухмылку мужчины, Анжелика с несколько наигранным сочувствием в голосе произнесла:

– Виконт, поверьте, мне искренне жаль, что моя оплошность обернулась такой глупой нелепицей. Женитьба вам действительно не к лицу. Но я обещаю приложить максимум усилий, чтобы загладить свою вину.

Она понежила тыльной стороной руки щеку Адольфо, а затем проложила цепочку невесомых поцелуев от уголка его губ до самого уха, в которое начала нашептывать сладким голоском всякие любовные глупости.

Проявление женской ласки вызвало у виконта неистовую потребность излить наболевшее. Уж слишком гадостно было на душе все эти дни! Как говорится, накопилось. Сосуд переполнился.

Адольфо и сам не заметил, как выложил бывшей любовнице свои мысли, тревоги и переживания по поводу случайной и совсем не желанной женитьбы и абсурдного завещания отца, по которому он сможет получить под опеку имущество ди Бароцци лишь в случае, если молодая жена родит ему наследника.

Исповедь виконта возымела неожиданный эффект. Анжелика вдруг вскочила с колен мужчины и, покрывшись гневным румянцем, заверещала:

– Вы хотите сказать, что отныне мне придется делить вас с этой монастырской молью, потому что вам, видите ли, заблагорассудилось стать послушным мальчиком? Адольфо, вы не общались с отцом много лет! Что же изменилось теперь? Почему вдруг возжелали, чтобы ваш батюшка одобрительно погладил вас по головке? Я не могу в это поверить! Вы готовы из-за денег делить ложе с церковной тенью? Господи, да вы ли это?! Куда подевался гордый и независимый виконт ди Бароцци?

Должно быть, эта лицемерная тихоня своим набожным видом околдовала и вас, и вашего отца. Иначе как еще можно объяснить такое глупое завещание! Я всегда знала, что этой божьей овце нельзя доверять! Правду говорят: «В стоячей воде заводятся черви!»[101] Уверена, ей не терпелось поскорее удрать из ненавистного монастыря. Вот и вымаливала у Господа хоть какого-нибудь муженька. Да она настоящая чертовка, прикидывающаяся ангелом!

Адольфо вдруг ощутил, что незаслуженные нападки на ни в чем не повинную девушку задели его гораздо сильнее, чем гневные тирады в собственный адрес.

Он стремительно поднялся из кресла и, схватив Анжелику за локоть, грозно прорычал:

– Прекратите немедленно! Вы совершенно забываетесь, синьора! Имейте в виду, что говорите сейчас о виконтессе ди Бароцци, моей законной супруге. Оскорбляя ее, вы тем самым наносите оскорбление мне. Вы дама, я не могу требовать у вас сатисфакции. Но могу настоять на том, чтобы вы незамедлительно покинули мой дом.

Анжелика, поняв, что перегнула палку, попыталась подластиться:

– Адольфо, дорогой, прошу вас, простите мою несдержанность. Я так люблю вас, что даже в страшном сне не могу представить, что мне придется делить вас с кем-то!

– Тогда вам стоит взять несколько уроков по развитию воображения. Надеюсь, ваша ревность подхлестнет его лучше любого ментора![102] – Адольфо бесцеремонно подтащил Анжелику к выходу и собственноручно открыл перед ней дверь. – Прощайте, графиня! Надеюсь, вам не придет в голову повторить на бис спектакль с мнимым раскаянием.

Самым настоятельным образом прошу: если когда-либо вашу симпатичную головку посетит спонтанная мысль навестить меня, сделайте одолжение, дождитесь своего супруга и попросите его сопроводить вас. Отныне я не желаю и минуты оставаться с вами наедине.

Виконт подтолкнул бывшую любовницу к выходу и захлопнул за ней дверь. Затем, дав распоряжение мажордому никогда больше не впускать к нему графиню Моразини, достал из креденцы[103] бокал и бутылку ночино[104].

Глотнув крепкой ореховой настойки, виконт зажмурился и резко выдохнул. «Если бы я мог так же разом выдохнуть всю ту горечь, которая скопилась в душе!» – подумал мужчина и, развернувшись, вышел из комнаты. Недопитая рюмка ночино так и осталась стоять на столе.

* * *

В течение нескольких последующих недель виконт ди Бароцци, пытаясь отвлечься от тягостных мыслей, с головой ушел в дела. Новое завещание отца сделало финансовое положение в долгосрочной перспективе не таким радужным, как ему представлялось ранее. Теперь Адольфо должен был продумать новые каналы пополнения и укрепления своего благосостояния.

Обладавший от природы острым аналитическим умом и хорошей деловой хваткой, он давно наладил независимые от отца источники доходов, о которых не знал никто, за исключением секретаря и двух поверенных, выполнявших его распоряжения. Даже старый граф ди Бароцци считал, что пасынок промышляет исключительно карточной игрой.

Однако Адольфо, провернув на полученные от первых выигрышей деньги несколько удачных торговых сделок, связанных с поставкой алкоголя из Франции, Шотландии и Португалии, и, сколотив неплохой капитал, сумел сделать удачные вложения в банковской сфере, которые приносили стабильный и весьма существенный доход. В новых обстоятельствах требовалось расширение и усиление деловой активности, чем виконт ди Бароцци, пользуясь своим пребыванием в Неаполе, и занялся. Воистину трудности либо обтесывают людей и делают их крепче и закаленнее, либо крошат и ломают. Адольфо сдаваться не привык!

Ему в голову пришло несколько интересных и весьма перспективных идей, которые, в случае их успешной реализации, не только сделали бы его абсолютно независимым от отца, но и позволили бы жить припеваючи, позабыв о завещании вовсе.

Адольфо всецело посвятил себя реализации этих проектов и увлекся ими настолько, что почти месяц не вспоминал ни карты, ни светские салоны, ни даже Святую Троицу любви[105] из района куртизанок Понте Оскуро[106]. Так он в шутку величал «онесте гранди кортиджане» – трех первоклассных жриц, положивших свою красоту на алтарь продажной любви[107]. Этих привилегированных красоток он попеременно и с завидной регулярностью навещал даже в те времена, когда имел в любовницах «добропорядочных» великосветских охотниц за чувственными наслаждениями, таких как графиня Анжелика Моразини.

Глава 17

Когда Бьянка вернулась на виллу «Виньето», Мария атаковала ее расспросами о причинах внезапного исчезновения. Объясняться девушке решительно не хотелось. Ее ответы были сбивчивы и туманны. Служанка решила: бедняжка от свалившихся на нее злоключений слегка не в себе.

Милосердная женщина с удвоенным усердием окружила заботой несчастную подопечную. Однако Бьянку такое рвение только тяготило. Она всегда избегала повышенного внимания к своей персоне и сейчас старалась как можно реже выходить из комнаты, уединяясь в ней, как в монастырской келье.

Однако буквально через пару дней стайка приехавших по приказу виконта ди Бароцци портних, белошвеек, шляпниц, кружевниц, возглавляемых известной неаполитанской модисткой, заставили ее покинуть добровольное заточение. Эти синьорины беспрестанно галдели, бесцеремонно вертели ее, касались разных пикантных частей фигуры, пытаясь снять мерки или подобрать более подходящие к ее глазам, волосам и цвету кожи ткани и кружева.

Синьора Анчелотти, та самая знаменитая модистка, которую, по заверениям Марии, графиня Анжелика несколько раз безуспешно пыталась заполучить в свое полное распоряжение, умело командовала этим шумным войском, вооруженным иглами, ножницами и булавками.

При этом строгая синьора то расхваливала вкус виконта ди Бароцци, который, по ее словам, «проявил личное и очень пристрастное участие» при выборе лучших тканей и кружев для нарядов молодой супруги; то выражала недоумение из-за того, что он выделил на выполнение такого объемного заказа всего три недели: «Мыслимое ли дело – пошить за столь короткий срок целый гардероб, начиная с белья и заканчивая шляпками!»; то восхищалась идеальной фигуркой клиентки, восклицая: «Шить для такой модели – редкое, несказанное удовольствие!»

У Бьянки с непривычки от всей этой кутерьмы голова пошла кругом. Слава богу, что хотя бы обувщик, сняв с ноги мерки, ретировался в тот же день.

Виконтесса ди Бароцци, в отличие от многих синьор и синьорин, была вовсе не рада модному переполоху. Все эти воланы, кружавчики, тесемочки, перышки, цветочки, оборочки и прочее занимали ее так же мало, как звездочета стрижка овец.

Бьянку вполне устраивали те несколько скромных платьев, которые, по настоянию отца, выделила старшая сестра. Мария с помощницами спешно подогнала их по фигуре девушки, и виконтесса сочла проблему с нарядами решенной. И вот теперь из-за прихоти виконта она вынуждена терпеть нашествие этой модной гвардии!

В попытке хотя бы на время укрыться от нее, как от стаи назойливой саранчи, Бьянка забрела в библиотеку, расположенную на том же этаже. Это была довольно большая комната, заставленная шкафами, которые от пола до потолка были набиты фолиантами и инкунабулами[108], собранными несколькими поколениями семьи ди Бароцци.

Девушка скользила глазами по книгам, расставленным на полках, с благоговением касаясь кончиками пальцев их корешков. Здесь было много имен, которыми она восхищалась, и книг, которыми зачитывалась в монастыре: Шекспир, Мольер, Данте, Петрарка, Боккаччо, Лопе де Вега, Сервантес. Вот «Робинзон Крузо» Даниеля Дефо, «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта, «Кандид» Вольтера, «История Тома Джонса, найденыша» Генри Филдинга.

– А вот это я еще не читала, – сказала Бьянка вслух, снимая с полки довольно увесистую книгу. На обложке значилось имя автора – Сэмюэл Ричардсон – и название на английском: «Кларисса, или История молодой леди, охватывающая важнейшие вопросы частной жизни и показывающая бедствия, проистекающие из дурного поведения как родителей, так и детей в отношении к браку»[109].

Решив, что книга может стать неплохим пособием по брачным отношениям, девушка устроилась в кресле у окна и с головой погрузилась в чтение. Оторвать ее от любимого занятия могли лишь чересчур настойчивые требования Марии устраивать хотя бы короткие перерывы на небольшие перекусы.

– Дорвался пьянчужка до бочки с вином! Пиши пропало! – ворчала служанка, накрывая, по настоянию Бьянки, здесь же, в библиотеке, небольшой столик с легкими закусками.

– Если будете и дальше так питаться, помяните мое слово, сморщитесь, как вот этот кожаный переплет! – проворчала Мария, выхватывая из рук девушки книгу. – Что скажет ваш супруг, когда вернется и увидит, что от жены осталась лишь тень?!

«Будь моя воля, здесь и тени бы моей не осталось! С радостью растаяла бы и испарилась с первыми лучами солнца», – подумала Бьянка.

За увлекательным чтением романа в письмах незаметно пролетело несколько дней.

Бьянку до глубины души тронула история целомудренной и благородной девушки Клариссы Харлоу, ставшей жертвой эгоизма и гордыни светского красавца сэра Роберта Ловеласа. Пытаясь отомстить семье Харлоу, не пожелавшей видеть его мужем Клариссы, Ловелас, для которого слезы женщин были как масло для огня, обманом выманил и похитил девушку из отчего дома. Когда же она отказалась уступить ему в притязаниях, опоил ее зельем и в бессознательном состоянии лишил чести.

Однако позже, раскаявшись в содеянном, Ловелас предложил Клариссе стать его женой, но она отвергла мужчину и приговорила себя к медленной смерти, отомстив тем самым своему растлителю.

Безусловно, в поединке разврата в лице Ловеласа и добродетели в лице Клариссы Бьянка всей душой была на стороне последней. Но, признаться, яркий и неординарный образ сэра Роберта никак не выходил у нее из головы. Девушку впечатлил этот харизматичный и крайне противоречивый характер, в котором причудливым образом переплелись как великие недостатки, так и существенные добродетели.

Сэр Ловелас – настоящий сатана в обличии джентльмена. Безумный и здравомыслящий, серьезный и легковесный, неистовый и хладнокровный, безжалостный и милосердный, подлый и великодушный. Впрочем, его эгоизм, жестокость и развращенность не заслоняли присущего ему от природы неотразимого обаяния.

Его раскаяние после содеянного было столь сильным и глубоким, что Бьянка начала искренне сопереживать этому, по общепринятым меркам, отрицательному персонажу. Мучимый укорами совести, он называл себя злодеем, тщеславным себялюбцем, гордым дураком.

У милосердной девушки не выходил из головы крик отчаяния в его письме другу: «Клянусь своей душой, я не могу ни есть, ни пить, ни спать; и, что еще хуже, не могу любить никого на свете, кроме нее».

После смерти возлюбленной он словно околдован ее памятью. Признается, что одно лишь имя Клариссы восхищает его душу. Является для него более чудесным, чем самая сладкая музыка.

Пытаясь наказать себя за тяжкий грех, он отчаянно ищет смерти и находит ее в дуэли с кузеном Клариссы. В смертельной агонии сэр Роберт видит призрак любимой, называет ее Сладким Совершенством, Божественным Существом, Благородной Страдалицей. Он умирает в ужасных муках с ее именем на устах и мольбой о прощении.

Бьянка, потрясенная глубиной и искренностью чувств этого мужчины, никак не могла понять, почему Кларисса, такая добрая и набожная девушка, была неумолима к человеку, который полюбил всем сердцем, хотел искупить вину и загладить позорный проступок. Почему не простила, предпочла смерть браку?

Ведь даже находясь на смертном одре, к которому сама себя приговорила, Кларисса признается, что Ловелас всегда нравился ей, что она готова была полюбить, если бы всё случилось иначе… Несмотря на это, осудила его за свои страдания и вынесла ему суровый приговор.

Бьянка вспомнила слова из Нагорной проповеди: «Не судите, да не судимы будете». Можно ли оправдывать злые поступки добрыми намерениями и благодеяниями раскаявшегося негодяя? С другой стороны, можно ли без жалости и сострадания осуждать злодея, испытывающего жесточайшие угрызения совести? Эта дилемма не давала Бьянке покоя. Мозг то и дело анализировал всё новые и новые сомнения, выуживал из глубин сознания различные доводы за и против.

Нет, пожалуй, у нее нет права осуждать и порицать. Такой суд есть дело Бога. А Он любит нас не такими, какие мы есть, а такими, какими мы можем стать. И только Ему ведомо, насколько мы способны измениться. Ибо, сказано в Послании к Ефесянам: «Мы – Его творение, созданы на добрые дела, которые Бог предначертал нам исполнять»[110].

И Бьянке очень хотелось надеяться на исцеляющую силу любви и возможное спасение заблудшей, но глубоко раскаявшейся души Ловеласа. Она почему-то уверовала, что рядом с такой сильной и цельной натурой, как Кларисса, сэр Роберт непременно стал бы другим человеком.

Падре Донато, когда прощался с ней в монастыре, сказал, что за всё его пастырство ему не раз доводилось видеть, как беспутные, ветреные сердцееды в счастливом браке становились лучшими из мужей. Может быть, и в самом деле, брак иногда способен на такое чудо? Как там написано у Ричардсона? «Брак – это высшее состояние дружбы. Если он счастлив, он уменьшает наши печали, разделяя их, и удваивает наши удовольствия взаимным участием».

Но одно дело – роман, и совсем другое – жизнь! Вот, к примеру, ее брак. Как-то он сложится? Сможет ли стать таким, каким его описывает сэр Ричардсон? Пока что нежданное супружество напоминало больше внезапно открытый ящик Пандоры[111], из которого вырвались демоны – символы бедствий, а на дне осталась одна лишь робкая и обманчивая надежда на возможное счастье.

* * *

Как-то утром, проснувшись рано и одевшись на скорую руку, Бьянка решила немного прогуляться до наступления полуденной жары. Она вышла за ворота виллы и пошла не по широкой дороге, предназначенной для экипажей, а по узкой тропинке, которая вилась вверх по холму, поросшему высокими раскидистыми каштанами.

Бьянка любила пешие прогулки. В монастыре она много и подолгу бродила по живописным дорожкам, изучая красоты Амальфитанского побережья. Поэтому сейчас ей ничего не стоило быстрым шагом взобраться на вершину холма. Вид, который открылся оттуда ее взору, был поистине завораживающим.

Внизу расстилалась красочная долина, образованная слиянием двух рек, берега которых покрывали пышные шапки разросшегося орешника. Вправо вдаль убегали окрашенные пепельной зеленью оливковых рощ приземистые холмы. На вершине одного из них, самого высокого, в лучах яркого утреннего солнца купались желтокаменные развалины некогда мощного средневекового замка. Вниз от него по пологим склонам спускались крохотные старинные деревушки. Слева за рекой, на подступах к высокой горной гряде, верхушки которой растворялись в небесной синеве, тянулись стройные ряды изумрудных виноградников. Над ними нависала суровая с виду гора, поросшая многолетними дубами, над которыми взгромоздилась темно-бурая скалистая шапка.

Бьянка опустила глаза и увидела, что тропинка, по которой она поднялась, теперь спускается вниз, в долину, к небольшому озерцу, от которого вправо к полноводной реке тянется неширокая перекатистая речушка. На ней, расправив навстречу ветру свои лопасти-крылья, стоит водяная мельница, рядом с которой расположился симпатичный маленький домик с красивым садиком.

Бьянка вдохнула полной грудью свежий горный воздух и легко, почти вприпрыжку, сбежала вниз по тропинке к озеру. Мягкая сочная трава, обрадованная близостью воды, бурно и весело разрослась по невысокому отлогому берегу.

Девушка подошла к темной воде и опустила в нее ладони. Вода была невероятно студеной и бодрящей. Бьянка зачерпнула озерную прохладу и, освежив лицо, раскинулась на траве, нежась в ласковых лучах утреннего солнца.

По бескрайнему небесному океану неторопливо проплывали белоснежные флотилии облаков. Повсюду царила какая-то блаженная безмятежность, лишь изредка нарушаемая звонким чр-р-рик-чьюрик одинокого жаворонка.

Бьянке подумалось: «Как бы мне хотелось быть таким вот спокойным озером, лежать в этой Богом созданной красоте и отражать парящие по небу облака». Девушка вздохнула и закрыла глаза, растворяясь в этом вселенском покое.

Неизвестно, как долго виконтесса ди Бароцци предавалась такому умиротворению. Вдруг сквозь сонную дремоту послышался удивленный детский шепот:

– Ты кто? Озерная фея?

Девушка открыла глаза и увидела на фоне неба склонившееся к ней симпатичное личико маленькой девочки с огромными карими глазами и задорными каштановыми кудряшками, прикрытыми белым чепчиком.

Бьянка приподнялась, оперлась на локоть и ласково улыбнулась малышке:

– Нет, милая, я не озерная фея. Озерные феи живут в подводных замках. А в этом озере вода такая ледяная, что просто брр! В нем не только жить, но даже купаться невозможно. Смотри, – Бьянка вытянула руку, – я лишь представила себя в этой воде и сразу же вся мурашками покрылась. Теперь похожа не на фею, а на ощипанную синюшную пупырчатую курицу!

Девчушка залилась звонким смехом. Виконтесса встала и погладила малышку по головке.

– Давай знакомиться, красавица. Меня зовут Бьянка. Я живу вон в том большом белом доме (Бьянколелла махнула рукой в сторону виллы). Колдовать не умею и маленьких детей на дно озера не утаскиваю. Но умею рисовать и, если хочешь, могу нарисовать тебя.

Во взгляде девочки отразилось сомнение. Бьянка весело рассмеялась и, глядя в недоверчивые глаза малышки, добавила:

– Ты не веришь? Клянусь святой Маргаритой! Хочешь, прямо сейчас пойдем к твоей матушке и попросим у нее разрешение на то, чтобы я написала твой портрет. Давай свою ладошку.

Девочка робко протянула руку и повела Бьянку в сторону мельницы.

Это трогательное создание в простеньком нанковом[112] платьице оказалось старшей дочкой мельника. Девочка, которую звали Чéской[113], гуляла по берегу озера и наткнулась на лежащую в траве златокудрую красавицу, которую приняла за невесть откуда взявшуюся волшебницу.

Шутливо беседуя по пути к мельнице со своей маленькой знакомицей, Бьянка помогала ей выискивать самые красивые цветы для букета, который они решили подарить матери девочки. В то же время виконтесса доходчиво и занимательно рассказывала малышке о целебных свойствах встречаемых растений и трав.

Ческа, впечатлившись рассказами Бьянки, решила: если эта красавица не озерная фея, значит, она фея цветочная! Иначе откуда она может знать всё-всё о каждой травинке, каждом листочке и каждом цветочке?!

Из домика у мельницы им навстречу вышла смуглая молодая женщина в скромном платье из голубого льна и белом переднике.

– Здравствуйте, синьора! Должно быть, вы монна Бьянка, новая хозяйка виллы «Виньето», о которой гудит вся округа? – приветливо и почтительно заговорила мельничиха.

– И вам доброго дня! И почему же вы так решили? – растерявшись такому приветствию, спросила Бьянка.

– Я была бы сильно удивлена, если бы встретила в наших краях другую уважаемую синьору с волосами цвета спелой пшеницы. Работники виллы все уши нам прожужжали, что молодой хозяин привез золотоволосую красавицу-жену.

Маленькая Франческа с самым важным видом дернула мать за передник и поправила:

– Мамми́на[114], она не жена, она цветочная фея, потому что красивая и знает всё-всё про разные цветочки и травки. А еще она сказала, что я тоже красавица и она меня нарисует. Вот!

Женщины это «авторитетное» замечание встретили дружным смехом. Мельничиха по имени Джулия предложила юной хозяйке виллы позавтракать в их доме свежим хлебом, козьим сыром и парным молоком. Бьянка с радостью согласилась.

Ей было легко и комфортно в обществе этой простой женщины и двоих ее детей – четырехлетней Чески и годовалого сынишки Пи́ппо[115]. Самого хозяина дома не было, поэтому Бьянка с интересом слушала рассказы мельничихи о детишках, о хозяйстве, о мельнице и ценах на муку – словом, обо всех тех мелочах, из которых и состоит жизнь хорошей хозяйки большого семейства.

Приятно проведя утро, девушка попрощалась с новыми знакомыми, условившись, что завтра мельничиха приведет Франческу на виллу на весь день. Бьянка в самом деле решила написать портрет этой забавной любознательной девчушки.

Домой графиня возвращалась с легкой радостью на сердце: в новой жизни тоже могут быть такие приятные и светлые дни, такие милые и симпатичные люди!

Проскользнув мимо переполошившейся из-за ее отсутствия Марии, Бьянка поспешила в свою комнату, чтобы распаковать бумагу, краски и холсты. Руки вновь засвербели от творческого зуда. Ее наконец-то посетило вдохновение. Ей снова захотелось писать.

Глава 18

– Сколько же лет твоему брату, малышка? Он, наверное, уже совсем взрослый парень и такой же красавчик, как и ты? – Мария уже целый час в парковой ротонде развлекала разговорами девчушку, чтобы эта егоза сидела на месте, пока Бьянка пишет ее портрет.

– Да нет! Он совсем еще маленький, даже ходить не умеет. Вот такой, – Франческа рассмеялась и, разведя в стороны руки, показала примерный рост младшего брата.

– Так он у тебя ангелочек с крылышками? – Мария округлила глаза и сделала вид, что очень удивилась.

Девчушка заливисто рассмеялась.

– Франческа, дорогая, взгляни-ка на меня еще разок, покажи свои глазки, – попросила девочку Бьянка.

Та недовольно наморщила носик.

– Потерпи еще чуть-чуть, я уже заканчиваю. А тебя за примерное поведение ждет награда! Мария угостит тебя чем-то очень-очень вкусным. Знаешь, она даже от меня держит в секрете, какие сладости для тебя приготовила.

Девочка заинтересованно посмотрела на Марию. Та широко улыбнулась.

– А почему вы выбрали сангину[116], ваша милость? – прозвучал за спиной у Бьянки мужской голос.

От неожиданности девушка вздрогнула и выронила мелок.

– Ой, простите меня! Не хотел вас напугать, – молодой человек быстро наклонился и поднял его. – Не имел чести быть представленным. С вашего позволения: Лоренцо Бальдиссера Тьеполо, художник. Вы, наверное, знаете, мы с батюшкой расписываем плафон парадной гостиной.

Бьянка сначала смутилась, но услышав, что перед ней настоящий художник, улыбнулась:

– Нет, извините, ничего об этом не знала. Видите ли, я только недавно здесь и не очень хорошо ориентируюсь в палаццине. Было бы любопытно взглянуть на вашу работу.

– Мы уже близки к финалу. Как только батюшка позволит, я с удовольствием вам всё представлю, – молодой человек учтиво улыбнулся. – Позвольте полюбопытствовать, где вы обучались живописи, ваша милость?

Бьянка густо покраснела.

– Признаться, нигде. Видите ли, я жила в монастыре, и мне время от времени давали уроки мастера, которые расписывали монастырскую базилику, трапезную и зал капитула[117]. Так что по большей части училась сама, и мне крайне неловко, что вы застали меня за этим занятием. Я прекрасно осознаю, сколь несовершенна моя живопись в глазах такого мастера, как вы.

– Что вы, ваша милость, напротив, мне очень понравилась ваша работа. Вы невероятно талантливы, поверьте, я говорю вам это со всей искренностью. И у вас отличная техника!

Во-первых, вы мастерски используете тональное богатство самой сангины, правильно прорабатываете промежуточные тона. Кроме того, у вас очень аккуратная, я бы даже сказал, по-женски тонкая растушевка и весьма выразительная прорисовка деталей.

Посмотрите, как точно вы сумели уловить и передать выражение лица вашей модели. Глаза живые, взгляд лукавый. Всё очень точно подмечено. А какая тонкая передача фактуры кожи и волос! Нет, право, это чрезвычайно хорошо!

Вдруг молодой человек на миг запнулся. Смущенно улыбнувшись, продолжил речь:

– Впрочем, если позволите, я бы на вашем месте более тщательно проработал объем губ и зону вокруг них. Посмотрите: свет падает спереди и чуть сверху, – он продемонстрировал рукой направление солнечных лучей. – Следовательно, нижняя грань носа и верхняя губа находятся как бы в тени. Такую же падающую тень мы видим в зоне под нижней губой. И еще: я бы слегка оживил носик девчушки, поставив на кончике легкий блик.

Бьянка с большим вниманием слушала замечания неожиданного критика. Оба так увлеклись, что не заметили, как сама «модель», устав дожидаться окончания непонятного взрослого разговора, исчезла (Мария, дабы не мешать серьезному обсуждению художников, увела девочку на кухню).

– Чрезвычайно признательна вам, синьор Тьеполо, за ваши замечания. Для меня это очень ценно и крайне полезно.

– Ну что вы, ваша милость, искренне рад служить вам! Кстати, вы можете называть меня просто Лоренцо.

– Благодарю, синьор Лоренцо. В таком случае вы тоже можете называть меня просто Бьянкой, – лицо девушки озарила очаровательная улыбка. – А почему вы спросили про сангину? Вы считаете, что это не подходящий к данному случаю материал?

– Нет, нет, что вы, нисколько! Теплый тон сангины идеален для изображения лица. Более того, растушеванная сангина имеет живую фактуру и тонко передает цвет кожи, поэтому портреты в этой технике выглядят очень реалистично. Вы отлично использовали в своей работе все преимущества сангины. Однако, если вы хотите узнать мое мнение на этот счет, то оно таково: монохромная живопись несколько меланхолична. У этой девчушки такой живой и задорный характер, что если бы я решился писать ее портрет, мой выбор определенно пал бы на пастель. Вы владеете этой техникой?

Бьянка смущенно мотнула головой.

– Нет, к сожалению. Мне всегда нравились работы, выполненные пастелью, но у меня не было подходящих учителей.

– Если хотите, я был бы рад в свободное время дать вам несколько уроков, чтобы вы могли освоить эту технику. Уверен, вы быстро с этим справитесь. У вас острый глаз и изящный, тонкий вкус, надо только обучить руку работе с пастелью.

– О, это было бы чудесно! Вы не представляете, как я рада вашему предложению! – Бьянка вся засветилась от счастья. – Однако, синьор Лоренцо, я буду настаивать, чтобы ваши уроки были оплачены. Во-первых, это было бы справедливо, а во-вторых, я могу себе это позволить.

– Ваша милость, прошу вас, не обижайте меня! Я почту за честь заниматься с вами, – возразил ей молодой человек. Он так искренне и открыто улыбнулся, что девушка не позволила себе настаивать на своем и дальше.

* * *

В течение трех последующих недель любую свободную минуту Лоренцо Тьеполо посвящал занятиям с Бьянкой. Она оказалась не просто прилежной ученицей. Виконтесса ди Бароцци была будто создана для этой хрупкой и нежной техники. Высокоразвитое художественное чутье позволяло ей безошибочно подбирать цветовую гамму и добиваться при нанесении потрясающего мерцающего сияния.

Каждый штрих был настолько легок, невесом и деликатен, что красочные слои приобретали какое-то глубинное волшебное свечение. Нежная растушевка, которую девушка делала самыми кончиками пальцев, будто именно там у нее находился сверхчувствительный осязательный орган, позволяющий кожей чувствовать все оттенки, все нюансы красочного пигмента, дарила работам невероятную мягкость и бархатистость.

Премудрости этой техники: рисование ребром или плоской частью мелка, чередование штрихов, перекрытие цветов, слияние тонов, лессировку – девушка постигала не столько разумом, сколько душой. Очень быстро она сумела найти свою особую манеру рисования, которая делала ее пастели нежными, воздушными, почти эфемерными.

За время обучения молодые люди очень сдружились. Любовь к живописи и пристрастие к пастели сделало их союзниками и единомышленниками. Они много беседовали о живописи, делились секретами и находками, обсуждали полотна любимых художников. При этом Бьянка, чьи познания в этой сфере были не столь глубоки и обширны, по большей части молчала и впитывала, как губка, всё услышанное.

Лоренцо, как и его старший брат Джова́нни Домéнико, который сейчас был занят другим заказом, обучался ремеслу в мастерской отца. Несмотря на молодой возраст, был уже довольно опытным художником и вместе с отцом успел поработать над весьма интересными и сложными заказами.

Будучи подростком, несколько лет жил с отцом в Германии, где вместе с ним и старшим братом трудился над фресковым убранством Вюрцбургской резиденции. Работа над этим грандиозным заказом стала для него серьезной школой. Но Лоренцо, как и Бьянка, обладал врожденной жаждой постоянного самосовершенствования. Он тоже был болен живописью и мог говорить о ней, не умолкая, часами.

Зачастую их разговор плавно переходил с итальянского на немецкий или испанский. Лоренцо прожил в Германии три года и прекрасно владел немецким, а потому Бьянка не упускала случая практиковать свой не столь совершенный язык.

Напротив, виконтесса, свободно владеющая испанским, помогала постичь его премудрости Лоренцо. Тьеполо-старший получил приглашение испанского короля Карла III, и сыновья готовились к предстоящей поездке с отцом в Испанию. Бьянку же этому языку с детства обучила матушка Селесте, для которой испанский был родным (ее родители приехали в Салерно из Испании).

Дружелюбное, но при этом весьма деликатное поведение Лоренцо рождало в ответ в душе Бьянки нежные, похожие на сестринские, чувства. Она стала относиться к нему с таким доверием и уважением, как только младшая сестра может относиться к горячо любимому старшему брату.

А Тьеполо-младший, при всем почтении и понимании огромной социальной разницы между ним и виконтессой, начинал испытывать чувства гораздо более глубокие, чем просто дружеские. В его взглядах на виконтессу легко читались и восхищение, и восторг, и благоговейное преклонение.

Мария, в роли дуэньи присутствовавшая на занятиях этой парочки, с самого начала почувствовала неладное. Как говорится, женская интуиция срабатывает тем быстрее, чем очевиднее мужские намерения.

Она всерьез начала опасаться, как бы этот миловидный художник не позволил себе чего лишнего. Ее не удивляла неискушенная наивность Бьянки: в вопросах любви эта малышка была несведущим ангелом с чистой, незапятнанной душой. Нет, Мария не сомневалась в порядочности и благородстве девушки. Но когда эти двое начинали говорить друг с другом на непонятных ей языках, волнение в ее груди закипало, как куриный бульон, покрывающийся пеной из страхов, домыслов и недоверия.

Служанка проявляла не свойственные ей чудеса изобретательности, чтобы при любой возможности увести графиню с урока то на примерку к портнихам, то к кружевницам, то к белошвейкам, то к шляпницам. Бьянка не хотела отрываться от любимого занятия и просила отложить несвоевременные отлучки, но Мария была непреклонна, как гранитная скала.

Девушка тяжело вздыхала, просила Лоренцо извинить ее и с обреченным послушанием шла за служанкой, как приговоренная к эшафоту преступница. Однако вскоре и этим уловкам пришел конец. Работа портних была закончена, и они всей гурьбой покинули поместье.

Мария боялась обидеть Бьянку недоверием, поэтому не решалась говорить открыто о том, что замечала во взглядах и поведении молодого художника. От отчаяния и бессонных, тревожных ночей служанка начала молить Господа, чтобы тот надоумил виконта ди Бароцци поскорее вернуться на виллу к жене. Уж лучше она будет переживать из-за отношений Бьянки с непутевым законным мужем, чем с влюбленным в ее девочку посторонним юнцом.

Однако Господь решил испытать предел душевных сил Марии, подбросив в костер треволнений новое поленце. На вилле стал появляться непрошеный гость, один только пол которого побуждал служанку считать его опасным и не заслуживающим доверия.

Глава 19

Это случилось на четвертой неделе пребывания Бьянки на вилле.

Как-то раз, ближе к вечеру, девушка, устроившись с мольбертом в парке, решила попрактиковаться в пастельной технике и написать ведуту[118] дворца в лучах предзакатного солнца.

По обыкновению, она с головой ушла в работу, не замечая ничего и никого вокруг. Вдруг ее окликнули:

– Синьорина, не подскажете, где я могу найти виконтессу ди Бароцци?

Обернувшись на голос, Бьянка увидела перед собой невысокого мужчину лет тридцати, довольно плотного телосложения, с приятным широким лицом, кудрявыми каштановыми волосами и теплыми зеленовато-карими глазами. Дорогая одежда по последней моде указывала на принадлежность незнакомца к высшему сословию.

Находясь в рассеянном состоянии творческого вдохновения, Бьянка не сразу соотнесла непривычный титул виконтессы ди Бароцци с собой, поэтому ответила:

– Боюсь, что сейчас никого из ди Бароцци вы здесь не найдете.

– Да? Странно, – удивился незнакомец. – Неужели Марио что-то напутал.

Помолчав и оглянувшись по сторонам, добавил:

– Видите ли, я заехал повидаться с Адольфо, но привратник Марио сказал, что виконта сейчас нет дома, однако на вилле гостит его супруга. Вы, вероятно, ее родственница?

До Бьянки только теперь дошел весь комизм ситуации, и она, не удержавшись, весело рассмеялась.

Незнакомец с явным непониманием и легким недоумением посмотрел на перепачканную краской юную красавицу с невероятными золотистыми волосами и потрясающими голубовато-бирюзовыми глазами, в которых от смеха зажглись веселые солнечные лучики.

– Извините меня, пожалуйста, – немного успокоившись, но продолжая обезоруживающе улыбаться, произнесла Бьянка. – Вы только не обижайтесь. Это я над собой смеюсь. Право, какая же я глупая! Совсем из головы вылетело, что теперь я и есть виконтесса ди Бароцци.

– Вы супруга Адольфо? – переспросил незнакомец, с недоверием оглядывая скромное муслиновое платье девушки и перепачканный краской передник.

– Выходит, что так, – смущенно улыбнулась Бьянка. – По крайней мере, другой виконтессы ди Бароцци сейчас на вилле точно нет.

– Тогда разрешите представиться: Фабри́цио Робе́рто Спале́тти, маркиз де Бунви́ль, граф Перголе́зи, – отрекомендовался незнакомец, склонив в поклоне голову.

Услышав перечисленные титулы, девушка заметно растерялась и покраснела.

– Бьянка, – поняв, что ответила не по этикету, еще больше смутилась и поправилась, – Бьянколелла Маргарита Фальконе, виконтесса ди Бароцци, урожденная графиня Сартори.

Сделала реверанс и инстинктивно протянула руку для поцелуя, не сразу сообразив, что та перепачкана краской.

– Ой, извините, ваше сиятельство, я вся в краске, – еще больше краснея и пряча за спину руки, смущенно проговорила она, стараясь при этом загородить спиной свою работу.

– Какое у вас красивое и необычное имя. Никогда раньше не слышал такого.

– Зовите меня просто Бьянка, – улыбнулась девушка.

– В таком случае и вы, Бьянка, зовите меня просто Фабрицио. Мы с Адольфо друзья детства. Наши виллы находятся по соседству. Мы росли вместе, – приветливо улыбаясь, сказал гость.

Заметив, что виконтесса пытается прикрыть собой картину, над которой только что работала, добавил:

– Вы зря стесняетесь, Бьянка. Никогда не приходилось видеть женщину с таким редким, я бы даже сказал, уникальным и самобытным художественным талантом.

Бьянка смутилась, но ответила:

– Благодарю, ваше сиятельство, но вы чересчур ко мне добры.

– Фабрицио, просто Фабрицио, – поправил маркиз. – Не принимайте мои слова за лесть, виконтесса. Не в моих правилах раздавать незаслуженные комплименты. Право, ваша работа в полной мере стоит каждого моего хвалебного слова и даже сверх того.

Хотел бы я взглянуть и на другие работы, но, как понимаю, сейчас это не слишком уместно. Что, если я нанесу вам визит завтра, часов в пять после полудня? Вы показали бы мне картины, а заодно рассказали, как так случилось, что о семейном статусе ди Бароцци не знает ни одна живая душа.

Бьянка растерялась, не зная, что ответить. Допустимо ли ей принимать гостей и что отвечать на расспросы о женитьбе виконта?

Гость, заметив замешательство виконтессы, добродушно произнес:

– Бьянка, прошу, не тушуйтесь вы так! Я же не святая инквизиция – допрос с пристрастием устраивать не буду. Если хотите оставить подробности вашего замужества в тайне, так тому и быть. Просто сейчас я живу на вилле один в ожидании приезда младшей сестры. Говоря по правде, мне ужасно скучно, и мы могли бы за беседой о живописи, которой я действительно всерьез увлекаюсь, приятно скоротать вечер.

Маркиз так открыто, по-доброму улыбнулся, что Бьянка решила, что не вправе отказать гостю в завтрашнем приеме.

Следующим вечером маркиз, проявив удивительную пунктуальность, прибыл ровно в пять, минута в минуту.

Бьянка в ожидании де Бунвиля приказала расставить в гостиной некоторые свои работы. Она надеялась, что, осмотрев картины, гость пробудет недолго и вскоре удалится, однако визит маркиза затянулся до глубокого вечера и оказался весьма приятным и занимательным для обеих сторон.

Маркиз де Бунвиль показался Бьянке весьма обаятельным и дружелюбным человеком и не менее увлекательным собеседником. И это отнюдь не потому, что он всячески превозносил талант и мастерство виконтессы ди Бароцци, хотя, признаться, ее живопись и в самом деле произвела на него сильное впечатление.

Фабрицио (маркиз настойчиво требовал, чтобы Бьянка обращалась к нему исключительно по-дружески) и правда был глубоким знатоком и ценителем искусства. От него Бьянка узнала имена неаполитанских владельцев самых обширных и ценных с точки зрения эстетической значимости коллекций живописных полотен, которые взяла себе на заметку в надежде при случае познакомиться с ними.

Услышала она и несколько новых имен художников, которые были ей совершенно незнакомы, но Фабрицио, делясь своими предпочтениями в живописи, назвал их творчество заслуживающим серьезного внимания.

В общении маркиз был необыкновенно легок и добродушен, в нем не было и капли великосветского высокомерия, свойственного обычно особам, носящим столь высокие титулы. Де Бунвиль был по-настоящему умен, блестяще образован и обладал хорошим чувством юмора. Бьянка чувствовала себя рядом с ним весьма комфортно и не торопилась расстаться.

Юная виконтесса ди Бароцци произвела на гостя не менее яркое впечатление. Мария, выполнявшая в этот вечер роль компаньонки, восседала в дальнем углу гостиной и усиленно изображала, что ее внимание занято исключительно вышивкой, в которой она, однако, за весь вечер не сделала и пары десятков стежков. На самом деле она с тревогой наблюдала неподдельное восхищение в глазах гостя, которыми тот буквально оглаживал хозяйку, когда она увлеченно высказывалась о разных художниках и их полотнах.

Еще больше напряглась Мария, когда гость, прощаясь, пригласил Бьянку к себе с ответным визитом, сообщив, что на его вилле есть несколько весьма ценных живописных творений, которые она непременно должна увидеть.

К некоторому облегчению служанки, девушка, поблагодарив гостя, сразу же отвергла возможность подобного визита в отсутствие виконта ди Бароцци.

Мария было расслабилась, но ее спокойствие длилось недолго. Не далее чем через день маркиз объявился вновь.

Бьянка в это время сидела в ротонде и, поджав под себя ноги, читала книгу.

Де Бунвиль, остановившись на некотором расстоянии, залюбовался столь идиллической картиной. Виконтесса, хоть и была в том же незатейливом домашнем платье, что и в день их знакомства, показалась мужчине невероятной красавицей.

Солнце, упавшее на распущенные волосы, зажгло их миллионом золотистых искорок. Выражение прелестного личика с правильными тонкими чертами было в высшей степени одухотворенным, а поза хрупкой фигурки могла служить эталоном женской грации.

– Бьянка, дорогая, какой художник слова настолько сильно увлек вас, что вы не расслышали даже шороха моих шагов?!

Бьянка вздрогнула от неожиданности и вскочила, стараясь как можно скорее расправить подол юбки.

– Извините, маркиз! Я вас действительно не заметила.

Мужчина отметил, как эту девушку красит волнение. Оно вливает лучезарный блеск в радужку ее потрясающих глаз и нежно румянит высокие точеные скулы.

– Ну что вы, моя дорогая! Это я должен извиняться. Пользуясь привилегией частого гостя виллы, я настоял, чтобы мажордом не беспокоил вас известием о моем визите. Кстати, вы опять нарушили нашу договоренность. Мы же условились, что вы зовете меня только по имени!

– Да, конечно, извините, Фабрицио! Это я от неожиданности.

– Что же вы так увлеченно читаете?

– Уже прочла. «Отелло» Шекспира.

– Отличный выбор! Могу лишь похвалить ваш вкус.

– О, вкус здесь ни при чем, – виконтесса обезоруживающе улыбнулась. – В плане книг я всеядна. С детства люблю читать. В монастыре, где я выросла, была очень богатая библиотека. Но она не идет ни в какое сравнение с роскошной библиотекой, которая хранится здесь, на вилле. У меня, когда вижу столько книг, просыпается зверский книжный аппетит.

Маркиз улыбнулся.

– Да уж, ди Бароцци – известный ценитель хороших книг. Сколько я знаю Адольфо, он никогда не расставался с книгой. Кстати, если вы называете эту библиотеку роскошной, значит, вам не довелось видеть библиотеку в его неаполитанском палаццо.

– Да, пока что не довелось, – слегка смутившись, ответила Бьянка.

Заметив некоторое замешательство виконтессы, маркиз постарался сменить тему:

– Ну, так что с «Отелло»? Бьюсь об заклад, вы последними словами ругали глупого ревнивца-мавра и проливали слезы по задушенной им бедняжке Дездемоне?

Маркиз задал вопрос в легкой, шутливой манере, но Бьянка ответила совершенно серьезно, впав в состояние легкой задумчивости, которая придала ее прекрасному лицу возвышенно-духовную окраску:

– Знаете, Фабрицио, Дездемону, конечно, жаль, как жаль всякого невинно убиенного человека. Тем более такого светлого и чистого, как она. Но если кто в этой пьесе и заслуживает слез, то это сам Отелло. Ужасно наблюдать, как людское коварство может разрушить душу столь благородного человека. Заставить его утратить доверие к любимой, совершить убийство и, что еще более страшно, принять на себя грех самоубийства. Ведь он лишился покаяния и надежды на милосердное прощение Господом его бессмертной души. Как это, должно быть, страшно – потерять тот единственный источник духовного света, которым была для него жена. Вновь погрузиться в бесконечный кромешный мрак жестокого и предательски коварного мира, который окружал его с малолетства. Воистину трагический персонаж!

Бьянка замолчала, растворяясь в думах о прочитанном. Маркиз, боясь нарушить отрешенность виконтессы, внимательно наблюдал за игрой мысли на ее лице и любовался прекрасными глазами. Таких красивых глаз он раньше никогда не видел! Безоблачная небесная бирюза, насыщенная и бездонная, чуть подернутая тенью настороженности.

Скорее не увидев, а почувствовав на себе его взгляд, Бьянка, будто очнувшись, предложила с улыбкой:

– Не желаете ли чего-нибудь выпить, Фабрицио?

– С удовольствием! Бокал прохладного белого вина пришелся бы сейчас весьма кстати.

И вновь Мария сторожем сидела в гостиной до самого глубокого вечера. А маркиз, злоупотребляя гостеприимством хозяйки, вел с ней пространные беседы, которые на сей раз простирались в области литературных пристрастий собеседников.

«Вот и впрямь: кот из дома – мыши в пляс!»[119] – ворчала Мария, вспоминая недобрым словом запропастившегося где-то виконта ди Бароцци, ради которого она вынуждена сторожевым псом охранять хозяйку от пускающих на нее слюни господ.

К счастью и душевному спокойствию служанки, ей не было ведомо о третьей встрече Бьянки с Фабрицио.

Она произошла совершенно случайно, когда девушка в очередной раз направлялась к озеру. Маркиз де Бунвиль совершал в это время конную прогулку. Заметив издалека виконтессу, пришпорил своего вороного и, нагнав ее, спешился.

– Доброе утро, милейшая синьора! Вы ранняя пташка, как я погляжу. Идете любоваться местными красотами? Не возражаете, если составлю вам компанию?

– Здравствуйте, Фабрицио! Конечно, не возражаю. Напротив, буду только рада, – ответила девушка, послав маркизу приветливую улыбку.

Два вечера тесного общения установили между ними весьма теплые, дружеские отношения.

– Кстати, Фабрицио, вы настаиваете, чтобы я называла вас исключительно по имени, между тем как сами обращаетесь ко мне с излишним почтением.

– Боюсь, что ваш супруг, узнав, что я зову вас по имени, забудет нашу многолетнюю дружбу и вызовет меня на дуэль, – с усмешкой в голосе ответил ей спешившийся маркиз.

Бьянка, не уловив шутливость тона сказанного, приняла всё за чистую монету.

– Вы и вправду считаете, что виконт ди Бароцци на такое способен? – спросила она с тревогой в голосе.

Заметив испуг виконтессы, де Бунвиль рассмеялся и поспешил ее успокоить:

– Конечно, я шучу, дорогая. Я обращаюсь к вам так исключительно из уважения, которое к вам испытываю. И поверьте, вы одна из очень немногих женщин, которые удостоились такого отношения с моей стороны, – сказал проникновенным голосом, после чего взял ее руку и нежно поцеловал.

Бьянка смутилась, но затем, посчитав это обычной любезностью маркиза, дружелюбно улыбнулась и направилась по дорожке к озеру. Мужчина, внимательно посмотрев на девушку, взял своего вороного под уздцы и пошел за ней следом.

– Фабрицио, могу я задать вам один вопрос? – прервала затянувшееся молчание Бьянка.

– Конечно, можете! И не один.

– Что вы думаете о виконте ди Бароцци?

– В каком смысле? – удивился ее вопросу маркиз.

– Какой он, по-вашему, человек?

Этот вопрос привел мужчину в некоторое замешательство, но, видя, с какой серьезностью Бьянка на него посмотрела, решил не отшучиваться.

– Видите ли, я не могу быть в оценке Адольфо вполне объективным. Он мой друг. Пожалуй, единственный друг, с которым я так долго и тесно поддерживаю близкие, почти братские отношения. Тот виконт ди Бароцци, которого знаю и люблю я, и тот, которого знают в свете, – это два совершенно разных человека. Как солнце и луна, пламя и лед, день и ночь.

Для кого-то его редкая улыбка – это лишь способ показать острые зубы, для меня – спасительный фонарь в ночи. Адольфо всегда был смелым и отважным человеком, верным и надежным другом, который не раз приходил мне на помощь. Он человек исключительного благородства и непоказной чести, яркого ума и остроумия. Однако боюсь, что не многие согласятся с такой оценкой. Думаю, вам, как никому другому, он открылся по-настоящему, показался таким, какой есть на самом деле.

Маркиз остановился и пристально взглянул в лицо девушки, пытаясь найти там подтверждение своих слов. Но она явно думала о чем-то своем.

– Да, конечно, – проговорила рассеянно. Немного помолчав, добавила:

– Вы сказали, что он верный и надежный друг, который приходил к вам на помощь. Не могли бы вы пояснить это?

Де Бунвиль от неожиданности вопроса хмыкнул, но всё же ответил:

– Ну, во-первых, я обязан Адольфо жизнью в буквальном смысле этого слова.

Девушка удивленно вскинула брови.

– Не удивляйтесь, Бьянка. Как-то раз мальчишками мы соорудили плот, на котором стали сплавляться по местной речке. Увлекшись игрой, не заметили, как испортилась погода, и начался сильный ливень. Узкая спокойная река в мгновение ока превратилась в неистово бурлящий поток.

Мы никак не могли справиться с плотом и причалить к берегу. Наконец, нам удалось приблизиться к нему, но в этот миг плывущее по реке бревно с силой ударилось о наш плот, и мы оказались в ледяной воде посреди сучьев, палок и коряг, несущихся по ее поверхности.

В детстве я был довольно упитанным ребенком и плавал гораздо хуже Адольфо. Ему, пусть и не сразу, удалось выбраться на берег. Меня же поток понес вниз по течению.

Промокший, продрогший и поранившийся, Адольфо спокойно мог убежать домой. Однако он что есть мочи помчался вдоль реки и, обогнав течение, ухватился рукой за ветки нависающего над рекой дерева и вновь вошел в воду, несмотря на серьезную рану на том самом месте, что находится чуть пониже спины. Эта рана обильно пропитала кровью его штаны, но Адольфо не обратил на это никакого внимания. Дождавшись, когда я к нему подплыву, крепко схватил меня за руку, однако самостоятельно вытащить на берег не смог. Так и держал, не разжимая закоченевшей руки, пока к нам на помощь не подоспели отправленные его бабушкой слуги.

Мы с ним тогда знатно простыли и долго валялись в постели, причем Адольфо всё это время пришлось лежать исключительно на животе. Когда же мы вновь встретились, то поклялись друг другу в вечной дружбе.

Маркиз замолчал. Впечатленная его рассказом, девушка молчала тоже.

– Знаете, Бьянка, Адольфо – довольно закрытый человек, он немногих пускает к себе в душу. Лично мне встречать таковых не доводилось. Но, уверен, те, кому ди Бароцци по-настоящему доверился, скажут о нем примерно то же, что и я.

Маркиз, как это часто бывает, поддавшись воспоминаниям о детстве, стал выуживать из памяти и другие, забавные и не очень, эпизоды их с Адольфо дружбы.

Бьянка с большим вниманием слушала его рассказы, по-новому оценивая загадочного незнакомца, ставшего по воле случая ее мужем.

* * *

То ли Господь и в самом деле услышал молитвы служанки Марии, то ли дьявол решил затеять новые козни, но спустя месяц со дня возвращения Бьянки из монастыря ее супруг, виконт Адольфо Каллисто ди Бароцци, ближе к ночи приехал на виллу «Виньето».

Мария, узнав о возвращении синьора, сначала облегченно выдохнула. Наконец ей не нужно будет пасти мальчишку Лоренцо и сторожить надоедливого маркиза. Теперь это забота виконта.

Однако через минуту в голову поползли, словно черные тени, новые тревожные мысли. Чего ожидать им с Бьянкой? Виконт уже показал свой крутой нрав. Не дай Бог, заподозрит, что у госпожи появились воздыхатели! Ведь правильно говорят: дьявол делает горшки, но не крышки к ним. Упаси Господь, если до него дойдут нехорошие сплетни! Девочке тогда точно не поздоровится: попробуй докажи, что никакого повода она им не давала. Сами тянутся к ней, как ящерицы к теплу. Солнце внутри нее всех манит и греет.

– Вот ведь всё не слава богу! – Мария перекрестилась и пошла спать. – Пусть ночь скорее даст верный совет![120]

Глава 20

Виконт ди Бароцци проснулся ближе к полудню, встал с кровати и подошел к окну. Обводя взглядом парк, заметил в ротонде изящный женский силуэт, склонившийся над мольбертом. По отливающему золотом в свете солнечных лучей цвету волос понял: это его юная жена.

«Как же странно и непривычно это звучит: „Моя жена”», – подумал он и невесело ухмыльнулся. Накануне мужчина вернулся поздно и еще не виделся с Бьянкой. «Интересно, чем она там занимается?» – произнес вслух, внимательно наблюдая за девушкой. Любопытство заставило его быстро одеться и спуститься в парк.

Виконт постарался как можно тише, чтобы не спугнуть жену, подойти к беседке. Бьянка установила мольберт таким образом, чтобы на него падал яркий свет. Сама же сидела на высоком табурете спиной к Адольфо и была, по обыкновению, так увлечена работой, что даже не обернулась на шорох гравия под его ногами.

Ди Бароцци невольно залюбовался картиной. Грациозная женская спина с тонкой талией, не нуждающейся ни в каких корсетах. Заколотые на макушке золотисто-медовые волосы, обнажившие вырез на платье в форме лодочки, который подчеркивает изящную линию алебастровых плеч. Скульптурный наклон тонкой девичьей шейки, по бокам которой струились выпущенные из прически волнистые пряди. Всё это, словно магнитом, притягивало мужской взор.

Адольфо внезапно ощутил, что ему безумно хочется губами прочувствовать каждую линию, каждый изгиб, каждую выпуклость этого красивого юного тела.

«Вот же ж, черт! Должно быть, от длительного воздержания мой мозг совершенно прокис и скоро начнет пованивать», – подумал он с досадой. Сделал несколько неслышных шагов вперед и вдруг замер. Взгляду открылся портрет падре Донато, над которым трудилась девушка.

Адольфо очень удивил неожиданный талант виконтессы и впечатлило мастерство, с которым была выполнена эта работа. Падре на холсте был как живой! Бьянке удалось с необыкновенной достоверностью передать детали лица священника, каким он его запомнил. Особенно впечатлял мудрый, всепроникающий взгляд стариковских глаз, заглядывающих с этого портрета прямо в душу. Адольфо на миг стало не по себе. Казалось, что падре вот-вот откроет рот и начнет излагать свои богомудрые истины.

В какой-то момент у Бьянки неожиданно сломался мелок, и кусочек откатился по ступеням ротонды к ногам мужчины. Девушка обернулась, чтобы поднять его, но вдруг заметила стоящего позади нее виконта. Переполошившись, вскочила с табурета и напряженно выпрямилась, с тревогой вглядываясь в его лицо.

– Виконтесса, вы, прямо как шкатулка с сюрпризами, не перестаете меня удивлять! – произнес Адольфо вместо приветствия. – То вы в монашеской одежде приходите на венчание, то бесследно исчезаете, и мне приходится разыскивать вас с фонарями чуть ли не по всему побережью. А теперь вот в холщовом переднике с перепачканными руками создаете подлинный шедевр!

Лицо Адольфо озарила лукавая улыбка, которая странным образом затронула лишь одну его половину. Бьянка покраснела и смущенно улыбнулась в ответ.

Налетевший ветерок отбросил ей на лицо золотистую прядь волос, и девушка, не обращая внимания на перепачканные пастелью руки, инстинктивно смахнула ее, оставив на щеке следы краски от пальцев.

– Падре Донато навещал вас в мое отсутствие? – спросил Адольфо, подходя к ней ближе.

– Нет, ваше сиятельство. Его здесь не было, – Бьянка попыталась отступить назад, но за спиной стояли мольберт и табурет.

– Значит, вы писали этот портрет по памяти? – в голосе виконта, подошедшего вплотную, появились мягкие, рокочущие нотки. – Вам уже говорили, что вы обладаете потрясающим талантом?

Нависая над девушкой, Адольфо приподнял за подбородок ее лицо и большим пальцем нежно вытер краску с разрумянившейся щеки. При этом мужчина неотрывно вглядывался в прекрасные глаза Бьянки, которые от испуга превратились в два глубоких синих омута.

Прикосновение мужа заставило девушку напрячься всем телом, как натянутая арбалетная тетива. Виконт почувствовал это и отпустил ее подбородок.

– Всего лишь краска, – пояснил он, иронично улыбаясь, и поднял руку, демонстрируя испачканные пастелью пальцы.

Чтобы не смущать девушку и дальше, отступил на несколько шагов назад, окидывая ее взором с головы до ног.

– Кстати, а почему вы опять в чужом платье? Разве ваш новый гардероб еще не готов?

В голосе мужчины проявилось недовольство.

– Нет-нет, не беспокойтесь, ваша милость, с гардеробом всё в порядке, – девушка говорила спешно, будто оправдывалась. – Я очень благодарна за заботу, но, право, мне вовсе не нужно такое количество нарядов. Я с удовольствием ношу платья, подаренные сестрой.

– Далеко не лучшие, заметьте, – с досадой буркнул Адольфо.

– Я так не думаю, – в смущенном голосе Бьянки проскользнула обида.

Адольфо удивленно вскинул брови:

– Либо у вас дурной вкус, что, исходя из вашего творения, не может быть правдой, либо в вас говорит дух противоречия, что, по заверениям падре Донато, вам вовсе не свойственно. Ну, или вы чересчур скромны, что больше походит на истину, – Адольфо вроде бы улыбался самым краешком губ, но взгляд был серьезен и сосредоточен на выражении лица Бьянки. – Виконтесса, скромность, конечно, украшает женщину, но отнюдь не красит ее фигуру. Кроме того, мне всегда казалось, что для собственного удовольствия женщина только ест. Одевается и раздевается она для удовольствия мужчины.

Виконт заметил, как щеки девушки при этих словах покрылись густым румянцем. Ему отчего-то понравилось поддразнивать ее.

– Если вас не затруднит, виконтесса, доставьте мне маленькое удовольствие: носите собственные наряды. Вам это не будет стоить ровным счетом ничего. Ну, а я по всем счетам уже расплатился, – Адольфо усмехнулся. – Кроме того, хочу заметить, что в дамских нарядах, тоскливо висящих на вешалках, нет никакой интриги. Украсьте их собой, и вы почувствуете, как оживут и задышат все эти кружева, ленточки, бантики и оборочки.

Бьянка хотела было возразить, но виконт вдруг стряхнул улыбку с лица и холодным, безапелляционным тоном произнес:

– Виконтесса, самым настойчивым образом прошу и сегодня к обеду, и впредь выходить лишь в ваших собственных нарядах. Не потерплю, чтобы моя жена носила чужие обноски! А это безобразие [мужчина повел рукой, указывая на наряд супруги] прикажите сжечь! И не дожидайтесь, чтобы я сам занялся этим. Вам это точно не понравится. С вашего позволения.

Виконт откланялся, развернулся и пошел, не оборачиваясь, в сторону палаццины.

Бьянка, пребывая в смятении и легком оцепенении, еще долго смотрела ему вслед. Было в этом человеке что-то такое, что подавляло ее, парализовало сознание и волю, заставляло чувствовать себя маленькой глупой девочкой, страшащейся вызвать недовольство строгого взрослого. В его присутствии она всегда напрягалась, не знала, как себя вести, что говорить, куда девать руки. Все слова казались неуместными, движения скованными и неестественными, а мысли в голове вытеснялись одной, самой навязчивой: «Скорее бы он меня оставил!»

Когда наконец Бьянка вернулась в свои покои, обреченно попросила Марию приготовить какое-нибудь платье из нового гардероба.

– Только прошу, что-нибудь скромное, не слишком вызывающее, – добавила с мольбой в голосе.

– Не волнуйтесь, синьора Бьянка, сейчас всё сделаю. Давно уже пора! Такая красота и лежит без дела! – поспешила успокоить Мария, а потом с восхищением добавила:

– Вы еще не видели, сколько пар обуви хозяин привез из Неаполя. Такой роскоши я даже у синьоры Анжелики отродясь не видела! Пряжки на туфлях – сплошь драгоценности! Только поглядите, какая прелесть!

Мария вынесла пару туфель из светло-голубого дамаста[121] с пряжкой, украшенной россыпью горного хрусталя, и высоким каблуком в форме рюмочки, обтянутым кожей.

– Нет, Мария, только не эти! – воскликнула Бьянка в ужасе. – Я не смогу ходить на таких высоких каблуках! Обязательно упаду и опозорюсь. Там нет чего-нибудь более удобного?

Мария, расстроившись, пожала плечами.

– Гляньте сами, может, чего понравится. Но там вся обувь с каблуками. Да и как бы мессира не рассердить! Привез такую красоту, а жена ничего не надевает. Столько денег – и всё без толку! Попробуйте в них здесь походить, глядишь, пообвыкнете.

Служанка протянула девушке туфли, но та решительно отвергла это предложение.

* * *

К обеду Бьянка ждать себя не заставила. Завидев вошедшую в столовую жену, Адольфо замер на миг в восхищении, однако нахлынувшие чувства постарался не выказать. И всё же внимательный наблюдатель сразу отметил бы, насколько прочно его цепкий взгляд прилип к стройной фигурке и с какой тщательностью исследует каждую ее часть, не упуская из внимания ни одной детали великолепного наряда, в который эта фигурка облачена.

На девушке был надет контуш[122] из голубого лионского шелка, расшитого нежным золотым узором. По спинке спускались широкие продольные складки, имитирующие плащ. Спереди глубокое декольте наряда стыдливо крест-накрест прикрыто косынкой из тончайшего линобатиста[123] цвета слоновой кости, расшитого шелковыми нитями тон в тон. Каскад роскошных кружев того же оттенка украшал двойной рукав а-ля-пагод[124]. Несколько укороченный подол юбки приоткрывал изящные ножки в белоснежных, шитых золотом, шелковых чулках и мюли на невысоком устойчивом каблучке из атласа в тон платью, декорированные по краю вышивкой золотом.

Этот наряд, перекликаясь цветовой гаммой с голубоватой бирюзой глаз и золотом волос Бьянки, необыкновенно гармонично дополнял природную красоту и оттенял нежный тон кожи.

«Да, женской красоты много не бывает: дарованную природой всегда можно сделать еще более неотразимой с помощью наряда, – подумал Адольфо. – Воистину прав был де Фонтенель[125]: красивая женщина для глаз – рай, для души – ад, а для кармана – чистилище».

– Благодарю, виконтесса, что прислушались к моей просьбе, – произнес виконт весьма сдержанно и отодвинул стул, приглашая тем самым жену к столу.

Бьянка, испытывавшая страшное смущение от такого откровенного, как ей казалось, наряда, под пристальным взглядом супруга вовсе растерялась и застыла соляным столпом.

– Виконтесса, вы садиться не собираетесь? Неужели в монастыре пищу принимают стоя? – с легкой иронией в голосе поторопил ее Адольфо.

Бьянка очнулась. Ее щеки заалели ярче, чем сутана кардинала. Девушка поспешила присесть на предложенный стул. Сразу же расправила руками подол платья. Коснулась косынки, прикрывающей зону декольте, проверив, не сдвинулась ли. Схватила в руки салфетку, тут же отложила, задев и сдвинув столовые приборы. Поторопилась выровнять их, а заодно подравняла фужеры для напитков, которые и без того стояли строго в линейку, словно солдаты на плацу. Всё это она проделала чрезвычайно торопливо, стараясь не поднимать глаз на супруга.

Наблюдавший за этой сценой виконт догадался, что за поспешностью и суетливостью движений Бьянка старательно пытается скрыть охватившие ее робость и напряжение. Мужчина постарался разрядить обстановку легким, ни к чему не обязывающим разговором о ее увлечении живописью. Заметив, с каким облегчением девушка начала отвечать, понял, что двигается в налаживании отношений в верном направлении.

– Правильно ли я уяснил, что вы нигде всерьез не обучались и ни с какими живописными техниками не знакомились? Получается, вы просто талантливый самородок?

– Нет, что вы! Теми немногими навыками, которыми владею, я, безусловно, обязана учителям, – смущенно ответила на это замечание Бьянка. – Господь милостив. Он всегда посылал в мою жизнь тех, кто мог помочь в освоении азов мастерства. Вот и здесь я тоже встретила невероятно одаренного художника, который все последние недели давал мне уроки по технике пастели.

Виконт удивленно изогнул бровь:

– Да что вы говорите?! И кому же мы обязаны такой честью? – Бьянка почувствовала в голосе супруга какие-то странные, непонятные ей нотки.

– Это сын художника, который расписывает плафон парадной гостиной. Точнее, они расписывают его вместе. Правда, с самим мастером мне так и не довелось познакомиться, он всегда занят работой, зато у Лоренцо, к счастью, иногда получалось уделить мне немного свободного времени.

– Вот как! Для вас он уже Лоренцо?! – удивление в голосе виконта смешалось с явным раздражением.

Адольфо вдруг вспомнил румяное миловидное лицо мальчишки, который в день исчезновения Бьянки помог выйти на след пропавшей девушки, а затем с горящими от восхищения глазами в превосходных степенях описывал ее внешность. Виконт еще тогда почувствовал необъяснимую неприязнь к тому молодому художнику.

– Простите, ваша милость, – реплика мужчины смутила Бьянку и заставила густо покраснеть. – Я неправильно выразилась. Конечно, не Лоренцо, а синьор Тьеполо.

Виконт понял, что своей колючей репликой разом оборвал с трудом протянувшуюся между ними ниточку доверия. Раскрывшись на мгновение и устремившись было к нему навстречу, девушка при первой же неосторожной фразе вновь спряталась в свою раковину и крепко захлопнула ее створки.

«Как же с ней непросто!» – с досадой подумал Адольфо и решил сменить тему.

– Если хотите, виконтесса, я познакомлю вас сегодня с Тьеполо-старшим. Мне нужно принять его работу. Предлагаю вам после обеда составить мне компанию.

Бьянка подняла глаза и слегка улыбнулась:

– Спасибо, ваша милость. С большим удовольствием!

Казалось бы, Адольфо и дальше должен был выстраивать беседу вокруг тем, которые были бы приятны его собеседнице. Во всяком случае, в своих амурных завоеваниях он всегда придерживался именно такой тактики. Однако сейчас, когда вдруг нутром уловил теплоту, с которой Бьянка произнесла имя «Лоренцо», какой-то бес, сидящий в нем, подтолкнул вспомнить и другое мужское имя и постараться выяснить, вспоминает ли жена его обладателя.

– Кстати, совсем забыл, виконт ди Граде очень настойчиво просил передать вам свой самый пламенный привет.

Сказав это, мужчина с внимательным прищуром вгляделся в лицо девушки. Она же искренне и совершенно бесхитростно обрадовалась.

– Вы виделись с Филиппе? – лицо озарила чудесная открытая улыбка. – Вы говорили с ним?

– Говорил и из нашего с ним разговора узнал много любопытного о вас, моя дорогая виконтесса.

Адольфо неотрывно следил за реакцией жены. Странные нотки в голосе супруга показались девушке подозрительными и заставили внутренне подобраться.

– И что же именно? – спросила она, пытаясь скрыть беспричинно нарастающее волнение.

– Ну, во-первых, он поведал мне о вашей чрезвычайно трепетной дружбе, – сказал Адольфо с легкой усмешкой в голосе.

– Это вам Филиппе так сказал? – переспросила, тушуясь, Бьянка.

– А вы сомневаетесь? – внешне бесстрастно поинтересовался ди Бароцци.

– Просто не совсем уверена, что Филиппе выразился именно так, – в голосе Бьянки появилась легкая дрожь. – Мы не слишком часто общались с кузеном. Я встречалась с ним лишь во время кратких визитов в дом отца, да и то не каждый раз. Филиппе часто бывал в отъезде. Но когда нам удавалось встретиться, мы действительно очень мило беседовали. Мне нравилось проводить с ним время. Знаете, Филиппе прекрасный рассказчик, его можно слушать часами.

– Только слушать? – перебил Адольфо.

– Я не совсем поняла сути вопроса, ваша милость. Что вы имеете в виду? – недоуменно переспросила Бьянка, при этом ее зрачки заметно расширились, вытесняя из них голубоватую бирюзу.

– Разве кузен ничего не предлагал вам? – с холодной сдержанностью спросил мужчина.

– Предлагал что? – было видно, что в понимании виконта девушка зашла в тупик.

Вдруг лицо озарила догадка:

– А, вы, наверное, имеете в виду, не предлагал ли Филиппе отправиться с ним в путешествие?

– А он предлагал? – насмешливо переспросил Адольфо.

– Да, и не раз, – ответила она растерянно.

– И вы были согласны? – мужчина явно напрягся.

– Конечно. Это же так увлекательно! – ответила Бьянка со всей искренностью. Она никак не могла понять, к чему эти странные распросы.

– Ну, и когда же вы намеревались с ним отбыть? – голос ди Бароцци уже налился язвительной желчью.

– Не знаю. Когда-нибудь. В будущем. Мы не договаривались о каких-то определенных сроках, – энтузиазм девушки угас, голос стал еле слышен. Она чувствовала, что виконт заманивает ее в какую-то ловушку, но никак не могла понять, в какую именно. Тем более не могла уловить причину, по которой ему вздумалось делать это. Смутные догадки заглядывали юркими ящерками на периферию сознания, но ей никак не удавалось ухватить их за хвост.

– И в каком же, позвольте полюбопытствовать, качестве этот умник ди Граде намеревался взять вас с собой? – голос виконта начал выражать явное недовольство услышанным.

– Что значит в каком? – удивление Бьянки смешалось с растерянностью и полным непониманием происходящего. – В качестве художника-иллюстратора экспедиции, разумеется.

Адольфо молчал, не отрывая испытующего взгляда от лица жены. До нее в итоге начало доходить, в каких греховных намерениях подозревает ее и кузена виконт. От этой догадки лицо вмиг побледнело. Ладони покрылись липкой испариной. Зрачки от волнения заполнили практически всю радужку. Побелевшие губы задрожали.

– Вы… Вы… Вы не смеете! – голос зазвенел, к глазам подступили слезы. Она отвернулась и, сжав кулаки, впилась ногтями в ладони, чтобы не расплакаться.

По столь бурной реакции девушки Адольфо понял, что перегнул палку, а потому поспешил вернуть разговор в шутливое русло.

– Не смею что? О чем вы подумали, моя дорогая? – в его якобы недоумении теперь зазвучала легкая ирония. – Если в вашу милую головку пришли какие-то не вполне благонравные мысли, то спешу заверить вас, синьора: я всего лишь пытаюсь выразить озабоченность тем, что ди Граде мог предложить вам рисовать с натуры дикарей, тела которых никогда не знали одежд. Поверьте, ни одного мужа подобная мысль не привела бы в восторг. Вряд ли кому-то понравилось бы, что жена не только разглядывает других обнаженных мужчин, но еще и детально прорисовывает выдающиеся во всех смыслах части их тел.

Я мог бы, конечно, хотя и с большим трудом, понять эстетический интерес художника в этом вопросе. Но, признаюсь, совершенно точно начал бы комплексовать, доведись вам встретить в неведомых землях дикое племя голых брутальных самцов под канну[126] ростом, которых Филиппе попросил бы вас зарисовать.

Адольфо говорил это таким мягким, вкрадчивым голосом, что Бьянка, практически поверив, что в словах виконта не было иного, обидного смысла, робко улыбнулась и смахнула с густых длинных ресниц застывшие слезинки. При этом она даже не слишком смутилась фривольным смыслом сказанного виконтом – настолько сильным было ее облегчение.

С успехом избежав сцены с рыданием, Адольфо и дальше пытался вернуть беседе легкий, непринужденный тон, но Бьянка теперь отвечала сдержанно, односложно и не слишком охотно. Остаток обеда и вовсе прошел практически в полном молчании.

* * *

Отобедав, супруги проследовали в парадную гостиную, где встретились с отцом и сыном Тьеполо. Адольфо сразу отметил, как засветились глаза младшего художника при виде Бьянки. Каким-то волчьим чутьем он ощутил в этом юнце соперника, который пытается вторгнуться на его территорию.

– Я рад наконец приветствовать вас и вашу дражайшую супругу, ваша милость! – обратился к вошедшим отец Лоренцо. – Позвольте представиться: Джованни Батти́ста Тьеполо.

На вид мужчине было явно за шестьдесят, но выглядел он еще довольно бодрым и энергичным. У него была весьма выразительная внешность. Цепкий, сосредоточенный взгляд глубоко посаженных глаз. Крутой излом поредевших бровей. Орлиный нос с бросающейся в глаза горбинкой. Высокий лоб, изрезанный глубокими бороздами горизонтальных морщин. Остатки седых волос, клочками выглядывающие из-под надвинутой на затылок бархатной шапочки.

– Ваша милость, – обратился старший Тьеполо к виконту, – позвольте представить наше творение. Оно практически завершено. Остались лишь совсем незначительные доработки. К сожалению, завтра я вынужден покинуть вашу палаццину и отбыть по приглашению королевского двора в Испанию. Но мой сын, Лоренцо, задержится здесь на некоторое время и закончит работу.

Бьянка уже с восхищением взирала на грандиозное творение семейства Тьеполо. Она настолько увлеклась самими фресками, что особо не вслушивалась в комментарии Лоренцо Бальдиссеры, который поспешил составить ей компанию.

Адольфо в это время обсуждал финансовые вопросы с Тьеполо-старшим, однако при этом не упускал парочку из виду, с раздражением отмечая, как в душе черной когтистой кошкой начинает скрестись непонятное, но весьма досадное чувство.

К слову сказать, работа отца и сына Тьеполо действительно была достойна восхищения. В бескрайнем небе, слегка подсвеченном нежно-розовыми лучами восходящего солнца, парили, изысканные в своей телесной красоте, полные волнующего взор чувственного обаяния, фигуры мифологических божеств. Они являлись сюжетным акцентом и главным красочным обрамлением двух противоположных границ плафона. Его центр представлял собой безбрежный, затягивающий взгляд смотрящего небосвод, по которому были рассеяны маленькие, но очень значимые аллегорические детали.

Вся композиция фрески состояла из двух сюжетных сцен. На первой запечатлена богиня плодородия и урожая Церера, которой ореада (горная нимфа) и гиада (нимфа дождя) вручают рог изобилия, наполненный фруктами.

На второй в виде обнаженного юноши с венком из листьев и гроздей винограда красуется сам бог виноделия Бахус. В одной руке он держит кубок, в другой – увитый плющом и увенчанный сосновой шишкой жезл. Вокруг Бахуса Тьеполо изобразили двух путти[127]: один у ног захмелевшего божества забавляется с кистями винограда, второй заполняет пурпурно-красным вином кубок своего владыки.

В маленьких медальонах по углам парят в пушистых белоснежных облачках крылатые амурчики. Некоторые из них развлекают себя игрой с виноградными гроздьями возле корзин, заполненных богатым урожаем. Другие нанизывают рубиновые и янтарные ягоды на нити, сплетая из них вкусные, сочные ожерелья.

Аллегорическое послание автора этой пышной по построению и многоплановой по замыслу фресковой росписи – радость, буйство жизни, богатство, плодородие и изобилие.

Бьянка поразилась тому, как гармонично мастер вписал многочисленные фигуры и декоративные элементы в столь объемную по своему размаху композицию. Без сомнения, Тьеполо-отец – потрясающий фрескист, которому подвластны любые архитектурные объемы, даже самые неудобные, наполненные сложной гипсовой лепниной и разными замысловатыми деталями. Посредством живописи этот мастер способен волшебным образом преобразить структуру зала, создать новое, полное ощущения свободы пространство. Сделать так, что наблюдатель становится очевидцем и соучастником происходящего действа.

Бьянку буквально заворожили яркость, живость, блеск и в то же время воздушность, невесомость образов, проникнутых утонченной грацией, напоенных светом и овеянных воздухом. Свет и воздух во фресках мастера начинающая художница отметила особо. Она сразу оценила дар Тьеполо-колориста, богатство, изысканность и удивительную легкость его красочной палитры. Пожалуй, ни в одном языке не нашлось бы достаточно терминов, чтобы передать всё многообразие используемых им цветов и оттенков.

Творческая натура девушки растворилась в затягивающей синеве неба и прозрачности серебристых, расшитых солнечными бликами облаков. Безбрежной свежести воздушной стихии и осязаемой красоте и энергии человеческого тела. Всё это было создано с необыкновенным вдохновением и исключительным, не виданным ею ранее живописным мастерством и талантом.

Ни у кого прежде Бьянка не встречала такой светоносной силы. Ее поразило, с какой искусностью этот творец достигает эффекта совершенного, лучезарного света, тончайших вибраций светотени. Свет в его фресках льется, струится, как прозрачная родниковая вода, звучит, как мягкая красивая мелодия. Он воплощает красоту и радость бытия, одухотворяет краски, делает их живыми и в то же время таинственными, божественными.

Такая живопись, насквозь пропитанная светом, цветом, свободой, воздухом и ощущением полета, не могла не вызвать у нее восторга, ликования, душевного подъема и экзальтации.

Однако при всех достоинствах фресок Джамбаттисты Тьеполо, Бьянка отметила для себя их излишнюю пышность и подчеркнутую декоративность. Ее не покидало ощущение искусственности, театральности, напыщенности поз и жестов изображенных. У девушки создалось впечатление, что сюжет росписи, заполненный столь многочисленными образами, интересен художнику не как таковой, а только как повод впечатлить, сразить зрителя игрой света и цвета. Художник как будто настаивает: не принимайте всё это всерьез, это лишь прекрасные, волшебные декорации.

Бьянка-художница не обладала достаточным знанием тонкостей мастерства, но она интуитивно чувствовала, что для Тьеполо-старшего первичен именно свет, одухотворенный, преображенный его фантазией, обволакивающий фигуры и заставляющий их парить и трепетать. И самоценен цвет, неповторимый, яркий, причудливый, дарящий каждой фреске праздничное звучание. Именно поэтому для нее творения мастера создавали чересчур помпезный, излишне мажорный шум.

Чувству прекрасного, переполняющему душу девушки, в творениях этого, безусловно, потрясающего фрескиста не хватило лиричной интимности, душевности, простой человечности. Не хватило правдоподобия. Не хватило самой жизни.

Несмотря на роскошь живописи старшего Тьеполо, Бьянке были гораздо больше по сердцу камерные пастели его сына, Лоренцо Бальдиссеры. В них было столько правды, достоверности, столько характерности образов! В работах Лоренцо уже сейчас чувствовались дыхание нового времени, какой-то новый подход к изображению, новый взгляд на задачи художника.

Конечно, девушка не стала делиться этими ощущениями со столь маститыми творцами, однако позже, за столом (виконт ди Бароцци пригласил семейство Тьеполо отужинать с ними), когда беседа зашла о правде и правдоподобии в искусстве, она всё же не удержалась:

– Прошу простить мою некомпетентность, но мне кажется, что излишнее украшательство очень вредит живописи. Истинно великие творения просты по замыслу и сдержанны по форме. Правда, естественность и гармония – вот что, на мой взгляд, отличает большого художника. Разумеется, когда я говорю о правде, то не имею в виду слепое копирование натуры и жизни. На мой взгляд, правда в живописи – это творческое преломление, а иногда и переосмысление художником этой самой жизни.

– Да, но правдивое не всегда прекрасно! – парировал старший Тьеполо. – Ваша милость, в жизни и так слишком много несовершенства. Зачем же художнику заполнять им свои творения? Его задача – нести в мир красоту.

Однако и Бьянка не желала сдаваться. Она решила отстоять свою точку зрения:

– Может быть, я не права, но мне кажется, что подлинно великому художнику талант и какое-то внутреннее чутье подсказывают, как несовершенное сделать прекрасным, не вступая в противоречие с правдой жизни.

Знаете, я когда-то читала интересную притчу об одном талантливом художнике. Ему однажды заказали портрет короля, половина лица которого была сильно обезображена оспой. Правитель славился крутым и очень суровым нравом. Написать портрет так, чтобы тот остался доволен, было невероятно сложной задачей.

– Учти, – сказал на аудиенции король, – на портрете должен быть изображен именно я, а не какой-то придуманный тобой красавец. Не терплю лжи и подхалимства. Однако и уродом себя выставить не позволю! Пиши портрет так, чтобы было и привлекательно, и правдиво!

Художник долго думал, как же выполнить поставленную перед ним задачу.

Когда же представил законченную работу, король воскликнул:

– Гениально! Теперь я действительно вижу, что ты лучший в своем деле!

На портрете государь был запечатлен так, что поврежденная сторона лица была скрыта, а видимая часть отражала силу, волю, мужественность и решительность, то есть те качества, которыми и должен обладать настоящий правитель.

Понимаете, художник сумел найти золотую середину, создать прекрасное творение, удовлетворившее вкус заказчика, не отступив при этом от правды жизни.

Старший Тьеполо хмыкнул и снисходительно улыбнулся.

– Ваша милость, но искусство как раз и отличается от ремесла тем, что в ремесле можно держаться золотой середины, а в искусстве всё должно быть прекраснее, лучше, чем в жизни, – не сдавался старик. – Задача художника – создать впечатляюще красивое полотно, отвечающее именно вкусам заказчика.

Но и Бьянка не желала униматься:

– При всем уважении, маэстро, тогда и маляры должны называться художниками! Смотрите: они тоже работают с красками, чувствуют их, знают, как их надо смешивать и накладывать, умеют сделать свою работу поразительно красивой, удовлетворив при этом вкус богатого заказчика.

Адольфо, не слишком вслушиваясь в суть спора, молча улыбался тому, с какой юношеской горячностью молодая супруга отстаивает свое мнение. Ему очень нравилось наблюдать за ней. В момент спора она вся как-то раскрылась и невероятным образом преобразилась, как цветочный бутон, явивший миру сокрытую покровными листьями красоту. Лицо девушки разрумянилось, аквамариновые глаза зажглись задорным блеском, во всем облике проявилась обаятельная живость и какая-то притягательная настоящность.

В общении с ним Бьянка, постоянно опасаясь какого-то подвоха с его стороны, была напряженной, сдержанной и отчужденной. Однако сейчас расслабилась, как бы отпустила себя, говорила легко и свободно. То, что больше всего занимало ее в жизни, отражалось во всей сущности девушки и делало ее поистине прекрасной.

Виконт с удивлением отметил, что твердость и решимость в отстаивании своего мнения, которых он в Бьянке и не подозревал, естественным образом уживались с природной мягкостью и деликатностью, которые не позволяли оппоненту чувствовать себя в споре с ней некомфортно.

Однако Адольфо не мог не заметить за столом еще одной пары восхищенных глаз, которые жадно ловили каждое движение, каждый жест, каждое слово виконтессы. «Похоже, в голове младшего Тьеполо блуждают сейчас примерно те же мысли», – с неудовольствием отметил ди Бароцци.

– Ваша милость, как можно сравнивать ремесленника с творцом! – не сдавался отец Тьеполо. Умудренный опытом, старик был более подготовлен к ведению такого рода дискуссий. – Маляр не художник и никогда им не станет, потому что Господь не одарил его талантом живописца! Помните слова великого Леонардо: «Где дух не водит рукой художника, там нет искусства».

Видя, что Бьянка, немного растерялась оттого, что Тьеполо-старший призвал в свои союзники титана да Винчи, Адольфо поспешил придти ей на помощь:

– Господа, довелось мне слышать однажды один занимательный анекдот. Старый художник, оценивая работу ученика, который изобразил Елену Прекрасную[128] в богатых и помпезных одеждах, сказал ему: «Ты, мой друг, не справился со своей задачей: не сумел сотворить ее прекрасной, потому что сделал излишне роскошной». Думаю, мораль здесь ясна: не всё, что слишком красиво, поистине прекрасно. А вообще, на мой взгляд, высшая похвала художнику – это когда перед его творением забываешь обо всем на свете: и о правде, и о красоте, и даже о похвалах.

Сидящие за столом улыбнулись. Спорить с этим утверждением никому бы и в голову не пришло.

Перед сном Адольфо, прокручивая в памяти события первого после возвращения на виллу дня, подумал: «Как же все-таки забавно устроена жизнь: временное отсутствие мужа делает для него супругу чертовски привлекательной!»

Глава 21

Пару дней Адольфо встречался с Бьянкой лишь в столовой. Она, ссылаясь на необходимость закончить портрет падре Донато, старалась уединиться в хорошо освещенной малой гостиной.

Адольфо чувствовал, что девушка попросту избегает его, боится остаться с ним наедине. К ужину она всегда спускалась изящно и со вкусом одетой. За столом вела себя со слегка напряженным, сдержанным достоинством. Его шутки встречала робкой улыбкой, но дружескую беседу поддерживала не слишком охотно, стараясь при первой удобной возможности покинуть его общество.

«Забавная выходит ситуация, – думал виконт, анализируя происходящее, – месяц назад меня сочли виновным, хотя я не только не успел, но даже не пытался вкусить плоды своего преступления. А теперь у меня есть супруга и, казалось бы, вполне законные права на получение удовольствия от обладания ею, но для меня это настолько же недостижимо, как и загар для вампира».

На пятый день, проснувшись утром в приподнятом настроении, Адольфо решил отправиться на конную прогулку. Он любил эти красивые места и живописные пейзажи. Еще в детстве матушка каждое лето, спасаясь от неаполитанского зноя, привозила его на эту виллу. Здесь ему были знакомы каждый лесной уголок, каждая тропинка, каждая речная заводь.

Направляясь к конюшне, Адольфо шел по дорожке, огражденной стеной из подстриженных в человеческий рост кипарисов. Вдруг из глубины сада до него донеслись негромкие голоса.

– Знаете, Лоренцо, – говорила Бьянка, – я абсолютно согласна с фра Савонаролой: всякий художник во всех своих творениях воплощает прежде всего самого себя. Как бы ни были разнообразны изображаемые им люди или предметы, его произведения всегда несут на себе отпечаток мысли и личности их творца.

Младший Тьеполо, что-то ответил ей, перейдя на немецкий. Адольфо понял лишь отдельные слова: немецкий язык не был его фаворитом. Бьянка же довольно свободно поддержала этот диалог. Почему-то именно сейчас этот не слишком благозвучный язык, как и его теперешний носитель, вызвали у виконта ди Бароцци приступ настоящего раздражения. «Вот уж верно говорят: шустрый конь повсюду успевает!»[129] – подумал Адольфо и, сломав и бросив на дорожку прутик, который до этого весело вертел в руках, направился к конюшне.

Оседлав своего любимца, гнедого жеребца Ахилла, он выехал верхом из конюшни, но у ворот виллы вновь наткнулся на прогуливающуюся парочку. Мужчина ощутил, как раздражение переросло в досаду. Видеть улыбки и взаимное расположение молодых людей было чертовски неприятно. То, что это чувство, которое колючим ежом скреблось в его груди, – ревность, он уже понял и потому нервно ухмыльнулся.

Бьянка, одетая в более легкое домашнее платье цвета чайной розы с мелким цветочным рисунком и неизменной косынкой, прикрывающей грудь, завидев супруга, заметно смутилась.

– Доброе утро, ваша милость! – виконтесса сделала легкий реверанс.

– Мессир, рад приветствовать вас! – произнес с улыбкой молодой Тьеполо.

Адольфо, слегка кивнув в сторону художника, обратился к Бьянке:

– Не желаете ли совершить конную прогулку, виконтесса?

– Нет-нет, что вы! – искренне испугавшись, ответила Бьянка. – Я никогда не ездила верхом.

Она смущенно улыбнулась, а затем продолжила:

– Мне очень нравится смотреть на лошадей. Это невероятно красивые и грациозные животные. Но я никогда не решусь проехаться верхом.

– Лучший способ избавиться от страха – попробовать сделать то, чего вы боитесь! – Адольфо стремительно наклонился и ловко, одной рукой, подхватил девушку. Усадив ее перед собой, пустил коня вскачь.

Растерявшийся Тьеполо выбежал за ворота и долго смотрел вслед удаляющимся наездникам.

* * *

Адольфо, одной рукой умеряя пыл застоявшегося в стойле жеребца, другой крепко придерживал за талию супругу, сжавшуюся от испуга в комочек. Она втянула голову в хрупкие плечики и при каждом более резком движении коня вздрагивала всем телом. По сторонам не смотрела. Взгляд был прикован к побелевшим от напряжения рукам, которыми она вцепилась в роскошную, шелковистую конскую гриву.

Адольфо прижал жену к себе плотнее и, урезонив прыть Ахилла, спокойным бархатным голосом произнес ей на ушко:

– Не бойтесь, дорогая, я не позволю вам упасть. Взгляните лучше по сторонам. Разве местные виды не достойны стать украшением ваших полотен?!

Бьянка медленно подняла глаза. Перед ее взором предстали изумительные, наполненные свежестью горные пейзажи. Покрытые зеленью холмы, склоны которых были застланы лугами и пастбищами. Каштановые рощи, буковые леса и дикий орешник. Эффектно раскинувшиеся поляны с огромным разнообразием трав и цветов. Цветовой палитре природы, создательницы этих красот, мог позавидовать самый искусный живописец!

– Здесь, действительно, необыкновенно красиво! – завороженная увиденными картинами, девушка постепенно расслабилась. Ее спина распрямилась и слегка откинулась назад, вплотную прижавшись к груди Адольфо. Руки же продолжали цепко удерживать конскую гриву.

Адольфо ощутил аромат фиалковой свежести от кожи и волос Бьянки. Этот аромат вдруг так возбуждающе подействовал на него, что у виконта перехватило дыхание. И дело было не столько в запахе фиалок, букетиками которых часто украшали свои прически некоторые из его бывших любовниц.

От этой девушки исходил тонкий, волнующий аромат нежной прелести, еще не раскрывшейся в полную силу, но обещающей со временем приобрести поистине магическую власть над мужчинами. Она буквально благоухала девственной чистотой и невинностью. Сама была как трогательная и совершенная в своей неброской красоте лесная фиалка, источающая изысканный, умиротворяющий аромат.

Адольфо приник носом к ее макушке и втянул в себя этот пьянящий запах, пытаясь напиться им, как освежающей прохладой из горного родника.

Бьянка почувствовала его движение и легкое касание к своим волосам и вновь напряглась, отстранив при этом от него свою спину.

Ди Бароцци тут же отвлек ее разговором:

– Знаете, моя дорогая виконтесса, у этих красивых мест есть не менее красивое древнее название – Ирпиния, от италийского слова hirpus, которое переводится как «волк».

– Здесь водятся волки? – с тревогой в голосе спросила Бьянка.

– Когда-то давно в этих местах их было довольно много. Отсюда и название. Сейчас, насколько мне известно, здесь остался только один волк – я, – произнес с усмешкой ди Бароцци. – Именно это означает имя, которым нарекла меня моя покойная матушка: Адольфо – «благородный волк».

Бьянка повернула голову к супругу. При упоминании матери его лицо разгладилось, потеряло свою привычную ироничность и приобрело мягкие черты. И всё же девушка от этих слов невольно поежилась. В виконте действительно ощущалась пугающая и в то же время волнующая до глубины души хищная, первобытная мужская сила.

– Не бойтесь, моя дорогая, этот волк не питается маленькими красивыми виконтессами! Им он предпочитает сочного жареного барашка, – рассмеялся своим бархатным голосом Адольфо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Вело́н (лат. velon) – черный наплечный плат в одежде монахинь-доминиканок.

Вернуться

2

Бругмáнсия (лат. Brugmansia) – вечнозеленый тропический кустарник с огромными белыми цветами, напоминающими дурман. Чтобы привлечь насекомых-опылителей, цветы раскрываются ночью и испускают сильный аромат.

Вернуться

3

Хаби́т (итал. abito) – вид монашеской одежды, представляющий собой просторное длинное одеяние с широкими длинными рукавами. Носится поверх ками́зы.

Вернуться

4

Ками́за (итал. camisa) – нательная рубашка монахинь.

Вернуться

5

Карли́но (итал. Carlino) – название итальянской золотой и серебряной монеты. Карлино был распространен на территории Южной и Северо-Западной Италии, Папской области. Впервые был отчеканен в Неаполитанском королевстве во время правления Карла I Анжуйского (1266–1282), по имени которого и получил свое название. В качестве денежной единицы просуществовал вплоть до объединения Италии и введения итальянской лиры в 1861 году.

Вернуться

6

Па́пская область (итал. Stato Pontificio) – теократическое государство, существовавшее в Центральной Италии и возглавлявшееся папами, патриархами Рима.

Вернуться

7

Венециа́нская республика (вен. Serenìsima Repùblega Vèneta, итал. Serenissima Repubblica di Venezia) – с конца VII века по 1797 год республика в Европе со столицей в Венеции.

Вернуться

8

Неаполита́нское королевство (итал. Regno di Napoli, неап. Regno 'e Napule) – государство в Южной Италии в XII–XIX веках, занимавшее территорию, которая ныне относится к таким областям Италии, как Кампания, Апулия, Калабрия, Базиликата, Молизе, Абруцци.

Вернуться

9

Старший сын графа при жизни отца носит титул виконта.

Вернуться

10

«Боскéтто» (итал. Boschetto) – «Лесок».

Вернуться

11

Пикéт (франц. piquet) – карточная игра со взятками для двух игроков.

Вернуться

12

Речь идет о так называемых галантных му́шках (от франц. mouche, буквально – муха) – косметическом средстве для коррекции кожи, распространенном в XVII–XVIII веках в аристократической среде. Из «языка» мушек: на подбородке к самой губе – «можешь исполнить свое желание», внизу на левой щеке – объявление любви, над правым глазом – согласие на свидание.

Вернуться

13

Рото́нда (от лат. rotundus, буквально – круглый) – садовый павильон с колоннами и куполообразной крышей.

Вернуться

14

Джа́комо Джиро́ламо Казано́ва, шевалье де Сенга́льт (1725–1798) – известный итальянский авантюрист, путешественник и писатель, прославившийся своими многочисленными любовными похождениями.

Вернуться

15

Изречение Пли́ния Старшего (24–79) – римского государственного деятеля, писателя, ученого, эрудита.

Вернуться

16

В оригинале слова брата Лоренцо в пьесе Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта» (акт II, сцена 6) звучат так: …the sweetest honey is loathsome in its own deliciousness./ And in the taste confounds the appetite… Перевод Бориса Пастернака: «Так сладок мед, что, наконец, и гадок./ Избыток вкуса отбивает вкус».

Вернуться

17

Peccato di pantalone trova presto la soluzione, peccato di gonna fa arrabiar la Madonna (итальянская поговорка).

Вернуться

18

Эскапáда (франц. escapade, буквально – авантюра) – экстравагантная выходка.

Вернуться

19

Non bisogna fidarsi dell’acqua morta (итальянская поговорка).

Вернуться

20

В оригинале перевод итальянской поговорки: Il bue dice cornuto all’asino – звучит так: «Бык назвал осла рогатым». Ее значение равно русскому выражению: «валить с больной головы на здоровую».

Вернуться

21

Нови́ция (от лат. noviciatus, буквально – новый, неопытный) – в католической церкви период послушничества, то есть испытания вступающих в монашеский орден.

Вернуться

22

Вейл (итал. velo) – головное покрывало, вуаль.

Вернуться

23

Ко́тта (итал. cótta) – монашеская туникообразная верхняя одежда с узкими длинными рукавами, закрывающая ноги.

Вернуться

24

Дана́я (др. – греч. Δανάη) – в древнегреческой мифологии красавица, дочь Акрисия, царя Аргосского, и Евридики. Зевс (в древнеримской мифологии Юпитер), пленившись ее красотой, проник к ней в виде золотого дождя и оплодотворил ее. У нее родился сын Персей.

Вернуться

25

Герцог де Монтемáр (исп. el ducado de Montemar) – испанский аристократический титул, введенный в 1735 году королем Филиппом V для испанского аристократа и военачальника Хосé Карри́льо де Альборно́са и Монтье́ля, 3-го графа де Монтемáра (1671–1747).

Вернуться

26

Карл III (1716–1788) – король Испании с 1759 года, герцог Пармский (под именем Карл I) в 1731–1734 годах, король Неаполя и Сицилии (под именем Карл VII) в 1734–1759 годах, из династии Бурбонов, сын Филиппа V и его второй жены Елизаветы Фарнезе, двоюродный брат французского короля Людовика XV.

Вернуться

27

Чивитаве́ккья (итал. Civitavecchia), Гаэ́та (итал. Gaeta, неап. Gaieta) и Ка́пуя (итал. Capua) – города в центральной Италии.

Вернуться

28

Неаполитанский университет имени Фри́дриха II – университет в Неаполе, один из старейших в мире. Основан 5 июня 1224 года при короле Фридрихе II как образовательный центр Неаполитанского и Сицилийского королевств.

Вернуться

29

Франче́ско Петра́рка (1304–1374) – итальянский поэт, глава старшего поколения гуманистов, посвятивший своей возлюбленной Лауре 366 сонетов, объединенных им впоследствии в «Книгу песен».

Вернуться

30

Дра́хма (итал. dramma) – мера аптекарского веса. В XVII–XVIII веках в Неаполитанском королевстве составляла 2,67230 г.

Вернуться

31

Ли́бра (итал. libbra) – мера веса. В XVII–XVIII веках в Неаполитанском королевстве составляла 321 г. Ро́толо (итал. rotolo) – 861 г.

Вернуться

32

Осада Гибралтáра (1727–1728) происходила в рамках Англо-испанской войны 1727–1729 годов.

Вернуться

33

Севи́льский договор – договор между Англией, Францией и Испанией, заключенный в Севилье 9 ноября 1729 года. Договор положил конец Англо-испанской войне 1727–1729 годов.

Вернуться

34

Кристоба́ль-де-Моско́со и Монтемайо́р, граф де лас То́ррес (1656–1749) – блестящий офицер, капитан королевской армии, который отличился во время Войны за испанское наследство, где он сражался на стороне Бурбо́нов. Король Испании Филипп V наградил его должностью вице-короля Навáрры (1723–1739), а также пожаловал ему титулы маркиза де Кульéра (1708) и герцога де Альхéде (1728).

Вернуться

35

В Испании со средних веков до XIX века существовала традиция: вдова после смерти мужа коротко остригала волосы и имела право выйти замуж повторно, когда они отрастут до обычной длины.

Вернуться

36

Значение имени Исабе́лла в испанском языке – «красавица». Значение имени Консуэ́ло в переводе с испанского – «утешение».

Вернуться

37

Гибелли́новские мерло́ны – зубцы крепостных стен в форме «ласточкиного хвоста».

Вернуться

38

Святая Мати́льда Вестфа́льская (895–968) – святая католической церкви (день памяти – 14 марта). Германская королева, с 909 года вторая жена короля Генриха I Птицелова.

Вернуться

39

Перевод с латыни.

Вернуться

40

Балдуи́н I Иерусали́мский (1060–1118) – граф Эдéссы (1097–1100), король Иерусалима (1100–1118), брат герцога Го́тфрида Бульо́нского.

Вернуться

41

Áньоло Бронзи́но (1503–1572) – итальянский живописец, выдающийся представитель маньеризма.

Вернуться

42

Чинчарéлла аззу́рра (итал. Cinciarella azzurra) – белая лазоревка, князёк.

Вернуться

43

Аззу́рра Бья́нка (от итал. azzurro bianco) – сине-белая.

Вернуться

44

«Виньéто» (итал. vigneto) – «Виноградник».

Вернуться

45

Accade spesso quello che non ci si aspetta (итальянская поговорка).

Вернуться

46

Фа́т (франц. fat, буквально – франт) – самодовольный франт, щеголь.

Вернуться

47

Le false speranze alimentano il dolore (итальянская поговорка).

Вернуться

48

Сувéль – нарост на стволе дерева с причудливо переплетенным расположением волокон.

Вернуться

49

L'acqua corre, e il sangue tira (итальянская поговорка).

Вернуться

50

Люцифе́р (лат. Lucifer, буквально – светоносный; от lux, буквально – свет, и fero, буквально – несу) – в христианстве первое имя сатаны, бывшего до своего падения ангелом.

Вернуться

51

Второй орден сестер-монахинь (лат. Moniales Ordinis Praedicatorum) – женская ветвь ордена, основанного испанским монахом, святым Домиником.

Вернуться

52

Доминиканцы, в отличие от многих других орденов, много времени уделяли образованию. Они считаются настоящей интеллектуальной элитой католической церкви (обучение длилось не менее шести лет, и всю оставшуюся жизнь доминиканец обязан был поддерживать должный уровень личной образованности).

Вернуться

53

Сфольятéлла (итал. sfogliatella) – слоеная «кудрявая» булочка с ароматной и нежной начинкой внутри. Текстура сфольятеллы напоминает уложенные друг на друга листы теста, отсюда и название, что в переводе означает «тонкий слой», «тонкий лист».

Вернуться

54

Пьéтро Барделли́но (1731–1806) – итальянский художник, ученик Франчéско де Му́ра. В 1773 году стал директором Академии Napoletana дель Disegno, впоследствии Королевской академии изящных искусств в Неаполе.

Вернуться

55

Кьéза-Сан-Джузéппе-деи-Ру́ффи (итал. Chiesa di San Giuseppe dei Ruffi) – церковь Сан-Джузéппе-деи-Ру́ффи XVII века постройки, расположенная на Пьяццéтта-Сан-Джузéппе-деи-Ру́ффи в Неаполе и посвященная святому Ио́сифу. Церковь была частью монастыря, основанного в 1604 году группой неаполитанских дворян, в том числе Катери́ной Ру́ффо.

Вернуться

56

Франчéско де Му́ра (1696–1782) – итальянский живописец периода позднего барокко.

Вернуться

57

Кáпо-ди-Ко́нка (итал. Capo di Conca) – утес в бухте Амальфитанского побережья Италии, недалеко от Салéрно.

Вернуться

58

Цыпленок Господа (итал. pulcino del Signore) – в Италии так называют ласточек.

Вернуться

59

Палацци́на (итал. palazzina) – вилла, особняк.

Вернуться

60

События, происходящие во сне героини, перекликаются с жизнеописанием святой великомученицы Маргари́ты Антиохи́йской. Оно приведено в «Золотой легенде» – собрании христианских занимательных житий святых, составленном Иа́ковом Вора́гинским около 1260 года.

Вернуться

61

Кассо́не (итал. cassone, от итал. cassa, буквально – ящик, сундук) – сундук, распространенный в Италии и предназначенный для хранения носильных вещей, тканей, белья, всего того, что женщины обычно приносили в приданое к свадьбе (свадебный сундук).

Вернуться

62

Майорáт (от лат. major, буквально – старший) – порядок наследования имущества при обычном праве, согласно которому оно целиком переходит к старшему в роду или семье.

Вернуться

63

Пеллегри́но (итал. pellegrino) – пилигрим (паломник, странник, путешественник, скиталец по разным странам).

Вернуться

64

«Лáкрима Кри́сти» (итал. Lacryma Christi, буквально – Слёзы Христа) – самое старое и известное вино неаполитанского региона.

Вернуться

65

Тимбáлло (итал. timballo) – запеканка, состоящая из макарон, риса или картофеля, еще с одним или несколькими ингредиентами (сыр, мясо, рыба, овощи или фрукты).

Вернуться

66

Инвольти́ни (итал. involtini) – итальянское закусочное блюдо в виде небольших, начиненных мясом рулетиков из баклажанов.

Вернуться

67

Гра́ппа (итал. grappa) – итальянский виноградный алкогольный напиток крепостью от 36 до 55 %.

Вернуться

68

Мажордо́м (лат. major domus, буквально – старший по двору) – дворецкий, управляющий хозяйством, старший лакей, глава домашнего хозяйства.

Вернуться

69

Соне́тка (франц. sonnette, от sonner, буквально – звонить) – комнатный звонок для вызова прислуги, обычно приводившийся в действие шнурком или лентой.

Вернуться

70

Камерди́нер (нем. Kammerdiener, буквально – комнатный слуга) – слуга при господине в богатом дворянском доме.

Вернуться

71

Лоре́нцо Бальдиссе́ра Тье́поло (1736–1776) – итальянский художник и сын более известного Джова́нни Батти́сты Тье́поло.

Вернуться

72

Лессиро́вка (от нем. Lasierung, буквально – делать блестящим) – техника наложения прозрачных слоев краски друг на друга или на уже подготовленный основной цвет (слой).

Вернуться

73

Са́ндро Боттиче́лли (1445–1510) – итальянский живописец, один из значимых мастеров эпохи Возрождения, представитель флорентийской школы живописи. Автор картины «Рождение Венеры», которая принесла художнику мировую известность.

Вернуться

74

Служба шестого часа – полуденная месса.

Вернуться

75

Мисса́л (лат. Missale) – в Римско-католической церкви богослужебная книга, содержащая последования мессы с сопутствующими текстами: уставными рубриками, переменными частями, календарем и тому подобное.

Вернуться

76

Дени́ Дидро́ (1713–1784) – французский писатель, философ-просветитель и драматург.

Вернуться

77

Терциа́рии (от лат. tertius, буквально – третий) – члены существующих при некоторых католических монашеских орденах Третьих орденов. Третьи ордена (первой считается мужская ветвь ордена, второй – женская) предназначены для людей, желающих принять на себя обеты и жить в соответствии с духовностью ордена, но не покидать мир.

Вернуться

78

Ефре́м Си́рин (306–373) – христианский святой, богослов, один из учителей церкви IV века.

Вернуться

79

Баде́сса (итал. badessa) – аббатиса.

Вернуться

80

Иордáн Саксо́нский (1190–1237) – католический блаженный, второй генеральный магистр доминиканского ордена после святого Домини́ка.

Вернуться

81

Джиро́ламо Савонаро́ла (1452–1498) – итальянский монах-доминиканец, реформатор Католической церкви, автор ряда богословских трактатов.

Вернуться

82

Фра (итал. fra, сокр. из лат. frater, буквально – брат) – брат, употребляется перед именем католического монаха.

Вернуться

83

Le ore del mattino hanno l'oro in bocca (итальянская поговорка).

Вернуться

84

Ро́за Ли́мская (1586–1617) – первая католическая святая Латинской Америки, доминиканская терциарка, покровительница Перу и всей Южной Америки.

Вернуться

85

Ама́льфи (итал. Amalfi) и Позита́но (итал. Positano) – приморские города Салéрнского залива в итальянской провинции Салéрно.

Вернуться

86

Чéдро или цитро́н (итал. cedro) – плод небольшого дерева семейства цитрусовых, покрытого большими острыми шипами.

Вернуться

87

Кьо́стро (итал. chiostro, буквально – закрытый) – итальянское название клуáтра – окруженного стенами квадратного или прямоугольного внутреннего двора, примыкающего к комплексу зданий монастыря или церкви.

Вернуться

88

Sicut terra sine aqua (лат.) – подобно земле без воды (слова Гаргантюá из романа Франсуá Раблé «Гаргантюá и Пантагрюэ́ль»).

Вернуться

89

Камуфле́т (франц. camouflet) – в переносном значении – неожиданный неприятный оборот дела, подвох.

Вернуться

90

Жо́рж-Луи́ Лекле́рк, граф де Бюффо́н (1707–1788) – французский натуралист, биолог, математик, естествоиспытатель и писатель XVIII века.

Вернуться

91

Бри́скола (итал. briscola) – популярная итальянская игра на взятки, в которой используется итальянская карточная колода из 40 карт. Целью игры является получение карт, которые дают игроку (или его команде) наиболее высокий балл.

Вернуться

92

Мерку́рий (лат. Mercurius) – в древнеримской мифологии бог-покровитель торговли, прибыли и обогащения, сын Юпи́тера. Также является богом всех азартных игр.

Вернуться

93

Фо́ллис (лат. follis, буквально – кошелек, мешочек) – в Древнем Риме – запечатанный мешочек с различным количеством мелких монет.

Вернуться

94

Ло́мберный стол – четырехугольный стол, обтянутый сукном, чаще складной, для игры в карты. Происходит от названия вышедшей из употребления карточной игры испанского происхождения ло́мбер (франц. l’hombre, от исп. hombre, буквально – человек).

Вернуться

95

Капри́ччо (итал. capriccio, буквально – каприз, прихоть) – блестящая виртуозная инструментальная пьеса свободной формы, с причудливой сменой эпизодов и настроений. Здесь в переносном значении – причудливый изыск.

Вернуться

96

Ско́па (итал. scopa, буквально – метла), тресéт (итал. tressette), бассéт (итал. bassetta), пикéт (франц. piquet), бири́би (итал. biribi), ви́ст (англ. whist, буквально – тихий, спокойный) – популярные в Неаполитанском королевстве XVIII века карточные и азартные игры.

Вернуться

97

Sfortunato al gioco, fortunato in amore (итальянская поговорка).

Вернуться

98

Nelle carte non è fortunato – non fare l'amore (итальянская поговорка).

Вернуться

99

Вéста (франц. veste) – прообраз жилета, мужская распашная одежда с рукавами, которую носили поверх рубашки и под жюстокором.

Вернуться

100

Карамбо́ль (от франц. carambole) – столкновение, скандал, шум, серьезное происшествие (перен., устар.).

Вернуться

101

Acqua cheta vermini mena (итальянская поговорка).

Вернуться

102

Мéнтор (англ. mentor, буквально – наставник) – учитель, наставник, воспитатель, неотступный надзиратель.

Вернуться

103

Кредéнца (итал. credenza) – невысокий шкаф с выдвижным ящиком и распашными створками, покрытый резьбой или росписью, распространенный в Италии в эпоху Возрождения. В нем хранили посуду, напитки и продукты питания.

Вернуться

104

Ночи́но (итал. nocino) – традиционный итальянский ореховый ликер из незрелых грецких орехов крепостью 40 %, изготавливаемый методом мацерации (настаивания). Напиток обладает темно-коричневым цветом, глубоким ароматом и горько-сладким вкусом.

Вернуться

105

Са́нта-Тринита́ дель амо́ре (итал. Santa Trinità dell'amore) – Святая Троица любви. У итальянской знати в XVIII веке было модным иметь не менее трех любовников или любовниц. Это салонное выражение красноречиво свидетельствует об этом.

Вернуться

106

По́нте Оску́ро (итал. Ponte Oscuro) – район Неаполя, где в XVIII веке были сосредоточены куртизанки.

Вернуться

107

Оне́сте гра́нди кортиджа́не (итал. oneste grandi cortigiane, буквально – великие честные куртизанки) – первоклассные, привилегированные, экономически независимые куртизанки, как правило, высококультурные обладательницы не только красоты и хороших манер, но и разносторонних талантов.

Вернуться

108

Инкуна́була (от лат. incunabula, буквально – колыбель, начало) – книга, созданная в период от изобретения книгопечатания до 1 января 1501 года.

Вернуться

109

Samuel Richardson, Clarissa; or the History of a Young Lady: comprehending the most important concerns of private life; and particularly shewing the distresses that may attend the misconduct both of parents and children, in relation to marriage (англ.).

Вернуться

110

Послание к Ефесянам (Еф. 2:10).

Вернуться

111

Ящик Пандо́ры – изначально артефакт древнегреческой мифологии, связанный с мифом о Пандоре. Впоследствии стало идиомой, означающей любой источник больших и неожиданных неприятностей.

Вернуться

112

На́нка (от названия китайского города Нанкин) – одна из самых дешевых хлопчатобумажных тканей, грубая, довольно плотная, желтоватого оттенка или серая; шла на одежду бедняков.

Вернуться

113

Чéска (итал. Cesca) – уменьшительное от Франчéски.

Вернуться

114

Мамми́на (итал. mammina) – мамочка.

Вернуться

115

Пи́ппо (итал. Pippo) – уменьшительное от Джузе́ппе.

Вернуться

116

Санги́на (франц. sanguine от лат. sanguis, буквально – кровь) – материал для рисования, изготовляемый преимущественно в виде палочек из каолина и оксидов железа. Цветовая гамма сангины колеблется от коричневого до близкого к красному.

Вернуться

117

Капи́тул (лат. capitulum, буквально – головка) – в католическом монашестве коллегиальный орган управления монашеским орденом, включающий настоятеля и выборных делегатов. Может собираться на уровне всего ордена (генеральный К.), его провинции (провинциальный К.) или отдельной обители (монастырский К.).

Вернуться

118

Веду́та (итал. veduta, буквально – увиденная, вид местности) – предвестник пейзажа. Термин возник в Венеции, где ведутами называли виды этого города и его окрестностей, изображенные с топографической точностью.

Вернуться

119

Quando il gatto non c'è, i topi ballano (итальянская поговорка).

Вернуться

120

La notte porta il consiglio (итальянская поговорка).

Вернуться

121

Дама́ст (франц. damas) – ткань (обычно шелковая), одно- или двухлицевая с рисунком (обычно цветочным), образованным блестящим атласным переплетением нитей на матовом фоне.

Вернуться

122

Конту́ш (франц. contouche) – в XVIII веке широкое, длинное, неотрезное в талии платье, спадающее на спине широкими складками, которые назывались «складками Ватто́».

Вернуться

123

Линобати́ст (франц. linon batiste) – тончайший льняной батист.

Вернуться

124

А-ля-паго́д (франц. a la pagode) – рукав фасона «па́года» – узкий у плеч, он расширяется от локтя к кисти.

Вернуться

125

Берна́р Ле Бовье́ де Фонтене́ль (1657–1757) – французский писатель и ученый.

Вернуться

126

Ка́нна (итал. canna) – прежняя мера длины в Италии, Испании, Южной Франции. В разных местах имела различную величину. В Неаполитанском королевстве по указу от 1480 года 1 канна равнялась 2 м 11 см.

Вернуться

127

Пу́тти (итал. putti, мн. ч. от putto, буквально – младенец) – изображения маленьких мальчиков, излюбленный декоративный мотив в искусстве итальянского Возрождения, навеянный античными прообразами.

Вернуться

128

Еле́на Прекра́сная – в древнегреческой мифологии прекраснейшая из женщин. Благодаря гомеровской «Илиа́де» мир узнал о ней как о роковой красавице, из-за которой разгорелась знаменитая Троя́нская война.

Вернуться

129

Il cavallo agile ha il tempo ovunque (итальянская поговорка).

Вернуться