Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Гость из Пекла

ПРОЛОГ НИ К ЧЕРТУ

– Беги! – крикнула Ирка. – Не останавливайся, беги!

Холодная рука выскользнула из ее ладони, и женщина рухнула на четвереньки, разбивая колени о заледеневший асфальт.

– Не могу-у! – даже не простонала, а провыла она, мотая всклокоченной головой. – Плохо мне… Ноги… не несут!

– Плохо тебе? – злобно оскалилась Ирка, поворачивая назад, к оставшейся под фонарем тетке. Наклонилась, схватила за плечи. – Тебе плохо? Тебе? А твоему ребенку? Ему хорошо? Ему просто замечательно, да? – с каждым словом она встряхивала тетку – голова, украшенная нелепыми крашеными кудряшками болталась, как у неживой, то заваливаясь на плечо, то падая на грудь. В неверном блеклом свете уличного фонаря лицо женщины казалось рыхлым, как мокрый творог, и даже не белым, а каким-то синим.

– Не могу-у-у! – снова проскулила тетка. – Оставь меня, брось, беги сама…

– Да я б давно тебя бросила! – заорала Ирка, борясь с желанием садануть тетку вот этой самой безвольно обвисшей, болтающейся башкой об столб. – Давно б бросила, если б могла…

Ирка осеклась. Глаза женщины безумно выпучились, рот приоткрылся в беззвучном крике. Ее вздернуло на ноги и со всей силы шарахнуло спиной об столб. Но и тогда женщина не закричала. Она лишь шлепала губами, точно пыталась что-то сказать и не могла, глаза вываливались из орбит все больше, а лицо начало раздуваться… На толстой шее проступили синюшные пятна – точно отпечатки сомкнувшихся на горле цепких длинных пальцев.

Ирка выхватила из-за пояса нож и отчаянно полоснула женщину прямо у горла!

Возникшие из пустоты, из ниоткуда, капли черной крови разлетелись веером и темной капелью осыпали лед.

Воздух завыл. Он выл весь, сразу, словно каждая его молекула превратилась в пароходную сирену, он визжал на тысячу голосов, он лаял и захлебывался пронзительным воплем, от которого мелко дребезжали стекла в окнах спящих домов. Женщина коротко всхлипнула и сползла вдоль фонарного столба, хватаясь за горло и заходясь хриплым, задыхающимся кашлем.

На обледенелый тротуар шлепнулась отрубленная рука. Черная, покрытая короткой кудлатой шерстью, она казалась обезьяньей лапой, только когти на многосуставчатых пальцах были вовсе не обезьяньи. Длинные, загнутые, как рыболовные крючки, они яростно скребли ледяную корку, подбираясь к скорчившейся у столба тетке.

– И… И… И… – постанывая на каждом выдохе, тетка на четвереньках отползала. Отрубленная рука взвилась в воздух и, растопырив пальцы с крючьями когтей, кинулась тетке в лицо.

– Ш-ш-шах! – щелкнула зажигалка, и вырвавшийся из нее неожиданно высокий, как из огнемета, язык пламени охватил руку. Пылающая лапа ляпнулась рядом с теткой, но даже сквозь огонь когтистые пальцы все тянулись, пытаясь добраться до жертвы.

– И-и-и! – истошно завизжала женщина, вскакивая и пытаясь броситься назад.

– Стоять! – В прыжке Ирка рухнула тетке на плечи, повалила, прижала к земле. – Нельзя назад! Нельзя! – вдавливая бьющуюся, как большая рыбина, женщину в асфальт, прошептала она в торчащее сквозь нелепые кудряшки красное ухо. – На части разорвут!

– Не слушай ее! Не слушай! Не слушай! – взвыли за спиной пронзительные голоса. – Она врет-врет-врет! Она ведьма! Ведьма! Ведьмы врут! Врут! Беги! Беги-беги-беги! Поворачивай! Назад! Спасешься! Беги!

– Не оглядывайся! Только не оглядывайся! – лихорадочно шептала Ирка, почти силой поднимая женщину на ноги. – Оглянешься – всем конец! И тебе, и ребенку твоему!

– Оглянись! Оглянись! Оглянись! – взвыли позади низкие скрипучие голоса. – Огл-я-янись! – вякнул прямо женщине в ухо дребезжащий, как ржавая пружина, противный старческий голосок. – Оглянись, тетка, не то хуже будет! – И снова чья-то рука вцепилась в волосы едва живой от ужаса женщине, отгибая голову назад.

– Не оглядывайся! – рявкнула Ирка, чиркая ножом по воздуху у нее над головой. В тусклом свете ночного фонаря короткий клинок сверкнул живым серебром – хватка на волосах женщины исчезла.

– Идем! Больше не останавливайся! – скомандовала Ирка, снова волоча тетку за собой. Тихо поскуливая от ужаса, та неуклюже потрусила за скользящей сквозь ночь девчонкой. Голоса летели за ними, не отставая, кружили над головами, жаркое смрадное дыхание опаляло затылок, и лопатки холодели от дразнящего, издевательского прикосновения острых как бритва когтей.

– Обернись! Не слушай ведьму, не слушай, она тебя погубит! – сочился в уши вкрадчивый, как дуновение, шепот. – Беги, спасайся, беги назад! Она тебя убить хотела, да-да! – проскрежетал рядом склочный старческий голосок. – Головой об столб, да-да!

Пошатывающаяся от усталости женщина только содрогнулась – из широко распахнутых безумных глаз покатились слезы.

– Не слушай их! Все будет хорошо! – мимоходом, даже слегка рассеянно бросила Ирка, продолжая тащить тетку за собой. Ноздри у девчонки вздрагивали, как у принюхивающейся собаки, а в темных глазах то разгоралось, то гасло зеленое пламя.

– Не могу-у-у! – спотыкаясь и снова едва не падая, провыла тетка.

– Это сын твой не может! – вздергивая ее на ноги и безжалостно гоня вперед, бросила Ирка. – А ты – можешь! Ты – должна!

– Мама? Мамочка! – раздавшийся за спиной радостный детский голосок заставил женщину встать как вкопанную. – Ма-амочка! – ласково пропели сзади. – Куда ты, мамочка? Я тут! Прямо за тобой! Оглянись, мамочка!

– Василек? – неверяще переспросила женщина, и вдруг ее рыхлое лицо озарилось неимоверным, запредельным счастьем. – Нашелся, маленький!

– Не оглядывайся! Это не твой сын! – зимней вьюгой взвыла Ирка, со всех сил вцепляясь в плечи женщине, обхватывая ладонями ее голову, не давая обернуться.

– Кто эта девочка? – удивился сзади детский голосок. – Почему ты слушаешь ее, мама? Прогони ее, мама, прогони! Она плохая, она злая! Это я, я твой сыночек, я тут, у тебя за спиной, оглянись, мама, огляни… а-у-у-у-ау-у… – детский голос вдруг перешел в гулкий, пронзительный вой – не оборачиваясь, Ирка швырнула через плечо горсть каких-то семян. Позади коротко полыхнула зеленая вспышка.

– Чертополох! – мстительно оскалилась Ирка. – Они его не выносят! Беги, не оглядывайся! Пока не оглянешься, они ничего тебе не сделают! – И она снова поволокла женщину вперед, по темной ночной улице.

– Куда ты, мамочка? – жалобно закричал за спиной детский голосок. – Не уходи от меня! Не бросай, мамочка! Я один, я маленький совсем, тут темно, тут страшно, я не могу без тебя! Я люблю тебя, мамочка, не оставляй меня! Не бросай, мамочка!

– Это не твой сын, не твой, твой сын не здесь! Беги-беги… – как заклинание повторяла Ирка и все шла и шла вперед, заставляя тяжело навалившуюся ей на плечо женщину переставлять ноги.

– Мама! Ты что, не слышишь, я зову тебя, мама! Ты уходишь, мама? Ты бросаешь меня? Ты мне не мать! – детский голосок за спиной вдруг сорвался на пронзительный визг. – Не мать, не мать! Ты меня бросила! Бросила! Отец бил меня, а ты только смотрела! И сейчас бросаешь! Не мать, не мать! Предательница! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла! Ненавижу! Будь ты проклята!

– У-у-у! – завыв, женщина вдруг рухнула на колени и принялась биться головой об асфальт. – Он правду говорит! Сыночек, Василечек, прости меня! Проклятая я! Проклятая!

– Вставай! – заорала Ирка. – Нашла время каяться! До одного места ему твое покаяние, его спасать надо!

– Он правду говорит! – колотясь лбом о твердую наледь, продолжала завывать женщина. – Правду!

– Без тебя знаю, что правду! А теперь – пошла! – рявкнула Ирка, поддавая тяжелым ботинком по обтянутому старыми «трениками» заду тетки. – Пошла, кому говорю!

– Проклятая, проклятая… родным сыном проклятая! – бормотала женщина, бредя по ледяной темной улице следом за Иркой.

– Проклятая-проклятая! – самодовольно скрипел позади гнусный старческий фальцет. – Проклятая! – ухало глухо, как в бочку. – Как есть проклятая, навеки-веков проклятая…

– Мама! Мама! – в темной арке двора забрезжил призрачный, фиолетовый свет, и сквозь темноту проступил силуэт ребенка – светловолосого мальчика лет четырех. Совсем голенького и босого. – Мама! – ребенок протянул руки к женщине. – Мне холодно, мама! Забери меня отсюда, мама!

– Курточки нету… – останавливаясь, пробормотала женщина. – Батька его курточку-то забрал, пропойца. Прям на улице снял, когда на бутылку не хватило. А я слова не сказала, боялась, прибьет. Гадина проклятая! – женщина с силой ударила себя кулаком в лоб и вдруг начала яростно сдирать с себя старую, с торчащим из дыр синтепоном куртку. – Сейчас, сыночек! Сейчас мама тебя согреет! – крикнула она, бросаясь к призрачному ребенку.

Ирка вцепилась в нее одной рукой, не давая сдвинуться с места. Вторую запустила в болтающуюся на плече сумку, выхватывая из нее обыкновенную пластиковую бутылочку. Выплеснувшаяся из-под крышки струя воды хлестнула призрак, точно плетью.

– А-а-ах! – призрачный ребенок растаял, взвившись клубком пара.

– Мама! Мама! – светящиеся малыши один за другим вылетали из темноты подворотен. Отделялись, словно отслаивались, от черного стекла безмолвных окон, струйками пара взмывали над тротуаром. – Мне холодно, мама! Я кушать хочу, мама! Я уже два дня не кушал! Мне страшно, мама! Я один, ты ушла и оставила меня одного, мама! Здесь темно, мама! Мне больно, мама, мне так больно!

Призрачные младенцы слетались к женщине, реяли над ее запрокинутым, залитым слезами лицом, выстраивались вдоль дороги, умоляюще протягивая к ней светящиеся ручки… Отчаянно вскрикнув, женщина потянулась к ближайшему…

– А-а-а! – Ладони женщины окрасились кровью, точно по ним стегнули железным прутом. Второй призрачный малыш метнулся ей под ноги – алые струйки побежали по коленям, стекая в старые разболтанные сапоги с расходящейся молнией.

– На-а! Получи! – разбрызгивая во все стороны воду из бутылки, заорала Ирка, вклиниваясь между женщиной и призрачными детьми. – Вчера Водосвятие было, у меня этой водички – хоть утопитесь все! Пошли на фиг, твари!

Шипением пара призрачные дети растворялись в воздухе, но остальные придвигались все ближе, и женщина истошно кричала от их легких вкрадчивых прикосновений, и кровавая сетка расчерчивала ее лицо, ладони, ноги сквозь порванные колготки…

– Зачем защищаешь ее, ведьма? – шепнул Ирке в ухо скрипучий голосок. – Ведь все правда! Отец его бил, а она молчала, боялась только, что соседи узнают! Ему надеть нечего, ему есть нечего…

Стремительным движением Ирка цапнула около уха. Раздался сдавленный писк, и что-то отчаянно зашебаршилось у нее в ладони, пытаясь вырваться из хватки пальцев.

– А у вас что, его черная икра ведрами ждет? Искушать меня вздумал, куцый? – зловеще процедила Ирка, крепче сжимая кулак.

– Пусти, ну! Пусти, ведьма проклятая! Меня все равно убить нельзя! – завизжали из кулака.

Не глядя, Ирка швырнула пойманное под ноги и с маху придавила ботинком. Под толстой рифленой подошвой влажно чвякнуло.

– Покалечила! – раздался Ирке вслед воющий голос.

– Ну хоть какое-то удовольствие… – буркнула Ирка, бросаясь к женщине.

– Сыночек, Василечек, не надо, маленький, не убивай маму… Мама не хотела… Не хотела! – бормотала та, отступая перед надвигающимися на нее призрачными детьми.

– Мама! Ма-а-ама! – долетевший невесть откуда крик был совсем другим – он был острым, пронзительным и… слабым. Едва слышным… И… Живым!

– Там! Там! – закричала женщина, кидаясь навстречу призрачным детишкам и проскакивая сквозь них, словно вдруг, разом, перестала их и видеть, и ощущать. – Мой сын там! Я его слышу! Это он! Точно он!

Ирка изогнулась и совсем не по-человечьи припала к земле, обнюхивая истоптанный тротуар.

– Там! Настоящий! – бросила она, и ее голос вдруг стал глухим, раскатистым, напоминающим рык большой собаки. – Садись на меня! – рыкнула она, и очертания ее тела поплыли зеленым огнем. Черная блестящая шкура обтянула девчонку, как тугой комбинезон… Скаля внушительные клыки, рядом с женщиной возвышалась гигантская черная борзая.

– Не человек, не человек, ведьма, сожрет, погубит, беги отсюда! – взвыли голоса за спиной… Женщина попятилась, в ужасе глядя на оскаленную пасть жуткой собаки.

– Р-рав! – борзая яростно рыкнула… Клацнули кошмарные клыки…

– А-а-ииии! – ухваченная за шиворот, тетка взлетела в воздух… и плюхнулась на широкую, как диван, спину гигантской борзой. Невольно вцепилась в складку шкуры на загривке… Гулко хлопнули, разворачиваясь, черные крылья, и борзая взвилась в ночное небо, унося на себе обвисшую, как мусорный кулек, всадницу. Сверху на тротуар ляпнулся растоптанный старый сапог со сломанной «молнией».

Стараясь лететь как можно ровнее, Хортица мчалась сквозь ночь. Скорчившаяся у нее на загривке тетка, кажется, оцепенела от ужаса и только потому еще не сверзилась, но стоит заложить вираж, и она ляпнется об асфальт. В лепешку. Хортице не было ее жалко. Это как раз то, чего трусливая клуша заслуживает. Мужа она боялась, видите ли! Боялась за себя больше, чем за сына! И сын платил за ее страх – каждый день, под кулаком озверевшего от водки отца. Хортица чувствовала, как от ненависти перед глазами становится зелено и… постаралась лететь еще осторожнее. Еще бережнее. Она не может потерять проклятую тетку.

Проступающие сквозь тьму квадраты городских крыш исчезли, сменившись черно-серой лентой шоссе. Дорога струилась мимо гигантских пригородных супермаркетов – строительный, торговля машинами, здоровенный ангар «Метро». Все безмолвное, пустое, и на шоссе тоже пусто и тихо, только запах плыл в воздухе – знакомый, отвратительный смрад мешался со слабеньким, еще совсем «молочным» запахом маленького мальчика.

Хортица едва не пролетела мимо. Машина с погашенными фарами, темная, как сама ночь, мчалась по шоссе, и лишь клубящаяся над крышей вонь заставила черную борзую забить крыльями, зависая над крышей авто. Хортице хотелось визжать от радости – есть, нашла! – но она лишь сильнее заработала крыльями и темной тенью пронеслась в ночных небесах, обгоняя машину. Заложила вираж у самой обочины – пассажирка на спине тоненько заверещала, но крыло Хортицы уже чиркнуло по асфальту, и тетка грузно свалилась вниз, завозилась, пытаясь подняться…

Крылатая Хортица развернулась и понеслась обратно, навстречу мчащейся по шоссе машине.

«Попались, попались, поганцы!» – пели могучие крылья, взбивая воздух.

Негромко гудя мотором, автомобиль выскочил из мрака, как выпрыгивает рыба из воды. Расправив крылья, Хортица ринулась на таран.

Они летели друг на друга – Хортица и темная машина, они неслись, не снижая скорости.

Стекла у заднего сиденья машины опустились, и наружу высунулись двое – в черных костюмах, при галстуках, в черных шляпах с низко нависающими полями – не то наемные убийцы, не то спецагенты из американского боевика! Единым слитным движением они выхватили из-за отворотов пиджаков тяжелые пистолеты… и ночь наполнилась грохотом.

Пуля прошила маховые перья, обожгла бок. Крылатая борзая нырнула в воздухе и тут же метнулась в сторону, уходя из-под прицела.

Один из убийц прекратил стрелять, сунул руку в карман – за новой обоймой… Из тьмы на него пахнуло жаром и псиной. Гигантские когти сомкнулись на плечах, рванули вверх, выдергивая из окна машины. С отчаянным воплем черная фигура промелькнула в воздухе и ударилась об асфальт.

Страшный удар разорвал лобовое стекло автомобиля. Град осколков хлынул в салон, и внутрь сунулась иссеченная мелкими порезами морда гигантской борзой.

– Ведьма! – тоненько, как поросенок, завизжал приникший к рулю водитель.

Пассажир на заднем сиденье машины скорчился, прижимая к себе завернутый в грязные тряпки сверток.

Уцелевший убийца резко повернулся навстречу. Горячее дуло револьвера ткнулось псине между глаз. Мгновение растянулось на целую… Ну, на минуту – точно.

Металлически щелкнул затвор.

Тишина.

Выстрела не было.

Громадная пасть сомкнулась на руке убийцы. Хортица резко мотнула башкой и, как тряпичную куклу, вышвырнула здорового мужика на обочину дороги. Вцепилась когтями в край крыши и, взмахнув крыльями, рванула автомобиль.

– А-а-а! – водитель страшно заорал.

Машину подбросило, развернуло поперек шоссе, перевернуло набок, с веером искр протащило по асфальту и приложило об столб.

Пассажир заднего сиденья вывалился наружу, с трудом поднялся на ноги. Настоящий джентльмен – холеный, ухоженный, в твидовом пиджаке поверх роскошного шотландского свитера, в стильном клетчатом кепи… Выбивался из образа только завернутый в грязные тряпки большой и тяжелый сверток у него на руках. Сверток, из которого рвался неумолчный детский плач… Топоча дорогими ботинками по асфальту, джентльмен бросился бежать.

Черная тень накрыла его. Крылатая борзая спикировала сверху – и громадные, способные разодрать надвое когти лишь смахнули кепи с макушки. Сквозь едва прикрывающий обширную лысину тонкий пушок волос торчала пара крепких острых рожек. Рогатый джентльмен продолжал бежать вдоль шоссе. Грязный кричащий сверток подпрыгивал у него на плече. Хортица спикировала снова – рывок! Ухваченный за ворот твидовый пиджак треснул пополам, повис лохмотьями, открывая хлопающие за спиной джентльмена нетопыриные крылышки. Рогатый припустил что есть духу… Хортица обрушилась в третий раз – и сквозь пропоротую в штанах рогача дыру вывалился голый крысиный хвост.

Взмахнув крыльями, черная борзая спланировала на асфальт.

– А-ах! – Вместо громадной собаки на шоссе стояла черноволосая девочка.

– А ну стой, рогатый! Отдай мальчишку! – гаркнула она вслед улепетывающему «джентльмену». И зачастила:

Встану я, благославясь,

пойду, перекрестясь,

из избы в сени,

из сеней в двери,

от дверей через порог,

со двора воротами.

Из ворот – на восток…

Рогатый бежал. Он перебирал ногами, с которых уже слетели элегантные туфли, открывая невероятно грязные, щербатые копыта. Он мчался изо всех сил… Но воздух вяз вокруг него, сгущаясь в черную массу, и он барахтался в этом густом желе, дрыгал руками и ногами, налегал грудью… но не отпускал болтающийся на плече сверток.

– Отвяжись от пацана! – заорала Ирка и тут же снова перешла на ритуальную скороговорку:

Уходи из избы дымом,

Из трубы ветром,

В темном лесу под смолистый пень…

Рогача дернуло вверх. Невидимый ветер рвал сверток у него из лап. Их растянуло в воздухе – рогач повис, болтая копытами, но его цепкие когтистые пальцы впились в грязные тряпки свертка. Плач изнутри стал громче, отчаяннее…

Не пойдешь добром,

Не послушаешь – пошлю на тебя Касияна Святого… –

угрожающе продолжала частить Ирка.

Не выпуская свертка, рогатый рухнул на землю. Вскочил, снова попробовал бежать – и снова остановился. Ирка видела лишь его спину с торчащими из-под лохмотьев крылышками и голый крысиный хвост.

Будет тебя закаливать,

Будет начищать,

Отдыху не давать… –

прокричала Ирка.

Теперь невидимый ветер реял над рогатым, посвистывая, словно сабля на ударе. Фьють! – остатки одежды облетели рваными тряпками. Фьють! – человеческую кожу рвануло над крыльями и содрало, как кожуру банана, открывая черную, матово отблескивающую слизью шкуру.

Будет выжимать,

Будет выжигать,

Пощады не знать.

Будет доглядывать,

Будет выведывать,

Милости не ведывать…

Людская личина слетела с рогача, точно маска, глянула на Ирку пустыми дырами глаз и унеслась вместе с ветром.

Будьте мои слова крепки и лепки,

Крепче булатного оклада,

Острее вострого ножа,

Отныне и вовеки веков, аминь! –

прокричала ведьмочка… и выжидательно уставилась на ободранного рогача.

– Ах-ха-ха-ха! – вместо ответа расхохотался тот… и ошметки облика «джентльмена» осыпались с него, как сухая шелуха. Тварь рывками вздымалась вверх, точно раскладывающаяся антенна. Разошлись в стороны широченные плечи, перевитые вздувшимися узлами выпуклых и каких-то совершенно нечеловеческих, неестественных мускулов. Вместо крохотных рожек надо лбом отблескивали сталью длинные рога. За сгорбленной, как у орангутанга, спиной колыхнулись кожистые крылья, и ядовитая слизь с них разлетелась во все стороны, прожигая насквозь асфальт. Черная шкура твари поросла мелкой курчавой шерстью. Существо медленно обернулось… Ирка увидела вытянутую морду, одновременно похожую на лисью и обезьянью, только из пасти торчали клыки, больше смахивающие на клыки кабана.

– А-и-и-и! – пронзительно завизжали сзади. Не рискуя повернуться к твари спиной, Ирка бросила быстрый взгляд через плечо… Высаженная ею на шоссе тетка стояла совсем рядом и, судорожно прижав руки к груди, самозабвенно орала:

– Черт! Черт! И вправду – черт!

– Заткнис-сь! – шикнула на нее Ирка. – Не говори этого слова! Никогда! Как угодно его называй, только не так!

– А-хах-ха! – снова торжествующе расхохотался черт. – Не говори этого слова! – глумливо повторил он – и голос его сейчас в точности походил на Иркин. – Почему ты с ней, ведьма? Зачем защищаешь глупых людей? Иди к нам, ведьма! Получишь все, что захочешь!

– Иди к нам, ведьма! Иди к нам! – из пустоты зашелестели бесчисленные голоса. – Получишь, что захочешь, ведьма! Что захочешь, то и получишь!

– Может, мне еще на шабаше тебе копыто поцеловать? Кое-что не треснет, а, беспятый? – угрожающе процедила Ирка.

– А и поцелуй, ведьма! Поцелуй-поцелуй! – издевательски прогундосил черт, и его длинный и тонкий, как у жабы, язык кокетливо облизнул растянутые по-собачьи черные губы.

– Поцелуй! – сладострастно выдохнул кто-то в ухо Ирке. – Нежный-нежный поцелуй! Поцелуй ведьмы! Цём-цём-цёмушка!

– Бе! – Ирка изобразила, как ее тошнит.

– А ты не брезгуй, не брезгуй! Поцелуй, может, и отпущу мальца! Ты ж за ним сюда пришла! – И черт сдвинул в сторону крыло. В его свисающих чуть не до земли мускулистых лапах бился мальчик – светловолосый, бедно одетый мальчик лет четырех.

– Мама! Мамочка! – крохотными ручонками дергая отгораживающие его, словно прутья тюремной решетки, пальцы твари, мальчишка рвался на волю.

– Сыночек! Василёк! – выскочив из-за Иркиной спины, женщина кинулась прямо к рогатой твари…

– Стой, дура! – завопила Ирка, но та не слушала. Очертя голову женщина подскочила к жуткому существу и схватила сына за протянутую к ней руку. Дернула к себе…

Мальчик закричал. В его крике была дикая, нечеловеческая боль…

– А-ха-ха! А давай, я ее для тебя сам оторву? Будет у тебя от сына ручка? – любезно предложил черт.

Ирка прыгнула вперед, дернула женщину за плечо и отшвырнула себе за спину прежде, чем тварь успела ее схватить. Острие посеребренного ножа полоснуло чудовище по пальцам.

– Ау-у-у! – Над лапой черта взвился клубок дыма, точно над костром; подвывающая тварь отпрянула назад, волоча мальчика за собой. – Уходи, ведьма! – утробно прогудел черт. – Ты не сможешь забрать его! Он – наш! – И длинные пальцы черта сомкнулись вокруг мальчика, оставляя на виду лишь бледное, заплаканное личико.

– Наш-наш-наш! – заорали бесчисленные голоса, воздух задрожал и собрался в складки, как смятая портьера, и корчащиеся, завывающие, орущие и плюющиеся хари вдруг начали высовываться из темноты, и ночь застонала под хлещущими ее нетопыриными крыльями. – Наш мальчишка! Его отец нам отдал! На бутылку сменял! Сперва курточку, потом мальчишку! Наш! Наш!

– Закон, ведьма! – проревел черт. – Древний закон! Родители владычествуют над детьми! Дети покорствуют родителям! Его отец сам отдал мальчишку нам! Напрасно ты гналась за нами, хортицкая ведьма! Он – отданный! Ты не сможешь к нему даже прикоснуться!

– Он что, правду говорит? – дергая Ирку за рукав, простонала женщина. – Правду?

– Отстань! – не глядя, отмахнулась Ирка. Весь недавний порыв и ярость словно вытекли из нее, как воздух из проколотого воздушного шарика. Сейчас она выглядела растерянной, отчаявшейся, смущенной… Неистовое зеленое пламя погасло в глазах; она больше не осмеливалась глядеть в перекошенную злобным торжеством морду твари, ее взгляд шарил по темному горизонту, метался, скользил над прочерченной по ночному небу линией электропередачи…

– При чем тут древний закон? – неуверенно пробормотала ведьмочка. – Сейчас… сейчас не древние времена! Сейчас на всяких родителей государство есть! – выпалила она.

Жуткие хари вспыхнули алым пламенем, и пылающий круговорот неистово завертелся вокруг Ирки, хохоча, хохоча, хохоча…

– Ну, насмешила, ведьма! – содрогаясь всем телом и разбрызгивая вокруг капли ядовитой слизи с крыльев, взвыл черт. – Госуда-арство… Ну, давай, погляжу, кого ты сюда притащишь – тетку какую-нибудь из этого… опекунского совета? – и черт снова захохотал, громыхая крыльями. – Посмотрю я, как она станет мальчишку у чертей отнимать! – И снова хохот, хохот, хохот, вой, визг, пылающие хари сквозь темноту, опаляющее дыхание, оскаленные клыки, выпученные зенки и тонкий, захлебывающийся детский крик: – Мама! Мамочка-а-а!

– Аа-а-а! – женщина тянулась к сыну сквозь гримасничающие перед ней морды, сквозь огонь и… не доставала, не доставала, словно крохотное, залитое слезами детское личико все время уплывало дальше, дальше…

– Закон, ведьма! Нет у тебя ни Силы, ни Права помочь мальчишке! – злорадно выкрикнул черт. – Меня убьешь – а мальчишка все равно наш! Ничего ты не можешь сделать!

– Я могу его сменять, – вдруг очень хладнокровно и деловито объявила Ирка – и глаза у нее вновь полыхнули зеленью.

Над опорой электропередачи, над проводами стремительно неслось что-то легкое, сверкающее, серебристое… Вот оно подлетело поближе… и стало видно, что это – мальчишка! Светящийся, словно сотканный из лунного серебра, мальчишка лет четырнадцати, одетый, несмотря на зимний холод, в джинсы и старую футболку. За плечами его бился на ветру роскошный алый плащ, да коротко остриженные волосы схватывал сияющий обруч. А еще – мальчишка спал! Лицо его было безмятежно, веки опущены… но каким-то образом эти закрытые глаза глядели – пристально и недобро, прямо на вцепившегося в плачущего малыша черта! Заложив крутой вираж, спящий пацан стремительно понесся на чертей… и в руке его вдруг возник полыхающий белым пламенем клинок!

– Здухач! Здухач! Воин сновидений! – взвыли лающие и ухающие голоса. Хоровод нечисти вокруг Ирки распался и, неистово завывая, полетел мальчишке навстречу.

– Раз! – сонным голосом выдохнул здухач, и его рассыпающий серебряные искры меч рубанул по мчащейся на него жуткой помеси летучей мыши и свиньи. Истошно завизжав, существо завертелось в воздухе, вспыхнуло дымным алым пламенем и исчезло. – Раз! – повторил здухач, острием клинка доставая крылатую макаку с копытами и мордой овцы. Тварь заблеяла так страшно, что закачались натянутые над шоссе провода – из разреза поперек живота на асфальт сыпались черные, лоснящиеся тараканы. Взвыла еще раз – и выщерив острые, как шилья, совсем не овечьи клыки, попыталась впиться пролетающему здухачу в ногу.

– Два! – бросил здухач, рубя по овечьей морде промеж рогов… Воздух заскрипел, как несмазанная дверь…

– Ах-ха-ха! – распахивая клыкастую пасть, захохотало существо – и из пасти у него вырвался длинный язык пламени. Вильнув в воздухе, здухач уклонился. Порез на животе твари стремительно затягивался. В один миг она стала больше, выше, шире, заслонила собой полгоризонта. Клыки в овечьей пасти вымахали в руку длиной и загнулись жуткими крючьями.

– Вот, черт! – сонно ругнулся воин сновидений.

– Он самый! – захохотала тварь и, распахнув огненную пасть, ринулась на мальчишку.

– Один раз, Богдан! – завопила с земли Ирка. – Их надо сбивать с одного удара, от второго они только сильнее становятся!

Но было уже поздно. Завывающие, улюлюкающие, лающие твари сомкнулись вокруг здухача – лишь отчаянно и бессильно полыхнул изнутри сполох его меча… Ирка внизу завизжала…

Словно вспоротый ножом, ахнул воздух, и из темноты на бешеной скорости вылетела деревянная швабра. Обхватив ее руками и ногами, к ручке припала девчонка – и неистово бились на встречном ветру ее светлые волосы, а под летающей шваброй, крутясь и подпрыгивая, болтался здоровенный тюк.

– Сюда, Танька, скорее! – завопила Ирка, подпрыгивая на месте.

– Бросай здухача! Держи-и ее! – взвыл главный черт, но…

Лишь хлопнул воздух, когда Танька пронеслась мимо вертящейся вокруг здухача драки. Метла просвистела над головой главного черта, и увесистый сверток ощутимо шмякнул его по рогам.

Танька пошла на снижение. Казалось, сейчас кончик швабры заедет Ирке в лоб… но в последнюю секунду Танька рванула швабру вверх… лишь привязанный к ручке сверток бухнулся у Иркиных ног.

– Богдан, вали оттуда! – закладывая вираж, провизжала Танька.

– Ба-бах! – Полыхнул неистовый всплеск серебра… и лезущих в драку чертей разметало по всему небу. Стремительным лунным бликом воин сновидений прочертил небо… и завис под электропроводами, прямо у Ирки над головой. Рядом, укрощая разогнавшуюся швабру, кружила Танька.

Ирка наклонилась, рванула плотно увязанную горловину мешка…

– Распрягайте, хлопцы, коней, та лягайте пош… пош… пошвать… По-ши-вать… – Разудалая песенка, даже не спетая – выоранная! – совершенно пьяным голосом, разнеслась над черным ночным шоссе.

Ирка запустила руку внутрь и за шкирку выволокла абсолютно пьяную… рожу. Прилагавшееся к роже тело прикрывал мешок, но впрочем, и рожи окружающим хватило – слетающиеся к своему главному черти вдруг начали замирать в воздухе, словно на лету прошитые убийственными для них молниями пророка Ильи.

Рожа повела бессмысленными, налитыми кровью глазами… и вдруг выщерилась в улыбке более страшной, чем оскал черта.

– Же-ена! – заплетающимся языком выдала рожа, упирая безумный взгляд в прячущуюся у Ирки за спиной женщину. – Ты чего тут… Ты почему… – Глаза беспорядочно завертелись, как у поломанной куклы, и уставились прямо на главного черта. Пойманный малыш враз перестал биться в лапах чудовища и вдруг попытался спрятаться между многосуставчатыми пальцами от устремленного на него взгляда. – А ты хто такой? – пробормотала рожа. – И чего пащенок твой при нем делает, а, жена? – Рожа вдруг стала наливаться дурной кровью, точно стремительно зреющий помидор. – Хахаль твой, да? – заорал мужик, дергаясь в Иркиной хватке, и даже попытался самостоятельно выбраться из мешка. – Убью! – взревел он. – И тебя, и вот его! – тыча пальцем в малыша, орал он. – Так и знал, что не мой он! Небось козла этого! – И мужик обвиняюще ткнул пальцем в рога черта.

Черт явно обиделся.

– Что ты такое говоришь, да разве ж я когда тебе… – немедленно запричитала женщина.

– Молчать! – тихо и страшно бросила Ирка и встряхнула мужика за шиворот так, что у него звучно лязгнули зубы. – Закон! – крикнула ведьма, снова встряхивая мужика. – Древний закон, черт! Отдавшего за отданного! Забирай отца и верни ребенка! Менка, черт, менка, и ты не можешь отказаться, потому что – закон!

– А ты не можешь менять, ведьма! – снова стискивая малыша в кулаке, как куклу, взвыл черт. – Поменять отца на сына может только мать!

– Он прав! – поворачиваясь к женщине, бросила Ирка. – Отдай ему вот это… – Она снова брезгливо тряхнула мужика за ворот. – И забирай малыша! – рывок – и, словно тюк, она сунула мужика тетке в руки.

Пальцы тетки скользнули по вороту мужа… пьяный рухнул на землю и бессмысленно заворочался там, то обиженно всхлипывая, то злобно кроя кого-то матом.

– Как… отдай? Как же так… отдай? – растерялась тетка. – Он же муж мне! Как же я его отдам… такому? – И она дернула головой в сторону черта – повернуться и поглядеть на чудовище решимости не хватило.

– Руками, – сказала Ирка – холодно и монотонно, словно не живая девчонка, а бесплотный голос в мобильном телефоне, сообщающий, что «абонент вне зоны». – Иначе у них останется твой сын. Они отправят его в темноту. Навсегда. До конца его жизни. Будут держать его там и кормиться его ужасом. Болью. Одиночеством. Потом он сойдет с ума – и они станут жрать его безумие. И до самого конца, до последнего дня он будет звать тебя. Звать и просить помочь.

– Я не хочу! Не хочу… Василёчек… – проскулила женщина. – А нельзя как-то… обоих… – Женщина попыталась заглянуть Ирке в лицо… Заглянула. С девчоночьего лица на нее в упор уставились страшные звериные глаза!

Ирка протянула руку и аккуратно сгребла сдавленно пискнувшую тетку за ворот куртки. Дернула к себе, заставляя нагнуться, и пристально уставилась в перекошенную, творожно-белую от ужаса физиономию.

– Эй-эй, ведьма! – предостерегающе завопил главный черт. – Она должна отдать мужа добровольно!

– Не волнуйся, косматый! – отчеканила парящая у Ирки над головой Танька. – Когда Ирка с ней закончит, тетка все сделает совершенно добровольно!

– Раньше надо было спасать обоих, – все тем же отстраненным тоном сказала Ирка. – Раньше, когда ты позволила мужу превратиться в животное. А потом отдала ему сына, чтоб он делал с мальчишкой, что хотел.

– Я боялась… – проскулила тетка.

– Твой сын тоже боится, – обдавая женщину ледяным паром своего дыхания, прошептала Ирка и, разжав ей пальцы, вложила в ладонь посеребренный нож. Пинок ноги…

– Чего пинаетесь, чего… – забормотал пьяный, перекатываясь от удара на спину.

– Тебе нужно только провести по его груди. Самым кончиком… – обхватывая пальцами кулак тетки вместе с зажатым в нем ножом, выдохнула Ирка и сильно рванула на мужике куртку.

Тихо хрустнула разлетевшаяся «молния». Распался пополам старый, воняющий свитер…

– Ну чего ты, чего… – опять забубнил мужик, ворочаясь на мерзлом асфальте. Его расползающийся, как гнилая бумага, взгляд сфокусировался на нависшем над ним бледном девчоночьем лице. Сквозь хмельную дурь мужик вдруг ощутил укол острого, как заточенный нож, страха. – Ты… Ты… – забормотал он, вглядываясь в светящиеся, как лампы, зеленые глаза и похожие на змей кудри черных волос. – Слышь, девка, ты… – и жалобно, почти на всхлипе, закончил: – Ты меня уважаешь?

Но девчонка только усмехнулась так, что мужик тоненько вскрикнул, как заяц под лапой охотничьего пса, попытался подняться… И сквозь глухую ночь над ним лунным бликом сверкнул нож…

– Кто разум пропил, кто волю продал – тот черту баран! – прошептала Ирка и сильным хлопком ладони толкнула зажатый у тетки в кулаке нож.

Женщина хрипло вскрикнула. Нож точно клюнул вниз, прямо в покрытую татуировками – русалки, паруса, якоря – грудь ее мужа. И легко, едва заметно царапнул кожу. Женщина рванулась в сторону, разжала пальцы, уронив глухо брякнувший об асфальт нож. Но на груди ее мужа уже проступила одна-единственная, крохотная капелька крови.

Мужик забился. Его выгнуло дугой с такой силой, что затылок ткнулся в стоптанные подошвы старых ботинок. Он начал извиваться, точно огромная гусеница, придавленная колесом машины. Перекатился на четвереньки. Запрокинул голову и жутко завыл.

Грязно-черные обложные тучи вдруг треснули, и в образовавшийся проем, словно рыцарь во вражескую крепость, ворвалась яркая, круглая луна. Серебристые лучи коснулись лица мужика… череп его затрещал, раздаваясь, и надо лбом взметнулись два туго закрученных рога. Волосы закурчавились, превращаясь в жесткую, колечками, свалявшуюся шерсть. Лицо вытянулось, тоже покрываясь шерстью, а истошный вой перешел в отчаянное, гневное блеяние.

– Бе-е-е! Бе-е-е! – По шоссе, пытаясь стряхнуть с себя обрывки штанов и куртки, прыгал здоровенный черный баран, и его копыта звонко стучали по асфальту.

– Чтоб ты провалилась, ведьма! – гаркнул черт и размахнулся…

– Мама-а-а! – брошенный с силой пушечного ядра четырехлетний малыш перевернулся в воздухе…

Чиркнуло, свистнуло, и стремительно пронесшаяся мимо Танька подхватила его.

– Мама! Мама!

– Василёчек! – прыгающая внизу женщина отчаянно простирала руки. Танька аккуратно спланировала вниз.

– Василёчек! – Женщина выхватила малыша у девчонки, поглядела на Таньку с ужасом, словно та и была похитившим малыша чертом, прижала к себе… И торопливо начала кутать в сорванную с плеч куртку. – Василёчек! Василёчек мой! – словно заклятье повторяла она.

– Ау-у-у! Гау-гау! – разразились яростными воплями кружащие в небесах черти.

– Ш-ша-шшш! – скаля крупные, как булыжники, зубы, главный черт шипел, и в его глазах разгоралось алое пламя пекла. Звучно щелкнули когтистые пальцы. Жалобно блея, баран подбежал к хозяину. Черт вскочил ему на спину… и коленями так стиснул лохматые бока, что баран только судорожно выдохнул да так и застыл с раззявленной пастью. – Всего-то ездовой баран – вместо ребенка! – прошипел черт, и его когти полоснули лохматый бок так, что шкура барана повисла лохмотьями. Баран больше уже не блеял, он стонал… – Думаешь, победила, ведьма? – черт повернул к Ирке увенчанную рогами голову.

Ирка нахально кивнула и… вдруг вытащила из кармана резиновые перчатки, какие надевают медсестры в больницах.

– Я все равно заберу мальчишку! – Пылающие глаза нашли малыша. Василёк вскрикнул и ткнулся лицом матери в плечо.

Ирка снова кивнула… и стала невозмутимо натягивать перчатки.

Морду черта перекосила жуткая ухмылка:

– Кто в наших когтях побывал, тот снова вернется! – утробно прогудел он. – Мальчишка вырастет, и я подловлю его – на водке, на наркоте, на деньгах…

Закончить черт не успел. Зависший у опоры электропередачи здухач взмыл повыше и… с размаху рубанул серебристым мечом по проводу. Длинная извилистая молния с треском расколола темноту ночи. Провод дернулся и, извиваясь, как змея, полетел к земле. Ирка прыгнула ему навстречу, ухватилась… и оттолкнувшись ногами, полетела прямо на черта. Тяжелые, с толстой подошвой ботинки с размаху врезались черту в грудь и снесли со спины барана… Черт опрокинулся навзничь и… Ирка всей тяжестью приземлилась ему на живот и со страшным криком ткнула плюющимся искрами проводом прямо в раззявленную пасть! Молнии заплясали между зубами черта.

– А-а-а! – чудовище заорало, молотя по асфальту крыльями и выгибаясь под навалившейся сверху девчонкой.

– Пших! Шши-и! – Беснующиеся молнии с треском вылетели из его покрытых шерстью острых ушей, затанцевали на кончиках рогов. – Шах! Шабах! – словно золотисто-серебряные спицы прокололи тело черта насквозь.

– А-а-а! – из пасти вырвался пронзительный вопль… тело главного черта принялось чернеть… и осыпаться мелкой сухой золой.

– А-а-а! – новый вопль наполнил воздух, истошно голося; мелкие черти клубились в ночном небе.

Стоящая по колено в золе черноволосая девчонка выпрямилась:

– Ну? – гаркнула Ирка, запрокидывая залитое потом и измазанное гарью лицо – в руках ее бился и стрелял электрическим пламенем провод. – Кого еще интересует этот мальчик?

Ночь над шоссе снова наполнилась пронзительным воплем… и опустела. Погасли мельтешащие огни, затихли крики, спряталась за тучи луна. Темнота грязно-черным куполом висела над опустевшим шоссе. Только баран цокал копытами и жалобно блеял.

Здухач подлетел к столбу электропередачи и ударил по нему мечом. Провод у Ирки в руках еще разок дернулся и затих.

– Люблю наше время! – с нервным смешком сказала Ирка. – Вот как бы в старину мы посреди зимы молнию устроили? Единственное, что убивает чертей. – Она выбралась из кучи золы и принялась старательно топать ногами, стряхивая грязь.

Вдалеке мигнул светом окон и провалился в темноту жилой район…

Танька виновато вздохнула.

– Ну что же нам было делать? – в пустоту спросила она, спланировала вниз и зажгла фонарик.

– Это… это как же? – охнула женщина, прижимая к себе спасенного малыша. Но глядела она только на мыкающегося вдоль обочины барана. – Вы ж говорили… Если удастся… Он обратно превратится? – И она устремила обвиняющий взгляд в спину неподвижно застывшей невдалеке Ирки.

– Мы говорили – может быть. – дипломатично ответила Танька. – Далеко это у него все зашло. Обратно не вернуть. – И она снова с сожалением поглядела на мечущегося по обочине барана.

– А по-моему, так даже лучше, – сонно выдохнул серебристым призраком покачивающийся между проводами здухач. – Теперь от него хоть польза будет. Заведете еще пару овечек…

– Ты что ж такое говоришь? – взвыла женщина. – Чтоб мой собственный, родной муж… И с какой-то овцой?

– Вы чем-то недовольны? – прозвучал тяжелый, как могильная плита, голос, и Ирка медленно обернулась. И снова на женщину уставились страшные звериные глаза.

Тетка слабо пискнула и попятилась назад, волоча сына за собой.

– Я… Я всем довольная… Всем! – завопила она. – Спасибочки, да спасибочки! – залепетала она, старательно кланяясь на все стороны – то Ирке, то Таньке, то плавающему в воздухе здухачу. – И что сыночка спасли… И что мужа в барана обратили тоже… Тоже! Ему, и правда, лучше так! И овечек я заведу! – взвизгнула тетка, безумным, неотрывным взглядом всматриваясь в лицо Ирки. – Я… Я к матери уеду! В деревню! У меня мать строгая, у нее хозяйство…

Танька поморщилась – никогда она не считала, что расти в деревне лучше, чем в городе. Но в сложившейся ситуации…

Темной тенью Ирка метнулась к женщине и та слабо, задушенно вскрикнула, ощутив, как у нее на затылке смыкаются когти.

– В деревню – хорошо, особенно, если мать строгая, – прошипела нависающая над ней черноволосая девочка, сейчас вызывающая у женщины больший ужас, чем все черти вместе взятые. – И помни! – Когти на затылке сомкнулись еще крепче, женщина почувствовала, как за шиворот течет что-то теплое, но не посмела даже шевельнуться. – Если ребенка отдает чертям отец – мать может спасти его, отдав взамен самого отца. А если ребенка отдаст мать… Нет для него ни надежды, ни защиты, ни спасения. Никто и ничем ему не поможет! – страшный шепот сочился женщине в уши, шебуршал под черепной коробкой, морозом продирал спину. – В общем, если я узнаю, что тебе надоело возиться с пацаном и ты отдала его… – очень буднично закончила Ирка. – Я приду за тобой! – И у самого горла женщины звучно лязгнули собачьи клыки.

Тетка завизжала. Хватаясь ручонками за мать, заревел Василёк.

– Иди домой, Ирка! – касаясь плеча подруги, мягко сказала Танька. – А мы Василька с мамой домой проводим, и тоже спать! Во всяком случае, я, этот-то и так сейчас дрыхнет, – усмехнулась она здухачу. – А ты иди, а то на тебе лица нет! – искоса поглядывая на торчащие из-под Иркиной верхней губы клыки и обрастающие шерстью уши, добавила Танька. – Скоро одна сплошная морда останется.

– Ладно, пойду, – жестко проведя ладонью по щекам, не стала спорить Ирка. Она бросила на тетку последний короткий взгляд, круто повернулась на каблуках и, не оглядываясь, пошла в сторону темных, погасших жилых домов.

– За что она меня так ненавидит? – услышала она за спиной плачущий голос женщины.

– За компанию! – недобро бросила в ответ Танька.

ПРОЛОГ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ

Уходящая в темноту Ирка криво усмехнулась. Действительно, за компанию. С собственной мамой. Откуда они берутся, такие? Она даже не винила отца Василька – она просто не думала об этом существе, обратившемся в скотину гораздо раньше, чем у него и впрямь появились рога и копыта. Но мать, мать Василька! Как она могла? Смотреть, как отец лупит мальчишку, как Василёк мерзнет и плачет от боли и голода, и ничего, ничего не делать! Почему ей было все равно? Спохватилась, только когда ворвавшееся в дом чудовище с рогами и крыльями уволокло ее сына – с полного согласия пьяного папаши!

А что должно случиться с самой Иркой, чтобы ее мама вспомнила о ней там, у себя, в Германии? Да хоть узнает ли она? Когда Таньки долго нет дома, в глазах у ее мамы поселяется тревога – тихая, молчаливая и неотвязная. А когда Танька возвращается, лицо ее мамы словно вспыхивает мгновенным облегчением. Танька счастливая. И Богдан тоже. А Ирка… Девчонка зло выдохнула сквозь стиснутые зубы. Мама, я привыкла жить без тебя, я научилась, но все-таки, мама…

– Мама! – откуда-то из погруженного в кромешный мрак переулка позвал тоненький детский голосок. – Мамочка! – и в темноте горько и жалобно заплакали.

Ирка остановилась. После всего случившегося – снова детский плач? Это могло быть неспроста… Это могло быть ловушкой…

– Вот черт! – раздосадованно пробормотала себе под нос Ирка и принялась озираться.

– Ой! – задушенно выдохнули в темноте. – Брат! Она нас видит! Видит!

– Молчи! Ничего она не видит! – откликнулся едва слышный шепот. – Это она так ругается!

В темноте затаились. Ирка чувствовала, как они замерли под прикрытием густых теней – неподвижные и в то же время готовые в любую секунду броситься: то ли на нее, то ли бежать. Внимательные глаза настороженно следили за ней. Даже тот, кто плакал, сейчас затих, только дышит – глубоко и нервно.

Двое. Маленькие. Боятся.

Ирка нерешительно потопталась на месте. Правильнее всего уйти. Хватит с нее на сегодня заботы о детях – если там действительно притаились дети. Ага, уйдешь, а потом саму себя обглодаешь, как косточку – а вдруг и впрямь беда, могла помочь и не помогла. Подойти? Какая-нибудь киношная героиня и впрямь подошла бы – и получила тяжеленьким по башке в благодарность за заботу.

Не отрывая глаз от напряженно сопящей тьмы, Ирка сделала шаг назад, еще… И скрылась за углом дома.

Какое счастье, что они с ребятами отрубили свет, что темнота вокруг – хоть глаз выколи! Вот чего сейчас не хватало, так это запоздалого прохожего, оторопело наблюдающего, как, прижимаясь к стене, здоровенная черная борзая машет крыльями на уровне второго этажа. Стараясь не скрипеть когтями по кирпичу, Хортица влетела в переулок. Кажется, здесь… Она зависла в воздухе. Темнота больше не была темной – сквозь нее отчетливо проступали скорчившиеся под окнами маленькие фигурки. Теплые куртки, перчатки, смешные вязаные шапочки с козырьками… Похоже, и правда дети. Только вот запах от них… странный… неприятно знакомый.

– Ушла! – облегченно вздохнул один, продолжая вглядываться в начало переулка, где пару секунд назад стояла Ирка.

– А может, она бы нас к маме отвела? – дрожащим от страха и надежды голоском спросил второй.

Первый только скептически хмыкнул в ответ.

– Мама нас сама найдет! Обязательно, вот увидишь! – отрубил он так решительно, что сразу стало понятно – он уже ни во что не верит и ни на что не надеется. И если бы не надо было утешать младшего брата, сейчас бы сам ревел взахлеб.

Этого Хортица уже не выдержала. Она еще раз внимательно прислушалась и принюхалась. В квартирах суетятся, ругаются, в «аварийку» звонят, а на улицах точно никого – ни людей, ни нелюди. Дети и впрямь одни… Черная борзая оттолкнулась лапами от стены, кувыркнулась в воздухе… Черноволосая девочка приземлилась перед малышами.

– Ой! – пискнули оба, вжимаясь лопатками в промерзшую стену.

Из-под задравшихся козырьков вязаных шапок на Ирку смотрели… маленькие красные глазки над поросячьими пятачками на покрытых черной шерсткой мордочках.

«А под шапками наверняка рожки!» – сообразила Ирка. Вот почему запах знакомый. Еще бы не знакомый!

– Чертенята! – невольно выдохнула она.

– Ой! – снова пискнула парочка. Младший скорчился еще сильнее, зато старший вскочил и шагнул вперед, закрывая собой брата.

– Иди мимо, человек! – с решимостью отчаяния крикнул он. – Ты нас вообще видеть не можешь!

– Ну вижу же… – с кривой усмешкой процедила Хортица.

Чертенята, чтоб их папа-черт побрал! Самые настоящие! Младшему примерно лет пять, старшему – семь… Ухоженные, хорошо одетые, здоровенькие… А значит… Семь и пять лет назад где-то из человеческих семей исчезли младенцы, а на их место в колыбельки легли вот эти – подменыши! Тогда – больные, едва живые! И человеческие родители возились с ними, кормили, выхаживали, лечили… любили, думая, что это их собственные дети! А через два года лишились, когда их чертовы родители вернули выхоженных человеческой любовью чертенят домой! А люди искали пропавших детей, метались, плакали… не зная, что их настоящие дети пропали уже давно.

Что сталось с ними? Их бросили в лесу, на верную смерть? Сделали рабами старших чертей, заставляя прожить всю жизнь в боли, страхе, усталости? Отдали старым чертовкам, чтоб те воспитали из них новых чертей – бывало и такое. В любом случае, пять лет… семь лет назад… Время, когда сама Ирка была еще ребенком. Когда не было у нее колдовской Силы. И ничего не вернуть. Не спасти, не помочь, не защитить. Поздно. Человеческому миру те дети уже не принадлежат.

Зато подменыши сейчас здесь! В полной ее власти. Видеть Ирка себя не могла, но чувствовала, как глаза вновь начинают светиться зеленым.

– Так она ж ведьма, брат! Вот и видит! – по-детски неуклюже запрокидывая голову, чтобы козырек не наезжал на глаза, сказал младший. – Ты робленная или рожденная? Лучше б робленная, конечно, – рассудительно прошепелявил он. – А то рожденные нас совсем не слушаются.

– Вас обязательно надо слушаться? – недобро прошипела Ирка.

Черти, во всей красе! Единственное, что им надо – власть над людьми! Даже таким маленьким.

Младший чертенок вдруг испуганно съежился, кажется, почувствовав гнев в ее голосе.

– Если ты робленная, мы б тебя попросили нас к маме отвести, – жалобно проныл он. – Холодно очень… Ножки болят… – снова начал всхлипывать он. – Я к маме хочу! Я боюсь! Тут страшно! – и он окончательно ударился в рев – судорожно всхлипывая и вздрагивая всем телом. – Тут Хо-ортица бродит! Она нас съест!

– Кто? – мгновенно теряя весь запал, охнула Ирка Хортица.

– Ведьма Ирка Хортица – не знаешь, что ли? – презрительно бросил ей старший чертенок, присаживаясь рядом с братом и обнимая его за плечи. – Ну ты того… Не реви… Нету тут Хортицы, нету, успокойся! Спит она! Все люди спят, и она спит! – Он повернулся к Ирке и переспросил: – Правда ж, спит? Не может же она каждую ночь по улицам бродить? Город большой… Она нас не найдет, как думаешь? – Он с надеждой посмотрел на Ирку, и глаза его молили: успокой, пожалей, скажи, что страшная Хортица нас не тронет…

– Да чего она вам сделает – Хортица? – растерялась Ирка. – Вы же черти! То есть, эти… хохлики… нельзя чертей поминать…

– Она чертям как раз и делает! – испуганно озираясь по сторонам, задушенно прошептал старший. – Ее у нас все, даже взрослые, даже старшие черти, даже… мама боится!

– У нее пасть – во! – вмешался младший, разводя руки в пушистых варежках, чтоб продемонстрировать Ирке размеры ее собственной пасти. – Зубы – во! Когти – во! Крыльями машет, а глазищи зеленым огнем горят – у-у, страшно!

Ирка торопливо опустила веки, прикрывая свечение глаз.

– Как завидит черта, так сразу на него кидается! И не спасешься от нее! Сколько уже наших она… того… – нажаловался старший, а младший опять принялся всхлипывать, вздрагивая от плача и страха.

– Так это… можно подумать… – возмутилась Ирка. – Они сами виноваты! Нечего было…

– Мы не виноваты! – Теперь слезы покатились по лицу старшего. – Мы ничего плохого не делали! Мы маленькие еще… А она ведь и нас тоже…

– Ключевое слово – «еще». Еще ничего плохого не делали. Маленькие еще, – приваливаясь плечом к стене, точно ее не держали ноги, пробормотала Ирка и недоуменно поглядела на доверчиво задравших к ней пятачки чертенят. Были б на их месте взрослые черти – понятно, что делать… А эти… Подменыши… Нечисть поганая… Малыши. Замерзли, есть хотят, к маме просятся. Страшную Хортицу боятся.

– Вот ч-ч-ерти! – процедила Ирка. – Откуда вы взялись на мою голову?

– А нас мама из проруби вытолкнула! – на мгновение отвлекаясь от плача, пояснил младший.

– Мы в Днепре живем. У моста, – буркнул старший.

Ирка невольно кивнула – у опор моста много водилось всяких… И потопельник, и русалок парочка. Почему бы и водяным чертям там не пристроиться?

– А вчера Водосвятие было – лед над самым нашим домом вырубили! – продолжал старший. – Когда воду святить начали, так вокруг люди, люди…

– Некоторые голые даже! – таинственным шепотом сообщил младший.

– Не голые, а в плавках! – строго поправил старший.

– У одного дядьки там такой живот был, что никаких плавок из-под него не видно! – строптиво возразил младший. – Этот дядька со своим животом ка-ак в прорубь прыгнет! И прямо на крышу нашего дома! Крыша – крак!

– Мама нас в охапку – и наружу! А потом еще тетка прыгнула – и дому совсем конец вышел! Мама говорит – быстро на берег! – подхватил старший. – Мы выскочили, а там еще больше людей! Мы как побежим! Очень быстро, как мама велела! Бежали, бежали и вот… потерялись! – беспомощно закончил он.

– Мама нас и-ищет! – И младший снова занялся любимым делом – заревел.

– Будем надеяться, – Ирка пожала плечами. Если даже человеческие матери не всегда своих детей ищут, чего требовать от чертовки? А ей что делать? Нет, первая мысль всегда самая правильная – надо было мимо идти! И сейчас еще не поздно – повернуться и уйти! Это все, что она может сделать для парочки мохнорылых – и плевать, что они дети! Будь они взрослые – вот тут никуда бы она не пошла! Пусть благодарят свое чертово детство, что страшная Хортица согласна пройти мимо! Но все-таки… Дети ведь…

– Все, – сказала Ирка. – Сдаюсь. Я еще об этом пожалею… – сама себя предупредила Ирка. Сама себе поверила – сразу и безоговорочно. Пожалеет обязательно. Но что же ей остается?

– Никуда не уходите, – скомандовала она чертенятам и направилась к смутно белеющей сквозь мрак незаконченной стройке. Там наверняка должны быть палки, доски, что-нибудь такое… Вернулась Ирка, волоча на плече широкую доску. Чертенята покорно ждали – кажется, у них просто не осталось сил осторожничать и подозревать. Ирка неодобрительно цокнула языком – вот так их, наивных, и ловят всякие торговцы органами… и страшные ведьмы Хортицы!

– Садитесь! – кивая на доску и одновременно вытаскивая из сумки баночку полетной мази, скомандовала она. Конечно, удобнее перекинуться – если уж она толстую тетеху на спине таскала, так чертенят даже не почувствует. Но как перекинешься, после рассказа о жуткой Хортице с когтями, зубами и крыльями. Вот тут чертенята и порскнут в разные стороны, и неизвестно куда забегут, олухи, города же совсем не знают…

– А мы полетим? – глядя на Иркины приготовления, охнул младший, и его жутковатые красные глазки стали круглыми-круглыми! И перепуганными! – Мы никогда раньше не летали, мы только под водой…

– Значит, придется вас держать, – смиренно вздохнула Ирка – какая разница, если уж она все равно собирается выступить в роли аэротакси для чертей?

Она сгребла чертенят в охапку и усадила их перед собой. Доска с тремя пассажирами медленно взмыла в воздух и неторопливо поплыла в сторону Иркиного дома. Под рукой у нее зашебушилось, и любопытный пятачок высунулся поверх Иркиного локтя.

– Как кра-асиво! – протянул чертенок, когда кромешный мрак обесточенного района сменился сверкающей россыпью городских огней. – Будто звездочки на земле!

– А быстрее можешь? – потеребил Ирку когтистой лапкой старший чертик. Алые его глазенки горели азартом.

– Эге-гей! Ура! – вопили окончательно развеселившиеся чертята, когда доска на полной скорости пронеслась над проспектом и, прошибая завесу деревьев, спикировала вниз, в старую городскую балку, на дне которой и стояла Иркина развалюха.

– Побудете пока у меня… – прошептала Ирка, заставляя доску зависнуть напротив окна своей комнаты. Интересно, «пока» – это до каких пор? И что ей дальше с ними делать?

– Мы идем к тебе в гости? Правда-правда? – восторженно ахнул младший чертенок. И немедленно похвастался: – А мы уже были в гостях, с мамой. Целый один раз! У дядюшки болотного черта.

– На болоте? – рассеянно поинтересовалась Ирка, подцепляя кончиками пальцев неплотно закрытую раму – еще удирая вечером в окошко, оставила открытой, но сейчас рама примерзла…

– Не-а, – протянул младший. – Дядюшка давно на болоте не живет! У него, знаешь, какой дом? О такой! – чертенок развел лапки и восторженно заулыбался. – А машина какая – большая, черная, джип – внедорожник называется…

Старший чертенок чувствительно саданул братца пальцем под ребро и поглядел выразительно. Ирка даже раму в покое оставила. Кажется, младшему закрывали рот, чтоб не болтал лишнего. Про дядюшку-болотного, у которого вместо положенного по статусу болота – «о такой!» дом и джип-внедорожник?

– Зато мы никогда не были в гостях у ведьмы! – дипломатично сказал старший.

Ирка испытующе посмотрела на него, пожала плечами – очень ей нужны их чертовы секреты! – и настежь распахнула окно.

– Ну тогда проходите! – объявила она, ссаживая чертенят на подоконник.

С радостным писком младший попытался спрыгнуть внутрь комнаты, и тут же был пойман старшим за курточку.

– А ты нас не обидишь? Страшной ведьме Хортице не отдашь? – строго спросил старший брат, крепко держа отбивающегося младшего за полу.

– Скажем так… Я вас никому не отдам, кроме вашей мамы, – увильнула от прямого ответа страшная ведьма Хортица.

– Ура, – пискнул младший, доверчиво улыбаясь ей пока еще беззубым ртом, и чертенята радостно нырнули в теплую темноту дома.

– Мяу! – тихо сказали позади.

Ирка обернулась. Ее кот сидел на груше и походил на большой лохматый шар. Дыбом стояло все – шерсть, усы, топорщащиеся уши, хвост трубой, а кошачьи глаза стали круглыми от изумления, словно два блюдца.

– Ну а что мне было делать? Не бросать же их! – развела руками Ирка и, спрыгнув в комнату, втащила за собой доску и закрыла окно. – Спать будете здесь, – объявила Ирка, кивая на свой заранее расстеленный диван.

– А мама говорит, прежде чем укладываться спать, надо умыться и почистить зубы, – с важностью сказал младший.

– Какая у вас… правильная мама, – подавилась воздухом Ирка. – Только… давайте вы сегодня без умывания, ладно? А то ванная на первом этаже, а там… – Ирка замялась, не зная, как объяснить.

– Там – страшное? – глаза младшего чертенка округлились. – Страшнее, чем ведьма Хортица? – замирающим голоском спросил он.

Ирка представила свою бабку, разбуженную посреди ночи плещущимися в ванной чертями, и совершенно искренне кивнула:

– Намного страшнее!

Без единого слова чертенята нырнули под одеяло и затаились, испуганно поблескивая красными глазенками.

«Только бы сказку не заставили на ночь рассказывать! – мысленно взмолилась Ирка. – А то я им такое расскажу… до чертовой пенсии вспоминать будут!»

Из-под одеяла донеслось тихое сопение – чертенята спали, уткнувшись рожками в подушки. Ирка встала, выключила свет… потом вернулась и подоткнула им одеяла.

Бесшумно, стараясь не скрипнуть ни единой ступенькой, соскользнула по лестнице. Постояла, прислушиваясь, у закрытой двери бабкиной спальни и тихонько шмыгнула на кухню. Лечь ей сегодня не светит, так хоть чаю выпьет.

Спать хотелось неимоверно, но Ирка понимала, что, даже если выселит чертенят со своего дивана, все равно не уснет. Перед глазами кружился, кружился, не останавливаясь, хоровод лиц и морд – бледный Василёк, его перепуганная мамаша, старший черт, бараньи рога… и все исчезало во вспышке электрического разряда и осыпалось черной, пахнущей паленой шерстью золой. А перед глазами Ирки вставали чертячьи мордочки с любопытно шевелящимися пятачками под козырьками смешных вязаных шапок.

– Бум! – Ирка звучно стукнулась лбом об стол, подскочила, бессмысленно моргая сонными глазами. Что она делает ночью на кухне? Ах, да, чай пьет! Потому что кровать занята… Устало позевывая, она набрала чайник и поставила его на огонь.

Что она будет делать, если их чертова мать на самом деле ни черта их не ищет? В смысле, ни чертенка – ни одного, ни второго. Что она скажет утром бабке? «Бабушка, знакомься – это чертенята. Чертенята, знакомьтесь, это моя бабушка. Она гораздо хуже вашей, чертовой, и мы прямо сейчас в этом убедимся…»

– Мяу! – предостерегающе сказал Иркин кот, заглядывая с ветки груши в открытую форточку кухни. – Мяу.

Ирка прислушалась… вскочила и бесшумно выскользнула на крыльцо. Пробежала через сад и остановилась у ярко освещенной фонарем калитки. Точно! За калиткой кто-то был. Большая тень то приближалась, бесформенной кучей выглядывая из-под калитки, то удалялась снова, словно тот, кто мыкался на улице, никак не мог решиться нажать кнопку звонка. Еще не хватало, бабка же проснется! Ирка распахнула калитку.

За калиткой стояла чертовка. Встрепанная, запыхавшаяся и перепуганная насмерть! Ее рыльце гораздо меньше, чем у чертенят, походило на свиной пятачок – просто вздернутый курносый нос с глядящими наружу ноздрями. На лице почти не было шерсти, только гладкий пушок. Но сбившийся на сторону дешевый парик открывал торчащие надо лбом рожки, а обуться чертовка и вовсе забыла и теперь цеплялась за забор, покачиваясь на подгибающихся копытцах.

При виде Ирки силы вовсе оставили ее, и она рухнула на колени прямо в наметенный у калитки снег.

– Не убивай! – прошептала она, запрокидывая к Ирке залитую слезами морду. – Детей не убивай! Меня возьми, ведьма Хортица! Со мной делай что хочешь, только детей… отпусти! – Она умоляюще протянула к Ирке когтистые лапы. – Они… не виноваты ни в чем! Они… маленькие!

– Человеческие дети тоже маленькие! Не заметила, чтоб ваших это сильно останавливало, – злобно буркнула Ирка.

Чертовка стояла на коленях и молчала. Только плакала. Ирка еще немного потопталась у калитки… наконец повернулась к чертовке спиной и пошла через сад к дому.

– Ну чего встала, заходи. Только тихо! – бросила она через плечо.

Мгновение позади царила тишина, а потом Ирка услышала на садовой дорожке робкий, спотыкающийся цокот копыт. Чертовка шла. Всхлипывала, тряслась и шла прямо в логово страшной ведьмы Хортицы. «Она ведь на самом деле не надеется спасти детей, – поняла Ирка. – Не надеется, что их отпустят, но все равно идет!»

– Вот, – мрачно буркнула она, когда, следуя за Иркой, чертовка бесшумно взлетела по лестнице на второй этаж. И распахнула дверь в свою комнату. И ткнула пальцем в диван, где безмятежно спали умаявшиеся чертенята. – Вообще-то, я бы не советовала их будить прямо сейчас.

– А… как же… – чертовка глядела на Ирку еще испуганными, еще не понимающими, но уже не такими отчаянными глазами.

– Ну… – Ирка досадливо передернула плечами – нет, в такую дурацкую ситуацию она еще не вляпывалась! – Можешь тут пока посидеть… Я даже чаю тебе налью! – процедила она.

– Ты? Мне? Чаю? Но как же… – забормотала чертовка.

– Сама не понимаю! – оборвала ее Ирка. – Но вроде как нехорошо… человек… то есть, черт, конечно… – покосившись на рога чертовки, исправилась Ирка. – В дом пришел! Надо хоть чаю…

Они сидели в Иркиной комнате: Ирка возле стола, чертовка с зажатой в когтях чашкой устроилась в ногах у спящих чертят и то и дело поглядывала на них, словно боясь, что исчезнут. И бормотала, бормотала и улыбалась, радостно и бессмысленно, точно пьяная. Ирка даже подозрительно покосилась на чашку – обыкновенный чай, ничего она туда не подливала точно! Но чертовка и впрямь была пьяна: счастьем, облегчением, и что дети нашлись, и вот спят себе, и страшная Хортица их отпустит, и не такая она уж страшная на самом деле, то есть страшная, конечно, но, сегодня, видать, настроение у нее хорошее, повезло, и чертовка бормотала, рассказывала…

– Я ведь одна, одна совсем – думаешь, легко одной-то двоих детей…

– Я пока еще не думаю, мне рано, – мотнула головой Ирка, но чертовка ее не слушала.

– Черт-то мой, как младший наш родился, сразу свалил – надоело ему, видишь ли! Ну и пусть валит к своей матери – к свекрови моей, то есть, всю кровь из меня повыпила, у-у, ведьма проклятая! – Чертовка осеклась, испуганно взглянула на Ирку, но, увидев, что та не злится, продолжала: – Специально на дне реки поселилась, не хотела, чтоб дети без матери росли, как у этих, современных чертовок – все на работе да на работе, а чертенята, как бурьян… А на дне что, жизнь простая, да много ли надо, зато с детьми не расставаться – я сама за ними и присмотрю, и всему научу, и поберегу… Но теперь все-е-е! – Чертовка решительно взмахнула чашкой, так что капли чая рассыпались по полу. – Хватит! Чтоб прямо на крышу голые мужики с бабами сыпались, да чтоб детей потом найти невозможно… Хватит! Мне братец-болотный еще когда говорил – перебирайся ко мне в город, я тебе работу найду, жилье… У меня брат, знаешь, какой? – восторженно выдохнула чертовка.

– Какой? – стараясь казаться равнодушной, спросила Ирка. Ее все больше интересовал этот братец-болотный, который приглашает перебраться в город, у которого дом и джип, и работу может найти… Какую работу можно найти для чертовки – с рогами и копытами? Козой на ферме? Так черти коз на дух не выносят, чтоб там не малевали всякие средневековые художник! Интересное кино получается… Кажется, что-то новенькое появилось в жизни местных чертей, а она и не заметила, а еще «страшная ведьма Хортица».

Видно, недостаточно равнодушия оказалось в Иркином голосе – чертовка вдруг поперхнулась чаем и шумно закашлялась, испуганно косясь на Ирку. Та невольно потянулась – хлопнуть по спине, но чертовка шарахнулась в сторону, едва не свалившись с дивана, и вскочила…

– Братец какой? – Она неловко поставила чашку на стол, и глаза ее метались, как испуганные мыши. – Обыкновенный, черт как черт… Болотный… В грязи живет, тиной укрывается…

– Хм… – с сомнением хмыкнула Ирка.

Чертовка попятилась.

– Я… я пойду! Детей возьму и пойду! Утро скоро… – Она судорожно дернула головой в сторону темного окна. – Еще увидит кто…

– Ну, иди… – настороженно следя за ней, согласилась Ирка. И впрямь, лучше будет если вся чертова компания как можно скорее уберется из ее дома. Пока она не передумала. Пока не взяла вот эту доверившуюся ей нечисть за шкирку да не тряхнула как следует! Мигом расскажет все: и про братца, и про что Ирке будет угодно…

Ирка дернула старшего чертенка за лапу:

– Эй, вставай! И валите отсюда… к чертовой матери!

Но первым вскочил младший… Глянул поверх Иркиного плеча… и с криком:

– Мама! Мамочка! Ты пришла! – сиганул чертовке на шею.

– Я… Я никогда не забуду… Я для тебя… Все, что хочешь… – уже стоя на улице и радостно прижимая к себе своих чертенят, счастливым голосом выдохнула чертовка.

– Разве я просила твоей благодарности? – буркнула Ирка и с грохотом захлопнула калитку.

И плевать, если даже бабка проснется! Злобно пиная подворачивающиеся под ноги обломки сосулек, Ирка побрела к дому. Вот ведь чертовка… Чертовка! И та любит своих детей, и заботится, и никогда не бросает… А человеческие мамы… Мама Василька… И ее собственная, Иркина мама… Почему они…

Глава 1. Нежданные гости из Германии

Месяц спустя

Ирка выбралась из покрывающих склоны старой городской балки густых кустов и, пошатываясь, двинулась к дому. Голова у нее кружилась. Все это было… невероятно! Даже для нее – невероятно! Она только что сражалась со змеицей – со здоровенной разъяренной драконицей!

Огнекрылая Дъна, Верховная Хала, Повелительница Грозы, явилась в мир людей, и была битва великая меж ней да Иркой Хортицей, змееубийцей, наднепрянской ведьмой, дщерью бога Симаргла, и разразилась битва сия из-за самого Айтвараса Жалтиса Чанг Тун Ми Луна, Великого Дракона Вод, царевича-полоза, младшего сына повелительницы змеев Табити-Змееногой!

Короче, Ирка с Диной из-за парня подрались¹.

Из-за Айта, наглой, гадской (в полном смысле этого слова!) морды. Ирка выиграла. Она выиграла уже в тот момент, когда Дина, золотоволосая красавица (если в человеческом облике), не помня ни чести драконьей, ни законов, установленных Матерью Табити, ринулась через границу между мирами – убивать проклятую человеческую ведьму! На которую совершенно по-хамски запал единственный мало-мальски подходящий жених-змей! И теперь помолвка между Айтварасом и Дъной, и без того бывшая делом сомнительным (чтоб там себе Дина не думала!), стала и вовсе нереальной! Вы пробовали когда-нибудь заставить дракона – жениться? Если он не хочет? Вот и не пробуйте – целее будете!

Уничтожить Ирку не вышло, хотя Дина честно старалась. В человеческом мире добропорядочную змеечку поджидает столько соблазнов – то развлечения, то шопинг, то другие парни, которые без ума от ее фигуры и золотых волос (ха, они еще не видели какой элегантный у нее хвост – совсем бы обалдели!). А потом сам Айт прорвался к месту битвы – через миры и расстояния, сметая границы и преграды… И чуть не откусил Дине голову (в полном смысле слова – он ведь в драконьем облике явился!).

Но Ирке было наплевать на Динину голову! Они с Айтом целовались! В смысле, Айт с Иркой, а не с Диной, конечно… На крыше торгового центра! Крышу снесло – напрочь! И у Айта, и у Ирки, ну и у торгового центра заодно. И теперь Ирка не знала… не понимала… не могла подумать… То есть думала она непрерывно, только роящееся у нее в мозгу безумие трудно было назвать мыслями – пылало бешеное солнце над крышей высотки, а между ней и таким близким небом плыло лицо Айта, его отчаянные, сумасшедшие глаза, и он наклонялся к Ирке…

Ирка подняла руку и медленно коснулась губ. Ей казалось, губы горят, ей казалось, она чувствует прикосновение Айта, видит, как небо рвется навстречу расправляющему крылья дракону и ей, ей, ей одной… рядом с ним.

Свисающий у Ирки с локтя кот негодующе мявкнул. Ирка снова подхватила его. На самом деле кот мог запросто шагать собственными лапами, но… Ирке нужен был кто-то рядом!

Она целовалась с парнем… Змеем… Драконом… Айтом!

Поселившееся на губах солнце перебралось на щеки, потом на шею… Ирке казалось, у нее горит все лицо.

– Что теперь Айт обо мне подумает? – растерянно глядя на кота, спросила Ирка.

Все знают, что надо быть гордой… и неприступной… не давать парням того… повода… А другие «все» говорят, что пока ты такая гордая и неприступная не даешь парням повода, они уматывают к другим девчонкам – и очень даже запросто!

– Черт знает что! – в сердцах сказала Ирка, хотя точно знала, что черт не знает; черти, они в человеческих чувствах на самом деле не очень ориентируются.

Да она Айту крылья повыдергивает, если он только посмеет разлететься к другой девчонке! И хвост! И… Он же обещал прийти к ней на день рождения! Еще почти два месяца ждать… Это должен быть самый лучший, самый классный день рождения, который можно только придумать! Что будет интересно змею-царевичу, успевшему повидать весь мир? Два мира… Ей нужно все спланировать, а до дня рождения осталось всего – ничего…

А вдруг он не придет? Вдруг он пошутил…

– Не-еет… – протянула Ирка, вспоминая лицо Айта. Какие тут шутки… Ну а вдруг у него просто не получится? – Да что ж я – два месяца буду себя изводить? – возмутилась Ирка. Надо немедленно переключиться, подумать о другом…

Например, о рассеянных по всему дому волосках из Дининой пышной шевелюры, после ее ухода обратно в мир змеев превратившихся в золото. Успели ли Богдан с Танькой собрать их прежде, чем бабка очухалась?

– Яринка! Ирочка, де ты? – донесся громкий и какой-то жалобный крик, и из переулка выскочила бабка.

Она остановилась перед Иркой, прижимая сухую ладонь к груди и глядя на внучку с непонятной растерянностью.

– Ой, Яринка, там у нас дома – таке сталося, таке!

«Все! – поняла Ирка. – Богдан с Танькой не успели. Ну и как теперь объяснять бабке, почему сток в ванной золотой проволокой забит?»

Но бабка ни слова не сказала про золото…

– Там, там… приехали! – глядя на Ирку с непонятным ужасом, выпалила она.

– Кто, бабушка? – устало переспросила та. Ясно, на их дом очередное нашествие. Кто на сей раз – мавки, русалки, богатыри, змеи… крокодилы?

Бабка вдруг протянула руку… и погладила Ирку по голове! Как маленькую!

– Так отож… – смущенно промямлила она. – Так вона ж… Мамка твоя приехала! – выпалила она. – З Германии! З новым папой! Немецким!

Ирка минутку подумала… и уронив слабо мявкнувшего кота, медленно села на покрытую снегом бровку тротуара.

– То есть как – приехала? – слабым голосом переспросила она.

– Та отак… – пробормотала бабка, подумала… и, отряхнув с бровки снег, с кряхтением уселась рядом с внучкой. – Прилетела…

Прилетела? На мгновение Ирка представила себе свою маму – на метле! Светловолосая красавица, мчащаяся сквозь снег и ночь из Германии – прямо в их родной город! К дочери… К ней!

– Три часа назад самолет приземлился, – словно почуяв Иркины мысли, сообщила бабка. – Каже, таможню долго проходили… На такси з аэропорту прикатили, не знаю, як той таксист по нашим буеракам-от проихав…

Три часа назад… она стояла над поверженной Диной, глядела на Айта и не чувствовала, не знала, что мама уже здесь, всего в часе езды от нее! А еще ведьмой себя называет…

Кот едва слышно мявкнул и сунул лобастую голову Ирке под руку. Но ладонь девчонки лежала неподвижно, точно она и не чувствовала щекочущих треугольных ушей.

– Мужик ейный новый у нас на кухне засел – кофий он там пьет, немчура поганая! – тоном настолько гневным, словно засевший на ее кухне немец занимался там расстрелом партизан, выдала бабка. – А мамка твоя в ванной залегла, моется она, бачь! Треба меньше пачкаться! А я куртку надела та й тишком-нишком – тэбэ шукаты! Предупредить… А то ты до дому – а воны там!

Ирка молча кивнула…

– Ще красивше стала мамка твоя, – тихо сказала бабка. – Такая вся… як з журналу, – и по голосу было слышно, что маминой журнальной «красивости» бабка категорически не одобряет.

– Мама всегда была красавицей, – механически ответила Ирка. – А ты с ней, конечно, уже успела поругаться!

– Та хиба ж я з людями ругаюсь? – простодушно изумилась бабка. – Я просто вказую им на их недостатки!

Ирка даже на миг отвлеклась от прибившей ее новости. Это что бабка – шутит? Да еще над собой? Но бабкина физиономия была сокрушительно серьезной.

– Сижу тут з тобою, почитай шо на голой земле – зовсим здурила на старости лет! – осуждающе качая головой, пробормотала она и поднялась. – Юбку на заду всю замочила… – Она отряхнула юбку и шагнула в сторону, обернулась к Ирке. – Я им не стала казаты, де ты зараз, сбрехала, начебто ты в школе, так що можешь не поспишаты – колы хочешь, тоди и приходь. – Придерживая наброшенную на плечи куртку, она торопливо потрусила обратно, в сторону дома.

«Вообще-то, бабка тоже должна думать, что я в школе», – в смятении подумала Ирка и тут же выкинула эту проблему из головы – плевать, как бабка догадалась, что она прогуливает (и считать ли прогулом битву со змеями?). Мама приехала! Мама тут, в двух шагах, только войти в дверь дома и… Ей не хотелось идти домой! Она… боялась! Она, Ирка Хортица, наднепрянская ведьма, боялась так, как не боялась ни в схватках с чертями, ни в сражениях со змеями…

Она уже привыкла, что… мамы нет. Что мама не думает о ней, что ей все равно… Обида стала частью ее жизни, такой же привычной, как утреннее умывание. А теперь оказалось – обижаться не на что! Пусть ее долго не было, но ведь мама приехала!

На Ирку словно плита рухнула – она наконец осознала! Мама и вправду приехала! Мама – дома!

Ирка вскочила и со всех ног рванула к дому. Кот снова мявкнул ей вслед, потом совершенно по-человечески вздохнул, покачал головой и посеменил за Иркой, пятная снег фигурными следами лапок.

Едва не снеся калитку, Ирка влетела во двор…

Бабка торчала поперек садовой дорожки, уперев руки в бока и отрезая любую возможность подойти к двери дома. Физиономия у нее была угрожающая и одновременно какая-то азартная – Ирка вдруг подумала, что так, наверное, мог бы выглядеть капитан пиратского брига, идущий в почти безнадежный бой с королевским фрегатом. При виде внучки она расплылась в фальшиво-бодрой улыбке и голосом пронзительным, таким, что ее, наверное, на другом конце балки слышали, и приторно-сладким, как засахарившееся варенье, возопила:

– Яринка, дивчинка моя люба! Що, вже со школы повернулася? Ах ты труженица моя, отличница!

Ирка споткнулась и едва не ткнулась носом в бетон дорожки. Нет, она не спорит, у нее, конечно, вагон всяких достоинств (одни клыки с крыльями чего стоят!), но «отличница» и «труженица», да еще от бабки…

– А у нас радость, Яринка! – кричала бабка с таким энтузиазмом, что каждому было понятно – таки радость. Большая-пребольшая… Вот-вот лопнет… – Ты знаешь, кто к нам вернулся?

– Знаю… – растерянно кивнула Ирка. Что за театр – бабка ж сама только что ей рассказала…

– Та як ты можешь знать, якщо я сама тильки минуту назад дизналася? – отмахнулась бабка. – Пойдем, покажу! – И решительно ухватив Ирку за руку, поволокла к пристройке, где еще утром жила золотоволосая змеица Дина.

– Зачем… Куда? – пытаясь вырваться, бормотала Ирка, но бабка держала крепко.

Она что, поселила маму в пристройку? Она совсем с ума сошла? Прожившие у них больше недели богатыри, конечно, привели пристройку в порядок, но все равно, тут не людям жить, а разве что скотину держать…

С заговорщицкой улыбкой на лице – дескать, сюрприз! – бабка распахнула дверь и умильно просюсюкала:

– Вот она, красавица моя! Сама пришла!

Посреди пристройки стояла коза. Их собственная старая коза, некогда (до сделанного богатырями ремонта) удравшая из этой самой пристройки! Всклокоченная, неухоженная, исхудавшая, со свалявшейся шерстью, но несомненно их, их собственная коза с длинными острыми рогами и склочным, как у бабки, характером!

– Бомжевала десь, люба моя! – глядя на козу материнским взором, вздохнула бабка. – Але ж повернулась, сама! Ах ты умница! Треба ей травички дать, хлебушка, водички принести! Это приберем… – Она мазнула взглядом по старому дивану, на котором еще недавно спала Дина. – Пойдем, Яринка, допоможешь! Радость яка, коза повернулась!

И с упорством муравья, тянущего гусеницу, поволокла Ирку из пристройки. Ирка уперлась подошвами ботинок в бетон дорожки, вырвала руку из бабкиной хватки и остановилась.

– А… мама? – тихо спросила она, шаря вокруг ищущим взглядом, словно надеясь увидеть сквозь стены дома, есть ли там кто внутри.

– Ах, ця коза? – нарочито равнодушным тоном подхватила бабка. – Ця коза теж вернулася! Козла з собою привезла! – нарочито повышая голос, чтоб ее как следует слышали через открытые форточки дома, сообщила бабка. – Немецкого! Наши бараны ее не устраивали!

Кажется, на кухне кто-то поперхнулся и громко закашлялся.

Ирка безнадежно поглядела на бабку. Ну вот теперь она знала, что за спектакль здесь разыгрывается. Называется: «А мы не ждали вас, а вы приперлися!» Дескать, вы там сидели в своей Германии, вот и сидели бы дальше, никто вам тут не рад, никто и не хотел вовсе, чтоб вы приезжали, нам и без вас было очень неплохо!

– Неправда! – бросила Ирка, гневно глядя на бабку, словно все, что пронеслось у Ирки в голове, было вовсе не ее мыслями, а бабкиными словами. – Я хотела, чтоб она приехала! Всегда хотела! Мама! Мама! – закричала Ирка и, проваливаясь в наметенные вдоль дорожки сугробы, обогнула бабку и кинулась в дом. – Мама! – Ирка ворвалась в коридор.

– Ботинки зними, оглашенная, никуды твоя мамаша не денется! – заорала ей вслед бабка.

Плевать! Нашла время…

– Мама!..

Она проскочила мимо распахнутой кухонной двери – кто-то, явно напуганный ее криками, вскочил с диванчика, послышался звон разбитого стекла, что-то с тарахтением покатилось по полу…

Плевать!

– Мама! – Ирка подскочила к двери ванной, замерла… Бабка сказала, мама моется с дороги, услышит ли она Иркин крик, и что теперь, подрыгивать перед запертой дверью, будто тебе очень надо…

Створка распахнулась, едва не съездив Ирку по носу, и она влетела в протянутые ей навстречу руки, самые родные, самые любимые руки на свете, и, облегченно всхлипнув, зарылась лицом в мамин махровый халат и затихла, жадно, взахлеб, вдыхая мамин запах – забытый, совсем забытый, незнакомый: чистоты, фруктового геля для душа, крема и еще чего-то… А потом ее волос коснулись – робко, невесомо, словно спрашивая разрешения… Ирка только крепче прижалась щекой к отвороту маминого халата… и ладонь уже уверенно опустилась на ее голову и погладила, и взъерошила черные густые волосы, и мамин прерывающийся голос воскликнул:

– Ирочка! Иринка! – А потом Ирку крепко-крепко обняли за плечи, и прижали, и стиснули, и прижали еще, и покачали из стороны в сторону, и мамин нос ткнулся ей в макушку, а потом мамины ладони с силой обхватили Иркину голову, и горячие губы коснулись ее лба, а слезы одна за другой закапали на щеки, волосы…

– Meine Liebe! Du bist eine wunderbare Mutter!²

– Danke, Lieber! Du warst immer so lieb zu mir!³ – прочувствованно ответила мама.

Кто?.. Что?.. О чем они… Ирка отстранилась – медленно-медленно, словно преодолевая сопротивление, словно она приросла всем телом к маминому купальному халату, и теперь при каждом движении связывающие их нити лопались, отзываясь жгучей болью в животе и груди… Она не обернулась – ей плевать было, что там за мужик и чего он бормочет! Она запрокинула голову и смотрела на маму, только на маму!

Мама была… Мама стала еще красивее, чем раньше, еще красивее, чем Ирка ее помнила! У нее больше не было длинных волос – тщательно выстриженные локоны ложились вокруг головы сверкающей светло-золотистой шапочкой, будто с ними только что закончил работать лучший парикмахер. Кожа дышала свежестью, как у совсем молодых девушек, а глаза были умело подкрашены – неброско и выразительно – точно мама не из ванной вышла, а как минимум собиралась на бал! И даже роскошный пушистый купальный халат сидел на ней, как бальное платье!

– Ты такая… такая… – не сводя с мамы глаз, выдохнула Ирка.

– Какая? – мама рассмеялась.

Этот смех Ирка помнила – задорный, уверенный, будто в мире никогда и ни за что не может произойти ничего плохого, ну разве что где-то там, далеко-далеко, но не здесь! Не с мамой! Здесь все и всегда будет хорошо, и весело, и радостно, и легко, как в старых американских комедиях!

– Самая… самая… – пробормотала Ирка – у нее не было сил, не было дыхания закончить…

– Самая плохая? Самая уродливая? – снова засмеялась мама.

Ирка только помотала головой и снова уткнулась в мамин халат лицом.

– Значит, все-таки самая лучшая? – спросила мама.

Ирка молча закивала, тычась маме в плечо, как щенок.

– Ну-ну-ну… – успокаивающе похлопывая ее по макушке, сказала мама. – Siehst du, mein Lieber! Jetzt bist du nicht der einzige, der mich versteht!⁴ – по-немецки бросила мама поверх Иркиной головы. – У тебя странно пахнут волосы, малыш! Дымом… Как будто ты на пожаре была… – удивленно проговорила она, отстраняя Ирку на расстояние вытянутой руки. Окинула ее взглядом с головы до ног – и мамины идеальной формы темные брови изумленно поползли вверх.

Только тут Ирка сообразила, как выглядит после битвы с драконицей! Куртка, заляпанная грязью и покрытая темными разводами от брызгавшей с потолка торгового центра противопожарной жидкости. Разорванные на коленках джинсы и перемазанные темно-бурым ботинки – не объяснишь же, что драконьей кровью! Меховая оторочка капюшона закоптилась до грязно-серого состояния, а кое-где и обуглилась. И еще запах! Запах! Мама не видела ее столько лет – и она предстает перед ней, воняя, как сгоревшая урна!

«Хорошо хоть шишку на голове под волосами не видно, – безнадежно подумала Ирка. – Зато сами волосы… ой-ей-ей!»

«И как Айту вообще захотелось с таким потрепанным чучелом целоваться?» – мелькнуло где-то на заднем плане и тут же забылось. Сейчас у Ирки было одно желание – чтоб сию минуту пол их древней саманной хибары провалился прямо под ней и она рухнула метра на три в глубину! Тогда, по крайней мере, можно хоть как-то объяснить свой вид!

– Я… Шла, шла, поскользнулась на льду и… вот… Упала… Испачкалась… – неловко одергивая край грязной куртки, пролепетала Ирка.

«Ага! Капюшон тоже загорелся, потому что упала? Сосед через забор сигарету кинул – и прямо в меня! – сообразила Ирка, и холодные лапки паники пощекотали ее под коленками и поползли выше, выше, к сердцу… – А потом давай меня из огнетушителя поливать – спасать, значит…» – она едва слышно застонала сквозь зубы.

– Ага! – иронически согласилась мама. – А выросла ты так тоже потому, что упала? И похорошела… – задумчиво добавила мама.

Ирка уставилась на нее, растерянно приоткрыв рот. В голове у нее царил полный сумбур – она тут не знает, как объяснить свой кошмарный вид, а мама говорит… Выросла? Похорошела?

– И ничего я не похорошела и не выросла… – сама не понимая, что несет, забормотала Ирка. – Просто ты меня четыре года не видела…

Мамины ярко-голубые глаза мгновенно налились слезами:

– Я… Я, конечно, понимаю, что я… Что меня давно не было… Ну хоть ты-то не упрекай меня, Ирочка! Довольно я уже от твоей бабушки наслушалась! – вскричала она.

Ирка почувствовала, как руки у нее невольно сжимаются в кулаки. Бабка! И что она вечно… И куда она лезет? Мамы столько не было, а она…

– Все хорошо, мама! – снова прижимаясь к маме и обхватывая ее руками за талию, выдохнула Ирка. – Я не упрекаю, Слово… – у нее едва не вырвалось «Слово ведьмы!», но остатки здравого смысла дернулись где-то в глубине разума, и она успела исправиться: – …честное слово! Ты приехала – и все хорошо!

Проклятье, слова тоже путались, еще хуже, чем мысли. Ну как сказать маме: плевать, сколько тебя не было, главное, сейчас ты тут! Ирка могла только прижиматься теснее, обнимать все крепче…

– Правда? Ну и замечательно! – обрадовалась мама. – Только пусти меня, пожалуйста, Ирочка, а то сейчас задушишь.

Ирка испуганно отпрянула. Неужели она совсем потеряла голову и использовала свою оборотническую силу? Господи, ведь это же переломы, внутренние кровотечения… Девчонка с ужасом уставилась на маму…

– И халат запачкала, – мельком обронила мама, кончиками ухоженных ногтей касаясь жирно-черной полосы, появившейся на снежно-белой пушистости ее купального халата.

– Прости! – охнула Ирка, но мама еще раз брезгливым движением провела по пятну и раздраженно уставилась на свои испачканные пальцы.

– Я уже и забывать стала, какая тут кругом гадость! – в сердцах бросила она. – Грязь, всюду выбоины, ямы, все поломанное… У нас в Германии такого никогда бы не допустили! Неужели ничего нельзя сделать?

Ирка почувствовала, как у нее краснеют лоб, щеки… Если бы она знала, что мама вернется – она бы наплевала на ведьмовскую конспирацию и что-нибудь придумала! Например, заклятье для выравнивания асфальта!

– Прости… – повторила она. – Я думала… не знала… я постараюсь…

– Зовсим здурила дытына на радостях – за асфальт извиняться почала! – стряхивая свою старую, затрепанную куртку (и откуда она ее только вытащила, давно ведь уже новую купили!), объявила бабка и пристроила это заляпанное грязными пятнами убоище на вешалку – прямо поверх коротенького мехового жакетика. Наверняка маминого! – Зараз ще лопату визьмет и побижить ямы закопувать! А було б чему радоваться-то… – Бабка скользнула по маме пренебрежительным взглядом… и с силой хлопнула ладонью по своей куртке. Взлетевшие из-под дырявой плащевки хлопья гнилого синтепона мелкой крошкой осыпали светлый мех.

– Прекрати! – сморщившись, как от больного зуба, вскричала Иркина мама.

– Шо конкретно? – поинтересовалась бабка, продолжая похлопывать ладонью по куртке – каждый хлопок сопровождался взлетающим облаком.

– Вот это! Пыль разводить!

– А я у сэбэ вдома! – немедленно приняла подачу бабка. – Хочу – пыль развожу! Хочу – качучу пляшу! – И для подтверждения своей свободы и независимости пару раз стукнула каблуками в пол и резко вскинула руки. – Хей-о!

– Ох, да делай что хочешь! – Мама досадливо отвернулась от бабки. – А тебя я кое с кем познакомлю! – вскричала она, обращаясь теперь только к Ирке. Взяла дочь за плечи и, мягко надавив, заставила повернуться. – Вот! – указывая на стоящего в кухонных дверях мужчину, провозгласила она с явной гордостью. – Это – Тео! Герр Тео Фелл! Мой муж! Я теперь фрау Фелл! – восторженно взвизгнула мама и, кажется, с трудом сдержалась, чтоб не запрыгать, хлопая в ладоши.

Ирка поглядела на герра Фелла и навесила на физиономию дежурную улыбку «хорошо-воспитанная-девочка-встречает-друзей-своих-родителей», которую ей случалось подсмотреть у Таньки. Чтоб прикрыть разочарование. Мужчина, вызвавший у ее мамы такой бурный энтузиазм, был… скажем так… не очень… В общем, ничего особенного – тем более, рядом с ухоженной, как кинозвезда, мамой! Низенький и кругленький, пивной животик «курдючком» победно торчал между разошедшимися полами смешной кургузой домашней куртки. Пухлые щеки сильно отливали краснотой, словно немец только что зашел в дом с мороза, а между полными губами любителя хорошо покушать была зажата коротенькая, потемневшая от времени курительная трубка. Разве что глаза под стеклами круглых роговых очков Ирке понравились – веселые и чуть-чуть насмешливые; они перебегали с бабки на Иркину маму, потом на саму Ирку, снова на бабку…

– Ты о нем ничего не знаешь, а он о тебе много раз слышал – я ему постоянно рассказывала, что здесь, в далеком городе на Днепре, у меня растет чудесная дочка. Правда, Тео? – продолжала радостно тарахтеть мама.

– Авжеж! – немедленно влезла бабка. – Кожен вечер – пивка своему немчуре товстому нальет, сядет з ним рядком… – Бабка подперла щеку ладонью, принимая позу сказительницы из старых фильмов. – И як заведет про дочку з Днепра… Замист того, щоб подзвонить або письмо дытыне написать – про грошей прислать я вже не кажу!

– Да что же это такое! – плачущим голосом выдала мама. – Да какие же нервы это выдержат!

Но бабка словно и не слышала.

– Та и що вона… – Бабка ткнула в маму пальцем, чтоб никто не перепутал, кто такая «вона». – …своему немчуре розповисты могла? Якого цвета у Яринки в дытынстве горшок був? Та хиба ж вона знае, яка в неи дытына выросла? – патетически вопросила бабка у облезлого рожка люстры на потолке. Рожок перепуганно смолчал, бабка ответила сама: – Добра, разумна, слухняна – ось яка в мэнэ внучка! И вчыться, и по дому, и на огороде… Золото, а не дытына!

Ирка изумленно воззрилась на бабку – у нее возникло четкое впечатление, что у той завелась еще одна, тайная, внучка, которая и добрая, и умная, и послушная, одной рукой пропалывает огород, а в другой у нее учебник по физике. Потому что не могли же бабкины бурные комплименты относиться к самой Ирке?

– Та кожна мать удавилася бы от щастя, абы в неи така дытына була! – провозгласила бабка.

Ирка представила себе массовые самоубийства счастливых матерей и содрогнулась.

– А вы подывыться на оцю лахудру, люды добри! – провозгласила бабка, снова патетическим жестом указывая на маму. К «добрым людям» она, вероятно, относила маминого немца и проскользнувшего сквозь кухонную форточку кота – те честно поглядели, куда велено. – Ушвендяла в свою Германию, четыре года носа не казала, навить не спытала ани разу – чи живая ее донька, чи здоровая… А тепер – здра-авствуйте вам у вашей хате! – Бабка отвесила издевательский поклон. – Заявилася!

У мамы задрожали губы, а голубые глаза налились слезами:

– Если… Если я мешаю… Если вы так хотите… Я, конечно, могу немедленно уехать! Мы уедем! – И мама слепо метнулась к выходу, кажется, намереваясь бежать из дома как есть – в халате и тапочках.

– Мама, нет! Ты не мешаешь, я не хочу, не уезжай, пожа-алуйста! – кинулась ей наперерез Ирка и тут же повернулась к бабке, ненавидяще прошипев той в лицо: – Прекрати! Немедленно прекрати терроризировать маму, или я… Я за себя не отвечаю! – Руки она судорожно сжимала, чтоб никто не увидел пробивающихся на кончиках пальцев когтей.

– Ты-то за себя не отвечаешь, алеж я за тэбэ очень даже отвечаю! – вдруг тихо и очень грустно сказала бабка… и провела ладонью по лицу, словно стряхивая невидимую паутину. – Добре! Ну, буду я бильше твоей мамке ничего говорить – якщо вона сама не розумие… Та добре вже, добре! – Увидев мрачно-угрожающее выражение Иркиного лица, бабка скрестила руки на груди и застыла в позе оскорбленного достоинства.

Мама в ответ негодующе фыркнула и отвернулась в другую сторону, гордо задрав нос.

Немец вынул трубку изо рта и сунул ее в карман.

– Guten Tag, Frӓulein! – прозвучал в наступившей тишине его неожиданно густой и приятный голос. – Вот теперь, наконец… – он быстро стрельнул глазами на отвернувшихся друг от друга маму и бабку и вдруг задорно подмигнул Ирке: – …и нам с вами удастся познакомиться! – по-немецки продолжил он, шагнул к Ирке и протянул ей руку. Ирка недоуменно поглядела на него, на протянутую ладонь… почувствовала, как лицо становится аж горячим – какой дурой приторможенной она, наверное, кажется! – и торопливо, как альпинист над пропастью, ухватилась за руку немца. Его пожатие оказалось твердым и крепким, а ладонь успокаивающе теплой, с твердой полоской мозолей, точно немец постоянно работал лопатой.

«В саду, наверное, копается», – подумала Ирка, представляя себе крохотный ухоженный садик с по линеечке высаженными цветами, совсем непохожий на их беспорядочное хозяйстве с абрикосовым деревом, вымахавшим посреди картофельных грядок, и шарящей в кукурузе козой.

– Sprechen zu Deutsche? – весело поглядывая на Ирку сквозь круглые очечки, поинтересовался немец.

Ирка открыла рот: вот сейчас она заговорит по-немецки – и немец обалдеет! Начнет восхищаться – а она его снова огорошит: что и по-английски говорит, и по-французски, и по-испански, и по-итальянски… В общем, как кот Матроскин: «Я еще и на машинке могу…» Мама сразу поймет, что бабкины слова насчет «разумной дытыны» – не только, чтоб ее позлить: Ирка умная на самом деле! И может быть, посмотрит на Ирку, как глядит на своего немецкого мужа – будто тот найденный в подполе клад!

Ирка открыла рот… и закрыла. Открыла снова… и поняла, что похвастаться знанием языков перед немцем для нее также невозможно… как перекинуться у него на глазах в летающую борзую и предложить полюбоваться клыками, когтями и размахом крыльев! Глупо, идиотизм, не имеет рационального объяснения, но не может она и все – слова в горле застревают!

– Я… Нет, я не очень… Я… Не говорю по-немецки! – выпалила Ирка.

– Но как же, Ирочка… – растерялась мама. – Я же помню… Тебе еще маленькой языки легко давались – ты в старых фильмах про войну немецкую речь слышала, сразу повторяла, слово в слово, и даже интонации те же!

– Авжеж, повторяла! – под нос пробормотала бабка. – В пять лет под окошком у соседки Цили Моисеевны как завопит по-немецки – «Евреям и цыганам явиться в комендатуру с вещами!» – ту, бедолагу, ледве з инфарктом до больницы не видвезлы!

– У нас в школе только английский! – отрезала Ирка.

– Ясно… – бросая на бабку яростный взгляд, выдохнула мама. – Способности ребенка совершенно не развивались!

Ирка застыла. Вот сейчас бабка ка-ак начнет орать! Ка-ак заложит ее с потрохами – и насчет немецкого, и других языков! Зачем она соврала перед бабкой, которая прекрасно знает правду?

– Ось интересно – и хто б це должен их развивать? – скользнув по Ирке мимолетным взглядом, словно та ничего необычного не сказала, сладенько прокомментировала бабка.

– Не иметь… значений, – вдруг сказал немец. По-русски. Довольно чисто и понятно, хотя и с тем металлическим акцентом, с каким говорили игравшие немцев актеры старого кино. – Вырасти в прошедший… бывший Восточный Германий, учить русски. Иметь деловый интересы Россия. Говорить не очень хорошо, но я думать… думаю, мы понимать… поймем друг друга. Звать меня Тео, Ирэна, так? – весело покивал он Ирке.

– Ты гляди – немец, а разговаривает! – словно тот был собакой, изумилась бабка.

– Мама, мы будем обедать? – пытаясь заглушить ее, вклинилась Ирка. – Вы ведь голодные?

– Мы завтракать самолет, но перекусить хорошо! – разулыбался Тео.

– А чого це ты в моей хате ее пытаешь – чи обедать, чи нет? – одновременно возмутилась бабка. – А немчура клята нехай соби колючу проволоку перекусывает… Хорошо ему!

Но Ирка, на ходу сбрасывая куртку, уже метнулась на кухню.

– Я слышать, украински кухня очень вкусный! – крикнул ей вслед Тео – на бабку он, похоже, твердо решил не обращать внимания.

Хорошо, что еще сегодня утром у них завтракали так симпатичные бабке богатыри. Хорошо, что в холодильнике полная кастрюля борща, заготовленное на вечер тесто и начинка для вареников. Сейчас она быстренько…

– А ну, видийды! – буркнула бабка, отпихивая Ирку от миски с тестом. – Сама справлюсь!

– Еще не хватало! – окрысилась Ирка. – Чтоб ты им в вареники отравы подмешала… – Ирка говорила почти всерьез – в таком настроении от бабки чего угодно ожидать можно!

– Та хто воны таки – твоя мамка и ейный немец – шоб я заради них як хозяйка позорилася! – возмутилась бабка. – З моей еды нихто отравиться не может, у мэнэ все завжди найкраще! Воду поставь! – скомандовала она Ирке. – И на стол собирай, давай, давай, швидше!

Ирка сдернула со стола заляпанную богатырями скатерть и под неодобрительным взглядом бабки торопливо постелила новую.

– Сама стирать будешь! – прошипела та, споро лепя свежие вареники и бросая их в кипящую воду.

– Maultaschen! – при виде выставленного блюда радостно вскричал Тео, потирая пухлые руки.

– Не, ну ты чула! – завопила бабка, с силой швыряя ложку в крынку с домашней сметаной. – Як вин на мои вареники ругается!

– Да успокойся ты! – разозлилась Ирка. – Так вареники по-немецки называются.

– Ты звидки знаешь – якщо ты в ихнем немецком ни ухом, ни рылом? – мельком обронила бабка. И громогласно скомандовала: – Борща им налей! Авось для борща у них немецких имен нема!

– Ирочка, хлеб дай, пожалуйста, – попросила мама.

Ирка вскочила и вытащила из хлебницы батон. Вскрыла целлофановую обертку…

Мама неловко, словно впервые держала в руках кусок хлеба, разломила ломтик и понюхала корочку.

– Это что? – подняла мама глаза на Ирку.

– Хлеб, – растерянно ответила та.

– А почему он какой-то химией пахнет? – возмутилась мама. – Нет, Тео такое есть не может! Тео ест только хлеб от нашего булочника. А утром – свежайшие булочки! – Глаза у мамы мечтательно затуманились. – В пять утра булочник выставляет на окно блюдо с выпечкой и стоит такой запах, такой… Корицей, орехом, ванилью и свежим-свежим хлебом… А дети на велосипедах приезжают за покупками – утро чистенькое-чистенькое, колеса шуршат по вымытому тротуару, и только звоночки на велосипедах – дзинь-дзинь!

– Ну купи дытыне велосипед, маманя! – процедила бабка. – Нехай вона до твоей Германии за булками сгоняет!

– Ирэн не иметь велосипед? – спросил Тео, отрываясь от тарелки с борщом, который уписывал с явным удовольствием, иногда насмешливо косясь то на жену, то на ее мать. – Это не есть правильно – все дети в ее возраст иметь велосипед и многие взрослые тоже! Надо купить… У вас есть хороши спортивные магазины? – неожиданно закончил он.

– Вы купите мне велосипед? – обалдела Ирка. – Вот так прямо сразу? Спасибо, не надо, я обойдусь…

– Почему – не надо? – пожал плечами Тео. – Родители быть, чтоб давать радость ребенок. Родители приехать – должна быть радость.

– Мне и так радость, – покосившись на маму, пробормотала Ирка и уткнулась в свою тарелку.

– Ишь ты, в родители себя сразу записывает! Ты сперва велосипед купи, – одновременно пробурчала бабка, но голос ее звучал немного мягче.

– Ой! – Мама подпрыгнула на стуле. – Мы же привезли подарки! Ирочка, я совсем забыла, мы привезли тебе подарки! Пойдем скорее! Пусть Тео ест, а мы пойдем в твою комнату! – Она схватила Ирка за руку и потащила к лестнице.

Ирка слетела со стула и помчалась за ней. Наконец-то! Ей плевать на подарки, но сейчас они будут вместе, вдвоем. Она – с мамой. Мама – с ней.

– Помоги мне, Ирочка! – Подхватив здоровенную, туго набитую сумку, мама поволокла ее наверх, пересчитывая сумкой каждую ступеньку. Ирка вырвала сумку у нее из рук и легко закинула на плечо. – Какая ты сильная, Ириш, ты что, качаешься?

– Вроде того… – пробормотала Ирка, только сейчас понимая, что их разговор с мамой на самом деле будет… очень странным. Что она ответит, если мама, как все взрослые, спросит, как она учится? В школе – по-разному, зато отлично запоминает заклятья и рецепты зелий и даже собственные заговоры научилась составлять. А если поинтересуется, чем дочь занимается? Да ничем особенным, мамочка, восставших мертвяков гоняю, чертей мочу и змеям морды бью. А есть ли у тебя мальчик, Ирочка? Нет, мамочка, мальчика нет, зато есть дракончик. А еще точнее – дракон! Великий. Я вас как-нибудь познакомлю… Ирка представила себе маму… и Айта в истинном облике – со всем набором чешуи, клыков, когтей… Если она сразу не упадет в обморок, то будет так визжать…

Мама распахнула дверь в ее комнату… и завизжала.

Ирка прыгнула. Привычным, до автоматизма, движением отшвырнула маму в сторону, выводя ее из-под возможного удара. Пнула дверь и перекатом нырнула в комнату. Винтом от пола вскочила на ноги – со стальным щелчком на кончиках пальцев выметнулись длинные когти. Замерла посреди комнаты, хищно горбя спину и медленно поворачиваясь – в горле клокотал рык, а мгновенно выросшие клыки оттопыривали верхнюю губу.

Ну? Кто здесь? Кто посмел? Выходи! Черти? Змеи? Ведьмы? Духи?

В комнате не было никого. То есть совсем. Абсолютно.

Ирка остановилась. Постояла, недоуменно вертя головой – может, она недосмотрела? Или недопоняла?

Ни движения. Ни звука. Был кто и сбежал? Просочился сквозь стену – а что, бывало пару раз… Просачивались.

– Мам! – окликнула маму Ирка, возвращаясь к двери. – Так кто здесь был? Ты чего кричала-то? Мам! – Ирка выглянула в коридор. – Ма-маа!

В коридоре мамы не было.

– Мама! Мама, ты где?

Снизу послышался слабый стон.

– Мама! – Грохоча ступеньками, Ирка ссыпалась вниз по лестнице.

Обеими руками держась за голову, мама сидела на нижней ступеньке лестницы, а из кухни к ней уже мчались Тео и бабка.

– Мама, что случилось? Та що ж таке трапылося, пожар чи землетрус, чи шо? Was is passiert, meine Liebe?⁵

Мама подняла на Ирку затуманенные глаза и ломким голосом сказала:

– Она взорвалась!

– Кто? – в один голос выдохнули Ирка, и бабка, и Тео.

– Бомба на пороге твоей комнаты, – кривя губы в жалком подобии улыбки, пролепетала мама.

Ирка, бабка и Тео обалдело переглянулись.

– Бомба? На пороге? В спальне у девочки? – слабым голосом повторил по-немецки Тео и, вытащив из кармана трубку, выставил ее перед собой, как пистолет, словно собирался отстреливаться от неведомых террористов.

– Бомба, – слабо кивнула мама и тут же со стоном обхватила голову ладонями, поддерживая, точно до краев налитую чашу. – Я открыла дверь, а меня… меня… Вдруг как подбросит в воздух – почти до потолка! Перед глазами, как сверкнет – наверняка взрыв! Потом, как покатит вниз по лестнице – точно вам говорю, взрывной волной! Ну а что еще это могло быть?

– Отож… – задумчиво прокомментировала бабка и покосилась на Ирку.

Красная, как вареный рак, Ирка открыла рот… закрыла… открыла снова… и, наконец, выдохнула:

– Наверное… Наверное, это я, мама… – под конец ее голос упал почти до шепота… и тут же Ирка вскинулась, лихорадочно оправдываясь. – Я боялась, там что-то опасное, вот и отбросила тебя за спину – чтоб по тебе не попали… – туманно объяснила она.

Мама попыталась сосредоточить на Ирке по-прежнему расфокусированный взгляд:

– Ты что, спецназовец, детка?

– Я испугалась, мама! Ты так закричала! – и не удержавшись, добавила: – Чего было кричать, если в комнате все в порядке? Комната, как комната, самая обычная…

– Обычная? – не хуже чем только что, на пороге Иркиной комнаты, завопила мама и вскочила, будто и не сидела, обеими руками придерживая отваливающуюся голову. И прыгая через ступеньку, рванула вверх по лестнице. – Обычная? Вот это ты называешь обычная? – Даже не нажав ручку, мама всем телом ударилась в створку и влетела в комнату. – Вот это ты называешь обычной комнатой пятнадцатилетней девочки? – И обвиняющим жестом ткнула пальцем в Иркину кровать.

– Мне почти шестнадцать, – безнадежно пробормотала Ирка, потому что кровать и впрямь выглядела… скажем так, необычно. Рассеченная пополам, словно электропилой, она топорщилась разломами старого ДСП, и хлопья из распотрошенного матраса устилали пол.

– В шестнадцать лет у каждой девочки окно в комнате имеет вот такой вид? – возмутилась мама.

Ирка печально вздохнула. Какой может «иметь вид» то, чего в сущности и нет? Оконный проем зиял пустотой – только кое-где еще оставались обгорелые до черноты куски старой рамы. Вместо стекла дыру закрывала подушка, но морозный воздух со свистом врывался в щели, начисто выхолаживая комнату, так что выцветшие обои покрылись бледно-голубыми узорами инея. Подоконник тоже был разрублен пополам – до кирпичной кладки.

– А со шкафом что? Его как будто… я не знаю… кочергой тыкали? – растерянно глядя на зияющие в толстых досках сквозные дыры, всплеснула руками мама.

– Мечом, – буркнула Ирка.

– Каким еще мячом? – взвилась мама. – Ира, ты что, так шутишь?

– Да. Извини. Неудачно, – быстро ответила Ирка.

Ну что она могла объяснить? Что попавший под змеиное заклятье богатырь Федька гонялся за ней по комнате, рубя наточенным на непробиваемую драконью чешую клинком и кровать, и подоконник, и шкаф… Только окошко вынесла мчавшаяся Ирке на помощь спасательная команда.

– А это? Твоя одежда? – замирающим шепотом выдохнула мама, поднимая с пола посеченные лоскуты.

Ирка бездумно глядела на остатки своего гардероба. А ведь она только сейчас осознала размеры катастрофы – раньше просто времени не было. При обычных обстоятельствах она бы волком выла – все ее любовно подобранные брендовые шмотки, стоившие ей немалой части гонорара от бизнесмена Иващенко за спасшее его компанию заклятье, теперь превратились просто в жалкую кучку шелка, кожи и джинсы. Но сейчас Ирку это абсолютно не волновало. Она думала лишь об одном – как объяснить царящий в комнате разгром маме?

– Что тут произошло, Ира? Отвечай немедленно! – встряхивая ворохом посеченной одежды у Ирки перед носом, потребовала мама.

– Это… это… – Ирка растерялась. Ей просто ничего не приходило в голову! – Ветер! Да, сильный ветер, почти ураган… Выбил окно…

– И одежду порезал? – снова встряхивая Иркиными лохмотьями, закричала мама. – Шкаф проткнул? Кровать поломал? Ира! Не смей мне лгать! Что тут…

– Не, ну ты дывысь на нее! – влезая в комнату, возмущенно гаркнула бабка. – Четыре года шлялась, тилькы приехала, а вже з дытыны отчета спрашивает! Може, сама ей расскажешь, шо весь цей час робыла?

– Не смей вмешиваться, мама! Я разговариваю со своей дочерью!

– Много ты раньше помьятала, шо у тебя дочка есть! – гаркнула бабка… набрала полную грудь воздуха, кажется, собираясь разразиться очередной речью… поглядела на бледную Ирку… и шумно выдохнула. – Жилец у нас був… – выдавливая каждое слово с усилием, как остатки пасты из самого «хвоста» тюбика, процедила она. – З глузду зъихав, та порубав тут усе… Ось и маемо! – Взмахом руки она очертила разгромленную комнату. – З квартиры он теж вже зъихав… – торопливо добавила бабка.

– Вот! Вот! За девочкой гоняется маньяк, а ты… ты… – Мама указала на бабку пальцем. – Еще смеешь в чем-то обвинять меня! – По щекам ее покатились слезы, и она кинулась вон из комнаты – прямо в объятия мужа.

– Девочка живет в ужасных условиях… Нет комнаты… Нет одежды… Ничего нет! – по-немецки кричала она, всхлипывая и тычась лицом в отвороты мужниной домашней куртки, как недавно сама Ирка тыкалась в мамин халат. – А эта… эта… – поворачивая залитое слезами лицо к бабке и полосуя ее ненавидящим взглядом, выпалила мама. – Еще смеет меня обвинять!

Ирка быстро покосилась на бабку – хорошо, что та маму не понимает. Ирка и сама могла пройтись на бабкин счет – если слов хватало! Все знают, ее бабка – это что-то! Но сейчас ей стало неприятно. И… до слез жалко маму. Как отчаянно она чувствует себя виноватой перед Иркой, если вот так, изо всех сил ищет возможности избавиться от вины, уменьшить боль в душе, что даже на справедливость ее не хватает!

– Дорогая, успокойся! – вытирая катящиеся по щекам жены слезы, бормотал Тео.

– Ты не понимаешь! Она… всегда надо мной издевалась! Лишала меня всего, всего! А теперь то же самое делает с моей дочерью…

– Хватит, дорогая! – голос кругленького добродушного Тео неожиданно громыхнул металлом так, что Ирка невольно дернулась и поглядела на него изумленно. – Твоя мать делала для внучки, что могла… и как умела! И требовать от нее большего… – Тео повел круглым плечом. – А если девочке что-то нужно… Возьми кредитку и купи!

– Но… Дорогой… – Мама прижала руки к груди, и даже слезы у нее на глазах враз высохли. – Ты же всегда говорил, нам следует экономить… Избегать ненужных трат!

– Ненужные траты – это ненужные траты, а нужные траты – это нужные! – решительно жестикулируя трубкой, выпалил Тео. – Только не выбрасывай чеки, дорогая! Нам следует контролировать наш семейный бюджет! – Он решительно сунул трубку в рот и прикусил зубами чубук, точно хотел перегрызть его пополам.

Ирка почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы. Мама вернулась и… неужели этот кругленький забавный дядька станет для нее настоящим отцом – не занятый своими божественно-собачьими делами крылатый пес Симаргл, застрявший в каменном бублике своего алтаря, а настоящий, нормальный, живой, заботливый отец? Как у Таньки и Богдана? Чтоб ходил с ней в кино и встречал, если она возвращается поздно, и… Да ладно, пусть хоть просто футбол по телику смотрит – лишь бы замечал Ирку, лишь бы она не была для него пустым местом!

Ирка лежала на широком раскладном диване в гостиной – о том, чтоб спать в ее выстуженной комнате не могло быть и речи. На другой половине дивана пристроилась бабка и раздраженно щелкала пультом от телевизора, перебирая программы и не останавливаясь ни на одной. Из бабкиной комнаты слышалось хлопанье шкафов, скрип кроватной пружины и немецкая речь: плачущий голос мамы и успокаивающий Тео.

Ирка лежала на спине, разглядывая бродящие по потолку цветные блики, и думала. Больше всего она хотела нормальной жизни, нормальной семьи. С мамой и папой, и даже, ладно, с бабкой, если, конечно, она научится жить рядом с мамой без постоянных скандалов (тихая, нескандальная бабка – существо из области фантастики, но почему бы не помечтать?). У Ирки будут родители, как у всех. Немножко назойливые, немножко занудные, вечно сующие нос не в свое дело – просто потому, что им не все равно, где она, что с ней, все ли с ней в порядке… Не то, что бабке!

Но… Как от таких нормальных родителей скрыть ее манеру время от времени обрастать шерстью, клыками и крыльями, привычку летать на метле и прикапывать в саду тушки агрессивной нечисти? Могут быть нормальные родители у нее, хортицкой ведьмы, хозяйки наднепрянского чаклунства?

Она ни за что не откажется от мамы! И, если Тео захочет быть ее папой, от него не откажется тоже! Чего бы ей это не стоило!

– Подвинься, – плюхаясь на свою половину дивана, буркнула бабка. – Така худюща, а весь диван захапала, старой бабци и лягты нема куды! – И принялась кутаться в одеяло. – А подарунки так и не распакувалы. Нервы у нее, понимаешь. Таки нервные нервы, що и подарунки дытыне виддаты не можна! – из глубины одеяльного кокона пробубнила бабка.

– Мне ничего не нужно, – глядя в темноту, откликнулась Ирка. – Я… Меня все устраивает.

В темной комнате воцарилась тишина.

– Яринка… – вдруг очень тихо позвала бабка. – А може… – снова тишина… и, наконец, почти беззвучным выдохом: – Може, все ж таки выженем их геть? Хиба нам погано жилося без них, Яринка? Я прямо зараз пиду, та скажу, щоб чемоданы збыралы, та ехали обратно в свою Нимеччину!

Ирка резко села на диване – пружины заскрипели.

– Ты что – сама з глузду зъихала? – неприятным голосом спросила она. – Ты… Если ты не любишь маму, это не значит, что и я тоже… – голос у нее прервался. – Она моя мама, понятно? Я ее ждала! А ты… Ты всегда… Все она правильно про тебя говорит! Ты никого не любишь! Ни ее, ни меня… Тебе бы только скандалить – ты от этого кайф ловишь! Всем жизнь поломала! Видеть тебя не могу! – И резко повернувшись к стене, Ирка отодвинулась от бабки как можно дальше и натянула одеяло на плечи, словно стену выставила. Горячие, горькие и злые слезы текли у нее по щекам. Как бабка может? Как может…

– Ну що ж… Значит, нехай остаются, – раздался в темноте тихий вздох. – Тилькы не пожалеть бы нам про це… Не пожалеть бы…

Глава 2. Страшный сон и глупая Лада

Дом был пуст. Удручающе, затхло пуст, как бывают пусты только давным-давно заброшенные ветхие дома, доживающие свой век в ожидании, когда хороший порыв ветра завалит их, превратив в жалкий холмик перепревшей глины и ломаного кирпича. Выбитое окно больше не было заложено подушкой – его просто больше не было. Как и всей стены. Края зияющего пролома скалились жалкими обломками кладки – древняя глина осыпалась песком, при каждом порыве злого зимнего ветра вздымаясь крохотными бурыми бурунчиками, так что казалось, стенной проем подернут темным дымом. Обломки кровати и шкафа прогнили до черноты, кое-где покрывшись склизкими блекло-зелеными грибами. Кучками расползающегося гнилья валялась Иркина одежда. Ирка повернулась и направилась прочь из своей комнаты – гнилое дерево чавкало под ногами, а грибы лопались и расползались в бледные лужицы, похожие на гной.

Дверь в комнату висела на одной петле, и какая-то темная дрянь сочилась, точно створка истекала кровью. Ирка вжалась спиной в косяк – вступать в натекшую на полу лужицу категорически не хотелось. В коридоре царило такое же запустение. Сквозь дыру в крыше сыпался мелкий снег и оседал на лице колючим крошевом, похожим на битое стекло.

– Бабушка! – тихо позвала Ирка. Струйкой белого пара шепот соскользнул с губ и растаял в холодном воздухе. – Ба… – Ирка закашлялась, выдохнула и уже в полный голос закричала: – Бабушка!

Глухая тишина. Лишь ветер посвистывает между досками заколоченных окон.

– Танька! Богдан! – И уже совсем тихо и безнадежно: – Айт!

Ирка не знала, почему вдруг Танька с Богданом должны оказаться на руинах ее брошенного и позабытого дома, и, тем более, откуда здесь возьмется вернувшийся в свой мир Айт, но чувствовала – если ей ответят, все будет хорошо. И все будет плохо, если не ответят.

По прогибающимся под каждым шагом доскам она пошла к лестнице и глянула поверх перил.

Они все были там, внизу… Танька лежала ничком на полу, и задувающий в дыру в крыше ветер шевелил ее светлые волосы. Богдан скорчился в углу, словно чья-то гигантская рука скомкала мальчишку, как конфетный фантик. Он все еще тянулся к сломанному мечу, а с алого плаща воина сновидений стекала кровь и застывала на морозе лаковым багровым пятном. Бабкины крашеные, угольно-черные космы были обмотаны вокруг рожка коридорной люстры, и ее тело покачивалось, то и дело поворачиваясь к Ирке желтым мертвым лицом.

Айта распяли на стене. Враг – кто бы он ни был – застал его в момент превращения. Крыло цвета полированной стали пришпилили гигантским железным гвоздем, второй гвоздь насквозь пробил запястье худой человеческой руки. Черноволосая голова поникла, а грудь вздымалась последним судорожным усилием, пытаясь втянуть воздух…

У Ирки вырвался хриплый звериный вопль, и она слепо рванулась вперед. Насквозь прогнившие перила переломились, и она полетела вниз, плашмя ударившись о ледяной и твердый, как бетон, линолеум коридора. Вскочила, не обращая внимания на вспыхнувшую во всем теле боль.

– Айт! Айт! – Она метнулась к прибитому к стене дракону, обеими руками обхватила черноволосую голову, приподняла…

Поросшее шерстью свиное рыло уставилось на нее, пасть с торчащими во все стороны бесчисленными клыками растянулась в омерзительной ухмылке, и гнусное, мелкое хихиканье ударило по ушам.

Зажатая между Иркиных ладоней голова вспыхнула. Все тело изображавшей Айта твари превратилось в сгусток пламени, взвилось к потолку фонтаном огня. Ирка отскочила назад… Огонь окружал ее со всех сторон – оглушительно гудящее пламя замыкало кольцо. Крохотные волоски на коже трещали и скручивались от подступающего жара, нестерпимо горячий воздух выжигал легкие… Ирка упала на колени, нашаривая на груди цепочку… Рванула! Крохотный дракончик закачался у нее в кулаке – желто-оранжевые пятна побежали по его серо-стальным бокам, вспыхнули сапфировые глаза.

Ирка размахнулась и швырнула дракончика навстречу пламени. Хлопнули над головой гигантские крылья, даря восхитительную, возвращающую к жизни прохладу. Серо-стальной дракон выгнул шею, готовый накрыть пламя струей воды… В стене огня распахнулась громадная зубастая пасть, свернулась в туго закрученную воронку…

Дракон беспомощно забил крыльями, заметался в воздухе, мгновение… и его втянуло в пылающую воронку, только мелькнула в спиралях огня крылатая тень и канула в завываниях пламени.

– Не-е-т! – закричала Ирка, бросаясь вслед и тут же отступая перед ревущим пламенем.

Огненная воронка распахнулась снова… Когтистая лапа, покрытая рыжей шерстью, высунулась из нее и схватила Ирку за горло. Девчонку подняло в воздух, она отчаянно забилась, царапая сомкнувшуюся на ее горле лапу слабыми человеческими ногтями, но когтистые пальцы были, как стальные прутья. Перед глазами у Ирки потемнело, а язык пламени обернулся вокруг тела, мгновенно закручивая ее в кокон огня…

…и она забилась на диване в гостиной, брыкаясь в плотно обкрутившемся вокруг нее пуховом одеяле. На горло что-то давило, отрезая доступ воздуха… Ирка рванулась…

– Ну шо ты дергаешься, шо крутишься, шо за беспокойна дытына… – пробормотала в темноте бабка… и убрала упирающийся Ирке в шею локоть. – Спи соби, рано ще… – Перевернулась на другой бок и захрапела.

Ирка рывком сбросила с себя проклятое одеяло и села на диване. Рука нашарила цепочку на груди. Крылья крохотного платинового дракончика, подарка Айта, царапнули ладонь.

– Ф-ф-ухх! – Ирка шумно выдохнула и с силой потерла лицо. Пальцы стали мокрыми от пота, горячего, словно ей на голову вылили полный чайник кипятка. Она обхватила себя руками за плечи – бьющая тело дрожь постепенно проходила.

Ирка с досадой шарахнула кулаком по стене… и тут же испуганно покосилась на спящую бабку.

Сны! Она ненавидела сны! Слишком хорошо она знала, что у хортицкой ведьмы не бывает просто снов. Опять какая-то пакость имеет к ней претензии – и это сейчас, когда мама вернулась домой!

– Ну, если только какая наглая тварь посмеет объявиться именно сейчас… Я еще не знаю, что я сделаю, но это будет что-нибудь максимально неприятное! – пообещала в темноту Ирка.

Вот уж действительно запредельная радость: мама и ее Тео приезжают в обычный тихий запущенный домишко, в самом обыкновенном городе, думая, что из всех опасностей их поджидают лишь колдобины на дорогах да склочная бабка. И оказываются посредине натурального фильма ужасов!

Да немец умчится отсюда быстрее собственного визга! «Мама-то, конечно, не убежит», – с гордостью подумала Ирка. Вчера она поняла, что маме не все равно, что с Иркой и как она живет! Совсем не все равно – иначе разве она бы устроила разборки вокруг выбитого окна и разбитой мебели в Иркиной комнате? Сто процентов – она больше никуда не уедет! Иначе зачем было приезжать?

Ирка улыбнулась в темноту. Невероятно, но все ее детские фантазии – как мама там, в Германии, мечтает приехать к ней, но не может, потому что денег нет – оказались правдой! Раньше не было, а сейчас, когда она замуж вышла, появились! И они приехали! Единственное, о чем мама успела рассказать Ирке вчера – что они с Тео поженились всего месяц назад! И сразу приехали! Конечно, это мама настояла – ну не Тео же, едва женился и сразу кинулся разыскивать неизвестную девчонку в далеком от его родной Германии городе. Ирка покачала головой – она не в претензии, нет! Кто она Тео – чужой человек, он ее не знал, не видел никогда… Наверное, маме пришлось долго его уговаривать. Но ведь уговорила же! Значит, он любит маму! Ирка тихонько фыркнула – еще бы не любил такую красавицу! Но, похоже, маме он тоже нравится, несмотря на короткие ножки и пузо. Как она вчера шепнула, прежде чем отправиться в отданную им бабкину спальню: «Мне бы хотелось, чтоб ты подружилась с Тео!» – и лицо у мамы было даже какое-то отчаянное, словно нет для нее ничего важнее хороших отношений между Иркой и Тео.

Ну раз так… Стараясь, чтоб не скрипели старые продавленные пружины, Ирка сползла с дивана и выбралась в коридор. Остановилась возле плотно закрытых дверей бабкиной спальни. Она вчера думала, что мама будет спать с ней. Забраться вместе на разложенный диван, к маме под бочок, прижаться крепко-крепко, почувствовать, как мама заворачивает ее в одеяло, будто маленькую, и говорить, говорить… Или просто молчать, обхватив маму обеими руками – мама рядом, мама рядом…

Ага, а Тео пришлось бы уложить на один диван с бабкой! Ирка сдавленно хрюкнула, представив себе кругленького немца, испуганно распластавшегося по стенке в надежде оказаться подальше от грозно храпящей бабки. Тео же не виноват, что Иркина комната полностью разгромлена. Вчера он показался совсем неплохим мужиком. Да будь он хоть каким – мама хочет, чтоб Ирка с ним подружилась! Значит, Ирка подружится, и все дела – лишь бы мама была тут! Кажется, он любит свежие булочки к завтраку?

Ирка задумалась – даже если сунуть тесто в хлебопечку… Подходить оно будет часа два. Еще час – налепить булочек и дождаться пока испекутся. Ирка посмотрела на часы в коридоре. Она читала в Интернете – немцы встают рано. У них час пик начинается в шесть утра – всей Германией на работу мчатся. Вот проснется Тео – и хороша она будет! Из неподошедшего теста дружеского жеста не выйдет!

Ирка подумала еще – выгребла из-под вешалки уцелевшие джинсы и свитер, натянула сапоги и куртку и стараясь не скрипнуть дверью, тихонько выскользнула во двор. Супермаркет над балкой работает круглосуточно, и там своя пекарня. Зимняя предутренняя темень еще даже не начинала редеть, так что противни с выпечкой наверняка только посадили в здоровенную духовку. Пока Ирка выберется наверх из балки, на деревянных поддонах уже будут лежать и кексы, и булочки, и рогалики. Если обратно бежать бегом, она донесет их еще теплыми. Ирка пошла к калитке… Остановилась.

По обе стороны калитки мерцали глаза. Одна пара круглые, желтые с вертикальным зрачком, вторая – такие же круглые и желтые, но зрачок – горизонтальный, похожий на жирную и короткую черточку дефиса. Глаза мрачно и неотрывно глазели сквозь тьму прямо на Ирку.

– Вы кто такие? – напряженно спросила Ирка.

Глаза продолжали все также угрожающе мерцать во мраке.

– Чего надо? – На кончиках Иркиных пальцев звучно выщелкнулись когти. Повернувшись в пол-оборота и подняв ощетинившуюся когтями руку, она медленно направилась навстречу неведомым пришельцам. Шаг, еще шаг… Калитка приближалась. От мрака словно отделились две такие же темные тени, размытые, непонятые – лишь круглые фонари глаз светили с бесформенных, словно у призраков, морд. Ирка шагнула еще ближе… Сквозь темноту проступили контуры острых рогов… И оскаленных белых клыков!

– Ах вы… Да я вас сейчас… – аж взвилась Ирка, бросаясь теням навстречу и занося над ними когти…

Две пары глаз – с вертикальным и горизонтальным зрачками – недоуменно моргнули. Ирка остановилась – резко, как в мультиках, едва не взрыв подошвами бетон дорожки.

– Тьфу! Вы чего тут расселись?

Иркин кот и бабкина коза, восседающие по обеим сторонам калитки, словно геральдические львы у ворот какого-нибудь замка, кажется, переглянулись и… Ирка могла поклясться, что дружно пожали плечами.

– Я вас за чертей приняла! Вот дала бы одной по рогам, второму по ушам! – знали бы, как в темноте ныкаться! – продолжала шепотом возмущаться Ирка.

Морды что у кота, что у козы стали обиженными.

– Чего не спите, спрашиваю?

Кот и коза, естественно, не ответили, но и с места не сдвинулись.

Ирка задумалась. Снова поглядела на кота и козу, обернулась на темный, спящий дом.

Ее дом. Бабкин дом. И мамин. Мама здесь родилась, мама здесь выросла, значит, это и ее дом тоже. А значит… С появлением третьей хозяйки с нормальной защитой дома ведьмы можно благополучно распрощаться! Вон, бабка в начале учебного года умудрилась своей властью хозяйки дома пригласить внутрь враждебно настроенного змея – и вся защита только чвякнула, а Ирка в результате чуть не превратилась в монстра из фильмов ужаса, наполовину человека, наполовину собаку! А уж чего сюда вслед за мамой пролезть может… Недаром Ирке страшный сон приснился! Не то, чтоб Ирка и впрямь подозревала: она за порог, а некий неведомый враг примчится бабку за волосы на люстре вешать. Сны-предупреждения так, напрямую, не работают. Но кот с козой тоже зря у калитки торчать не будут…

– Так что теперь, вообще из дома не выходить? – растерянно поинтересовалась Ирка. И весь ее план подружиться с Тео накроется медным тазом? Нет, дружить можно, конечно, и без булочек. Но, если ты хочешь установить с кем-то хорошие отношения, лучше все-таки для начала его чем-нибудь порадовать, а не дожидаться, пока он разглядит в тебе глубоко скрытые достоинства. – Знаю! – Ирка звучно шлепнула себя по лбу и метнулась к пристройке. Коза тихонько недоуменно мемекнула ей вслед.

– Сейчас-сейчас! – Ирка выскочила обратно, сжимая в руках старую, растрепанную веревку. И побежала вокруг дома, волоча веревку за собой и торопливо наговаривая:

– Веревку вью, землю чешу, воду морщу – всех чертей-нечисть, нежить-нелюдь в узел кручу. Захисти дом та его хозяек от зверя, лихого человека, злого ветра, моровницы-пропастницы, горя-беды, огня и воды… Будет вас чертей-нежить, беды-напасти, болезни-лиходеи корчить-плющить, как горох лущить! Нет входу-выходу-проходу, всяко зло прочь от ворот, через огород – вон! – С последним словом Ирка сильно хлестнула веревкой по крыльцу и оставила ее лежать поперек ступенек, точно толстую и лохматую серую змею. – Ну вот! – С чувством хорошо выполненной работы Ирка отряхнула руки. – Как думаете, нормально? Теперь до них никто не доберется! – Ирка кивнула на дом.

Кот и коза молчали. То есть они всегда молчали, но сейчас они молчали… с выражением. Скептическим. На козьей и кошачьей мордах. Потом коза поднялась и, негромко поцокивая копытами, удалилась в пристройку. Кот запрыгнул на грушу и втянулся в открытую кухонную форточку.

– Не поняла! Так нормально или не очень? – негромко поинтересовалась Ирка, но в саду уже никого не было. Ну, ушли же… Калитка свободна. Ирка выбралась на улицу и пошагала наверх по разбитому обледеневшему тротуару.

– Эй, Хортица! Ирка, стой!

Ирка встала как вкопанная. Ага, встанешь тут, когда услышишь такой вот призыв! Окликавший ее голос звучал, как… у человека, запершегося в туалете и вдруг обнаружившего, что там нет бумаги, когда в доме полно гостей! Так зовут, когда одновременно хотят, чтоб услышали – и нет!

Ирка принялась оглядываться по сторонам. Она стояла на темной улице, и даже старый снег уже так пропитался грязью, что больше не светился сквозь ночь. Безмолвными темными грибами по обеим сторонам дороги нахохлились соседские развалюхи, и ни единого огонька не горело в окнах – улица спала. Лампочка над крыльцом Иркиного дома осталась далеко позади и казалась всего лишь розовато-желтой точкой в сплошном мраке, а фонарь был также далеко впереди и годился разве что на роль путеводной звезды, слабенько мерцающей на границе городской балки и собственно города.

And Tomlinson looked up and up,

and saw against the night

The belly of a tortured star blood-red

in Hell-Mouth light;

And Tomlinson looked down and down,

and saw beneath his feet

The frontlet of a tortured star milk-white

in Hell-Mouth heat⁶ –

завороженно пробормотала Ирка.

– Ага! Колдуешь, да? – просипел задушенный голос.

Ирка дернулась – это кто тут насчет колдовства выступает? – и завертела головой с удвоенной энергией.

– Тут я, тут! – снова конспиративно позвал задушенный голос.

Ирка, наконец, сообразила глянуть поверх забора…

– Раздался глас из унитаза и показалась голова… – ошарашенно пробормотала она первую строчку детского похабного стишка.

Голова торчала. Правда, не из унитаза, а поверх забора из листов серого шифера, прибитых к ржавым железным трубам. На трубе торчала голова девушки – во мраке мерцало бледное лицо, и светлым пятном выделялись стянутые в «конский хвост» длинные волосы. Голова разомкнула черные, словно запекшаяся рана, губы и сдавленно просипела:

– Поговорить надо!

Сон все-таки оказался неспроста! Отрубленная голова торчит на заборе соседского дома, и единственное, что ей надо с утра пораньше – побеседовать!

Ирка шагнула ближе – когда к тебе является очередной заложный покойник из тех, что умерли «не своей» смертью, лучше сразу выяснить, что ему надо, и помочь, прежде чем он превратится во вредоносную нечисть, и тогда его уже придется выслеживать и тупо мочить по второму разу! Шагнула еще… И зло сплюнула:

– Тьфу ты, пропасть, да что сегодня у всех прикол такой – напугай Ирку? – сквозь зубы процедила она.

При ближайшем рассмотрении голова оказалась вовсе не отрубленной – к ней прилагалось вполне целое тело, просто пока Ирка стояла на другой стороне улицы, его прикрывал забор. И обладательницу – или, как правильно сказать, владелицу головы? – Ирка теперь тоже узнала. Соседка Лада! Та самая, что мечтала попасть на «Фабрику звезд» и целыми днями распевала караоке так, что редкие прохожие перебегали на другую сторону улицы, спасаясь от рвущейся из форточки звуковой волны! Ладу Ирка знала плохо – та была старше на два года и, если не истязала соседей своими песнопениями, таскалась с компанией парней в псевдо-байкерских куртках из дешевого кожзама и девчонок, даже зимой демонстрирующих нежно-голубую от холода кожу в дырки модно изрезанных джинсов. Единственный их разговор состоялся почти пять лет назад, когда тринадцатилетняя Лада попыталась отнять у одиннадцатилетней Ирки деньги на покупки. Лада потом долго сидела дома – ждала, пока пройдут хромота, синяк на скуле и следы Иркиных зубов (тогда еще вполне человеческих) на носу. С тех пор Лада Ирку высокомерно игнорировала, чему та была только рада.

Но сейчас соседка сидела на толстой ветке ореха, что рос как раз позади забора, и Ирка могла поклясться – дожидалась именно ее.

– А я тебя жду! – соседка поспешила подтвердить Иркины подозрения.

– Да поняла уже, – буркнула Ирка. – Только с чего ты взяла, что я в такую рань идти буду?

Даже в плотной предрассветной темноте было видно, что Лада изобразила преувеличенное недоумение – точно актриса на детском утреннике, которая боится, что тупые детишки не заметят, как сильно-сильно она удивлена.

– Мне казалось, ты часто выходишь по ночам! – таким же делано удивленным тоном протянула она и подвинулась, давая Ирке место на ветке. – Перебирайся ко мне!

Ирка оценила высокий забор и вежливо поинтересовалась:

– Лада, ты сдурела? Мне туда что, вспорхнуть?

– Давай! – немедленно согласилась Лада. – Не выпендривайся, мелкая, зовут – иди!

– Пошла, – согласилась Ирка, повернулась и двинулась дальше по дороге к выходу из балки.

– Стой, Хортица, стой, кому говорю! – раздался сзади задушенный полушепот-полувопль, и было в нем такое отчаяние, что Ирка невольно обернулась:

– Ну что еще?

Вцепившись в забор обеими руками, Лада глядела на Ирку – и на лице ее было написано встревожившее Ирку разочарование… словно Лада и впрямь ожидала, что Ирка прилетит к ней на ветку.

– Ладно, сейчас сама спущусь, – неохотно сказала Лада. – Только тихо, родаков моих разбудишь. – И она исчезла.

– Можно подумать, это я тут переговоры на всю улицу затеяла, непонятно о чем, – зло пробормотала Ирка.

Калитка с тихим скрипом отворилась, и, оглядываясь на погруженный в темноту дом, Лада выскользнула на улицу. Остановилась, уставившись на Ирку сверху вниз.

– Чего надо-то? – прервала затянувшееся молчание Ирка. – Говори, давай, а то я спешу!

– Я все про тебя знаю, Хортица! – выпалила Лада.

– Да? – вздернула брови Ирка. – И какой у меня любимый цвет?

– Мне плевать на твой любимый цвет! – окрысилась Лада. Помолчала… Поглядела на Ирку настороженно – так смотрит человек, когда и хочется что-то сделать, и понимает, что это небезопасно. Глубоко вздохнула и, как в омут головой, выпалила: – У меня творог остался под языком!

Ирка немножко подумала, переваривая это заявления… И, наконец, осторожно предложила:

– К врачу сходи. Только не знаю – к ухо-горло-носу или психиатру, – добавила она.

– Кончай прикалываться! Творог остался под языком, и я залезла на крышу! – объявила Лада и поглядела на Ирку с неприкрытым торжеством.

– Это что, флэш-моб такой? – предположила окончательно замороченная Ирка. – Идиотский какой-то – откуда народ узнает, что, когда вы лазаете по крышам, у вас полный рот творога? Или вы им вниз плевались?

– Хортица! – Лада начала злиться. – Ты дуру из себя не строй! Я даже в библиотеке была…

Ирка поняла, что с нее хватит. Если она еще немножко постоит на темной предутренней улице с этой ненормальной, в супермаркете все свежие булочки зачерстветь успеют!

– Лада, – сказала Ирка. – Я, конечно, понимаю, что факт посещения тобой библиотеки – он очень важный, а главное, редкий, и запомнился тебе на всю жизнь, но… В общем, я все-таки пошла.

Ирка повернулась и пошла. Сзади послышался топот; Лада вынырнула у нее из-за спины, забежала вперед и стала поперек дороги.

– Борзеешь, мелкая? – угрожающе сощурив глаза, поинтересовалась Лада.

Ирка ухмыльнулась. «А ведь если я сейчас опять укушу Ладу за нос, так, пожалуй что, и отгрызу», – подумала Ирка.

– Ты или говори, чего тебе надо – чего ты меня сегодня с утра пораньше караулишь, или отвали, – устало предложила Ирка.

– Я тебя не сегодня караулю, я за тобой уже давно наблюдаю! – объявила Лада. – Я еще до той змеи с руками подозревала, что с твоим домом нечисто, а уж как змею нашли, поняла – так и есть!

«Змея с руками» – это уже серьезно. Королевская кобра, способная превращаться в женщину, убийца на службе драконицы действительно умерла на подходах к Иркиному дома. Убила ее, правда, не Ирка, но какая разница! Искореженную тушку «змеи-мутанта» все равно видело слишком много народу⁷.

– При чем тут я…

Теперь уже ухмыльнулась Лада.

– В мае ты пропадала – твоя бабка по соседям бегала, тебя искала, – загнула один палец Лада. – Потом вернулась…

– Ну и что особенного? Меня бабка достала, вот я из дома и…

Но Лада не позволила себе перебить:

– Потом у вас на огороде зеленые огни полыхали и клубнику пожгло. В июне по всей балке грохот стоял, а утром у всех все нормально, только у вас забор повален, по саду будто слон топтался, и все песком и землей засыпано. В сентябре пьяный дядя Вася из седьмого дома стал рассказывать, что чупакабру видел – то ли человека, то ли собаку. И опять возле твоего дома! А еще летать что-то стало! То поменьше, темное, то побольше, серебристое! И ты говорила, мужики в средневековых кольчугах к Богдановым родителям на фестиваль исторического фехтования приезжают, а я ведь Богданового отца спрашивала! Никаких фестивалей у нас в городе за последний год вообще не было. И никто к ним не приезжал!

Ирка досадливо прикусила губу – она не заботилась как следует заметать следы, в полной уверенности, что в их балке никому ни до кого нет дела, тем более до девчонки-школьницы, живущей в самом зачуханном домишке вместе со склочной бабкой. А оказывается, Лада за ней с мая следит!

– Я сперва в Интернете пошарила, а потом даже в библиотеку пойти пришлось! – Лада явно считала это ну о-очень большой жертвой. – И нашла! Там один древний дядька, из девятнадцатого века, писал, как надо на Масляной неделе ночью положить творог в рот – только не глотать! Я всю ночь не спала, чтоб не проглотить! – Лада поглядела на Ирку с упреком, похоже, обвиняя ее в своей бессонной ночи. – Потом залезть на крышу – и сразу видно будет, где поблизости ведьма живет! Я на крышу залезла, а твоя, Хортица, развалюха зеленым огнем полыхает! Как будто ты иллюминацию у себя завела, как в американских фильмах про Рождество, только без оленей!

– Может, и завела… – мрачно буркнула Ирка.

– Ага, такая иллюминация, что я творог выплюнула – она сразу погасла! – издевательски кивнула Лада. – Или она у тебя от творога работает…

Ты гляди – она еще и шутит!

– Или ты, Хортица, – ведьма! – закончила Лада и торжествующе уставилась на Ирку.

– Никакая я не ведьма, – пробурчала Ирка. А что еще в такой ситуации скажешь?

– Ага, а заклинания кто читал? На непонятном языке? Ну, когда я тебя окликнула… – фыркнула Лада.

– Какое еще… А, это… Это не заклинание, это стихи! На английском…

– Ври больше! Нормальные люди стихов не читают! – с полной убежденностью объявила Лада. – Да ты не парься, Хортица! Не сдам я тебя в эту, как ее… экспозицию? Ну которая вами, ведьмами, занимается?

– Может, в инквизицию? – приподняла брови Ирка.

– Во-во! – согласилась Лада. – Сделаешь для меня кое-чего, и все, свободна! – Лада полезла в карман куртки и вытащила оттуда сверток в газете. – Я еще вчера хотела тебя укараулить, но за тобой всю ночь мужик с мечом по саду гонялся… – Лада захихикала. – Я поняла, что ты занята очень… Короче! Я была на этом… предварительном кастинге на следующую «Фабрику». – Лицо у Лады стало трагическим.

Все понятно.

– И нечего лыбиться! – вскинулась Лада. – Я там одному из жюри даже понравилась! Он сказал, во мне что-то есть!

– Что именно – не уточнял? – серьезно поинтересовалась Ирка.

– Но там все другой решает, толстый такой, противный… А он сказал, он сказал… – Лада всхлипнула. – Что я пою, будто беляши на рынке рекламирую, а по сцене двигаюсь, как в подъезде непонятно чем занимаюсь…

Ясно. Толстый, противный, хамло к тому же первостатейное, но похоже, уши и глаза имеются.

– Не понравилась я ему! – подвела итог Лада, и голос ее звучал не расстроенно, а скорее, мстительно. – А я хочу петь! Я хочу стоять на сцене – вся такая в длинном платье с голой спиной и в перчатках со стразиками – и петь «Я за тебя молюсь!». Так что – на! – она сунула газетный сверточек Ирке в руки.

– Что это? – подозрительно спросила Ирка.

– Ты разверни, разверни!

Ирка пожала плечами… и осторожно приподняла край газеты. Сверток развернулся сам, словно только и ждал этого. В мятой газете лежали… мужские носки. Серенькие. С бледно-лимонной полоской по краю. С уже сильно протертой пяткой.

– Я целых сто баксов горничной в гостинице заплатила! – улыбаясь, как сумасшедшая, выпалила Лада. – Чтоб она его носки добыла! Ношеные!

– Чувствую… – согласилась Ирка, старательно держа сверток на расстоянии вытянутой руки. Мужик из «Фабрики» и впрямь был противным – воняли носки оглушительно. Или он их не менял никогда? – И на фига тебе такая радость за такие деньги?

– Я в той же книжке у древнего дядьки вычитала! – радостно объявила Лада. – Способ, правда, больше насчет любви, но и для кастинга, думаю, сойдет! Если ты кому не нравишься – а хочешь, чтоб нравилась! – надо взять его грязные онучи… ну это обмотки такие, под лапти, только онучей сейчас никто не носит, носки вместо них будут… – авторитетно пояснила Лада. – И отнести к ведьме! Ведьма их отстирает, а я воду после стирки… – Лада поглядела на носки в свертке – даже в темноте было видно, что она слегка побледнела, но твердо и решительно закончила. – Выпью! И снова на кастинг пойду.

Ирка поглядела на носки. На Ладу. Снова на носки. И протянула сверток обратно соседке:

– А может, ты их так, без меня, всухую пожуешь?

– Издеваешься? – прошипела Лада. – У меня жизнь пропадает…

– Если я тебе носки не постираю? – перебила ее Ирка. – Собственно, даже не тебе…

– Не выпендривайся, Хортица! – нагибаясь к самому Иркиному лицу, процедила Лада. – Если ты, ведьма, мне этого главного в жюри не того… не пристираешь… я тебя… Я про тебя всем расскажу!

– Лада! – перебила ее Ирка. – Ну головой подумай! Если я на самом деле ведьма, стану я со стиркой возиться? Гораздо проще тебе язык узлом завязать. Навсегда, – равнодушно закончил она.

Лада невольно попятилась.

– Ты… Ты не вздумай! Я… Я писать умею! Надо будет, все про тебя напишу куда следует! – предостерегающе-испуганным тоном выдала Лада.

– Значит, еще и руки попорчу, – согласно кивнула Ирка, для выразительности скрючивая пальцы и выворачивая руку, как старый древесный корень.

Лада тихонько пискнула – как придавленная котом мышь, и уставилась на Ирку широко распахнутыми, полными ужаса глазищами.

– Да не дергайся ты! – махнула на нее рукой Ирка. – Не умею я ни язык узлом завязывать, ни руки корчить… – чистая правда, узлом завязывать не умеет, только высушивать, и руки тоже… Разве что паралич навести. – Но и со стиркой тоже помочь не могу. – Ирка попыталась вернуть сверток Ладе, но та стояла неподвижно, словно паралич ее уже разбил. Тогда Ирка наклонилась и положила носки на тротуар. – Попробуй сама. Добавь немного Fairy для аромата…

Ирка кивнула, повернулась и уже почти бегом помчалась наверх по дороге. Из-за этой дуры точно булочки остынут!

Лада дрогнула, точно ожила ледяная статуя. Наклонилась, подняла сверток с носками, прижала его к груди…

– Ты еще пожалеешь, Хортица! – заорала она вслед Ирке. – Я на тебя своих парней наведу! Или… или ментов, вот!

В ответ в ближайшем доме начала брехать собака, зажегся свет, распахнулось окно, и раздался скандальный голос соседки тети Ани:

– Ладка! Чего орешь в такую рань, хулиганка? Вот я матери все расскажу!

– Я тоже найду, кому рассказать! – всхлипывая и судорожно тиская грязные носки противного главы жюри, пробормотала Лада. – Найду, кому!

Глава 3. На заборе, за забором

Прижимая к себе промасленный, истекающий сытным теплом и головокружительным запахом ванильных булочек пакет, Ирка мчалась вниз по тропинке. Все-таки энтузиазм супермаркетовских пекарей она переоценила – когда запыхавшаяся Ирка влетела внутрь, заставляя уставшую ночную кассиршу зябко ежиться от ворвавшегося за ней промозглого ветра, пекари еще сонно ляпали ладонями по кускам теста, выкладывая те на противень. На нетерпеливо топчущуюся у прилавка Ирку пару раз рявкнули – объясняли, что от ее «стояния над душой» булочки быстрее не испекутся. Пришлось убраться в молочный отдел – там Ирка успела подробно изучить надписи на всех пакетах и поняла, что если Тео к молочным продуктам относится так же придирчиво, как к хлебу, придется бегать на рынок. Бабка-то ни за что не побежит – это для богатырей она туда, как челнок, моталась, а для мамы и Тео с места не сдвинется.

– Ну и схожу. И не такая уж большая жертва, – строго объявила самой себе Ирка, и тут ее позвали из пекарни. Она подхватила долгожданный пакет и, наскоро расплатившись, рванула обратно. Рассвет уже занялся, тропинку вниз, в балку, заливал тусклый серый свет, в котором древней побелке стен и впрямь удавалось прикидываться белой.

Еще пара минут – и дома. Даже если Тео с мамой уже проснулись, завтракать они еще не сели – и ее сюрприз получится, как надо! Все будет эффектно – ап! Ирка снимает салфетку с плетенки для печенья, а там пушистые, румяные, тепленькие, свежие булочки! Как заказывали! Она сварит кофе и нальет в чашку – ту самую, из которой мама пила четыре года назад и которую Ирка припрятала в самой глубине кухонного шкафа, чтоб бабка не нашла и не выбросила. Мама, конечно, сразу узнает чашку и поймет, как Ирка ее ждала. Они оставят, наконец, Тео наедине с его булочками и все-таки пойдут к Ирке в комнату… Нет, в комнату нельзя, там окна нет, и вообще… Ладно, найдут куда, хоть в пристройке вместе с козой запрутся! Ирка расспросит маму обо всем: и как та жила все эти годы, и как познакомилась с Тео, и даже про отца спросит! Не очень-то Ирке на самом деле интересен крылатый пес Симаргл-Симуран, ставший ее папой, но надо же знать, как ты вообще появилась на свет! Если на дочь этому кобелю летающему наплевать, может, он хоть маму любил? Надо бы еще осторожненько выяснить: знала ли мама, что Иркин биологический родитель – древнеславянский бог природы и растений? Если знала – может, она сумеет понять и принять правду о самой Ирке? Что ее дочь – хортицкая ведьма, вместо обычных алиментов получившая от папаши способность превращаться в крылатую борзую? И появится в Иркиной жизни еще один человек, знающий, кто она такая, самый родной и близкий человек…

Ирка принюхалась к радостному запаху свежей выпечки из пакета и поняла – все будет офигенно!

Бегом рванула к дому и обнаружила, что действительно… Офигеть можно.

Дощатый забор вокруг дома, перед Иркиным уходом самый обычный, серый и тусклый, теперь переливался всеми цветами радуги! «Смерть ведьмам!» – гласила первая надпись, краской из баллончика нанесенная поперек забора. Надпись была пронзительно-желтой, цвета взбесившегося лимона, так что от одного взгляда на нее сводило скулы! «Хортица – ведьма!» – конкретизировала вторая надпись, ярко-синего цвета. И третья, напрысканная на воротах ярко-красными, со зловещими «подтеками» буквами, обещала: «Ты пожалеешь, Ирка», и на вторую половину забора переползал плотный строй восклицательных знаков.

– Лада! – прорычала Ирка и тут же беспомощно добавила: – Мама! – потому что за забором явственно слышались крики.

Мама и вправду уже проснулась. В сапогах на босу ногу и накинутом поверх кружевной пижамки меховом жакетике она металась по двору с криком:

– Где моя дочь? Как мог ребенок уйти ночью из дому, чтоб никто об этом не знал?

– Ты четыре года не знала, чи дома вона, чи ни – и тэбэ це ани мало не волновало. Чого ж зараз така истерика? – «открикивалась» бабка в кухонную форточку – сквозь стекло виднелся ее темный силуэт.

– Ты не мать! И ты не бабка! – кричала в ответ мама. – Ты жестокая садистка! Эсэсовка!

– Ты дывы, яких она слов в своей Немеччине нахваталась! – немедленно подхватывала подачу бабка.

Кот, вздыбленная шерсть которого делала его похожим на большой клубок, сидел на ветке любимой груши и время от времени жалобно мявкал, точно пытаясь утишить скандал, но на него не обращали внимания.

– Весь забор исписан! Угрозами! Мы должны немедленно искать ребенка! – выкрикнула мама и заметалась по саду, точно рассчитывала найти Ирку за каким-нибудь деревом. И… напоролась на стоящую у калитки Ирку.

Некоторое время мама молча глядела на нее.

– Ты где была? – тихо и как-то очень страшно спросила мама, так что Ирка невольно попятилась. – Где ты была, я тебя спрашиваю? – срываясь на визг, завопила мама.

– В магазине, – растерянно пробормотала Ирка, выставляя пакет перед собой, как щит. Сюрприза не получилось, ну да фиг с ним, сейчас главное как-то управиться с последствиями Ладиной тяги к искусству (то к пению, то к живописи… Надо было и правда ей паралич устроить!).

– То есть как – в магазине? Что значит – в магазине? – снова сорвалась на крик мама. – Я захожу в комнату – твоя бабушка спит… от храпа аж стенки прогибаются! – мама метнула бешеный взгляд в сторону кухонной форточки. – А тебя нет! Я весь дом обыскала, а тебя нигде нет! Я начала волноваться и вышла за ворота! Думала… Не знаю… Вдруг ты мусор выносить пошла…

– О! А мусор як раз треба вынести, – практично откликнулась из форточки бабка.

– И увидела… Увидела! – продолжала мама, тыча пальцем в сторону забора, но Ирка и так поняла, что она увидела. – Я чуть с ума не сошла! Я решила, что тебя похитили, и теперь Тео придется платить выкуп…

– Ось тилькы гроши ее и волнуют! – прокомментировала форточка.

– А ты просто собралась и ушла в магазин? – начисто заглушая реплики из форточки, закричала мама. – Никому не сказав, не спросив разрешения, взяла деньги и пошла?

– Но я всегда хожу в магазин… – попыталась объяснить Ирка.

– А шо ты знову за гроши переживаешь? Хиба она твои взяла? – выступил глас из форточки. – Це наши гроши – мои та Яринки – хочет вона, ось и бере!

– Не смей вмешиваться, когда я с дочерью разговариваю! – рявкнула в ответ мама. И резко повернулась к Ирке. По ее лицу было видно, что она себя уже не контролирует, что она доведена до упора, до предела. – Отвечай немедленно, что здесь происходит? Кто пишет на стенах? Что за угрозы? С кем ты связалась? Где ты была на самом деле?

– Но я действительно была в магазине! Ты же сказала, что Тео любит булочки и чтоб я с ним подружилась! – в отчаянии выпалила Ирка, снова подсовывая маме пакет.

– Какие еще булочки? – вскричала мама и ударила по пакету, выбивая его у Ирки из рук.

Булочки, за которыми Ирка бегала в супермаркет, плюхнулись в подтаявшую лужу, и пакет начал темнеть, медленно наполняясь водой.

– Правильно, бей ребенка! – немедленно согласилась из форточки бабка. – Мэнэ, значить, жестокою садисткою зовет, а сама, мабуть, садистка добрая!

Мама схватилась ладонями за виски и застонала.

– Лорхен! – завопил из дома Тео.

Сквозь так и брошенную распахнутой дверь дома Ирка увидела, как полуодетый мамин муж бежит по длинному коридору, как бросается к двери и… с разбегу ударяется в пустой дверной проем, словно тот затянут стеклом! Дверной проем на миг подернулся прозрачной пленкой, и эта пленка спружинила, как матрас, отбрасывая Тео назад.

Из кухни в коридор высунулась бабкина голова (да что сегодня с утра сплошные головы!) и ехидно поинтересовалась:

– А хто така Лорхен? И куда подилася моя дочка, шлендра, Ларискою звуть?

– Вам быть стыдно! – повернулся к ней Тео. Мамин немецкий муж совершенно спокойно и невозмутимо стоял перед дверью, будто и не собирался никуда выходить, и отчитывал бабку. Бабку! – Вы есть старый женщина – вы должны быть мудрый женщина, а вы провоцировать скандал, как будто получать от это удовольствий!

– Она получает! – одновременно сказали Ирка и мама, только мама в полный голос, а Ирка себе под нос.

– Если вы знать, что Ирэн уходить магазин, вы должны сказать моя жена, а не смотреть, как она пугаться и бояться! – продолжал выговаривать Тео. Бабка глядела на него, приоткрыв рот, словно никак не могла поверить, что… Все. Это. Происходит. На Самом. Деле.

Какой-то немец в ее «собственной хате» нотации ей читает! Как ей вести себя с ее собственной дочкой! И ее же собственной внучкой!

Ирка поняла, что у них сейчас не только ее комнаты не останется – у них всего дома не будет! Потому что бабка взорвется! Ее раздует, раздует… и она лопнет от злости, как бомба! Дом разнесет по кирпичику, останется только жалкая груда щебня, накрытая сверху обломками шиферной крыши! Вот сейчас бабка откроет рот и…

Бабка открыла рот и… неожиданно мирным тоном сказала:

– Жену свою поучи… которая Лорхен. – И скрылась обратно на кухню. И уже оттуда негромко добавила: – А меня молод учить… та ще и в моей собственной хате!

Ирка шумно выдохнула… и поглядела на Тео с опасливым восхищением. Силен немец!

– Лорхен! – Тео повернулся к жене. – Остановиться и успокоиться, прежде чем ты сказать или сделать, про что потом жалеть… – подумал и добавил: – Еще сделать. – И поглядел на уже черный от талой воды пакет с булочками. – Ирэн! – он глянул на Ирку. – Молодой девочка не должна ходить неизвестно, особенно такой опасный страна, как твой! Ты должна понимать, мама волноваться. И я тоже – волноваться! Если ты хотеть уходить, надо сперва мама спрошать… делать спрос…

– Отож, з восьми лет, як мамаша-шлендра поихала – кожен раз, як погулять зберется, в Германию сбегать та спытать! – подала голос из кухни неукротимая бабка.

Но Тео, кажется, уже освоил единственный правильный способ общения с бабкой – не реагировать! Все также стоя в дверном проеме, с тем же невозмутимым выражением лица, с которым он выговаривал маме и Ирке, он повернулся к калитке и поинтересовался:

– А вы, дети, заходить в двор, если приходить куда надо, и уходить, пожалуйста, если случайно ошибаться!

Ирка обернулась… и уставилась на Таньку и Богдана. Оба торчали в калитке, кажется, не в силах сделать ни шагу, и безумными глазами пялились на Иркину маму. Голос Тео подействовал на них, как ведро кипятка на замороженных – Богдан подпрыгнул, шагнул вперед, шарахнулся назад… и наконец хрипло выдавил:

– Здрас-си, теть Лариса! Вы это… меня не помните?

– Нет, мальчик, я тебя не помню! – торопливо запахивая куртку, чтоб не было видно пижамы, холодно ответила мама.

– Я Богдан – с Иркой в детский садик ходил. И в школу… – пробормотал парень.

Заглушая его, из форточки донеслось:

– З чого б це вона помнила найкращих друзив риднои доньки?

– Ирка вас очень ждала! – снова влез Богдан. И неожиданно насупившись, мрачно добавил: – Очень долго!

– Ой, а у вас тут пакет из супермаркета в луже лежит! – поторопилась вмешаться деликатная Танька. – Ого, дорогущий! Жалко… Так поднять или пускай дальше тонет?

Мама посмотрела на Таньку – ну о-очень выразительно. Кажется, больше всего ей хотелось предложить Таньке самой утопиться в ледяной луже, а если и Богдан – «лучший друг родной дочери» – следом нырнет, так будет только рада. Но мама покосилась на Тео и, старательно сохраняя сдержанный тон, сообщила:

– Простите, дети, но Ира сейчас не может с вами… играть!

У Таньки и Богдана стали такие лица, что Ирка с абсолютной безнадежностью поняла – не осталось ни единого шанса, что друзьям… ее боевым товарищам… понравится ее мама!

– У нас, как видите, чрезвычайное происшествие, – не понимая, что она натворила, продолжала мама. – На стенах надписи с угрозами, а моя дочь так и не соблаговолила объяснить нам… – Она строго поглядела на Ирку, – в какую историю умудрилась влипнуть, пока меня не было?

– Четыре года, – немедленно напомнила из форточки бабка.

– Какое еще чрезвычайное происшествие? – буркнул Богдан, глядя на маму так, что сразу становилось понятным – она тут единственное чрезвычайное происшествие.

– Замолкни, – толкнула его локтем Танька, но тут же добавила: – Действительно, какие надписи? Какие угрозы… – подумала и добавила: – …тетя Лариса?

– Как – какие? – возмутилась мама. – На заборе и на воротах! Их невозможно не заметить!

– Нет там никаких надписей, – невозмутимо сообщила Танька.

Мама сорвалась с места и кинулась в калитку… Ирка за ней не последовала – она и так знала, если Танька говорит, что надписей нет, значит, надписей нет. Через минуту мама вернулась.

– Как же так… Я же видела… – бормотала она.

– Ты дывысь на неи! – События во дворе показались бабке настолько интересными, что она теперь выглядывала из форточки, как танкист из амбразуры танка. – Ранише психована була, а тепер ей ще мороки мерещатся! Напысы на стенах! «Мене, текел, фарес»⁸!

Ирка мимолетно подивилась – у бабки от удовлетворенной склочности даже образование прорезалось!

Мама уставилась на бабкину физиономию, забранную в форточку, как фотография в рамку.

– Но ты же сама… Сама со мной на улицу выходила! – обвиняюще выкрикнула она. – Ты видела! Ты по этим надписям даже пальцами елозила – проверяла, давно ли намазали!

– Не было ничего такого! Никуды я не ходила! – буркнула бабка и убралась обратно в глубь кухни. Даже форточку с треском захлопнула.

– Она это специально… – в пустоту сказала мама. Потом повернулась к Ирке и, словно призывая ее в свидетели, повторила: – Она специально! – И вдруг, судорожно всхлипнув, ринулась мимо ребят, мимо Ирки в дом. Рыдания отдалялись, затихали… пропали совсем.

Так и проторчавший у порога Тео повернулся и пошел следом за мамой, предостерегающе махнув Ирке, чтоб та не ходила за ними.

– Ко мне давайте, – буркнула Ирка, оглядывая опустевший двор – лишь кот по-прежнему сидел на дереве, да из пристройки с любопытством выглядывала коза. Ирка переступила порог, пошла по коридору… и остановилась, не слыша шагов за спиной. Вернулась. Танька сидела на корточках у порога, с интересом разглядывая выложенную Иркой веревку. Богдан терпеливо топтался рядом.

Наконец Танька подняла на Ирку глаза и с любопытством поинтересовалась:

– Судя по защитке, которая у тебя тут стоит, в ближайшие дни ожидается нападение объединенных войск чертей, болезнетворных микробов, агрессивных русалок и арабских террористов! – Подумала и добавила: – Вооруженных атомной бомбой. Все, включая микробов.

– Три хозяйки в доме. Защита слабеет, – неловко дернула плечом Ирка.

– Может быть… – с сомнением покачала головой Танька и осторожно сунула руку в дверной проем. Отдернула, как от укола, и, морщась, принялась тереть ладонь о джинсы. – А почему я ее тогда чувствую? – с претензией в голосе спросила она.

– Я так и знал, что твоя вредоносная сущность когда-нибудь проявится! – возликовал Богдан. – Небось затаила чего против Ирки! – зловеще добавил он. – Хватайте ее, она тайный агент арабских террористов! – И сам на пробу аккуратно потыкал пальцем в проем. Ойкнул от боли и с обиженной миной сунул палец в рот.

– А ты – агент болезнетворных микробов! – Танька дернула его за руку, заставляя вынуть палец изо рта.

– Да проходите уже! – раздраженно буркнула Ирка, подбирая проложенную у порога веревку. Конечно, Ирка ни секунды не подозревала, что Богдан с Танькой могут причинить какой-то вред ей! Но… Защита ставилась на всех трех хозяек, и, судя по реакции, одна из этих трех Иркиным гостям категорически не нравилась! Ирка оч-чень сомневалась, что не нравится им бабка – к бабке ребята уже привыкли.

Танька и Богдан, наконец, переступили порог и остановились в коридоре, недоуменно глядя на Ирку.

– Пошли в гостиную, – отрываясь от своих мыслей, пробормотала та. – В моей комнате после Федькиных фокусов полный разгром.

– Гости видели? – на ходу стаскивая с себя куртку, тревожно спросила Танька.

– Они не гости, – отрезала Ирка, плотно закрывая за ними дверь гостиной. – Это моя мама и ее новый муж.

– Откуда они вообще взялись? – пробурчал Богдан.

Ирка покосилась на него неодобрительно:

– Иногда спрашивают, откуда берутся дети, но я впервые слышу, чтоб спрашивали, откуда берутся родители! – она помолчала и неохотно добавила: – Из Германии. Мои родители берутся из Германии.

– Чего их вдруг осенило явиться? – все также неодобрительно поинтересовался Богдан.

– Я не поняла… – ощерилась Ирка. – Тебе не нравится, что у меня снова появилась мама?

Богдан приткнулся в угол дивана и нахохлился, как больная птица.

– Мне не нравится, что она на тебя орет, – наконец выдавил он.

Танька покосилась на насупленную Ирку и дипломатично заметила:

– Твоя мама на тебя тоже орет.

– Моя мама уважает мою личность, поэтому она не орет никогда, – возразил Богдан. – Она мне вы-го-ва-ри-ва-ет! – раздельно произнес он. – Лучше бы орала… Но все равно! – воспрянул Богдан. – Право орать на ребенка еще надо заслужить! А не вот так – только приехала и сразу…

– Это моя мама, и меня все устраивает! А ты прямо как бабка! – накинулась на него Ирка. – Она маме ни секунды покоя не дает, с самого приезда! Я не удивляюсь, что мама сорвалась – вы бы слышали, что бабка ей наговорить успела!

– Слышали, – вынужден был признать Богдан.

– Вы и половины не слышали!

– Представляем, – кивнула Танька.

– Вы и половины не представляете! Она из мамы уже всю кровь выпила – странно не то, что мама орет, а что она еще не сбежала куда глаза глядят! – горячо выпалила Ирка. – А ты тоже… – она повернулась к Таньке. – Зачем ты надписи на заборе истребила? Только дала бабке возможность маму вообще сумасшедшей выставить!

– Какие надписи, Ирка? – возмутилась Танька. – Вы все твердите про какие-то надписи, а мы не видели никаких надписей! Скажи, Богдан? – Она повернулась к мальчишке. Тот молча кивнул.

– Не было надписей? – настороженно переспросила Ирка. – «Хортица – ведьма!», «Пожалеешь, Ирка!»? – уточнила она.

– Ого! – Танькины брови поползли вверх. – Это как понимать?

– Меня Лада рассекретила, соседка, – неохотно призналась Ирка. – Вычитала в какой-то старой книжке, как определить ведьму… Блин, я думала, она совсем тупая: а она, надо же, читать умеет… и писать! Главное, писать!

Танька запустила руку в свою школьную сумку.

– Пригласи ее на чай! – мурлыкающим голосом сказала она. На ее ладони лежал крохотный флакончик. – Одна капля, и она больше никогда не вспомнит, что ты – ведьма. Только сама не забудь четко сказать, что именно Лада должна забыть.

– Воздействие на человеческий мозг – это нехорошо, – не одобрил Богдан.

– Лада тоже воздействует на мой мозг – она его компостирует! Своей «Фабрикой звезд»! – отрезала Ирка, сгребая флакончик у Таньки с ладони. – Хотя сейчас меня гораздо больше интересует, кто убрал надписи.

– Будем выходить – посмотрю, – задумчиво согласилась Танька. – Может, что и замечу. Ладно, мы чего к тебе примчались в такую рань… – оживилась Танька. – Насчет золота!

Ирка поглядела на нее недоуменно.

– Я понимаю, что после маминого появления ты слегка не в себе, – рассердилась Танька. – Но ведь не настолько же, чтоб совсем забыть про бабло! Напоминаю: у тебя тут жила Дина. Драконица. С золотыми волосами… – Танька защелкала пальцами у Ирки перед носом.

– Не надо со мной, как с психической! – отталкивая ее руку, огрызнулась Ирка. – Все я помню!

– Так вот, раскиданные по твоему дому Динины волоски, после ее ухода в свой мир, и впрямь превратились в золото! – возбужденно объявила Танька.

– В одной только ванной полкило собрали, – буркнул Богдан.

– Ну не полкило, а четыреста двадцать восемь грамм, – заглядывая в блокнот, прокомментировала Танька. – А всего по двору, в пристройке и в кухне получилось килограмм и двести одиннадцать грамм золота. Хотя мы могли что-то и пропустить, поглядывай, вдруг за холодильником блеснет… Но главное даже не вес, а что оно без примесей! Такой чистоты золото только в высоких технологиях используется, да и то… – Танька махнула рукой, показывая, что золото в высокотехнологичных приборах до волосков из Дининой шевелюры не дотягивает даже приблизительно!

– Но поэтому его будет труднее продать, – со вздохом продолжила Танька.

– Еще за инопланетных агентов примут, – кивнул Богдан.

– Хотя на самом деле мы всего лишь ведьмы, торгующие волосами драконицы, – пробормотала Ирка.

– Надо проконсультироваться со специалистами, но придется быть очень осторожными, торговля золотом – опасный бизнес, там сплошная мафия, – энергично объявила Танька. – На все встречи ходим только под мороком, кто-то идет, а кто-то прикрывает, чтоб если что – сразу вытащить!

Ирка смутилась:

– Тань… Я, наверное, сейчас помочь не смогу. У меня мама приехала и ее муж… Они так реагируют, когда я ухожу! – жалобно закончила она. – Вот сегодня утром пошла без спроса в супермаркет… Ну как я всегда хожу! Вы видели, что с мамой делалось! Короче, такой свободы, как при бабке, у меня, наверное, уже не будет…

Танька помолчала, переваривала сказанное. Аккуратно закрыла блокнот с записями и уронила его обратно в сумку.

– Наверное, это нормально, – осторожно сказала она. – Все отчитываются родителям. Я вот тоже маме звоню и предупреждаю… И разрешения спрашиваю. И Богдан…

Ирка уныло кивнула. С бабкой все было просто! Скажешь: ушла к Таньке – и бабка даже не думает проверять. Ирка всегда считала, что от равнодушия, и злилась на бабку. Только как ей, привыкшей к полной самостоятельности, теперь привыкнуть к другому: к контролю, необходимости отчитываться, сообщать о каждом своем шаге. Вот леший, даже ночью не смотаешься: раньше она просто улетала из окна своей комнаты, а теперь и комнаты нет!

– Я арендую банковский сейф и золото туда положу, – тем временем решила Танька. – А когда ты разберешься со своими делами… В смысле, как у вас жизнь теперь строиться будет. Тогда и решим – продавать, не продавать! – заключила она. – Многие, наоборот, скупают золото, говорят, надежное вложение, со временем только дорожает.

– Ты в школу-то пойдешь? – берясь за свою куртку, спросил Богдан.

– А… Я не знаю… – беспомощно ответила Ирка, растерянно глядя на друзей. – Я не собиралась сегодня идти, все-таки мама приехала – имею полное право прогулять. Но мне в чатах немецкие ребята писали, что у них на порядке помешаны, и чтоб просто так прогулять школу – такого быть не может! Так что теперь… наверное… Тео будет решать. Идти мне в школу или не идти. – Голос Ирки окончательно упал до шепота. Она вдруг окончательно поняла – впредь вовсе не она будет решать, как ей жить! А совсем чужой, незнакомый человек! И мама, которую на самом деле она тоже толком не знает!

– Ну и как ты себе это представляешь? – грубо спросил Богдан и, подделываясь под тонкий детский голосочек, пропищал: – Дядя Тео, можно я быстренько сбегаю, одному черту морду набью – и сразу домой! – и тут же ответил басом: – А ты уроки сделала, Ирка? Сперва уроки, потом в комнате убери, а если останется время, тогда можешь идти… к черту.

– Его зовут Тео! – рявкнула Ирка. – И я нормально себе это все представляю! Я буду жить нормально! Как все! Как вы с Танькой живете! Обо мне станут заботиться! Не я о всяких похищенных детях и взрослых… зачарованных, а мама и Тео – обо мне!

– Не кричи, – буркнул Богдан, – а то мама и Тео услышат и примчатся выяснять, чего ты орешь! Ладно, мы пошли, а то в школу опоздаем… – он криво усмехнулся, – …родители ругаться будут! – Он двинулся к двери. Остановился – рука наполовину в рукаве куртки, плечо скособочено. – Как хоть этот Тео – ничего или не очень? – не глядя на Ирку, спросил он.

– Не знаю пока, – тихо ответил она. – Разберемся.

– Вот именно, – проворчал Богдан и вышел.

Танька задержалась на пороге, посмотрела на Ирку оценивающе и неприятным голосом сказала:

– Надеюсь, ты понимаешь: даже если ты очень сильно рада маме, не надо ей объяснять, что надпись на заборе «Хортица – ведьма!» – это чистая правда? Есть вещи, о которых даже самым лучшим мамам не рассказывают. Я, например, не рассказываю. И Богдан тоже.

– Моя мама, по-твоему, не самая лучшая? – после недолгой паузы спросила Ирка. Помолчали.

– Я посмотрю, что там с забором и воротами, – примирительно сказала Танька.

Ребята протопали через коридор, в молчании миновали двор и вышли за калитку. Ирка прислонилась к стене, прикрыла глаза. Острые собачьи уши словно сами, собственной волей лезли из-под волос…

– Не нравится мне это! – голос Богдана прозвучал громко и отчетливо, точно мальчишка все еще был в комнате.

Ирка сто раз порывалась ребятам сказать, что может их слышать даже на таком расстоянии. И не говорила. Как не сказала маме и Тео, что знает немецкий. Последнее время с ней это часто случалось – пытаешься сказать, а словно заслонка встает поперек горла, не выпуская информацию. Пару раз Ирка даже боялась, что на нее наложили заклятье, но скоро поняла – если кто ее и заклял, то она сама. И прав дядька Мыкола, глава хортицкой богатырской стражи – в ней действительно все меньше остается от девочки Ирки, а все больше проявляется хортицкая ведьма, повелительница наднепрянской магии. Скрытная. Осторожная. Безжалостная. Та, кто бережет свои секреты не только от долго пропадавшей мамы, но и от друзей, которые всегда рядом.

Может, хоть мамино возвращение это остановит? Снова сделает ее девчонкой, обычной школьницей… Ребенком. Ну хоть ненадолго!

– Что за неожиданный поток визитов к Ирке? – тем временем за забором продолжал выступать Богдан. – Айт, Дина, теперь мама с немцем… Неспроста…

– Ты смотрел – у них тени есть? – напряженно спросила Танька.

Ирка не могла видеть друга, но и так знала: он трет переносицу, где скрывается вживленный Танькой огненный глаз демона засухи, позволяющий Богдану в облике здухача всегда находить оставленное тело, а в человеческом – видеть очень особенные тени у существ, наделенных магией.

– У мамы – точно нет, – ответил Богдан. – Насчет немца не знаю, он из дверей не выходил, какие там тени…

– По-моему, ты просто боишься! – легкомысленно бросила Танька. – Ну раз Иркина мама вернулась, да еще с мужем, не получится, как раньше, – ходить с Иркой, куда хотим, оставаться у нее, если захотим! – Танькины ладони шуршали по доскам забора – она выполняла обещание, разбиралась с надписями. – Имей совесть – надо же и об Ирке думать! Она маму так ждала, мама приехала, теперь Ирка счастлива – значит, и мы должны быть счастливы!

– Никому я ничего не должен – я ни у кого не занимал! – отрезал Богдан. – Честно говоря, в Ирке я тоже особого счастья не заметил.

– Это из-за бабки. Из-за ее скандалов, – вступилась Танька, но голос у нее звучал неуверенно.

– Не нравится мне все это! – упрямо повторил Богдан.

– Нравится, не нравится… Тебе, вон, и Айт не нравился, а он ого-го какой оказался!

– Иго-го! – передразнил Богдан. – Зато ты от него в восторге.

– Странно, если б мне не нравился человек… то есть змей… который мне жизнь спас! К тому же такой крутой! И красавчик!

– А я, значит, лох и страшнее атомной войны! – голос Богдана немедленно стал напряженным.

– Ты-ы? – задумчиво протянула Танька, словно только сейчас задалась вопросом, а какой он, Богдан. Молчание с каждой секундой становилось все мрачнее и мрачнее… Достигло накала грозовой тучи…

– Ты… – повторила Танька. – Ты – лучше всех, – невинно сообщила она… и захохотала.

– Прикалываешься, – после недолгой паузы буркнул Богдан, и непонятно было – обижен он или, наоборот, доволен.

Ребята снова помолчали, только слышен был шорох Танькиных ладошек по забору.

– А если… – сказал Богдан так тихо, что Ирка его еле расслышала. – Если они захотят в Германию ее увезти? Ну ладно – мы с тобой действительно переживем как-то… Но она же хортицкая ведьма! Она должна быть здесь! И как это ее маме объяснить? Или ты не знаешь, как взрослые себя ведут в таких случаях? Скажут, что Ирка ребенок, и пусть делает, что велено!

– Вот когда скажут, тогда и будем решать! – ответила Танька с такой резкостью, что отлично знавшая ее Ирка сразу поняла – подруга сама все время об этом думает. И боится. – Богдан, помолчи, пожалуйста! Тут, на заборе, кажется… что-то есть… точно, есть! – И уже напряженным тоном добавила: – Надписи по-прежнему здесь! Просто кто-то сделал их невидимыми!

– Ведьма? – настороженно спросил Богдан.

– Ну а кто? – огрызнулась Танька. – Причем очень высокого уровня! Даже не знаю, какого высокого! Сделано – мастерски! Просто штришок подправлен здесь и здесь, и пожалуйста, руна невидимости – надписи исчезают! У нас в городе никто так изящно не умеет – ни Оксана Тарасовна, ни Стелла. Это незнакомая ведьма. Надо Ирке позвонить.

В доме Ирка засуетилась в поисках своей мобилки.

В дверь деликатно постучали… и в комнату заглянула мама.

Глава 4. Коза-агрессор

– Заходи! – обрадовалась Ирка и прижала кнопку, отключая телефон. Сейчас ей не до ребят и даже не до неведомой ведьмы, так изящно (и так не вовремя!) ликвидировавшей плоды Ладиного творчества. Мама пришла! Вот теперь они, наконец, поговорят наедине…

Вслед за мамой в комнату влез улыбающийся Тео.

В душе у Ирки что-то кольнуло. Так колют высохшие иголки на новогодней елке: вроде и радость, и праздник, и елка красивая, а царапнет по голой коже жесткой лапой – неприятно. Совсем чуть-чуть…

– Мы сядем, да? – пробормотала мама, перекладывая на диване Иркины вещи.

– Да, конечно! – Ирка вскочила, кинулась убирать сама.

Мама застыла, прижимая к себе Иркины джинсы, и нерешительно поглядывая на суетящуюся дочь:

– Ирочка, я хотела тебе сказать… Что я… Что мне… Ну, вот только что…

– Не волнуйся! Если ты насчет булочек и скандала – все нормально! – расплылась в улыбке Ирка. Конечно, мама переживает, что кричала и пакет с булочками выбила. – Я не обиделась, честно!

Мама посмотрела на нее изумленно.

– Собственно, я хотела сказать… – медленно начала она. – Что мне совсем не понравились твои приятели. Мальчик и девочка, которые только что приходили.

Ирка остановилась, постояла мгновение, согнувшись над диваном, как вопросительный знак, и, наконец, также медленно ответила:

– Они мне не приятели…

– Вот и чудесно! – недослушав, вскричала мама и схватилась за так и не распакованную со вчера сумку. – Я так рада, что наши мнения насчет этих ребят совпадают! Надеюсь, подарки тебе понравятся тоже…

– Мама! – крикнула Ирка так, что мама подскочила и снова воззрилась на Ирку изумленно:

– Почему ты на меня кричишь?

– Я не кричу, – старательно контролируя голос и тон, ответила Ирка. – Я только хотела сказать, что наши мнения – насчет ребят – не совпадают. Эти ребята – мои лучшие друзья.

– Но они же тебе совершенно не подходят, – сказала мама.

– Почему? – еще больше растерялась Ирка.

– Потому что в этой отвратительной балке – ух, как я ее всегда ненавидела!.. – скривилась мама. – …Просто не может быть друзей для нормальной, приличной девочки. Они все здесь бандиты, алкоголики и наркоманы!

– Танька с Богданом в балке не живут! – облегченно вздохнула Ирка. Ну вот, теперь она маму поняла – сейчас все объяснит, и мама успокоится. – У них дома наверху, у самого проспекта, и вообще они приличнее меня, – усмехнулась Ирка. – У Таньки так папа даже очень богатый…

– Тем более! – быстро сказала мама. – Надо себя уважать, а не быть игрушкой для скучающей богатенькой девочки!

– Никогда я не была игрушкой! – Ирка растерялась снова. Что мама себе напридумывала? – Мам, и Танька, и Богдан – они классные! Они меня столько раз спа… – в запале Ирка чуть не сказала «спасали», но вовремя остановилась. – Столько раз помогали. И родители у них нормальные, никогда не возражали, что мы дружим…

– Как бы они могли возражать! – вскинулась мама.

– Конечно, могли! – воскликнула Ирка. – Потому что это я – девочка из балки. С которой нормальным ребятам дружить не рекомендуется, ведь все мы тут в балке наркоманы! К тому же я – неблагополучный ребенок! – с горечью бросила Ирка. – У меня так даже в школьном досье записано.

Ну а кем еще может считаться девчонка без родителей? Как говорит их директриса: «группа повышенного риска».

– Почему ты – неблагополучный ребенок? – очень тихо спросила мама, и губы у нее задрожали, а глаза налились слезами.

– Да так… – пробормотала Ирка, отворачиваясь. И с кривой усмешкой пояснила: – Уроки прогуливаю… – кстати, чистая правда – уроки она прогуливает часто.

– Вот видишь! Наверняка это они, твои приятели – сами прогуливают и тебя подбивают! – упрямо сказала мама.

Да что ж она в Таньку с Богданом впилась – других проблем, что ли, нет?

– Sollte das Mӓdchen sich unter Druck gesetzt fehlen wird sie von uns weglaufen⁹, – негромко сказал Тео и метнул на Ирку быстрый взгляд, точно проверяя, поняла ли она. Ирка принужденно улыбнулась ему – как обычно улыбаются люди, когда при них говорят на непонятном языке.

– А сейчас ты школу не прогуливать? – с любопытством спросил Тео.

– Еще нет, – буркнула Ирка, посмотрела на часы и уточнила: – Но через пятнадцать минут уже буду… – Она покорно встала. – Если бегом, я еще успею. – Никуда она, конечно, не успеет, но она совсем не хотела нового конфликта – теперь из-за школы!

– Но… Мы думали, ты сегодня захочешь побыть с нами… – разочарованно протянула мама.

Да что же это такое? Как она ни старается, все выходит не то и не так.

– Мы тебе подарки привезли! – Мама принялась судорожно рыться в сумке. – Вот, смотри… это знаешь, что? – Мама дернула, потянула… и сумка разом наполовину опустела. В руках у нее был конус из пестрого картона – и даже украшенный тонким кружевцем по краям! – Это – Schultüte! – торжествующе выпалила мама и принялась возбужденно объяснять: – Тут у вас такого обычая нет, а в Германии очень даже есть! Школьникам на первый школьный день – особенно первоклассникам – дают с собой вот такую коробку, полную конфет! Чтобы жизнь подсластить!

Ирка заглянула внутрь. Конфет в «тюте» не было.

– Смешная. – Она повертела конус в руках.

– Здесь вот, смотри – ручки, всякие резинки, заколки для волос, ты же носишь заколки? – Мама высыпала на диванные подушки пеструю сувенирную кучку. – А еще я перед самым отъездом успела на распродажу и купила тебе футболочки! Такие чудесные футболочки, я, правда, не знала, какой у тебя размер, взяла разные, вот сейчас мы посмотрим, сейчас поглядим… – Мама раскладывала футболки по дивану.

Они посмотрели. Самая большая вполне налезала Ирке на голову – да там и осталась, зацепившись за уши.

– Я… Я такая дура! – в отчаянии сказала мама. – Я совсем, совсем не понимала, сколько мы не виделись! И какая ты… уже взрослая! – Голос ее дрогнул, и тонкие пальцы робко, точно спрашивая разрешения, прикоснулись к Иркиным волосам.

– Мам, я тебя люблю! – невпопад сказала Ирка – но, наверное, это были самые лучшие слова. Мама всхлипнула и, обхватив Иркину голову обеими руками, прижала ее к себе.

– И я тебя люблю, малыш, я тебя тоже очень-очень сильно люблю, я только не знаю, как это показать, вот и говорю глупости, и делаю тоже, совсем по-идиотски себя веду… – бормотала мама.

– Ну ты чего, мам, и совсем не по-идиотски, все хорошо… – бормотала в ответ Ирка.

Тео неловко топтался вокруг них и тоже что-то бормотал – то по-русски, то по-немецки, кажется, уговаривал не плакать и жалостливо морщил лоб, и тряс пухлыми щеками, и так активно грыз чубук своей неизменной трубки, что Ирка боялась – перекусит.

– Какое счастье, что твоя бабушка этих подарков не видит! – наконец, отстраняясь от Ирки, с силой сказала мама. – Уж она бы мне все высказала! И насчет футболок не по размеру, и насчет коробки без конфет! Между прочим, Тео виноват! – она обвиняюще кивнула на мужа. – Придумал поездку – просто как снег на голову! Это такое русское выражение, дорогой, означает – что-то неожиданное, – мимоходом пояснила мама Тео.

– Снег тут есть неожиданное? – изумленно повторил Тео, глянув в окно на заваленный снегом двор. – Я думать, здесь снег каждый зима.

Ирка невольно хихикнула. Мама только слегка сморщила носик и продолжала:

– Прибежал, огорошил – Gehen wir zu deine Tochter!¹⁰ – передразнила она. – Я даже по магазинам пройтись не успела!

Ирка невольно подалась назад. Тео придумал? Приехать к ней предложил Тео?

– Не надо огорчаться насчет подарки! – Тео тоже шагнул – вперед, аккуратно вклиниваясь между Иркой и мамой и заслоняя маму собой. – Мы пойти как говорят по-английски – shopping! Очень большой! Много магазины, много разных вещи – вместо школа? – и он радостно, со вкусом засмеялся. – Ты есть согласна, Ирэн?

– Конечно, она согласна! – вместо Ирки вскричала мама. – Всем одеваться, быстро, быстро! – И мама выскочила за дверь.

– Можно особо не торопиться, магазины раньше десяти не откроют, – пробормотала ей вслед Ирка. – Можно даже позавтракать…

– Когда твоя мама увлекаться, она вся есть полет! – усмехнулся Тео. – Лучше не останавливать. Если магазины закрыты, мы позавтракать кафе.

«А если и кафе окажутся закрыты, научим Тео лузгать семечки на лавочке», – подумала Ирка и усмехнулась.

– За булочки – danke. Спасибо. Они быть очень вкусные – жалко, я их совсем не попробовать, – сказал Тео, останавливаясь в дверях. – Но я оценить!

Ирка молча кивнула.

– Все быть хорошо, Ирэн, – верить мне! – проникновенным тоном добавил Тео. – Надо только время – чуть-чуть! – и он сдвинул пальцы, показывая, как мало времени нужно, чтоб все стало хорошо. – И еще терпений – чуть-чуть больше! – и вышел.

Ирка села на диван и крепко прижала к себе пустую «тютю». Тео понравился ей вчера. Сегодня с утра он понравился ей еще больше. При папе, засевшем в каменном алтаре на острове Хортица, такой отчим – просто мечта. Если бы не одно маленькое «но»… Ирка поглядела на брошенную в угол веревку… и начала одеваться.

– Та куды ж бидну дытыну тащишь? На холод, на мороз, не кормленную, не умытую… – самым натуральным образом причитала бабка, пока мама, Тео и Ирка обувались в коридоре.

– Я умылась, – процедила Ирка.

– А мужика? Булки утопила, мужика не покормила… Бросит вин тэбэ, Лариска, как есть кинет – и щастя твое, якщо не з мосту!

– Ах, замолчи, надоело слушать глупости! – досадливо обронила мама и первой вышла во двор. За ней последовала Ирка, и последним Тео – тоже вышел. Без всяких проблем. Остановился на крыльце, проверяя, взял ли бумажник…

С бетонной дорожки Ирка глядела, как он солидно возвышается на верхней ступеньке, и не знала – плакать ей или смеяться. Интересно, он и у себя в Германии так ходит, или это специальный наряд для диких стран, но выглядел немец, как светофор! На плечах его красовалось короткое зимнее пальто болотно-зеленого цвета с гладким мехом на отворотах. Шею обматывал длинный ярко-желтый шарф, а широкие штаны цвета красного кирпича были заправлены в высокие охотничьи ботинки со шнуровкой. Венчала великолепие настоящая тирольская шляпа, украшенная пестрым птичьим крылом. Ирка поглядела на маму в ее меховом жакетике, длинной узкой юбке и крохотной, тоже меховой, пилотке, похожую на картинку со страницы гламурного журнала. Потом оглядела свои тяжелые ботинки, джинсы, так и не отчищенные толком от драконьей крови, куртку в пятнах… и поняла, что на их троицу будет пялиться весь город!

– Бух! – Дверь пристройки дрогнула, точно в нее ударили изнутри.

– Бух-бух-бух! – Дверь задрожала, прогибаясь от каждого удара, накидной засов запрыгал в пазах.

– Что это? – охнула мама.

В дверь пристройки бухнули снова, засов высоко подскочил… и створка распахнулась, со всей силы бабахнув по стене. Низко наклонив рога, коза вылетела за порог… и, как идущий в атаку кавалерийский конь, ринулась к крыльцу, взвилась в прыжке над перильцами… и, выставив очерченные светом рога, ринулась на Тео.

– А-а-а! – заорал немец, бросаясь в дом.

Дверь с грохотом захлопнулась, точно от сквозняка, и Тео всем телом врезался в закрытую створку. С неожиданным проворством немец метнулся в сторону. Коза влепилась лобешником в дверь и, скользнув копытами по ступенькам, кубарем скатилась с крыльца.

– Ме-е-е! – С гневным мемеканьем взвилась на ноги… на рогах у нее красовался неровно выломанный кусок дверной фанеры, а в двери зияла такая же неровная дыра, из которой, как из рамки, торчала бабкина физиономия.

– Та що ж це таке робыться – черешню порубали, Яринкину комнату порушили, теперь ще и дверь разгепали! – вырвалось из «пробоины» истошное бабкино верещание.

– Ме-е-е! – Коза гневно мотнула башкой, стряхивая застрявшую на рогах деревяшку.

– Пригнись! – гаркнула Ирка, дергая маму вниз. Деревяшка со свистом пронеслась над их головами… и врезалась в ствол груши.

– Мя-я-я! – Сшибая на лету мелкие веточки, с груши мешком свалился кот.

– Ме-е-е! – с торжествующей яростью взвыла коза и, выставив рога, ринулась на застывшего у стены Тео.

Коротенькие ножонки немца согнулись, подбрасывая его в воздух, и он снова отскочил в сторону.

– Хату порушишь! – завопила в дыру бабка.

Словно вняв этому воплю, идущая на таран коза затормозила всеми четырьмя копытами, плюхнулась на лохматый зад и пошла юзом, разворачиваясь у самой стены. Снова вскочила и, пригнув голову, рванула в погоню.

Тео шустро мчался через двор, перебирая коротенькими ногами, и полы его пальто развевались, открывая оттопыренный зад. А следом, точно демон ада, неслась коза!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

И. Волынская, К. Кащеев «Повелительница грозы»

Вернуться

2

Моя дорогая! Ты – замечательная мать!

Вернуться

3

Спасибо, дорогой! Ты всегда так добр ко мне! (нем.)

Вернуться

4

Вот видишь, дорогой, теперь ты не единственный, кто меня понимает! (нем.)

Вернуться

5

Дорогая, что случилось? (нем.)

Вернуться

6

И Томлинсон взглянул наверх и увидал в ночи

Замученной в Аду звезды кровавые лучи.

И Томлинсон взглянул к ногам и там, как страшный бред,

Горел замученной звезды молочно-белый свет.

(стихи Р. Киплинга, пер. с англ. А. Оношкович-Яцыной).

Вернуться

7

И. Волынская, К. Кащеев «Повелительница грозы».

Вернуться

8

Слова, начертанные на стене таинственной рукой во время пира вавилонского царя Валтасара. Знамение объяснил пророк Даниил: «Мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; Перес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам». В ту же ночь Валтасар был убит, и Вавилон перешел под власть персов.

Вернуться

9

Будешь давить на девочку, она сбежит. (нем.)

Вернуться

10

Едем к твоей дочке! (нем.)

Вернуться