# Мои персонажи

Екатерина Индикова

Эта книга начинается с конца и заканчивается началом. Алекс – писатель и человек без прошлого. Он вернулся в Город, где родился, вырос и жил совершенно под другим именем. Всё, что у него осталось – страшный дар переиначивать людей с помощью таинственного литературного метода и необычная старая сказка о человеке, потерявшем душу, и братьях стихиях – Ветре, Мраке и Снеге, которые отправляются на ее поиски и встречаются со Смертью. Эта встреча предстоит и Алексу, ведь тот, кто безответно любил его мать и презирал отца, задумал отомстить ему, устроив чудовищный эксперимент, во время которого боль вернет ненавистному господину писателю все его воспоминания. Алексу придется выбирать, кому из его близких жить, а кому умереть. Но как он относится к ним? Как к людям или как персонажам? И каково это – отказаться от любимой, когда сама любовь официально запрещена, как и многое другое, а за порядком следит Главный ограничитель, и у него на Алекса совсем недобрые планы.

## Глава предпоследняя. Не встреча

Алекс поднял голову, вглядываясь в ясное апрельское небо. Шляпа тут же слетела и ползком стала продвигаться к краю пристани. Ее владелец не заметил утраты, а та, влекомая ветром, продолжала движение, пока не ударилась о нос грубого ботинка. Лола усмехнулась, нагнулась за шляпой, отряхнула и прижала к груди. После рассеянно посмотрела на воду и принялась насвистывать старую джазовую мелодию, не весть, откуда всплывшую в памяти. Алекс заметил девушку и улыбнулся. Мотив был ужасно знакомый. Запрещенный.

* * *

Как писатель старой школы, Алекс вполне справлялся с несложной задачей воссоздания окружающей местности при помощи слов: «Я поднял голову, вглядываясь ясное апрельское небо. Город будто торопился на свидание. Обычно, угрюмый по весне, сегодня он будто бы сговорился провести часок-другой с Рекой. Та, правда, забыла об уговоре со слишком скучным, как ей думалось, ухажером и утопала где-то в объятиях Ветра. Но Город пока не знал об этой ее ветреной стороне характера и летел, хлопая полами распахнутого пальто, прижимая к груди одинокую розу. Ему так хотелось дышать полной грудью, жить, просто жить.

И любить. Впрочем, не выйдет ничего, не придет она. Да и откуда ей знать, куда приходить? И к кому? А я? Как я пойму, что это она? До чего же все сложно. Ну что ж, не встреча, так не встреча. Все правильно. Не нужно ни на что надеяться. – Алекс вздохнул и провел рукой по коротким волосам, машинально потирая шрам чуть выше виска. Похоже, новая привычка.

– И куда подевалась шляпа? А что, если догнать ту незнакомку?

## Глава 1. Альберт на арене

Странноватый тип вроде Альберта вызывает беспокойство, поскольку, не обремененный большим количеством социальных связей, начинает предаваться вредным размышлениям. Разумеется, о своем одиночестве, а главное о том, во что его облечь. Отсюда меланхоличный вид, плохая производительность и вещи куда более опасные. К примеру, всякая там поэзия или пение, а там и до любви не далеко. Но до любви было, как от почитаемого Алексом моста искусств до квартала безумцев[1] пешком в ненастный день, поэтому они с Лолой отправились в цирк. Такой вид развлечения считался приемлемым для молодых людей, хотя и достаточно легкомысленным. Впрочем, не на драму же им было идти? Ведь драмы абсолютно не полезны для здоровья, от них одна сырость и плохое настроение. Подобное неприемлемое времяпрепровождение вполне могло обернуться неприятностями, по крайней мере для Лолы.

Цирк в Социуме считался местом значимым. Огромная арена, окруженная бесконечными трибунами, устремленными ввысь. В выходной день они были, как правило, заполнены. Билеты продавали всюду. Социум поощрял цирк. Искренний смех – лучшее средство забвения. Каждый двадцатидневный отрезок знаменовали премьерные программы. Артисты пользовались привилегиями в отличие от собратьев по театру. Те попросту оказались в изоляции из-за декрета Департамента Ограничения людей от вредных ценностей. Посещать драматические спектакли не запрещалось, но каждый зритель знал, на что идет. И в случае обнаружения, а сделать это благодаря обилию камер наблюдения было проще простого, приходилось нести ответственность перед Социумом. В чем она заключалась практически никто не знал. Пойманные ДОЛОВЦами, как правило, лишались работы и прежнего круга общения. Цирк с этой точки зрения был местом абсолютно безопасным и безвредным.

Лола и Алекс пробирались к своим местам, когда луч прожектора выхватил кудрявую голову, мешавшую детям, сидящим позади. Блуждавшая по лицу улыбка, клетчатая рубашка, застегнутая под самое горло. На все это можно было бы и не обратить внимание, если не знать, что этот человек пришел один.

Алекс случайно проследил взглядом за лучом и замер. Такое случалось и раньше, но не при взгляде на обычных людей. Раньше это происходило, стоило Алексу задумчиво поглядеть в сторону причала. А недавно оно настигло его прямо возле входа в Департамент Истории Социума, где работала Лола. Обрывки воспоминаний, будто вспышки врезались в голову, от чего та начинала невыносимо болеть. Так было и теперь. Он рассматривал лицо кудрявого парня, сидящего неподалеку и тихо стонал, сжимая виски.

– Алекс, Алекс, что с тобой? – Лола сжала его ладонь. – Что, опять?

– Да, выдохнул Алекс. Воспоминания. Они возвращаются.

– Но… Что?

– Он. Вон тот кудрявый. Я его, кажется, знаю.

– Тише, тише… Хочешь уйдем?

– Нет, мы не можем. И еще…

В этот момент лучи прожекторов метнулись к арене, освещая высокую фигуру, закутанную в темный плащ. Алекс побледнел, Лола гладила его руку.

* * *

– Ба, он вроде бы приходит в себя.

– Отойди, отойди, Альберт, ему нужно больше воздуха. Развяжи его галстук. – Кудрявый черноволосый подросток потянулся к узлу, затянутому на шее бледного юноши. Тот неожиданно вздрогнул и шумно выдохнул, открывая глаза.

– Привет, я Ал. – Альберт с любопытством разглядывал герб на форменном пиджаке гостя. Ты меня помнишь? Мы раньше встречались. Ты же ученик того профессора, который влюблен в бабушку. И имя у тебя красивое, да Ба? – Альберт, пожалуйста, дай ему прийти в себя. – Старая Анна склонилась над юношей.

– Милый, ну как ты? Ты… Что-нибудь помнишь? – В ответ тот лишь застонал и закрыл глаза.

* * *

Алекс зажмурился, сделал вдох, другой. Он понял, кто перед ним. Внук его спасительницы. Он так и не смог вспомнить, что тогда случилось, кем был профессор… Когда под окнами блока показались ограничители, он не захотел подвергать опасности добрых людей, наскоро поблагодарил и ушел через черный вход. Больше он не старался их отыскать. Его потерянная личность и новый образ жизни никому бы не принесли ничего кроме неприятностей, даже Лоле, даже ей. А вот теперь этот парень из прошлого сидит и улыбается, словно ребенок, будто не было всех этих лет скитаний и возвращения в Город.

Тем временем фигура на арене, закутанная в черное, изящно поклонилась.

– Жители Социума, я приветствую Вас в Главном городском цирке. Сегодня Вас ждет совершенно незабываемое сказочное представление. – Алексу казалось, что в этот момент конферансье обращается именно к нему, и это притом, что лицо человека, а может и не человека было скрыто под капюшоном.

– Вы узрите силу стихий. Ветра! – Грянул голос, и тут же повинуясь ему сильные порывы пронеслись по рядам, вызывая восхищенные вздохи зрителей. – Мрака! – Свет погас. – Зал одновременно охнул. – И Снега! – плечи фигуры в черном, выхваченной прожектором, покрылись белыми хлопьями.

– Наслаждайтесь. – Фигура раскланялась и растворилась. Несколько секунд стояла оглушительная тишина. После чего зал принялся неистово аплодировать.

– Этого не было в сценарии. – Проворчал за сценой заслуженный факир Феодор Гурт. – Понаберут по объявлению. Как тут работать? С дороги. – Факир отпихнул перегородившего путь клоуна и отправился к кулисам, на ходу натягивая самую обворожительную улыбку.

– Жители Социума! Приветствуйте заслуженного факира Феодора Гурта! – Зал ревел.

– Вот это я понимаю. – Протянул факир. Алекс отвлекся на свои мысли и пропустил большую часть фокусов заслуженного факира. Когда он вновь вернулся к представлению, Феодор Гурт все также обворожительно улыбаясь манил кого-то рукой с первых рядов. На арену неуклюже протискивался кудрявый парень в клетчатой рубашке.

## Глава 2. Два Альберта

Альберт вырос в небольшом блоке и не привык к вниманию, но все знали, что он странный малый – тихоня и мечтатель, да к тому же маменькин сынок, сторонящийся всех кроме собственной бабки. Об остальном могла рассказать только альбертова медицинская карта. И доктор, утешавший молодую плачущую мать. Одна лишь старая Анна не принимала никаких диагнозов, и это работало.

– Берт, оторвись от экрана, ты смотришь запись циркового шоу уже второй раз за день. Лучше потренируйся в сборке мебели. В самом деле, тебе уже пятнадцать. А мы с Марией не вечны. Когда-нибудь тебе придется найти кого-то. Кого-нибудь, понимаешь?

– Кого-нибудь когда-нибудь! Ба, в твоих словах уже целых два «нибудь», а можно я оставлю только «будь», а «ни» выброшу? И… «будь..ем» жить вместе еще сто лет.

– Ах, милый, так не «будь…ет». Точнее, так не бывает! И не смей отвлекать меня от серьезного разговора своими играми!

– Но, Ба, сборка мебели – ужасно скучное занятие. Две доски, доска, доска, не кровать, а так… тоска.

– Альберт! – Анна рассмеялась. У ее внука какое-то особенное восприятие слова. Буквы представлялись ему увлекательными игрушками, из которых можно смастерить все, что угодно. Это и пугало, и восхищало. Он почти все время один. Анну страшила мысль, что Альберта – нежного, чувствительного мальчика, совсем не впитавшего в себя жестокость, а ведь они с Марией старались, не проявляя должного усердия, но старались, ждет судьба изгоя. До чего же сложно воспитывать мужчину без мужчины! Да, он недостаточно, ладно, себе можно не врать, он совершенно не жесток и не может постоять за себя. А преданные ему женщины не всегда будут рядом. В тайне Анна надеялась, что мальчик несмотря на все его странности, встретит хорошую девушку и полюбит ее. Разумеется, она и под пытками никому не рассказала бы об этом своем неуместном желании, поскольку официально было доказано, что никакой любви нет. А уж для таких, как Альберт и подавно. Оставалось только вздыхать и украдкой разглядывать замасленную выцветшую картонку, на которой с трудом можно было разглядеть улыбку кудрявого черноволосого военного в красивой форме с небесно-голубыми прямоугольничками. Его улыбку.

– Ба, а когда мама придет, мы посмотрим какой-нибудь старый фильм? – Анна нахмурилась, пряча мечтательное выражение лица. Еще пять секунд назад ее можно было принять за двадцатилетнюю девушку. И так оно и было. Если смотреть при правильном свете и под неправильным углом зрения, позволяющим воображению хотя бы на короткий срок властвовать над роговицей.

– Сначала покажи мне, что вы вчера собирали в лектории. Тебе ведь задали домашнее задание, не так ли?

– Не! Так! Задали ли… Хм, надо вспомнить…

– Альберт, прекрати дурачиться!

Как ни пыталась Анна выбросить из головы тревожные мысли относительно будущего внука, страх, видимо, засел настолько глубоко, что постоянно напоминал о себе, то резким уколом в грудь, то онемевшей ладонью. Опасениями она изредка делилась с Марией, но та слишком уставала, обеспечивая семью. Одиночество, разумеется, перекрывало ей путь наверх. Ни приличной должности, ни переезда в блок попросторней ждать не приходилось. Мария старалась. Видит ее вечная небесная тезка, она старалась. Ей даже иногда удавалось сделать так, чтобы какой-нибудь мужчина из цеха или соседнего блока пригласил ее пообедать вместе. Она надеялась когда-нибудь избавиться от репутации одиночки, что черным пятном расползлась по ее жизни. Но противоположный пол соглашался помочь не всегда. Зачем она им? А ее больной сын? Некоторые нравы не меняются. И никаких «когда» или «нибудь». Мария вздохнула, погружаясь в горько-сладкие воспоминания.

* * *

– Не будь такой недотрогой. Ну же, Мари, в этом нет ничего дурного. Ты так красива…

– Ал, убери руки. Не надо, прошу тебя. Ты же не любишь меня, так нельзя.

– Глупышка! Я, может, и не люблю тебя, но лишь потому, что не верю в сказочки, которые рассказывает твоя мать. Нет никакой любви, понимаешь? Нет! Ну, давай, всего один поцелуй, а потом ты привыкнешь.

– Я сказала тебе, я не хочу так! Не хочу. И не смей ничего говорить про мою мать. И любовь не выдумка! И я… я не собираюсь привыкать к тебе!

– Да ты уже… почти привыкла. Неужели тебе не нравится, когда я делаю так? Вижу, нравится. А так? И эти твои волосы. Мои маленькие пружинки…

Мария вспыхнула. Прошло пятнадцать лет, а она никак не могла забыть ту единственную ночь, когда позволила. Позволила ему, нет, позволила себе поверить, что поступает правильно, так, как велит сердце. Бедная Мария тогда не знала, что не у всех людей есть сердце. У Альберта Старшего не было ничего кроме бесконечно холодных синих глаз. Именно они и заставили ее застыть у входа в обучающий лекторий, когда, случайно обернувшись, она поймала его взгляд. Она всегда любила этот цвет. Грозового неба в августе. Она видела его над головой отца на старой фотокарточке, и после за окном, когда кричала и кричала, задыхаясь от боли. А потом кричал он. Громко, испуганно, обвиняющее. Он оглашал воплем зной Ильина дня. Будто вопрошал «Как ты могла?». Голый, сморщенный человечек. Наверное, тот, другой был прав. Нет никакой любви. Только привычка страдать.

* * *

– А–а–а! Моя рука!!! Не надо, прошу Вас! Я, я cделаю все, что угодно! Пожалуйста! Я никогда не буду мешать детям! Я никогда не буду играть в слова!

Зал умирал от хохота. В центре красного бархатного круга стоял зеленый футляр. Из отверстий, проделанных в нем, торчала кучерявая голова и клетчатая рука. Феодор Гурт, маг, иллюзионист в третьем поколении, отродясь не видел такого придурка. Этот малый орал так, точно и в самом деле поверил, что достопочтимый Гурт оттяпает ему руку своей волшебной пилой. Опытный циркач тянул время, позволяя зевакам распространить момент его славы во всеобщей сети. Щелкали кнопочки портативных устройств. Публика стонала. Доброволец, казалось, вот-вот потеряет сознание.

– Мамочка…

* * *

Альберт не был умственно отсталым, как это казалось соседям

Анны и Марии, просто его восприятие мира отличалось от принятого в Социуме. Он был другим. Странным, пугливым, беспокойным, стеснительным, необучаемым, что сначала стало поводом для насмешек сверстников-подростков, а потом и вызывающе прекрасных работниц единственной в округе профессионально воссозданной на старофранцузский манер кофейни, куда Альберт дважды в неделю ходил любоваться на изящные пирожные и прелести владелицы заведения Мадлены.

– Что за напасть, юноша, ужасно неловок. Мои нежнейшие меренги еще не знали столь варварского обращения. Mon Dieu[2], он опять запихнул в рот целых три! Еще и улыбается.

– Il est con, n`est–ce pas, Mady?[3]

Вторая нимфа из города гюставовой башни, спрятала ухмылку в изящной ладошке и, провальсировав несколько метров к застывшему с крошками на лице Альберту, пропела:

– Est que monsieur veut quelque chose encore? Peut etre madeleine…?[4]

– Ta gueule, Catherine! Il est tros innocent pour tes blagues salaces![5]

Альберт не понял ни слова и робко улыбнулся дамам. Еще одним смущающим компонентом в жизни двадцати восьмилетнего мебельщика–заочника были обязательные еженедельные свидания. Этот проект родился сразу же после Великой романтической депрессии. Любовь официально отменили, ничего не придумав взамен. Ошибка стоила тысяч не рожденных детей. В это печальное для статистов время число создаваемых пар стремительно падало. Уже и не вспомнить в чью светлую административную голову пришла столь восхитительная идея, но, как только, стало понятно, что Социум начинает таять, появилась необходимость в искусственном создании des couples[6]. В основе счастливого союза лежал математический расчет. Идеальная пара формировалась заочно на основе вычислений, который в три смены с помощью хитроумных приборов проделывали сотрудники подразделения по подбору пар или просто ППП. Программа мимоходом искоренила поэзию, вредную с точки зрения многочисленных упоминаний о любви и запретила драму, так как уж слишком часто причиной последней становились опять-таки, любовные терзания. Жителям Социума, начиная с двадцати одного года, надлежало посещать обязательные еженедельные свидания – Первую ступень программы переформатирования чувств. В адрес каждого, кто еще не составил пару, пусть и формальную, не все жители желали подыгрывать Социуму, по воскресениям направлялось уведомление. В этом официальном документе значились имя, возраст, краткая биографическая справка потенциального избранника, предварительный биологический анализ, указывающий возможное количество и пол будущих детей, а также их потенциал и склонности к профессии. Социум не жалел средств на исследования с целью скорейшего воспроизводства населения. Подходящего населения. Можно было заранее посчитать, сколько родится военных, а сколько разносчиков или продавцов или счетоводов. Недавно перед Департаментом Воспроизводства поставили задачу сократить количество обязательных рандеву хотя бы до трех. Купидоны, вооруженные психологической наукой и генетикой, проявляли недюжинную скрупулезность при подборе кандидатов. За выполнение плана полагалась квартальная премия.

Андреасу Валису не везло второй год. От предшественника, ушедшего на пенсию, к нему в папку перекочевал Альберт. Опытному статисту достаточно было пролистать досье, чтобы понять – случай безнадежный. Семь лет! Семь лет они не могут найти ему пару. Да за эти годы технология подбора двигалась семимильными шагами, но, видимо, они где-то просчитались. Благодаря хитроумной Анне то, что было написано в медицинской карте ее внука, в досье Департамента Воспроизводства не попало. Андреас Валис вздохнул и приготовил очередной конверт, который должен был попасть в руки Альберту.

## Глава 3. Гений

В половине третьего Альберт выскочил из среднеобразовательного лектория имени Леопольда Давинчерского, купил мороженое и, надеясь не испачкаться, уплетая на ходу шоколадный рожок с карамелью, помчался в блок. Нужно было поговорить с Ба, следуя их давней, а точнее, семилетней традиции.

– Бог мой, Ал, ты снова измазался, как десятилетний gamin[7]!

Анна поднялась на носочки и притянула к себе внука, вытирая узловатыми пальцами, присохший к альбертовой щеке, crème au chocolate[8].

– Кто? Прости, Ба! Я что-то сегодня сам не свой. Какое-то странное ощущение в груди. И воздуха не хватает.

– Ты не заболел? Дай лоб потрогаю!

– Ба, ну прекрати! Вдруг кто увидит, про нас и так болтают всякое! Одни твои французские словечки соседи считают признаком того, что Вы, достопочтимая Анна де… Шоколя-Николя приехали с того самого поля, на котором стоит Гюставова башня!

Альберт закружил старую Анну по комнатке. Та рассмеялась, а пробравшийся в окошко солнечный луч, высветил среди морщинок теплый точно горячий шоколад взгляд карих глаз, много лет назад завороживший одного мужественного авиатора, которому суждено было потеряться в облаках в грозу.

– Ба, скажи, а ты сильно любила деда?

– Альберт, лучше будет, если мы не станем это обсуждать. Мне, сумасшедшей старухе, можно еще говорить о любви, да и то, шепотом, а тебе не стоит. – Анна строго посмотрела на внука, но растроганная выражением его лица, все же сдалась.

– Ну хорошо, в последний раз! И ты больше никогда не спросишь? – Ал закивал. – Когда я ловила на себе его взгляд, мне казалось, что кровь в моих венах, – Анна протянула внуку морщинистые руки, тот их с нежностью сжал, – превращается в тягучую карамель. Представляешь! Я в его присутствии с трудом могла слово произнести. Точно ком застревал в горле. Всегда удивлялась, что он мог найти в такой косноязычной стыдливой деве.

– Ба! Но ты красивая! И язык у тебя нормальный. – Анна рассмеялась.

– Я была красивой, сынок, наверное… И, знаешь, казалось, что время застывало, превращаясь в золотистый мед. А ведь мы лишь смотрели друг на друга…

– А потом? Вы что, только и делали, что играли в гляделки?

– Так! Все, мой любопытный внук! Мы с тобой совсем заболтались, а ведь нам еще нужно подготовиться к твоему еженедельному свиданию! Думаешь, я забыла? И, кстати, может, стоит выучить пару французских дежурных фраз? Думаешь, я не знаю о твоей привязанности к сладостям Мадлены? – Анна снова рассмеялась, Альберт густо покраснел.

– Ба все понимает! Давай, конверт, кого тебе подобрали на этот раз? Вот что, я еще никогда не приму в этой программе переформатирования помимо отрицания любви, так это нежелание учить вас иностранным языкам. Ты только послушай… «Et s`il revenait un jour, que faut-il lui dire?[9]»

Во дворе истошно завыла сирена. Ал и Анна переглянулись. Такой прыти от Департамента Ограничения Людей от Вредных Искусств они не ожидали. В этот момент в двери блока вошла Мария, нагруженная пакетами с едой.

– Что здесь происходит? – сердито вскричала она. – Мама! Ты опять за свое, да? Мало нам проблем? Так еще и отряд ДОЛОВцов будет здесь с минуты на минуту.

– Мария, мы всего лишь разговаривали… И… Сработали антипоэтические датчики.

– Разговаривали? Знаю я, о ЧЕМ вы разговаривали? Из него никогда не выйдет ничего путного! А все твои штучки! Быстро в комнату! И сидите тихо. Я скажу, что только что пришла и ничего не понимаю! Какой-то сбой! – Мария укоризненно посмотрела на мать.

– Ты ведь не про деда ему рассказывала? – Но тут же осеклась.

– Это был Метерлинк, сынок. – Прошептала Анна.

– Ба, у тебя был роман с Метерлинком??

* * *

– Метерлинк… Ба… Мама… Лиз…

– Каких еще баб ты вспомнишь? – Достопочтенный Феодор Гурт уже трижды пожалел, что вызвал этого тупицу на арену. Парень отключился на самом интересном месте.

– Метерлинк – не баба… – простонал Альберт.

– А кто? Твой дружок? – захихикал Гурт.

– Он поэт…

– О, как? А ну, заткнись немедленно! Здесь почти пять тысяч детей, не меньше! Хочешь, чтобы Достопочтенный Гурт остался без работы?

– Достопочтенный Гурт, отпустите меня… – бормотал бледный Альберт.

– Обязательно! Но я вижу, ты парень смелый, запрещенные вещички любишь! А что ты скажешь, если я оттяпаю тебе руку? – Альберт едва снова не лишился чувств, как откуда-то сбоку к арене метнулась девушка. Все взгляды тут же перекинулись на нее. Клекот портативных камер усилился.

– Отпустите его! Я требую! Светловолосое создание небольшого роста кинулось к Достопочтенному Гурту и повисло на руке, сжимавшей пилу.

– Лиз… – Выдохнул Альберт.

– А вот это уже интересно – подался вперед Алекс. – Елизавета.

## Глава 4. Красавица и чудак

– Ба, представляешь! Я слышал музыку! Вот здесь! – Альберт гордо похлопал себя по грудной клетке.

– И какая это была музыка, сынок?

– Мне кажется, это был Гений.

– Врешь!

– Никогда! Точно Гений. Сначала скрипки: смычок резал, резал мне сердце. И в животе потом нежно так отвечала флейта. А в ушах все стучало, как будто барабаны и альт так, знаешь, протяяяжно… Внутри твоего внука громыхал целый оркестр, воображаешь?

– Глупый! Это кровь шумела у тебя в ушах. И ты, разумеется, даже не слышал, что говорила девушка.

– Ага, почти ничего. Но она прекрасна. Она, как музыка Гения. Она улыбалась. Мне. Представляешь?

– Шшш… хватит о музыке. Так что, неужели ты ничего не запомнил?

Пожилая женщина с мечтательной улыбкой и кучерявый парень с выражением лица таким, будто час назад повстречал на бульваре внезапно воскресшего или никогда не умиравшего Моцарта, сидели на кривоватой кровати и хихикали, точно новоиспеченные друзья после первого совместно пережитого приключения.

* * *

Лиз вошла в кафе неподалеку от причала, чьими клиентами были сплошь обладатели повесток департамента Воспроизводства.

Легкость, с которой она ступала, могла спорить с общей непринужденностью атмосферы, искусственно созданной для будущих couples [10]. Беда в том, что Лиз была очень скромной. Казалось бы, что дурного? Однако Департаменту слишком ярко выраженные характеристики мешали. Машина по подбору пар с завидной регулярностью выходила из строя, лишая освещения целую секцию, а несчастный Андреас Валис, озадаченный поиском очередной партнерши для «этого несносного кучерявого кретина», только вздыхал, решительно не понимая…

– А с этой то, что не так? Л. вполне приемлемая кандидатура для привыкания. Привлекательность – выше среднего, ничего такая штучка. Валис вертел в руках очередные уведомления для своих самых сложных клиентов, но тут взгляд его метнулся к часам.

– Ох, двухминутная переработка! Нет, так дело не пойдет, они меня сведут в могилу раньше времени. – Наемный купидон в сердцах швырнул конверты на стол, сдернул рабочую мантию розоватого оттенка, отличавшего всех сотрудников ППП и вышел вон из кабинета. Утром курьер, не найдя повесток в привычном отсеке, собрался было искать Валиса, как вдруг заметил пакеты с гербом Департамента разбросанные по поверхности бюро.

– Ай, ладно, и без тебя разберусь. Не дурак же! – Подумал совсем недавно поступивший на службу молодой посыльный. То ли парень переоценил свои таланты, то ли старая Анна молилась слишком усердно в тайне ото всех, даже от дочери, но, когда светловолосая девушка впорхнула в кафе, Альберт, несколько секунд назад оторвавшийся от ее фотографического изображения, больше не смог отвести глаз. Гений усмехнулся, разложил ноты и заиграл увертюру.

* * *

– Тебе, тебя, у тебя… Ты… Ой, простите, я хотел сказать, Вы… Елизавета?

– Да, а Вы, стало быть, Альберт? – Большеглазая девушка застенчиво присела на краешек стула, – но мне больше нравится, когда меня называют Лиз.

– Лиз. – Как красиво. – Лиз совершенно не понимала, что может быть красивого в трех буквах ее урезанного имени и неловко подвинулась, от чего стул отчаянно скрипнул ножками по полу. Выдохнула, мысленно приказав себе не краснеть. Так. Прекратить. Она четко решила, что больше не будет терпеть эти бессмысленные пытки. Только не с таким милым парнем. Надо собраться и сказать ему.

– Извините, Альберт, можно я сразу спрошу? Мне не по душе всякое навязывание. И я вовсе не стремлюсь красть Ваше время… Совсем запуталась, скажите, какая у Вас по счету повестка? Просто… Понимаете, мне как-то не везет…Обычно… Эта машина…Я, видимо, какая-то неправильная… – Лиз потом долго не могла взять в толк, как ей удалось вывалить на незнакомца эту признательную тираду о своих неудачных свиданиях. Альберт по-детски улыбнулся.

– Тогда, мы с тобой, извините, с Вами напарники по невезению. Альберт, даже не осознавая, как это выглядит со стороны, резко подался вперед, Лиз едва не отпрянула, но отчего-то удержала себя и не отстранилась. – Это мое тысячное по счету обязательное еженедельное свидание…

– Да что Вы, быть такого не может…

– Почему же, мне 28.

– А я бы Вам больше двадцати не дала. Ой, извините, наверное, мужчине такое не стоит говорить.

Альберт вспыхнул. Мужчина. Он мужчина. Никто не называл его мужчиной. Разве что, Мария… Да и та, лишь имела в виду, что мужчины из него никогда не выйдет.

– Я хочу Вас заверить! Мне можно говорить все, что угодно. Я, конечно, поздно пошел в образовательный лекторий и… не очень умный… Хотите мороженное?

– Хочу. А Вы какое больше всего любите?

– Шоколадное с карамелью!

– Выбор сладкоежки! – Лиз улыбнулась. У Альберта защемило сердце.

– Опять я что-то не то говорю. Со мной всегда так. А знаете что? Я составлю Вам компанию, и, хотя мне по вкусу больше крем-брюле, сегодня будем есть шоколадное с карамелью! – Соглашайся с мужчиной во всем, соглашайся. –

Лиз будто слышала оживший голос автора «Брошюры для привыкающей», знаменитой на весь Город писательницы Катарины Бороновски. Некоторые пункты, касающиеся идеальных отношений, Лиз в тайне не разделяла, но будучи девушкой отзывчивой даже на смущающие идеи современности, проштудировала этот образчик дамской литературы Социума. Пока Елизавета внутренне терзалась, Альберт вполне внешне покрывался красными пятнами. – Мужчина. Я мужчина! – К ним подплыл очаровательный официант.

– Чего желают господа привыкающие? – Теперь уже и Лиз залилась краской.

– Мы не… Мы только… У нас первое обязательное еженедельное свидание…

– Понимаю… – промурлыкал, специально нанятый Мадленой для таких дел, Арман. – Смею заметить, юноша, Ваша спутница прелестна. Я рекомендовал бы вам при случае обязательно посетить представление в Городском цирке. Программа – весьма-весьма романтик, Вы и Ваша дама останетесь довольны!

– Она не моя дама! Ой… Можно нам мороженное?

– Конечно, конечно! Шоколадное с карамелью?

– Откуда Вы…?

– Я никогда не ошибаюсь! И насчет пар тоже! Подам через минуту! Не скучайте! – официант удалился.

– Старый трюк!

– Какая Вы, Елизавета, ой, извините, Лиз, умная! Я никогда на подобные штуки не обращал внимания.

– Да что там… – Лиз опустила глаза, но взгляд ее тут же метнулся к Альберту, отчего его бедное сердце снова пропустило удар, а где-то рядом с легкими удобно устроился Гений, видимо, решивший использовать жизненно важные органы Альберта в качестве музыкальных инструментов.

– Скажите… – Нет, не так… Так, мы же репетировали с Ба…

– Вы что-то хотели спросить?

– Нет! Да! Как там… А, вот: если позволите, если позволишь… странный вопрос, но…все же… – Лиз улыбнулась и кивнула.

– Почему у тебя не складывалось с предыдущими кандидатами на привыкание?

– Я… это сложно объяснить… Они все были…. Были … Я не чувствовала,

не смогла бы…

– Без чего? – Лиз закрыла глаза.

– Без…

– Ваше мороженое, мои милые!

## Глава 5. О музах

Лиз. Лола. Лола. Лиз. Алекс мысленно пробовал на вкус знакомые имена. На языке был привкус чего-то ласкового с оттенком ленивого воскресного утра. Лола. Лиз. Love[11]. Так! Не думай! Не думай! Ты обещал завязать со всякими запрещенными словечками. Лиз. Лола. Любым словом. Опиши ту, что лучше… Добавь Лиз немного настойчивости, излечи ее от этой никому ненужной скромности и «добро пожаловать в мой роман». «Welcome to my lovely world of words»[12]. Да… старик… Интересная игра. The world of words[13]. Откуда взялась только? Не помню. Как всегда, ничего не помню. Писатель, лишенный прошлого времени. Потерянный в настоящем. Лиз. Лола… Лола… Что с ней не так? А со мной? Если Лиз замешана на книжном киселе сестер Бронте, да простят меня дражайшие Эмили и Шарлотта за фамильярность, но девчонка, (только тссс)… с десяти лет в тайне от матери и отца грезила Хитклифом, и часто прячась за завесой кисеи, забыв обо всем бегала, бегала глазами по печатным, (да еще один наш маленький секрет), строчкам, представляя себя то одной Кэтрин, то другой… (Не дело увлекаться литературой, это вредно, обрываю мысль о Лиз…). С Лолой все обстоит иначе. Лола замешана на природе самых восхитительных на свете явлений. На закатах и грозах. На поцелуях и объятиях. Казалось, так легко обхватить ее тонкую талию, слушая, как она рассуждает об очередной исторической параллели. Лола помешана на истории. А в чем она замешана, так это в моих злоключениях. Она невыносима, как летний зной и неотвратима, как ураган, как постмодернизм. Ветреная, срывающая покровы с ночи (моих ночей, если быть конкретным), живая и правильная, ужасно подходящая этому одураченному миру (в отличии от бедного меня). Я никогда бы не стал ничего менять в ней. Она совершенна для этого сумасшедшего времени. Будто всегда была в нем. Вот только я этого не помню.

* * *

– Она парила по мосту. Да, это клише, я знаю, но именно это она и делала. Знаешь, вся такая из себя элегантная… Ух…

– Эй, друг, уж не видение ли тебя посетило на почве похмелья? Мы оба знаем, как это бывает, идешь себе, бредешь и бах! Из подворотни вылетает муза. И шепчет… Макс… я хочу быть гитарой в твоих руках, хочу, чтобы ты поиграл со мной… На мне…

– Иди ты, Алекс! Я прекрасно осведомлен, что ты не веришь ни в каких муз, а только в этот свой проклятый дар, жертва которого сейчас стоит перед тобой.

– Эй, мы об этом уже говорили, я хотел, как лучше…

– Да, только меня позабыл спросить, а хочу ли я быть чокнутым персонажем твоей сказочки.

– Но у тебя теперь есть свобода!

– Свобода? Этот отстой ты называешь свободой? Раньше меня все устраивало. Голоден? Бери инструмент, иди в кабак, раз, два, три, четыре часа и можно отваливать. И жизнь удалась, раз есть на что купить еды. А теперь? Я таскаюсь по Городу и пытаюсь сочинять музыку, а это, знаешь, ли считается вредным и аморальным. Да и кому нужна она в наше высокотехнологичное время, когда любой подросток может нажать на своем нано-поде кнопку «микс»? Я потратил семь лет, изучая в старом итальянском образовательном лектории ноты! Ноты, Алекс! Да в Городе и десяти человек не найдется, кто знал бы ноты!

– Остынь, Макс! Лучше вернемся к словам… Как ты говоришь, парила по мосту? Я хотел бы взглянуть…

– Э, нет, господин писатель! А хотя, поздно, – Макс скривился от досады, но тут же расцвел в улыбке. – Доброе утро, Лола! Прекрасно выглядишь.

* * *

Она парила по мосту… Макс подобрал совершенное описание. Не над, нет, а именно по, не скользила, не плыла, а именно парила. По мосту. Я сошел с ума. Именно. Сошел с ума и отвратительно пишу.

* * *

– Макс, рада тебя видеть! Как успехи? Ты, пожалуй, последний идеальный музыкант в городе. Несвежий, с воспаленными глазами… Остальные – пффф… фальшивки!

– И тебе желаю здравствовать и хорошеть, очаровательная Лола. Замечу, что не всем красота и свежеть даются по утрам столь же легко… Вот, мой приятель и вовсе принял тебя за похмельное видение.

– Даже не знаю, что ответить на столь тонкий комплимент. – Лола усмехнулась и впервые взглянула на Алекса.

– Прошу извинить этого наглого типа. Он раньше таким не был. Я не представился. Меня зовут Алекс.

– Он у нас писатель! Вымирающий вид! – Алекс натянуто улыбнулся и чувствительно ткнул Макса в бок локтем.

– Интересная у вас профессия…

– Ты хотела сказать бесполезная? – Макс восстанавливал дыхание после дружеского тычка.

– Макс, а не хотел бы ты прогуляться где-нибудь… у воды, там отличная акустика, может, и русалку какую соблазнишь своими чарующими песнями, и проблема с музой сама собой отпадет…

– Он у нас остряк, особенно по утрам.

– Макс, ты правда в поисках музы?

– Ну что ты дорогая, я свою уже нашел давно! И она стоит передо мной!

– Ох, Макс, я бы обязательно поверила, если бы не знала тебя столько лет…

– У тебя превосходная память!

– А ты раньше не был таким. Знаете, – Лола взглянула на Алекса, – он сильно изменился за последние годы. – Алекс пожал плечами.

– Не вижу тут ничего необыкновенного, поспешил ответить Макс. Знаешь, все меняются, вот Алекс тоже изменился. Он, кстати, недавно вернулся из Трансильвании.

– Из Трансильвании, это там, где…?

– Да, вампиры, оборотни, роковые красотки!

– Макс, прекрати нести вздор! Не слушайте его, Лола!

– А кого мне слушать? Может быть Вас, Алекс? Пока вы двое не явились, я слушала Ветер. Он треплет паруса лодок вон там, у причала. Восхитительный звук.

– Ясно, старина, мы испортили девушке утро.

– Ну что ты, Макс, утро едва ли, можно испортить. Мне все равно пора в Департамент.

– Лола у нас историк Социума!

– Любите прошлое?

– Люблю его загадки. А у вас, уважаемые представители вредных профессий, должно быть, сильно болит голова, я бы посоветовала вам заглянуть к Mady, там вас поднимут на ноги, такого целебного кофе не варят во всей округе.

– Спасибо за совет! Может быть, составите компанию?

– А Вам, господин писатель, стало быть, тоже без музы худо? – Макс ухмыльнулся и уже собрался вставить очередную колкость, как Алекс его оборвал…

– Прошу меня извинить, я не хотел быть навязчивым. Моя муза давно покинула меня.

– Простите, я не хотела вас расстроить. Спросите у Ветра, как ее отыскать. А мне пора.

– Уже нашел… – Вздохнул Макс. И это очень плохая идея. Не смей играть с ней в писателя. Она, как глоток воздуха, она из прошлой жизни.

– Да брось, она не ты, она совершенство. И насчет кофе права. Пойдем, расскажешь мне про Лолу.

* * *

– Нам шоколадное с карамелью!

– Отличный выбор для такого сладкого утра! – Катерина лукаво улыбнулась ранней парочке. – А Вы, молодой человек, совсем перестали заходить, раньше по два раза на дню бывали… Жаль у Mady сегодня выходной, она то, бедняга, думала, что совсем потеряла клиента. – Альберт густо покраснел. Лиз прыснула, пытаясь спрятать смех в ладони. Вторую вместе со своей робкий кавалер прятал под прилавком.

– Простите, сама не знаю, что болтаю, я по утрам жутко разговорчивая! Не слушайте меня, подождите там у столиков. Сейчас все приготовлю в самом романтическом виде. – Лицо Альберта теперь по цвету могло бы соревноваться со спелой вишней.

– Ал, ты так здорово краснеешь, по сравнению с тобой, я просто сама невозмутимость. Ой, извини, я не хотела усомниться в твоей мужественности, видимо, заразилась от той девушки. Знаешь, иногда мне так хочется быть такой же непринужденной, легкой в общении!

– А мне ты нравишься и такой! К тому же ты краснеешь меньше меня и ты, конечно, симпатичнее меня! В тысячу раз!

– Тысяча Альбертов и одна Лиз? Это очень много!

– Я бы отдал тысячу Альбертов за одну лишь милую улыбку Лиз!

Наконец-то пригодилась! Они репетировали с Анной эту фразу несколько раз.

Это было их четвертое необязательное свидание.

* * *

– Смотри-ка, господин писатель! Разве не премилая картинка? Вон там, у столика! Двое привыкающих ранним утром не утерпели и без всякого там уведомления нашего доблестного ППП держатся за ручки и краснеют, как первокурсники образовательного лектория… Ничего не напоминает?

– Напоминает! За версту чую запрещенное чувство и проблемы. С чего ты взял, что привыкающие? Они не похожи на тех, кто бежит регистрировать первые симптомы в спецотдел к этим борцам с нормальными людьми!

– Шшш… да ты у нас, как его, революционер, противник строя!

– Не пори чушь, Макс, давай лучше выпьем…

– Боюсь, я крепче кофе сейчас не потяну, Лола права… – Макс окликнул Катерину. – Кстати, о Лоле, а ты не хотел бы стать нормальным, обзавестись партнером, разумеется, я не о ней. Она тебе совершенно не подходит!

– Помнится, ты, приятель мой, еще прошлой ночью был музыкантом, а тут раз и преобразился в этого придурка Андреаса Валиса из ППП, розовой сорочки только не хватает!

– А почему бы и нет! Музыкой сыт не будешь. А так, не пыльно, работа с 9:00 до 17:00, и ни одного писателя вокруг! Хотя, так и быть, тебя я по старой дружбе сосватаю за Катерину.

– Эй, Катерина, ты часом не ждешь заветного письма, мой друг не прочь сходить на необязательное свидание! Ах, прости, забыл сказать! Он… писатель! Только тсс, никому не говори!

– Вам повезло, что у Mady выходной, она бы выставила вас, как неблагожелательных клиентов, не говоря уже о том, что вид выдает с головой ваши ночные похождения! – Катерина поставила перед Максом и Алексом две огромные дымящиеся кружки!

– Ммм… Как пахнет! Фея! Я тебя обожаю!

– Именно поэтому всегда приходишь сюда лечить похмелье?!

– Сегодня это была не моя идея, да приятель? – Макс отсалютовал Алексу кружкой и сделал глоток….

– Да, Лола, права, у Mady знают, как привести в порядок чувства!


Я проснулась от невыносимой нежности. Там, во сне сжимала своей ладонью его. Другая его ладонь лежала у меня на талии. И цвета. Повсюду цвета. Бежевый день, мое отчего-то коричневое пальто. Рядом черный кашемир. Желтоватый свет. И белый. Откуда? Точно, потолок. Я пялюсь в белый потолок и продолжаю ощущать это… Трепет. Тягучий какой-то трепет. Все эти никчемные описания, зачем они? Я не люблю записывать что-то, но, когда я помещаю на страницу эту нежность, она будто возвращается. Вытекает из-под моих слов. Я никак не привыкну к современным наговаривающим устройствам. Мне нужно чувствовать, как пальцы прикасаются к буквам. Макс бы меня понял. И Алекс тоже. Но для порядка бы обязательно посмеялся или дразнил бы фетишисткой. И пусть. Он сам так делает. Закрывает глаза. Вдыхает, неотрывно смотрит в еще чистый экран. Что там видит? Кого? Говорит, что очередную глупость, которую никто не напечатает. Однажды Макс был пьян и поделился каким-то бредом о том, что после встречи с его другом-писателем люди сильно меняются. По-моему, нельзя искусственно создать то, чего нет. Но откуда же эта дурманящая нежность? Надо проветриться.

* * *

– Вы, правда, думаете, что я слишком скромная?

– Спешу Вас заверить, если бы, это, действительно, было так, вы бы никогда не признались в этом. Думаю, из-за скромности.

– А с чего Вы взяли, что это мне легко далось? Просто, понимаете, я… Мне кажется, она мне мешает. Я ведь ничего такого не хочу, просто быть, как все.

– Вам явно не пойдет. К тому же нет ничего скучнее.

– Вам хорошо говорить, по Вам не скажешь, что Вы чего-то боитесь.

– А чего страшитесь Вы, Лиз, можно я так буду Вас называть?

– Да, конечно, мне это подходит. Скромница Лиз. А что до Вашего вопроса, господин головоправ, я боюсь того же, чего и все. Того, что признано социально опасной болезнью….

– Вы про одиночество? Чушь полнейшая. Только тссс… Если бы я был головоправом, да к тому же, с лицензией, обязательно угодил бы к арбитрам по выявлению нарушителей трудового Регламента. К, счастью, писатели и без того считаются бесполезными вредителями, поэтому мне нечего бояться. Я не верю, что человек может быть одинок. Я всегда чувствую… – Алекс замолчал. – А неважно, Вам-то одиночество в любом случае похоже не грозит, милая Лиз.

– О, Вы об Альберте? Он…

– Да, Ваш утренний спутник. Не стоит так краснеть. Только такой лентяй, как Андреас Валис из ППП не разглядел бы чувств этого странноватого парня. Впрочем, простите меня, мне ли говорить о чужих странностях…

Елизавета улыбнулась и постаралась успокоиться. В последнее время столько всего происходило.

Альберт… Их теперь уже необязательные свидания. Хотя, он ничего такого себе не позволял. Впрочем, если бы Алекс, действительно, был головоправом, то сразу бы раскусил, что скромнице Лиз хотелось большего. Он толком не понимал, зачем бросился догонять ее, когда Альберт ни с того, ни с сего вспомнил о каком-то важном деле и сбежал, предварительно опрокинув на себя кружку с кофе. Макс остался флиртовать с Катериной. Волшебная муза неизвестно где любовалась рекой и слушала ветер, а может быть копалась в Городском архиве, так что, Алексу решительно было нечего делать.

– Итак, на чем мы остановились? Ах да, я хотел Вам сделать одно маленькое признание.

– И какое же, господин писатель?

– Зовите меня Алексом, дорогая! Помимо того, что Вы замечательно краснеете, мне ужасно нравятся скромные люди. Я вижу в них потенциал. – Лиз рассмеялась.

– Вы очень остроумный. Знаете, Вас я даже как-то меньше стала Вас стесняться.

– Немного лукавите, иначе, звали бы меня по имени.

– А Вы точно не головоправ? Извините, извини, Алекс, я обычно так много не разговариваю. Мне больше нравится молчать.

– И это еще одно замечательное качество, которое так редко встречается у женщин! Я бы выпил за это, да нечего. Может быть, сходим куда-нибудь?

Лиз разом как-то потухла.

– Вы… понимаете, я не могу, я должна…

– Ну что Вы, Лиз, не оправдывайтесь. Ваш спутник, вы ведь волнуетесь из-за него?

– Да, Альберт такой… Не знаю, как описать, необычный, не как все. Как ребенок.

– И его Вы тоже не зовете по имени, скромница Лиз? – Алекс ухмыльнулся.

– Опять поймали! Хватит обсуждать мои отношения. Мы едва знакомы!

– Не вижу в этом проблемы.

– Хорошо. А над чем Вы работаете?

– Сейчас я в поиске. Мне нужна драма…

– Но это же запрещено! Ах, да, Вы же ничего не боитесь.

– Просто мне нечего терять. Извините, я слишком много болтаю, это все Макс, мой приятель, я о нем Вам в другой раз расскажу. Презанятный типаж.

– А вы всех людей так видите?

– Как?

– Как персонажей?

Алекс, которому вдруг стало не по себе, задумался на секунду, потом нацарапал на каком-то клочке номер.

– Вот! Если вдруг захотите поговорить. О чем угодно. А сейчас мне пора.

Он развернулся и пошел вверх по блестящей после дождя мостовой. За дело уже принялся любимец рек и женщин, Ветер, поэтому за погоду в Городе можно было быть спокойным.

## Глава 6. Господин писатель

Алекс неторопливо брел по скользкому бульвару и сам скользил взглядом по стеклянным витринам, по остекленевшим лицам редких прохожих.

– Passe, passe, passera, la derniere restera…[14], мурлыкала где-то вдалеке Река. Ей был мил разгулявшийся денек и нежданное солнце, в чьем явлении явно был замешан один упорный борец с облачностью.

Ветер хотел было сорвать с Алекса шляпу, но заметив угрюмый вид этого passant[15], передумал и решил вернуться к улыбчивой девушке, которая как раз открыла окно в зале Городского архива и щурилась, довольно улыбаясь неизвестно чему. Играть с ее волосами куда приятнее, чем пытаться развеять меланхолию всяких там потерявших память писателей.

Алекс смутно припоминал, как снова оказался в Городе после достопамятного побега, – эта мысль его немного развеселила, ведь покидал Город он человеком без прошлого с чемоданом обрывков какой-то чужой жизни, человеком без имени. Но ведь речь о возвращении? И на этот раз фокусы подсознания были ни при чем. Валерия его попросту вышвырнула. Не сразу, конечно.

* * *

Она танцевала, не замечая ничего вокруг, словно на планете не осталось людей, словно скрипка была единственным музыкальным инструментом во вселенной, словно от резкого поворота головы зависело движение светил. Она танцевала. Это было понятно любому пьянице или туристу, забредшему в этот поздний час в бар «Карпатин». И уж точно бы не осталось незамеченным им. Шаг, резкий выпад. Дикая улыбка, скорее похожая на оскал. Тяжелые черные пряди, поддавшись общей свободной обстановке, грозили обрушить замысловатую идею сестры Розы, целый час трудившейся над ее прической. Но ей было плевать. И на волосы, и на ни в чем не повинную патологически провинциальную Розу. Партнеру недоставало изящества, но сойдет. В горах ведь других не водится. А потанцевать удавалось нечасто. Но сегодня можно. Сегодня праздник. Годовщина нашей невстречи. Так что гуляй, «Карпатин»!

* * *

В горы Алекс забрался в поисках, разумеется, себя. Кого еще искать представителю вполне счастливого, в меру несвободного, крайне эгоцентричного и весьма современного поколения, к которому, судя по возрасту, он должен был принадлежать. Горы покорили его сразу. В них было столько безразличия, что поневоле почувствуешь уважение. Тем паче, что их совершенно не волновало мнение какого-то там писателя. Поезд вынырнул из полосы тумана и понесся над склоном, поросшим лесом, точно картинка из сказок то ли про драконов, то ли про вампиров. Солнечный луч стремительно отвоевывал у тьмы каждое дерево. Мистический вид обрамляли Карпаты. Алекс готов был выпрыгнуть из вагона, но отчаянный шаг грозил смертью всем сумасшедшим, всем влюбленным в эти горы.

Брашов походил на средневекового рыцаря, местами закованного в скучный серый костюм эпохи, известной давней попыткой построить всеобщее равенство без любви на огромном куске материка. Однако центр городка, прослывшего вампирской столицей, время точно приберегло, явно для себя. Здесь в пору было закатить турнир на деньги общества любителей старины, чтобы после воскресить полузабытый рецепт убийственной браги, а человек в плаще, со шпагой или секирой выглядел бы куда более органично, нежели Андреас Валис в его розовой мантии ППП или боец отряда ДОЛОВцов в униформе мышиного цвета. Окраины вызвали бы ностальгию разве что у тех, кому не повезло родиться в эпоху ранней урбанизации – бетон, балкон, унылый бастион, продекламировал бы юный Альберт. Но сердце Брашова, хотя Алекс бы поклялся, что ни у городка, ни у его жителей нет никакого сердца, билось где-то в безвременье. Оттого пленительно было прогуливаться у подножия старой Тампы, разглядывать диковинные укрепления, воздвигнутые, бог знает в каком веке, сидеть в «Карпатине», зажав кружку с подогретым вином в ладонях, наблюдать за величавыми движениями той брюнетки, не понимая ни слова из того, что она, скалясь, шепчет бармену.

* * *

– Когда я почувствую, что смерть близко, и мои дети вообразят, будто я подхватила какую-нибудь старческую болезнь, хотя ничего подобного, конечно, не случится… Так вот, когда я пойму, что пора выпить последнюю рюмку твоей гадкой настойки, Игорь, тогда я сяду писать завещание. Глупо, да? Ведь я не наживу ничего ценного, ведь я до такой степени боюсь потери, что едва ли решусь обладать чем-то. Так проще, по крайней мере, для меня. Я могу танцевать и не думать, о том, сколько процентов годовых капает на сверхсрочный пятидесятилетний вклад, ведь у меня нет этого распрекрасного вклада.

– Вэл, а если ты вдруг подвернешь ногу, пока будешь шастать по горам и скатишься кубарем к подножию Тампы, что тогда? Тоже будешь радоваться, что ничего у тебя нет?

– Вот зачем ты влез в мою философию? Ты говоришь о случае, против которого бедная Валерия бессильна. Кирпич того несчастного русского писателя всегда лежит в моем кармане, как только я выхожу из дома, каждый раз нащупываю его. И вообще, ты бармен или головоправ? Налей-ка еще гадости. Сегодня у меня праздник.

– Это какой?

– Собираюсь писать завещание.

– Так, ты вроде бы еще ничего, намеков на старость не так много, хотя…

– Замолчи, негодяй!

– Что же будет в этой бумажке?

– Вот, значит, как ты о последней воле Вэл Повереску?!

– Так, начались шутки в стиле «Трансильвания», давай позовем вон того парня, как пить дать, турист.

– Так и наливай. Эй, господин, ты умеешь складывать слова в предложения? Поможешь составить даме завещание?

– Интересная просьба, ко мне никто еще с такой не обращался. Пожалуй, это может быть занятно. Простите, а как вы себя чувствуете?

Валерия усмехнулась. Алекс пересел за стойку. Игорь многозначительно поставил перед своей соседкой и давним товарищем по догонялкам у подножия Тампы стопку горькой настойки, хмыкнул и принялся за любимое дело всех барменов на свете. Стал стирать мысли со стенок стаканов любителей пива.

* * *

Завещание В. Повереску. Записано со слов самой Валерии П. Алексом К. в баре «Карпатин»

Милый, закопай меня в лесу. На моей любимой Горе. Чуть правее «Голливуда», так, чтобы я видела собор Святого Николая. Знаешь, там во дворе чудесная старинная звонница. Старая-престарая. Тебе бы посмотреть. Ты ведь и не видел толком ничего, наверняка. Бран – не в счет. Пусть на мне будет платье цвета марсалы. Никакого черного. Черный – это так предсказуемо. Я хочу остаться загадочной, как ты, как твой Город – безымянное место бог знает где, раскрашенное твоими словами. Хочу увидеть, как Река бежит от преданного всеми своими мостами визави в объятия пройдохи – ветра. Хочу чувствовать, как пахнет кофе от некоей Mady, хочу касаться всего, чего когда-то дотрагивалась твоя рука. Ее я видеть не хочу. Это выше моих сил. Но вон же она. На пристани. В легком плаще. Солнечный луч в волосах. Носок ботинка отстукивает знакомый тебе мотив. Запрещенный. Она всегда в сговоре с Рекой и Ветром. Против меня. Из-за тебя. Рано или поздно забывать будет нечего, и ты захочешь вспомнить. Не вини себя. Ты мне одной оставил фамилию. Думаешь, я не понимаю почему? Ты не хотел забирать мою Трансильванию, и никогда не узнаешь, какого это – любить одни лишь старые камни. Извини, я всегда была ревнива. Такой уж характер. Так забирай же его, но, когда мой шепот окончательно станет походить на шелест страниц, сожги ту часть, что про меня. И перепиши все набело. Ты можешь лучше. Я верю.

Вэл.

* * *

– Вам когда-нибудь хотелось начать все с чистого листа? Извините, не жалую литературные штампы, но куда без них. – Алекс сделал глоток, сморщился и добавил: – А, знаете, еще пара рюмок местной настойки, и я перестану задавать глупые вопросы, и начну действовать.

Статная брюнетка усмехнулась.

– А тебе смелости хватит? Я имею в виду достать чистый лист и, чем вы там писатели обычно занимаетесь? Начать придумывать все заново. Как же то, что было до? Встречи, потери, приобретения? Как это называют, багаж, груз прошлого, – еще один штамп в твою коллекцию.

– Мой чемодан абсолютно пуст. У меня нет ни прошлого, ни, наверное, будущего, даже слов подходящих нет, чтобы описать то, что произошло. Хорошо, что есть бар, настойка, Вы… Мои шансы хоть немного выросли, кстати, может ну эти формальности, могу я называть тебя Вэл? Очень идет.

– Слова, значит, закончились, а способность флиртовать у барной стойки нет?

– Да, ну какой я обольститель…

– Заправский! Как тебе, кстати, мой акцент? Румынский ты не потянешь.

– У тебя превосходный язык, может мне еще повезет оценить все интонации?

– Да с тобой, господин писатель, девушки, вряд ли, только книжки читают. Что ты с ними делаешь? Коллекционируешь их чистые души?

– Что ты, Вэл, я же не один из ваших легендарных трансильванских персонажей.

– Почему бы и нет. Ты путешествуешь один. Не помнишь прошлого, отвергаешь будущее, чем не готический герой? А что бы ты обо мне написал? – Валерия ткнула Алекса в бок, сделала большой глоток настойки, а после махнула рукой Игорю.

– Поверь, ты не захочешь, чтобы я писал о тебе.

* * *

– Где ты был? Все утро не могла выбросить тебя из головы. – Валерия потянулась и сладко вздохнула. Вместе с Алексом в комнату вошел аромат осенней листвы, перемешавшийся с первым тонким морозцем. – Пахнешь размышлениями и ноябрьской Тампой.

– Если мои ботинки в грязи, значит, я видел кое-что интересное. Знаешь, как пахнут горы в конкретном месяце?

– В конкретном часу. Я, господин писатель, родилась у подножия этих гор, нет ни одной захудалой тропки, которую я бы не разнюхала.

– Вот как? Тогда скажи, что это за дивный фиолетовый куст у старых городских ворот. Он будто хранит какую-то тайну. Полчаса торчал рядом с этим средневековым деревом и хоть бы что. Сплошная чернота.

– Поздравляю, господин писатель, зришь в корень, так сказать. Черноту он и запомнил. Это очень старая история и очень печальная.

– Обожаю слезливые истории. Знаешь, я всегда хотел написать драму, хотя это и запрещено. Но люди продолжают жаждать их, даже сами того не подозревая.

## Глава 7. Сказка про черную церковь

– Как ты знаешь, господин драматург, Порто Катарина – единственные сохранившиеся городские ворота. Изяществом они обязаны одному влюбленному князю, который с ума свел придворного архитектора своей жаждой совершенства. Сооружение – не чета старым башенным укреплениям. Слишком хрупкое, чтобы удержать врагов. Слишком красивое, чтобы быть разрушенным. Князь мечтал, что, отвоевав свободу дальним владениям, вернется в родные земли. А у ворот его встретит любимая супруга Катарина. Эй, ты закатываешь глаза? Что слишком сентиментально?

– Прости. Ты отлично рассказываешь. Просто жду, когда дело дойдет до драмы.

– Терпение! Слушай, пока еще жива тетушка Валерия, хранительница дедовых историй, и не перебивай! Так вот, однажды пришли добрые соседи и спалили половину города. Тогда Черная церковь и обзавелась своим прозвищем. Камни выдержали. Потемнели только. Внутри во время пожара укрывались люди. Крик стоял такой, что волосы на затылке начнут шевелиться, если подойдешь к западной стене и приложишь ухо. Конечно, если умеешь не только болтать, но еще и слушать. Среди тех, кто оказался заперт внутри солдатами, была и княжеская жена. Как ни пытались мужчины выбить двери храма, спасти никого не сумели. Почти никого. Семилетний служка выбрался в окно. Кинулся через весь город к воротам. Кричал страшно. Весь в копоти. Вместо светлых волос обгоревшая кожа. Как раз в это время в осажденный город возвращался князь с войском. Первое, что он увидел, как сквозь ворота выбегает маленький женин паж с потемневшим от сажи и слез лицом. Он поднял ребенка, но тот ничего не мог выговорить. Показывал только в сторону церкви. Дальше можно и не рассказывать. Интересно лишь, что князя горожане видели на третий день на коленях возле городских ворот. Говорят, бывалый воин плакал черными слезами. На том месте весной показался фиолетово-красный побег. Деревце выросло до известных тебе размеров. И с тех пор не менялось. Его даже срубить хотели.

– Почему?

– Да, суеверия местных. Скажи, ты ничего необычного не заметил?

– Нет, вот только пара листьев, кажется, были с прожилками. Черными. Это плохо?

– Не то, чтобы. Согласно, повериям, это знак смерти. Просто плохое трансильванское предзнаменование. Не обращай внимания. Напишешь драму.

– Серьезно? А с князем что стало?

– Да ничего необычного. С ума сошел.

* * *

– Этот твой ковриг похож на запеченную бесконечность с посыпкой.

– Любая бесконечность в конечном итоге оказывается дыркой от бублика. Поверь опытной тетушке Вэл. – Валерия хохотнула, отщипывая от теплой выпечки, купленной в уличном окошечке.

– Ээй, сколько ковригов ты съела за свою долгую тетушкину жизнь? Не лишай бедного голодного странника радости открытия. – Алекс принял несчастный вид, не забывая при этом отправлять в рот дымящееся сдобное нечто.

– Ты еще с шоколадом не пробовал. Спецрецепт.

– Серьезно? Когда я представляю шоколад, расплавленный, среди толстых мучных стен, обитых снаружи маком или кунжутом, моя смятенная душа, рвется освободить его от навязанной пекарем социальной роли начинки и подарить покой на дне моего желудка. – Валерия повалилась на скамейку, сотрясаясь от смеха.

– Ну, ты и клоун. Не думал сменить профессию? – Алекс пожал плечами.

– Я и цирк. Ну, уж нет. Цирк, как и сумасшедший дом, собирает под своей крышей чистейших представителей общества, не обремененных, как мой бедный шоколад, социальными ролями, ведь клоун – это лишь маска, надо сказать очень удобная. Надел ее, и никаким печалям и тревогам тебя не достать. В цирке не разыгрывают драм. Им там нет места, а значит, и мне. Едва ли смог бы написать хоть что-то смешное.

– Ах, да, ты последователь высокого жанра. Знаешь, у нас нравы не такие, как в этих ваших Городах, но за склонности, подобные твоим здесь тоже по головке не гладят.

– Боишься?

– За тебя. Не понимаю, чего я к тебе так привязалась. Когда ты в последний раз писал?

– Вчера ночью. Что-то вспомнилось. Из прошлого. Не пойму. Мне нужен еще этот потрясающий, как его…

– Ковриг. Пойдем, заодно расскажешь о своих путешествиях во времени.

## Глава 8. Ученье – Мрак

– Путешествия во времени имеют обыкновение растворяться в памяти объекта, стоит ему оказаться в привычных для себя, то есть, реальных условиях… Именно на это опирался господин Вон[16] в своих литературных опытах.

– Но профессор, в реальных условиях никаких путешествий во времени не бывает? Если только, не перебрать, как следует… ну… вы понимаете… – Аудитория, состоящая из юношей одногодок, едва отметивших совершеннолетие, ответила сдержанными смешками. Профессор поскреб седоватую бородку, взгляд его при этом, обращенный к потолку, будто укорял высочайшего Учителя, мол, и эти люди возомнили себя…

– Господин Марк, скажите, не помышляли ли Вы когда-нибудь о более чистом и реальном, – профессор нарочно выделил второе слово, занятии… Скажем, дровосек… или нет, лучше разносчик вакуумной еды. Не кажется ли Вам, что так от Вашего реального, и снова издевательское растянутое «ре», воплощения было бы гораздо больше пользы. Зачем прикидываться, что у Вас есть фантазия? Талант?

Марк улыбался, довольный вниманием парней и старого литератора. Профессор тем временем продолжал.

– Для человека, работающего со словом, воображение – не только возможность погрузиться в иллюзорный мир, но и способ создания некоего произведения, ценного с точки зрения искусства. Но я слишком увлекся. Человек, склонный к рефлексии – вид вымирающий. А по сему, лучше нам посвятить остаток лекции созданию соцречевок. Я ведь этому вас должен учить.

Марк решил, что старик берет на себя слишком много и ехидно добавил:

– Да, да, профессор. Позвольте заметить, что, так называемая, литература, у нас значится лишь факультативом… Между тем, как основная Ваша обязанность…

– Со своими обязанностями я Вашими молитвами, господин Марк справляюсь, но раз Вы сомневаетесь, то всю группу, господин Марк, в конце недели ждет факультативный тест по произведениям, посвященным путешествиям во времени. Баллы пойдут в общий зачет по итогам декады. И да, не забудьте поблагодарить господина Марка. – Двадцать молодых людей разом вздохнули и недобро покосились на несчастного Марка.

– Теперь перейдем к соцречевкам. Итак, сегодня посвятим свои умы делу благородному и полезному для реальной жизни. Господин Георги, поведайте нам, как заставить сердце неопытной девы забиться чаще, при просмотре обязательных видео курсов для привыкающих? Какую речевку поместить в качества заглавия?

Георги нервно соображал, представляя то деву, то профессора в мантии сотрудника Подразделения по подбору пар. Гесин тем временем метнул взгляд к окну. Кашлянул. Снова. Поняв, что его игнорируют, решил больше не церемониться.

– Эй, господин Писатель, Вы следующий!

– Высокий юноша, спрятал блокнот в красивом переплете. Подарок матери. Перед тем, как она… – Да заткнись же, – приказал он своему внутреннему голосу, сглотнул и сделал вид, что кроме привыкающей девы в его реальности нет ничего важнее.

* * *

Профессор Герман Гесин, ухмыляясь больше по привычке, нежели по какой-то определенной причине, хотя таковых выпало во время первой половины занятий более чем достаточно, стремительно вышагивал по коридорам академии, на ходу кивая коллегам и студентам. Вспомнил выходку Марка. Ухмылка будто бы стала горше, а сам профессор накинул десяток лет неблагодарного стажа. Он давно перестал бояться публичного осуждения своих методов преподавания, и даже появление отряда ДОЛОВЦов в аудитории его едва ли бы смутило. Герман Гесин был гордым обладателем ничего, а, следовательно, и страх потерпел бы крах, пытаясь его уязвить. Жениться на девушке, которую, как считал молодой Гесин, он искренне любил, не получилось. Нет, в Городе еще не хозяйничали прихвостни новой социальной амурной доктрины. Герман, воспитанный на Петрарке и Данте, восхищавшийся Катуллом и мечтавший, чтобы язык при виде Лесбии немел, и кровь кипела, обращаясь в поэзию, так и не смог, точнее не сумел сказать самых простых на свете слов своей Лесбии, Лауре, Беатриче, Лиличке, да как угодно бы ее не звали. Ее звали Анна. Герман знал, что она теперь вдова и мать. И даже внук у той, что когда-то завладела его сердцем, имелся. Бабушка. Ба. Анна…

– А у меня никого. Но так сейчас даже лучше. Правильнее. Спокойнее. Негоже старым здравомыслящим людям участвовать во всяких романтических фарсах. Профессор Гесин снова горько усмехнулся.

– Глупцы, они считают любовь, заботу неуместной, ненужной… атавизмом. Люди должны встречаться лишь для исполнения определенных функций, связанных с деторождением. Даже разговаривать не надо. Можно даже не жить вместе. Только оформить отношения в бюро регистраций. И детям уделять внимания ровно столько, сколько требуется для прививания базовых навыков, остальное сделает Социум. Тьфу! – Герман в сердцах чуть было не плюнул в коллегу, который шел ему навстречу.

* * *

– Профессор, простите, вы сейчас разговаривали… С кем?

– С музами, господин… Данко. Вас, кстати, мои приватные беседы не касаются. Лучше расскажите, как Вы вообще живете с таким именем?

– Да бросьте, мастер, кроме вас не наберется и полсотни людей во всем Городе, кто знал бы или помнил, что оно значит.

– Или предпочел забыть… – Герман вздохнул, поднимая глаза на высокого студента, привалившегося к подоконнику… И как это я не заметил господина Писателя… Совсем заболтался сам с собой. Старею.

– Тут Данко неожиданно скороговоркой продолжил: – Моя мать назвала меня так. Она любила книги, а я любил ее. Мы даже писали вместе. Иногда.

– Надеюсь, вы кодируете свои записи? Учитывая, Ваши… хм… склонности и познания, не уверен, что там найдется хоть одна соцречевка.

Данко стушевался.

– Я как раз хотел. Может Вы… Если у Вас будет время, конечно…

– Смелее, господин Писатель. Только не громко. – Гесин оглянулся по сторонам. Лекции закончились и в коридорах, к счастью, никто не ошивался.

– Я тут работаю над одним литературным методом. Он скорее психологический. Еще немного эстетический. И метафизический… Я узнал о нем от матери. Только тогда я мало, что понимал.

– Ох, сколько интересных определений! Так. Думаю, этот разговор стоит продолжить в моем кабинете. Вы как?

– Спасибо, профессор. Я прямо сейчас готов. Продолжить.

– Так идем же. Ну и что Вы, господин Писатель, взяли за основу? Старую добрую фантазию?

– В этом и странность. Чужую личность. Ее можно преобразовать с помощью текста. Не верите?

– Данко, Вы здоровы? Сердце не шалит? Голова?

– Смейтесь… Им, – Данко мотнул стриженной головой в сторону окна, за ним внизу во дворе кучковались студенты академии, – мое сердце точно не нужно. А этим и подавно. – Еще один кивок на небоскреб в серо-розоватых тонах. Там вот уже несколько лет располагалась экспериментальные социальные лаборатории Департамента воспроизводства. Основной их деятельностью были психологические опыты, направленные на ускоренное создание безопасных общественных ячеек. В будущем они были намерены добиться идеальной искусственной количественной и качественной регуляции для Города и малых городов, исходя из экономических интересов Социума.

– Но я хочу помогать. Помогать людям. Для чего мы еще нужны? – Данко покраснел и отвернулся к окну. Профессор похлопал его по плечу.

* * *

Ученье, действительно, превратилось в мрак. Академия в первоначальной своей ипостаси доживает последние годы. И я, должно быть, тоже. Какая же гнусность. Кто пронюхал? Как они узнали? Отобрать несчастный факультатив? Теперь я Герман Гесин – образцовый профессор, преподающий на языке нового общества. Когда-нибудь оно подавится этим своим языком. И замолкнет на веки. А мои мальчики? «Работник социальной словесности»! Что это за специальность такая? Обученная крутить мозги и без того безмозглым дурачкам литературная обслуга, способная сочинять непроходимо тупые стишки. Хотя нет, это я, старый олух, заблуждаюсь. Непроходимо вредными будут их опусы, ибо учили их хорошо. Одно успокаивает – мне самому терять нечего и некого. Я так хотел. Так было правильно. Только мальчишек жалко. Особенно Данко. Если о нем узнают, речь пойдет о жизни и смерти. Стучат. Легок на помине.

– Войдите! – Гесин отнял голову от, скрещенных в усталом жесте, ладонях. Когда никто не видел, он мог себе позволить побыть человеком, которому есть, что терять.

– Профессор, я не вовремя? Вы опять разговариваете сам с собой? – Гесин не смог удержать смешка.

– Ну что ты, Данко, все нормально заходи! Ты мне не мешаешь. Только дверь закрой. Тут одни соглядатае теперь. Скоро книги прятать придется.

– Если придется, обязательно позовите меня. Вдруг, вас сцапает Подразделение по подбору пар, а так ценная литература хотя бы попадет в правильные руки.

– Умеешь утешить, господин писатель. Садись. У меня есть целый час до следующего занятия под присмотром остолопов в сером.

– Кстати, профессор, мы с ребятами вычислили, кто Вас сдал ограничителям.

– Да что Вы? Сам бы я, конечно, не догадался. – Данко сделал большие глаза.

– Так Вы знаете, что это Марк?

– Видишь ли. У меня есть доступ к личным делам студентов. Не смотри так. И к твоему тоже. Я в курсе, кто у мистера Марка в родственниках. Данко, я хочу, чтобы ты пообещал, что не будешь вмешиваться. Давай лучше проверим, как работает этот твой литературный гипноз. Ты закончил?

– Да. Я… Я точно не знаю, как, но это должно сработать. Ваш… Страх потери должен преобразоваться. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Интересно. Жанр?

– Сказка, профессор.

## Глава 9. Сказка о Ветре, Мрак и Снеге

Однажды человек, у которого ничего нет, шел по своим человеческим делам. Он был не коренаст, не статен, не притягателен, но и не безобразен. Не мудр, не глуп, не одинок, но и никому особенно не дорог. Ходили за человеком три ученика. Мрак, Ветер и Снег. Каждый талантлив и сумасброден, за каждого из троих человек переживал. Слишком много охотников до их способностей рыскали вокруг. Первый мог скрыть любую боль и несправедливость, лишь взмахнув полой своего черного плаща. С Мраком всегда было уютно, ведь никто не слышал их бесед. В такие минуты человек мог говорить о Душе. Ветер, самый безответственный из всей компании имел обыкновение ускользать, как только человек начинал поучать его, рассуждая, как бы сподручнее ветру дуть, чтобы угождать всем людям. Ветер только вздыхал могучей грудью, отчаянно дожидаясь конца урока. Ветер пришел к человеку, чтобы научиться терпению, ведь кто еще может выносить столько неудобств и боли, заручившись одной лишь мыслью – «так надо». Иногда человек просил Ветра об услуге, когда больше не мог шептать свое «так надо», «так надо». Тогда Ветер дул со всей силы в лицо человеку, унося с собой все его мысли. Снег же был безупречно красив. Он умел наводить морок. Глядя на него любой забывал обо всем плохом, не видя ничего, кроме безупречной красоты. То была холодная красота. Она не грела. Стихии ходили за человеком, потому что он единственный обладал Душой. Ее никогда никто не видел, но говорили, будто бы нет ничего прекраснее. Мрак хотел подарить Душе свой черный плащ, вдруг ее терзают тяжкие мысли? Добродушный Ветер унес бы Душу на край света, чтобы той было радостно, а Снег собирался проверить, сможет ли Душа растопить его благородный лед. Иногда ученики спрашивали человека, скоро ли покажется Душа, можно ли с ней поговорить? Человек в такие минуты становился очень грустным, ведь у него на сердце лежала ужасная тайна. Когда-то до встречи с Мраком, Ветром и Снегом он потерял Душу. Из-за бесчестных поступков, из-за своих и чужих ошибок, из-за обиды, да много из-за чего. Человек мог провести ночь, перечисляя причины по, которым, он считал, было правильно расстаться Душой, но будь она при нем, в глубине ее человек нашел бы истинную причину – страх. Когда-то он побоялся открыть Душу той, что казалась ему милей всего.

Двое стояли под дубом. Шел снег. Ветер играл поземкой. Сгущался мрак. Человек тогда был еще молод. Она стояла перед ним. Его Душа стремилась к ней, но человек не был уверен в благополучном исходе. Воображение рисовало печальные картины. Вот они вместе. А дальше? Ведь будет только хуже. Так всегда бывает. Было уже. Ей не понять меня, как не понять и другим. Наверное, я обречен на одиночество. Возможно, оно пойдет мне на пользу, и я создам нечто великое. Или не создам. Все равно она не полюбит меня. –Мысли человека казались Ветру очень глупыми, он с удовольствием развеял бы их. Но засмотрелся на черные блестящие волосы той, что стояла под деревом рядом с человеком и удивлялась его холодности.

– Наверное, я совсем ему не нравлюсь. Какой у него суровый взгляд. Но зачем тогда все эти встречи, разговоры? Я понимаю, он умен, образован, а я… Я не ровня ему, всего лишь глупая мечтательница.

Благородный Снег осыпал волосы девушки. Если бы он только мог то, обязательно поведал бы ей, какая она удивительная. Даже Мрак не смог бы образумить человека. Он взмахнул полой плаща. Тогда слова стали совсем бессмысленны.

Человек отвернулся и пошел прочь. Та, что была ему всех милей, осталась стоять под деревом. Утерла слезы и тонко выдохнула в спину уходящему человеку: – Зачем ты прячешь свою Душу?

Мрак, Ветер и Снег переглянулись и последовали за ним.

Они не знали, что тогда он обзавелся самым главным, самым ненавистным противником. Его звали Страх. Человек не хотел постоянно жить с ним и поэтому рассудил так: – Ежели у меня нет ничего, то и бояться нечего. Верно? А значит, точка. Кончено. Никого не буду любить и ничем не буду владеть. Пока человек шел, Страх извернулся и украл последнее, что было – Душу.

Человек прижал руку к груди и упал. Когда очнулся, то увидел трех юношей, склонившихся над ним, и услышал обрывок беседы.

– Но ведь можно ее отыскать, я знаю каждый уголок на много дней назад и вперед – воскликнул Ветер.

– А я могу укрыть ее своим плащом – добавил Мрак.

– Но мы никогда не сталкивались со Страхом – засомневался Снег. Человек, ты знаешь, как победить Страх? Научи нас.

* * *

Профессор Гесин очнулся будто от наркотической дремы. Слова словно звенели в голове… – Ты знаешь, как победить страх? Разбивались о висок. – Знаешь, как победить страх? Падали, куда-то вниз, задевая грудную клетку, – знаешь?

– Он гений! Герман достал замасленный блокнот и начал записывать: результат литературного эксперимента превосходит мыслимое. Данко, я полагаю, овладел какой-то уникальной психо-лингивистической техникой. Объект, то есть, я, чувствует изменения в собственной личности. Мы подходим все ближе к первопричине моего страха. После того, как я рассказал ему историю моего глупого, до сего дня я так не считал, отказа от Анны, от нормальной жизни, воздействие «сказки» на меня усилилось. Самочувствие довольно странное. Эмоции пробуждаются, появляются и некоторые вовсе несвойственные мне… Будь то, ранимость, повышенная чувствительность к изменениям погоды… Ах, так и тянет снова взяться за перо, и эти ночные рефлексии. Видимо, побочный эффект. Считаю, эксперимент необходимо продолжать и, разумеется, держать все в тайне.

* * *

– Алекс, расскажи о своем прошлом. Я ведь о тебе почти ничего не знаю. Таинственность, конечно, притягательна, но рано или поздно скелеты начинают вываливаться из шкафов, я просто хочу быть готова. – Лола изучающе глядела на Алекса, пытаясь не подавать виду, насколько для нее это важно.

– Да что тут скажешь, я почти ничего не помню. Смутно очень, но, как я понял по твоему лицу, отмолчаться мне на этот раз не удастся. – Алекс ухмыльнулся.

– Все-то вы замечаете, господин писатель. – Лола ткнула Алекса в бок. Вам бы детективы печатать, но сей жанр Вы наверняка презираете.

– И это я-то все замечаю… Вы, дорогая моя, вполне могли бы сделать карьеру головоправа, но копаться в чужих мозгах Вам быстро наскучит.

– В твоих я с удовольствием покопаюсь, так что, не уходи от ответа.

– Хорошо, моя настойчивая леди. Итак, последние несколько лет я жил в Трансильвании. Думал, начну все с нуля, буду сидеть по вечерам в пивной, писать страшные сказки, бродить в горах. Так и было, пока однажды я не сотворил ужасную глупость, обидел одного… человека, но об этом позже. Родился я здесь, в Городе. Знаю, что зовут меня не Алексом, а как понятия не имею. Это имя придумал старина Макс для удобства, когда узнал, что ко мне никак нельзя обратиться. Мне, наверное, за тридцать. Судя по всему, я когда-то прочел много книг, я помню многое из того, о чем слышал недавно на закрытом заседании неформального кружка писателей. Они сплошь седовласые зануды, но там я впервые почувствовал прошлое. Будто шевельнулось что-то. Лизнуло по ребрам изнутри. Так бывает, когда самые приятные далекие воспоминания настигают тебя совершенно в неподходящем месте. Извини, я ухожу от темы. Возвращение в Город было довольно странным. Вот уже во второй раз реальность меня будто выплюнула. Отвергла. Во многом наверняка моими стараниями. Была одна причина.

– Женщина?

– До чего ж ты проницательна. И беспощадна. Вот вечно так, будто нельзя просто напиться до беспамятства и купить билет куда угодно. Вечно эти женщины. Вышвырнут, но обязательно позаботятся, чтобы мы бедные не сгинули на холоде и обязательно достигли пункта назначения.

– У тебя был роман с трансильванкой?

– Как тебе сказать… А впрочем, может и роман, хотя по жанру больше напоминало мелодраму. Я был благодарен, что она ни о чем не спрашивала. – Плечи Лолы разом опустились. Алекс тут же схватил их.

– Нет, нет, сейчас другое. Тогда я совсем не понимал, что из моего прошлого настоящее, а что – чья-то злая шутка. До сих пор одни обрывки, но чем больше я терзаю свою память, тем лучше понимаю себя. – Он несмело улыбнулся.

– Извини, если хочешь, расскажешь потом. – Лола сжала руку Алекса. Тот перехватил ее, чтобы поцеловать.

– Доктор, вы само терпение. Я с гораздо большим удовольствием послушал бы твою историю, ведь ты единственная, кого я ни за что бы не захотел…

– Лола подняла на Алекса притворно возмущенный взгляд.

– Ты не так поняла. Речь об одном необычном литературном методе, который я откуда-то хорошо знаю.

– Ох, сколько секретов за раз. Давай по порядку. Сначала разберемся с твоей трансильванской… Хммм… подругой…

– Я так и знал, так и знал! Женщины…

– Я лишь хочу упорядочить полученную информацию. У тебя, действительно, все как-то запутанно.

– Сделаю вид, что поверил.

* * *

– Как распутать клубок? – Вэл протянула Алексу моток шерсти темно–синего цвета, извлеченный из-под дивана.

– Нужна Ариадна.

– А ты знаешь, что почти все герои клялись в любви до гроба, а потом находили тех, кто посвежее и покраше?

– А как же Орфей? Он даже подземного царства не испугался.

– Тебе, кстати, пошел бы образ. Певец с лирой… Рассказчик. Подумай, могу помочь с костюмом. Туристы любят представления.

– Мне ближе Одиссей по духу.

– Ах да, несчастный скиталец. А я, стало быть, Цирцея?

– Откуда ты так хорошо знаешь греков?

– Мой дедушка рассказывал не только вампирские байки. У него была одна из лучших в Брашове библиотек. Она почти превратилась в труху. Мы хотя и не гонимся за гипер прогрессом, но и нас он очень скоро достанет, унифицирует и приведет в надлежащий вид.

– Надеюсь, мое любимое дерево у Порто Катарина не тронут.

– То есть, ты знаешь это слово?

– Какое из восьми?

– Любимое.

– Вэл, в чем дело?

– Ни в чем. Все нормально.

– Да говори уж, раз начала.

– Просто я же вижу, что мне никогда не стать Ариадной.

## Глава 10. О маяках

– Сбившемуся с пути всегда была нужна Надежда. Считалось, что без некоего маяка, коим могло выступать хтоническое существо, некая земля, то есть, альма-матер, потерявший дорогу, никогда не вернется. Иногда в роли связующей нити выступала женщина. Да, и не чего присвистывать господин Георги. Лучше назовите мне примеры, когда роль магнита брала на себя женщина?

– Простите, профессор, я не силен в греках, тем более таких древних.

– Данко?

– Мне нравится образ Пенелопы. Он и отличен, и тождественен Итаке…

– Сразу два маяка и в два раза больше испытаний для бедного Одиссея. Георги, в чем дело, к Вам вернулась память?

– Да, профессор. Как насчет Ариадны? Нити… И все такое… Чудовища.

– Я польщен, что столь далекий и в тоже время известный миф долетел до ваших ушей. Не иначе, как Гермес постарался доставить его в столь ранний срок.

– Кто?

Гесин вздохнул и опустился за стол. – Да, пожалуй, я слишком много хочу. – Что ж, раз так желает господин Георги, к следующему факультативу вы подготовите мне сравнительные образы женщин–маяков в древнегреческой литературе. Я бы так же хотел получить ответ на вопрос, возможно ли подобное в современном мире. Пофантазируйте. Вам это пойдет на пользу.

– А тебе, старый дурак, пойдет на пользу промывка мозгов, – шепнул кудрявый парень своему соседу.

– Мрак, Лука, если вы не знаете, что значит «пофантазируйте», обратитесь к всеобщему словарю. Советую искать на букву «Ф».

– А вы профессор, обратитесь к своему списку. Меня зовут Марк!

– Правда? Прошу прощения, я, верно, оговорился. У старых дураков с возрастом улучшается слух, а вот память, особенно на имена, начинает сдавать. Занятие окончено. На подготовку три дня.

* * *

– Профессор, Анна была той самой женщиной, которая могла бы стать Вашим маяком?

– Возможно, дорогой друг, но я был настолько слеп, что не видел света, а если бы прозрел, то наверняка снова закрыл бы глаза, чтобы избавить себя от страданий. К темноте привыкаешь быстро.

– А теперь, вы все это осознаете?

– Так четко, что физически ощущаю горечь ошибки.

Алекс продолжал черкать что-то в своем блокноте.

– Вот, я тут добавил одну мысль, посмотрите, но предупреждаю, это может Вам не понравиться. Просто, мне кажется, мы в последнее время топчемся на месте. Нужно решиться. Наверное, только так мы поймем, как это работает и обратимо ли…

– Ты прав. Начинаем. Следи за мной и записывай в мой журнал.

Герман откинулся в кресле, внимательно посмотрел на Данко, после опустил взгляд в его блокнот.

### О Ветре, Мраке и Снеге

К темноте привыкаешь быстро. Света не хочешь. Только вина и, чтобы все оставили в покое. Даже, если осознаешь, что никому не нужен, и никто с тобой не стремится разговаривать. Взываешь к гордости, нет к гордыне. Мол, ну и пусть. И так справлюсь. Пока не догонит вопрос. Зачем? Я бы жизнь положил, если б кто-то ответил мне. Но я давно перестал пытаться найти ее. С тех пор, как мы с Мраком, Ветром и Снегом ушли. Стихии еще надеются, но я-то знаю, что невозможно бороться со Страхом.

– Учитель, расскажи о ней…

– Ветер, ведь я уже миллион раз рассказывал вам троим о Душе.

– Да не о Душе, о той, которую ты оставил под деревом. Мы думаем, в вашем с ней расставании как раз и кроется смысл.

– Мы думаем?

– А еще мы чувствуем, что ты слаб и готов сдаться. – Добавил Снег. Мрак и Ветер кивнули.

– А я не просил вас идти со мной. Сами увязались – разозлился Человек.

– Успокойся. Вот, возьми мой плащ, укройся.

– Спасибо, Мрак. Просто наша затея все больше выглядит бесполезной. – Человек взял уголок темного плаща и укутал им колени.

– Это совсем не значит, что она такая на самом деле – вставил Ветер.

– Мне бы твой оптимизм. Я устал жаловаться. Я не говорил вам, я понятия не имею, как победить страх.

– Не бойся, мы поможем.

– И я… Я не знаю, как далеко моя Душа.

* * *

Когда я уже готов был сдаться и уговорами или обманом вынудить стихии оставить меня или помочь умереть, мы нашли пристанище Страха. Это была многометровая высушенная ледяная пустыня. Ни деревца, ни птицы. А я наивный дурак думал, что у меня нет ничего.

– Так вот чего ты боишься! Пустоты? – Воскликнул Мрак.

– Но… я хотел ее, думал, что она мое последнее прибежище…

– А оказалось, самый большой страх, – закончил Снег.

– Эй, там что-то блестит!

Мы пошли туда, куда указывал Ветер. Посреди нестерпимой пустыни стояло зеркало высотой в мой рост. Я не хотел смотреть. Если бы не стихии, такие живые в этом ледяном мире, я развернулся бы и побежал прочь.

– Давай, взгляни, может быть это и есть разгадка, – подталкивал Снег.

– Да, ты все равно ничего не теряешь, – поежился Мрак.

Я зажмурился, а когда все же открыл глаза, увидел человека. Зрелого. В его взгляде читалась мудрость. И вдруг в нем я с удивлением узнал себя.

Двойник из зазеркалья легко улыбнулся. И улыбка вышла не горькая и вымученная, как у меня обычно, а какая-то добрая, понимающая. Тут он обернулся себе за спину, будто услышал шум. До нас звуки не доносились, но мы видели, как к нему бежал черноволосый кудрявый мальчишка. Дед поднял его в воздух, тот заливисто смеялся. А после усадил к себе на колени. Внук протянул мужчине какую-то книжку. Это оказался альбом с застывшими снимками. У моих родителей такой тоже был. Мальчишка раскрыл его, и мы увидели на первой странице свадебное фото. Я думал, что разучился плакать. На фото, взявшись за руки, стояли он и она. Анна и я. Тут зеркало пошло трещинами….

* * *

– Профессор, профессор, успокойтесь. Тише, тише, все хорошо. Не читайте больше. – Гесин поднял на Данко раскрасневшееся лицо.

– Что это сейчас было? Как? Извини, я должен… Он потер глаза. – Сейчас. – Герман отошел к окну. Внутри все плавилось от боли… и чувств? Секунда, вторая, профессор вздохнул и обернулся к взволнованному Данко.

– Ты добился усиления воздействия из-за того, что стал писать от первого лица?

– Не только! Я просто дал Вам, простите, персонажу увидеть, какой была бы его жизнь, если бы он сумел победить страх. А еще я дал ему надежду.

– Дорогой Данко, ничего исправить невозможно, но я чувствуют твое влияние на меня гораздо острее, чем раньше. Давай доведем эксперимент до конца.

– Но ведь Вам… будет больно.

– Ничего, справлюсь. Оно того стоит. Только представь, если получится развить эту твою необычную способность. Если бы ты смог не только возвращать, но и добавлять или изымать черты характера. Ты мог бы изменить мир! К примеру, преступники…

– Простите, профессор, но это утопия… И слишком опасно. И очень неэтично… А если кто-то узнает?

– Да, это исключено, нельзя, чтобы кто-то мог использовать твою способность. И переделывать кого бы то ни было в своих собственных целях. Хотя в наше нестабильное время… А знаешь, давай немного отвлечемся. Я хочу тебя кое с кем познакомить. Твоя литературная терапия так помогла… Я не ожидал от себя такого, но я раздобыл ее адрес! – Щеки профессора покраснели.

– Вы об Анне? Я очень рад. Поступок, достойный, мужчины, который ничего не боится.

– Не боится, не потому что ему нечего терять, а как раз, наоборот! Мне пока сложно даются эти мысли…

– Но он готов пойти на риск даже осознавая, что терять, есть что – Данко улыбнулся.

– Молодой человек, много ли Вы прочитали рыцарских романов в духе старика Скотта?

– О да, их очень любила моя… мама – Данко перестал улыбаться.

– Мне кажется, и ты должен мне кое-что рассказать о своей жизни, Данко.

– Я не все помню, слишком мал был, хотя есть одна деталь, наверное, важная для нашего эксперимента, но потом. Сейчас пойдемте! Пока вы не передумали. А я-то думаю, чего это вы так вырядились?

– И вовсе не вырядился! Обыкновенный костюм… – Гесин туже затянул узел галстука. Все же, он по-прежнему боялся. Ведь для него, для них двоих ничто не могло отменить ужасного факта. Он ее бросил. И не был уверен, что не сделает этого снова.

## Глава 11. Дамы и нелинейные драмы

– Алекс, скажи, ты бы смог бросить девушку прямо во время процедуры электронной регистрации отношений?

– В прежние времена говорили «у венца».

– Так коротко?

– И красиво…

– Да…

– А платье для электронной регистрации отношений называлось подвенечным. И сама регистрация имела несколько иной смысл.

– И какой же?

– А то ты не знаешь.

– Я хочу, чтобы ты это сказал.

– Не провоцируй меня произносить запрещенные слова.

– А то что? сдашь меня ДОЛОВцам?

– Никогда. Лучше иди сюда.

– Не увиливай!

– Я говорил, что люблю твою манеру выражаться?

– Нет…

– Так вот, я люблю.

* * *

– Скажи, ты любил ее? Нет, не так. Ты еще любишь ее?

– Вэл, я не понимаю, о ком ты?

– Не думал же ты, милый Алекс, будто бы я поверю, что ты бросил все, сбежал в горы, и при этом не помнишь из-за чего. Я не дура. Так бегают только из-за любви, – Валерия нервно теребила моток шерстяных ниток.

– Мне бы твою уверенность. Я, действительно, не знаю, почему решил приехать сюда. Очевидно, в Городе мне было оставаться нельзя. Или просто напился.

– Я бы не стала копаться, ничего не знаю и пустяки. Сделали вид, что тебе отшибло память, вот и славно. Я каждый день просыпаюсь, и, знаешь какая первая моя мысль? Знаешь? Я боюсь, что сегодня ты уйдешь. Ненавижу себя за это, но продолжаю бояться, и все больше привязываюсь к тебе. Я, как эти несчастные нитки. Запуталась. Я не хочу лабиринтов, чудовищ, я хочу ясности. Особенно, когда ты вот так смотришь, куда-то за горизонт. За горы. Будто скучаешь, по кому-то неведомому.

Алекс догадывался, что этим кончится, но до последнего надеялся, что Валерия окажется каким-то удивительным исключением, которое не станет задавать вопросов.

– Вэл, поверь, я меньше всего хочу тебя обидеть.

– Да, да, знаю, ты ничего не обещал мне. Мы просто случайно познакомились в баре. Я просто помогла тебе найти жилье. И просто однажды не захотела уходить. Все очень просто, за исключением одного. Ты меня не любишь.

* * *

– Обожаю нелинейность повествования, она оставляет читателю свободу. Почему так, а не эдак, что случилось до, а что после и почему это случилось до, а это после?

– Дай-ка посмотреть, что ты читаешь?

– Великого аргентинца[17]. Одна из моих любимых вещей. В последнее время ношу ее с собой. – Алекс протянул книгу Лиз, с которой они уже добрых пятнадцать минут прогуливались вдоль пристани.

– А сам ты когда-нибудь использовал эту нелинейность повествования?

– Пытался. Хотя, моя жизнь, кажется, состоит из нелинейности.

– А моя из любви. Ну еще труда, бесполезных брошюр для привыкающих и привычки скрывать все на свете.

– Расскажи, какого это любить?

– А то ты не знаешь?

– Я лишь хочу услышать твою версию.

– Используешь ее для нового нелинейного романа?

– Смотря для какого… Или смотря с кем!

– Уверена, у тебя их много, тех, с кем…

– Ну и фразочка!

– Не я здесь писатель. И не я напридумывала себе кучу особенностей, чтобы измениться.

– В лучшую, надеюсь, сторону?

– Я уже не знаю. Понимаешь, Алберту я нравилась постоянно краснеющей скромницей… а теперь… когда я стала несколько настойчивее…

– Уверяю тебя, Лиз, я не мог ничего, как ты говоришь, напридумывать. Не совсем помню, как это работает, но для этой странной литературно–гипнотической методики нужно качество или событие, да что угодно, но, чтобы оно было изначально, принадлежало тебе. Понимаешь? Черта характера, чувство, действие. Я просто немного переписываю исходные данные. Объясняюсь как… Как ты!

– Очень смешно! Пытаешься разрядить обстановку? Ты делал такое раньше?

– Чувствую, это меня и погубило. За последние несколько лет я применял свои способности трижды. Приятель Макс, он был в отчаянии и хотел покончить со всем, в том числе и с собой, но я успел вовремя. Еще одна девушка – не стоило этого делать, вышла ошибка. А третья – ты, моя скромница Лиз. Могу, кстати, и с твоим визави поработать. Почему мы до сих пор не знакомы?

– Вот поэтому и не знакомы. Нет. Альберт замечательный. Он такой… непосредственный.

– Ему наверняка тяжело быть таким непосредственным. – Алекс сочувственно улыбнулся.

* * *

– Ба, что с тобой? Ба? Не молчи, пожалуйста! – Анна медленно повернула к внуку бледное лицо.

– Мне кажется, я сегодня встретила одного человека из прошлой жизни.

– Как это?

– Ну, был такой человек, возникал дважды. И каждый раз переворачивал все вверх дном.

– Кто этот человек?

– Я ничего не слышала о нем много лет. Ты, кстати, мог случайно увидеть его, но был слишком мал, чтобы запомнить. Теперь он почтенный старик, такой же, как и я.

– Не говори так! – Альберт сжал морщинистые ладони Анны. – Кто же он такой?

– Я никогда не упоминала о нем. Профессор. Был, по крайней мере. Когда мы познакомились, Герман только начинал изучать литературу. Теорию. Историю. Анализ. Непопулярное направление, но ему очень нравилось. А я любила слушать его неторопливую речь и предрекала карьеру профессора. Не ошиблась. У нас случился, как тогда говорили роман, который в итоге обернулся драмой. Он боялся, что ничего не выйдет. Такой был человек. Отступил, даже не попробовав. Думал, одному лучше, спокойнее.

– Он бросил тебя, этот Герман?

– Он передумал прямо перед… Сейчас это называется электронной регистрацией отношений. Твой дед был замечательным, Ал. Мы познакомились позже. Он принял меня.

– И ты смогла его также? Полюбить.

– Тише… Хватит с нас драм.

– Хорошо… Так смогла или нет?

– Смогла, но немного иначе. Я всегда ему буду благодарна. За Марию и за тебя. Когда профессор пришел во второй раз вместе с тем интересным юношей… Я еще тогда подумала, что тот парень, Данко его сын… Это был другой человек. Мы тогда спасли Данко от преследований ограничителей. А Герман, Герман просто исчез. Снова.

* * *

– Данко, я что-то неуверенно себя чувствую, может быть, не стоит идти? Вот так. Без предупреждения.

– Да бросьте профессор, столько лет прошло.

– А может у нее дела или семья, может ее вообще нет дома?

– Вы прекрасно знаете, что ее муж давно погиб, а нервничаете, как первокурсник.

– Ты когда-нибудь оставлял девушку практически у венца?

– Здесь профессор, я Вам не конкурент. А как же эксперимент? Мы же должны узнать, насколько сильны изменения личности? Прежний Герман Гесин, полагаю, и мысли бы не допустил о встрече с ней. – Данко крепко сжал локоть профессора.

– Хорошо, мы почти пришли. Только ради эксперимента!

– Как скажете, профессор.

* * *

– Привет! Вы кто? Ой, простите. Добрый день, господа. Могу я вам чем-то помочь?

– Какой культурный парень. Редкость в наше невежливое время. Привет! Я Данко. А это профессор Герман Гесин. Он… старый знакомый твоей… бабушки, я полагаю, верно, профессор?

– Хм… Да, надо полагать. Извините, в горле что-то першит.

– О, тогда Ба вам непременно поможет! Если я начинаю кашлять, стоит ей упомянуть о настойке чабреца, все, как рукой снимает! Честное слово!

– А ты занятный, как тебя зовут?

– Ой, простите. Я так невежлив. Совсем забыл… это… представиться. Я Ал. В смысле Альберт.

– Это хорошо, что есть смысл.

– Ал, кто там пришел?

– А вот и Ба… В смысле бабушка. Извините, мне пора заниматься.

– Удачи тебе в поисках смысла, парень! Профессор, да не стойте вы столбом!

– Я… Хм…

– Герман???

– Анна…

– Как ты здесь… Точнее, что ты здесь?

– Я… Хм…

– Ооо…. Я вижу вы… обескуражены. Причем, оба. Особенно, профессор.

– Хм…

– Извините меня, Я Данко, ученик профессор Гесина. А вы, стало быть… та самая…

– Что значит та самая?

– Извините, мне стоит поучиться вежливости у вашего внука. Как я могу к вам обращаться?

– Ах, зовите меня просто Анна. Если не считаете слишком старой. Мы с Алом, как раз изучаем этикет по французским романам. Ах, только не говорите никому, бога ради!

– Что Вы, мадам… Никогда кавалер не выдаст такую прекрасную даму.

– А знаете, да.

– Простите?

– Заметно, кто Ваш учитель.

– Кстати, профессор, может быть, присоединитесь к нашей беседе? Анна, послушайте, нам очень нелегко дался этот поход. Дело в одном своеобразном психологическом эксперименте, вы же понимаете, о чем я?

– Нет, не понимаю, ладно, давайте не будем стоять на пороге. Проходите. Моей дочери сейчас нет в блоке. Ал наверху, он нам не помешает.

* * *

– Так, так, сейчас, сейчас. Включаю свет. Садитесь! Минуту! Где-то у меня был…

– Да, очень не хватает.

– Вот, выпейте.

– Ох, хорошо, налей-ка еще.

– Мне выпишут порицание за спаивание профессорско–преподавательского состава.

– Я пережил потрясение. И я никому не скажу.

– Знаете, профессор, финал мне не очень понравился. Не сочтите за бестактность, но, чтобы продолжить работу, мне нужно знать, о чем вы говорили.

– Данко, послушай, работу не нужно продолжать. Зря потратишь время.

– Но почему?

– Некоторые вещи нельзя переписать.

– А что, если вы просто опять даете задний ход?

– Нет, моя Душа, моя Анна осталась в прошлом. И даже твои способности не смогут этого исправить.

* * *

Анна даже тогда давным-давно, когда выплакала все слезы, запретила себе думать, что однажды он вот так посмеет прийти и станет смотреть на нее. Заявится, выразилась бы Мария. Данко вскоре ретировался в кухню. Якобы, выяснить, умеет ли он заваривать чай. Дальнейшее молчание становилось неудобным. Эффект воздействия сказок его ученика упал до минимума, но Гесин все же нашел в себе силы попробовать.

– Анна…

– Ты стал не многословен, Герман.

– Прости, прости, ты не знаешь, как я раскаивался. И до сих пор раскаиваюсь.

– Конечно, я не знаю, ведь ты не счел необходимым сообщить мне об этом.

– Прости.

– Спустя столько лет? Зачем тебе это?

– Я не могу больше жить, как прежде. Я очень не хочу говорить, но я должен. Давай… можно присесть?

– Вот сюда, на диван. Итак, я слушаю.

– Я… заявился к тебе не для того, чтобы бередить наше общее прошлое.

– … Которое ты полностью собственноручно уничтожил.

– Да, и никто не знает, то есть, не знал до последнего времени, как мне жаль. Я будто разрушил собственную душу, когда отказался от тебя. Я глупо заблуждался, что не готов создать… Как это теперь называется… Социальную…

– Семью, Герман. Мы с тобой из нормального времени.

– Да, семью. Я думал, мы будем несчастливы, не справимся, я не смогу заниматься наукой. Тогда я не хотел детей. А я догадывался, как ты хотела.

– …

– Нет, не перебивай, пожалуйста. Я столько лет копил это. Я любил тебя Анна, но мой ужасный эгоцентризм был сильнее этого. Я только потом осознал, что удовольствие мне доставляли чувства к тебе через призму собственного самолюбия. Я даже предложение тебе сделал, просто потому что возжелал красивого жеста. Я был опутан своими желаниями. А когда понял это, решил отказаться от всего. И от тебя тоже. Попытаться найти себя.

– Да, ты ушел искать себя, а я осталась. – Анна вздохнула и устало улыбнулась. Слушать все это было больно, несмотря на солидный отрезок времени, отделявший двух молодых людей от двух зрелых измученных мужчины и женщины. – Но что, скажи, что заставило тебя прийти ко мне сейчас? Не говори только, что угрызения совести. Не поверю.

– Я бы тоже не поверил. – Улыбка Гесина вышла похожей на ту, что Анна подарила ему несколько секунд назад. – Ты в праве знать правду. Это Данко.

– Тот юноша? Твой ученик? Меня, конечно, удивляет, что ты свои душевные раны доверяешь своим студентам. Да и с чего мне лезть в твою жизнь…

– Нет, Анна, ты не понимаешь. У Данко удивительный дар. Он может переписывать людей. Не совсем, но мы над этим работаем.

– То, что ты говоришь похоже на…

– На бред, я знаю, но ты первая, кого мы посвятили. Так вышло. Прости, может, все это не вовремя.

– Ах, Герман. Ничего не бывает вовремя. Полагаю, стоит позвать твоего ученика с кухни. Судя по запаху, с чаем у него не вышло.

* * *

– И вы можете запросто взять и переиначить человека? Простите, но это, даже в наше сумасшедшее время такое кажется невероятным. – Анна решила хотя бы попробовать понять эту странную парочку.

– Не совсем так. Видите ли, писатели обычно пользуются элементарными выразительными средствами. Это своеобразные инструменты литературы. К примеру, метафора, гипербола, антитеза и другие… Я тоже их использую, но по какой-то неведомой нам с профессором причине, они могут воздействовать на психику.

– То, что Вы рассказываете…

– Звучит, как бред сумасшедшего, знаю, но поверьте, профессор никогда бы… Ой, извините…

– Да ничего, ты прав Данко, мне бы никогда не хватило смелости прийти к тебе, Анна, и попросить прощение. Я так глубоко загнал свое одиночество, свое раскаяние и боль, что и вовсе перестал что-либо чувствовать.

– Знаешь, Герман, ты всегда был несколько… Бесчувственным. Я рада, что твоему ученику удалось это исправить. Но как это работает? Расскажите, Данко!

– О, на самом деле не так уж сложно. Я написал сказку, метафорическую историю о нашем бедном профессоре Гесине. Она о том, как человек потерял душу и отправился на ее поиски. Это очень старая сказка. Возможны бесконечные вариации. Моя мать открыла мне ее. Необязательно использовать ее. В детстве мы с мамой практиковались на мифе об Амуре и Психее. Мою, кстати, тоже звали Психея. Так вот, в случае с профессором я подумал, что та старая сказка будет лучшим решением. Извините, я говорю очень сбивчиво. Просто Вы, Анна, очень располагаете к общению.

– Хм, точно. – Кашлянул профессор. – Мне ты так душу не изливал.

– Помолчи, Герман. – Сверху послышался шум.

– Альберт, это ты?

– Ба, я есть хочу. Можно уже спуститься?

– Ох, конечно. Иди к нам. Надеюсь, ты не подслушивал?

– Ну что Вы, этот парень не способен на дурные поступки, верно?

– Верно… Наверно!

– Альберт, опять ты со своей игрой! Перестань дурачиться!

– Что за игра? – Спросил Данко.

– Ну… в слова. И в стишки.

– Научишь?

– А то!

* * *

– Гремлин Герман дремлет в дровнях… О, это нечто, сейчас лопну от смеха…

– Очень остроумно, Данко! Ну, как считаешь, все прошло… приемлемо?

– Приемлемо? Да просто отлично! Она не выгнала нас. Поверила, когда любой другой бы вызвал ДОЛОВЦов в ту же секунду, когда я начал рассказывать про наши странные опыты. Хотите мое мнение? Анна – удивительная женщина! И внук ее занятный парень. Зря она так сильно беспокоится. Максимум, что ему грозит – плохая успеваемость и проблемы с социализацией.

– А нам что похуже, если хоть одна душа узнает. Тьфу, как символично. Кстати, ты упомянул свою мать, впервые. Я читал твое личное дело, Данко.

– Да, необычные имена – конек моей семьи. Бабушка и дедушка боготворили греков. Такой вот каламбур. Да, ее правда звали Психея.

– Если не хочешь говорить об этом…

– Ничего. Может быть, это сгодится для дела. Ведь это у меня от нее. Эта способность. Только для нее она стала проклятьем. И погубила отца. Нашу семью. И ее саму. Она отреклась от всего. Я даже не знаю, где теперь моя мать. Я пытался искать, но все бес толку.

– Мне жаль, Данко.

– Прошлое нельзя переписать.

* * *

– Ничего не выйдет. Даже если ты не помнишь большую часть своего прошлого, как не прикидывайся чистым листочком, будешь Алексом, Игорем, Германом или как тебя там звали? Неважно, при этом останешься собой, той потерянной личностью, от которой сбежал. – Валерия нервно расхаживала по комнате.

– Почему ты назвала меня Германом?

– Да так просто, в голову пришло! Ты вообще слушаешь меня?

– Вэл, не кричи, твой темперамент иногда пугает.

– Ах, пугает? Наш нежный заморский цветок трепещет на суровом горном ветру.

– Очень похоже на наши с тобой отношения.

– То есть, ты все-таки признаешь, что у нас есть отношения? Чудесно. Я польщена.

– Вэл…

– Зачем я с тобой связалась? Мне нужно другое. Я взрослая. Я хочу детей. Семью. Нормальность.

– Так и ответь на вопрос. Зачем ты со мной связалась?

– Чертов психолингвист. Я люблю тебя!

– Хочешь, я над этим поработаю?

– Что???

– Не могу объяснить. Я могу сделать так, что ты не будешь любить меня.

– Ты это серьезно сейчас?

– Абсолютно. Я попробую.

– Псих!

## Глава 12. Амур и Психея.

– Мам, скажи, обязательно выносить немыслимые страдания, чтобы обрести любовь?

– И с чего ты это взял, дорогой сын?

– Вот. Прочел. А ты случаем не…

– Что ты, милый. Бабушка и дедушка любили римлян, поэтому дали мне столь необычное имя. Я вижу, они тоже тебе нравятся. Я о римлянах, конечно.

– Очень. Я почти дочитал «Метаморфозы».

– И чему тебя научил миф об Амуре и Психее?

– Тому, что любовь побеждает! Всегда.

Психея, красавица с рыжеватыми волосами и тонкими чертами лица вздохнула, посмотрев куда-то в сторону. Потом медленно моргнула, за мгновение, превратившись из усталого человека, который день ото дня тяготиться тяжелыми мыслями, в хитрую нимфу. Такой ее знали прежде. До того, как ее черты ее приобрели жестокость, а выражение лица все чаще стало принимать не то обиженное, не то озлобленное выражение. Именно такой Данко обожал видеть мать. Именно ту, полную легкости и грации Психею, полюбил его отец, надеясь, что она не изменится, и время не поступит с ними так, как поступило. Человеку не обязательно винить внешние силы, но ведь так проще, особенно если теряешь Душу.

– Мне очень нравится твое имя, мам!

– А мне твое.

– Но раз ты не спускалась в подземное царство ради папы, то мне тоже не обязательно вырывать из груди сердце, чтобы показать людям путь.

На лицо Психеи снова набежала тень. Она бы спустилась и глубже, но удержать ее Артура можно было только одним способом.

– Я задумала один эксперимент. Поможешь мне? Хотя, тебе, конечно, еще рано заниматься литературой! – Психея снова лукаво посмотрела на сына. Все мужчины любят вызовы.

– Мама, мне уже десять! Я взрослый состоятельный человек.

– Да ну! – Психея рассмеялась.

– Ой, я хотел сказать, самостоятельный! И я мужчина! А значит, ты всегда можешь на меня положиться.

– Рыцарь. Надо было назвать тебя Айвенго!

– Ну неет! Лучше тогда Ричард Львиное сердце!

– Так слишком длинно. Твои учителя и без того считают меня сумасшедшей. К счастью, не всем знаком Горький. Когда ты успел одолеть шотландца?

– В прошлом месяце, когда был… с папой.

Данко внимательно следил за тем, как меняется лицо матери. Он хоть и прочитал намного больше, чем сверстники, но все не мог взять в толк, почему так вышло, что любовь его родителей куда-то исчезла, превратившись в отдельные любови. Отца к нему. И матери к нему. И огромную его, Данко, любовь к обоим. И как прекратить эту метаморфозу он не знал, но без колебаний бы отдал за ответ свое сердце.

– Мам, а правда твое имя – значит «душа»?

– Верно, где ты об этом прочел?

– Нигде. Узнал из одного разговора.

– И теперь не договариваешь?

– Не хочу тебя расстраивать.

– Едва ли. У меня отличное настроение.

– А его точно хватит?

– Если что, придется тебе его поднимать.

– Тяжело придется, потому что это папа.

– Что папа?

– Рассказывал про душу…

– Наверняка добавил, что у меня ее нет.

– Сказал, что ты продала ее за литературу.

Психея нехорошо усмехнулась.

– Ничего, Данко, мы над этим поработаем. Пойдем. Начнем сегодня же. Возьмем за основу прочитанный тобой недавно миф об Амуре и Психее.

* * *

– Алекс, ты только посмотри! Копалась в библиотечном старье и нашла душераздирающую историю! – Лола тормошила Алекса, который уснул, не дождавшись ее возвращения, хотя они договаривались провести вечер вместе.

– Это ты называешь, собирала материал для научной публикации? Вот и отпускай тебя одну.

– История Города кроме меня и еще пары таких же сумасшедших никого не интересует. И хорошо! Меньше будут лезть со своими социальными нравоучениями! Да ты взгляни на заметку! – Алексу пришлось отложить аргентинца, которого он последнее время везде таскал с собой, поскольку Лола улеглась на его плече и развернула старую газетную полосу, какие теперь можно было раздобыть разве что в познавательных лекториях и немногочисленных библиотеках, куда у Лолы, как у сотрудника исторического департамента доступ был. А то, что едва ли кто-то в ближайшие пару сотен лет откроет газетную подшивку, которую Лола выпотрошила, несколько успокаивало ее совесть.

– Читай же о, жрица Клео! Я внемлю!

– Вот ты смеешься, а тут одну даму любовь свела с ума. В прямом смысле слова. Пишут, будто бы Психея К., вот это имя, так вот, госпожа Психея К. совершала некие литературные эксперименты, а точнее писала рассказы, героями которых, согласно расследованию журналиста господина Колина И., становились ее родственники. Господин Колин И. обращает внимание на вариацию мифа об Амуре и Психее, в котором в роли главных действующих лиц писательница вывела себя и собственного мужа. Используя разработанные ею психологические методы, кои кажутся современной… – Современной, Алекс! – науке чуждыми и необыкновенными, она сумела повлиять на личность собственного мужа. Господин Колин И. также выяснил, что целью данного эксперимента являлось восстановление семьи писательницы. – Как романтично, Алекс! – Какими именно средствами пользовалась женщина-автор доподлинно неизвестно, но факт – у супруга госпожи К. диагностировали шизофрению, он был помещен в клинику для душевнобольных. Саму К. тоже постигла незавидная участь. Интервью господину К. удалось получить с разрешения главного врача госпиталя Святой Елены в Румынии. – Я проверила, там пару десятков лет тоже лечили умственные болезни, – Так вот, разговор с больной К. состоялся незадолго до того, как она погибла при загадочных обстоятельствах. Сына К. взяли на попечение родственники. – Бедный мальчик. Алекс ты выглядишь странно… Жуткая история, да? Жаль, так мало деталей. Вот бы раздобыть что-нибудь из материалов этого Колина И. А это лишь жалкая заметка. Алекс?

–Так значит, неизвестно, какими средствами пользовалась Психея?

– Ты что-нибудь знаешь?

– Нет. Хотя, подожди, ты можешь узнать, куда переводили пациентов госпиталя Святой Елены лет десять назад, тогда еще случились какие-то волнения?

– Протесты были вызваны ужесточением ограничений. Еще какая-то история неприятная случилась в литературной академии, ее, кстати, вскоре закрыли, а потом переформатировали. Хроник по этому поводу очень мало, но я попробую что-нибудь найти. А ты что-то помнишь?

– Нет. Мне рассказывали об этом. В Трансильвании. Ну же, Лола, не хмурься. У меня не так уж много прошлого. Осталось.

* * *

– Амур не помнил ничего из последних трех месяцев своей божественной жизни. Богом он был весьма посредственным, поскольку дальше своего распрекрасного носа не видел ничего. А между тем, каждая женщина, будь то на небе или на земле, не мешкая, отдала бы ему свою душу.

– Мам, извини, не хочу перебивать, но такое ощущение, что эти слова принадлежат даме, обиженной Амуром.

– Да? Так очевидно? Хорошо, начнем по-другому. Амур проснулся после очередного пиршества на Олимпе. В голове златокудрого бога звенело после дионисова пойла. Он протер свои сонные божественные очи и принялся разглядывать в зеркале слегка помятое лицо…

– Мам, Амур получается какой-то слишком… отталкивающий. Он же самый прекрасный бог. Он дарит людям любовь.

– О, мой наивный сын, как бы я хотела, чтобы ты продолжал так думать, когда вырастешь.

– Можно я начну?

– Прошу! Только есть одно условие. Амур не должен помнить ничего из последних двух, нет, давай трех месяцев своей жизни. – Данко кивнул.

– Амур проснулся после похода к оракулу, проспав несколько дней. Так было всегда, когда он сталкивался с высшей мудростью. Когда-то это предрекло ему встречу с прекрасной Психеей, любовью всей его вечной жизни. Он заранее узнал обо всех испытаниях, но научившись быть мудрым, не открыл их своей нареченной, не вмешивался в судьбу и позволил времени самому определять грядущее. – Данко вопросительно посмотрел на мать…

– Как красиво! Он не должен помнить… – шепнула Психея, боясь спугнуть вдохновение, с которым сын рассказывал историю. – Данко кивнул.

– Влетел Гермес, он быстрее всех почувствовал пробуждение Амура.

– Скажи-ка братец, сколько я проспал?

– Великий Зевс! Ты жив, бог любви, мы и не знали, что думать, даже Аид, даже Персефона не могли ничего сделать. Тебя не было ни там, ни там… Мы и не предполагали, что можно сотворить такое с богом.

– О, быстрокрылый брат, я не успеваю за полетом твоей мысли! Что же случилось со мной?

– Ты спал три месяца! Какие-то немыслимые чары. А сколько же людей страдают без твоего присмотра!

– Три месяца? Я ничего не помню! Последнее… Лишь она… Во тьме, потом свеча, и капля воска на плече. Я умираю от любви, Гермес. Смотри.

– О, эта рана. Мы видели ее, но думали, что колдовство не причинит тебе вреда. Ошибка стоила так дорого.

– Я уверен, лишь моя любимая сможет исцелить меня. Позовите же ее.

– Но ты сказал, что ненавидишь Психею… Подлой называл… Грозил изгнать…

– Это очаровательно, сынок! То, что нужно! Позволь, я продолжу… – Психея загадочно улыбнулась.

## Глава 13. Во мраке

– Профессор! Профессор! Откройте! Ну же!

– Данко? Входи. Что случилось? За тобой кто-нибудь гонится?

– Ну… До этого пока не дошло, хотя, скоро…

– Так! Что ты еще задумал?

– Профессор, вы что пили?

– Так очевидно?

– Вижу, Вы переживаете из-за нашего визита к Анне… А я задумал новый эксперимент!

– И какой же? – В голове у Гесина звенело так, что впору было попросить Данко посетить один запретный адресок и взять на его имя что-нибудь покрепче, желательно шотландского производства, и плевать на деньги.

– Я хочу переписать Мрака! В смысле Марка!

– Что? Кого? Ты с ума сошел! О твоих способностях, твоем… даре не должна знать ни одна душа! О… моя голова…Но как в твою пришла столь глупая мысль?

– Профессор, если бы Вы не пили, то могли бы оценить все детали моего прекрасного плана. Я переписываю Мрака, никто ничего не замечает. Он перестает доставать реакционеров вроде меня. И не сдаст Вас на следующей неделе ДОЛОВцам!

– Откуда ты узнал?

– Георги случайно подслушал разговор его прихвостней. Он уже подготовил донос. Ждет удобного случая, чтобы передать его своему родственнику, Главному Ограничителю.

– Зачем этому недоноску…

– Извините, профессор. Личная неприязнь. Еще Мрак хочет выслужиться. На будущее. Он явно не намерен сочинять соцречевки.

– Это нужно обдумать. В любом случае, ты не станешь вмешиваться. И не смотри так. Я твой профессор. Будь послушным мальчиком.

– Вы это серьезно? Вы не просто профессор, Герман Гесин. Вы… мой друг. И я не останусь в стороне.

– Раз ты мой друг, останься, прошу тебя! Кто еще будет носить мне передачи и запрещенные книги в застенки ограничителей?

– Я сообщу Анне.

– Что? Не смей! Данко, обещай мне!

– Раз Вы сами не намерены действовать!

– Ты невыносим!

– И горжусь этим.

– Даже, если ты попробуешь воздействовать на Мрака, как ты заставишь прочесть его свой рассказ? И времени не хватит, раз уже на следующей неделе.

– Вот поэтому, не буду Вас задерживать. Прощайтесь со своими вредными привычками и преподаванием, а я сидеть не намерен!

– Данко! Данко, стой! Не нужно вырывать сердце из груди. Не ради меня.

– Позвольте мне решать, любитель Горького! Вот, кстати! Из наших с Георги запасов. Вам сразу станет легче.

Профессор Гесин откупорил бутылку. Лучше не станет, но раз ему осталось лишь несколько дней дышать относительно свободным воздухом, то сойдет. Главное, уберечь мальчишку, когда они придут. А в том, что придут, и обязательно во время занятий, так чтобы вся академия видела его позор, Герман не сомневался. Он отпил прямо из горлышка и сел писать план своей последней лекции.

* * *

– Гремлин Герман дремлет в дровнях. Гремлин. Герман. Дремлет. В дровнях.

– Алекс, с тобой все в порядке?

– А что, по мне не видно?

– Знаешь, детские стишки в исполнении взрослого мужчины можно списать либо на алкогольное опьянение, либо на проблемы с душевным равновесием.

– У меня второе. Я болен любовью. И это в наше непростое время.

– И это, между прочим, запрещено.

– Тебе это нравится, как я погляжу. Лола – плохая девочка?

– Не уходи от темы. Какой еще гремлин, то есть, Герман.

– Не знаю. Всплыло откуда-то. Из недр моей мятущейся души. Знаешь игру The world of words?[18] – Лола покачала головой. – Вот и я не знаю, кто меня ей научил.

– А в чем она заключается?

– Ерунда. Напихаешь в предложение кучу омонимов. Всем смешно.

– На родине Густавовой башни это называется каламбур.

– А ты когда-нибудь бывала на родине Густавовой башни?

– Да, однажды. Еще с бабушкой. Она умерла несколько лет назад.

– Прости, я не знал. Глупо звучит в моем исполнении.

– Послушай, Алекс, а вдруг и ты ее видел?

– Твою бабушку?

– Нет же, Густавову башню?

– Понятия не имею.

– Так! Вот прямо сейчас не думая, отвечай на вопрос: откуда открывается лучший вид на Густавову башню?

– Шутишь! Конечно, со стороны Трокадеро.

– Откуда знаешь?

– Ума не приложу! Как ты это сделала?

– Не дала тебе опомниться!

– А сейчас я не дам.

– Алекс, перестань… Хотя, знаешь, продолжай.

Позже Алекс приподнялся на локте и внимательно посмотрел на Лолу.

– Ты удивительная, знаешь об этом?

– Серьезно? Настолько, что могу поразить такого серьезного интеллектуального господина писателя?

– Ты меня сразу поразила. Я даже подумать не успел.

– Вот! Мы нашли ключ к твоему восприятию. Размышления все портят.

– Дело не в размышлениях, а в тебе… Ах, как ты тогда парила по мосту…. Видишь, у меня есть воспоминания. Я держу их прямо здесь. – Алекс похлопал себя по грудной клетке. Лола накрыла его руку.

– Они не очень долгосрочные. Возможно, у тебя есть и более дорогие воспоминания, которые помещены сюда, просто они надежно заперты.

– А у кого-то, похоже, нашелся ключ. Не к ним, а ко мне.

– Алекс…

– Я не прошу тебя признаваться мне в любви.

– Знаешь, сложно признаться в том, чего официально нет.

– Но ты же в это не веришь?

– А ты?

– А я могу обойтись метафорами, но это не отменяет того, что я люблю тебя.

– Так… мы слишком неприлично себя ведем. Давай хотя бы вид создадим, что мы нормальные. Вот. Это мне выдали в департаменте. Благопристойный досуг. И прекрати хихикать. Я одна туда не пойду!

– Лола в цирке. С ватой и ведром сладкой кукурузы. Я бы такое ни за что не пропустил. Ты можешь пригласить меня, кстати, ради приличия!

– Уважаемый господин Алекс, согласишься ли ты составить мне компанию в столь чудном месте, полном привыкающих юных дев и их потенциальных партнеров… И нормальных семеек с детишками.

– Ну раз ты не хочешь признавать мне в любви, тогда идем. Когда?

– Вечером.

– О, тогда у нас еще куча времени, а я знаю, чем заняться!

– Поиграем в the world of words?

– Это только один из вариантов.

* * *

– Ты пригласишь меня?

– О чем ты?

– Ты знаешь.

– Валерия, ты стала невероятно загадочна, но, если настаиваешь, да, я тебя приглашу.

– Даже не спросишь куда?

– Разумеется, нет. Ведь ты ради этого затеяла бесполезный разговор.

– И все ты знаешь, любитель штампов.

Алекс ухмыльнулся. Весь последний месяц, 24 дня, если быть точным, Валерия вела себя невыносимо. Он мысленно пообещал дать ей 31. Не больше, не меньше. Тьфу. Опять штамп. Она невыносима.

– И не надейся уязвить меня, трансильванская роза! У меня в чемодане еще куча штампов. Ждут своего часа между связкой чеснока и парой неношеных клыков. Итак, ты примешь мое приглашение?

# Примечания

1

Холм Монмартр в Париже

2

Фр. Боже мой!

3

Фр. Он придурок, не так ли Мади?

4

Фр. Не желает ли месье что-нибудь ещё? Быть может мадлен? (печенье)

5

Фр. Замолчи, Катрин! Он слишком невинен для твоих грязных шуточек!

6

Фр. Пары

7

Фр. мальчишка

8

Фр. Шоколадный крем

9

Фр. «А если бы он вернулся опять, что ему я ему я сказать бы могла?» М. Метерлинк. Пер. Н. О`Шей.

10

Фр. Парочки

11

Англ. Любовь

12

Англ. Добро пожаловать в мой любимый мир слов

13

Англ. Мир слов

14

Фр. Проходит, пройдёт, пронесется, а последний остаётся… Отр. Zaz «Les passants»

15

Фр. Прохожий

16

Курт Воннегут. Американский писатель 1922–2007 гг.

17

Хулио Кортасар (1914 – 1984 гг.)

18

Англ. – мир слов