Эльвира Смелик
Полёт раненой птицы

ПОЛЁТ РАНЕНОЙ ПТИЦЫ

1

Я познакомилась с ним в больнице, в этой ужасной больнице, в травматологии, где умирала от неподвижности и сознания собственной беспомощности. Да, я могла махать руками, швырять посуду и орать во всю глотку. Но к чему протестующие жесты, когда моя несчастная нога приковала меня к постели и заставляла лежать, лежать почти без движения? А самое лучшее, что можно было сделать, требовало стремительности и скорости – идти, бежать, может даже, лететь.

Я с ненавистью замечала свои костыли и еле сдерживала слезы, когда, проснувшись утром, понимала, что все ещё нахожусь в больнице, хотя солнечный луч, бесшумно крадущийся по моей подушке рассказывал о зелени, свежести, движении беспокойного мира за окном и родном уюте дома.

Меня уже начали раздражать сочувствующие взгляды родителей, аккуратно посещавших меня в дозволенные часы и приносящих отборные фрукты и прочие вкусности своему пострадавшему чаду.

Словно по какой-то нелепой договорённости они старались не упоминать о причине моего несчастья. Какая глупость! А причина резво бегала на четырёх лапах, лаяла и, наверное, жутко скучала. Она имела точное и довольно звучное имя – Арнис фон Плюш. Плюха. Плюхантий.

Кто бы мог подумать, что в небольшом, игривом джек-расселе скрываются такие невероятные силы! Маленький забияка, не терпевший могучих псов, всегда встречал их звонким лаем и щёлканьем зубов, и я должна была таскать на поводке это милое создание, чтобы оно не ввязалось в драку с каким-нибудь волкодавом. И однажды, когда Плюхантий рванулся, как обычно, с отчаянным воплем в сторону очередного невозмутимого великана, я прыгнула вслед за ним, стараясь удержаться на ногах, скатилась в какую-то совсем не предвиденную мною яму и… да-да, оказалась здесь, в травматологии.

Но разве я могла обижаться и в чем-то винить глупого Плюхантия? Больше всех он наказал сам себя: у родителей нет времени болтаться с ним по улицам часами. Так что бедный фон Плюш оказался приблизительно в том же положении, как и я. Правда, никто не накладывал на его лапы тяжёлый гипс и не заставлял прыгать, как раненного воробья, на одной ножке.

Жалко, что в больницы не пускают собак! Славный фон Плюш за несколько секунд слизал бы своим мокрым языком всю мою раздражительность и злобу. Здесь, в травматологии, видно не ведают, что перелом ноги может вымотать всю душу, и больному быстрее потребуется психиатр, чем ортопед.

Я начинала сходить с ума, хотя врачи говорили, что я иду на поправку невероятно скорыми темпами, и шутили, будто на мне все заживает, как на кошке. То, что они называли быстрым, казалось мне мучительно долгим, и я уже не верила в наступление счастливого дня, когда с меня, наконец, снимут гипс, когда я смогу отбросить костыли и пройти по земле ровно и твёрдо, ощущая уверенную силу своих здоровых ног.

Чтобы окончательно не свихнуться, я стала ходить в зал с тренажёрами. Нет лучшего средства спустить пар, чем перевести его в напряжённую работу мышц! Конечно, велосипед и «бегущая дорожка» предназначались не для меня, но вот покачать руки я вполне могла, к тому же, не скрою, это было давним моим желанием.

И вот я вполне грациозно доскакала, опираясь о костыли, до зала, миновала дверь. Кроме меня здесь никого не было. Во вполне сносном расположении духа я двинулась дальше, но зацепилась за что-то костылём, потеряла равновесие и… ткнулась носом в пол.

То был самый ужасный момент во всей моей жизни. Никогда ещё я не чувствовала себя так униженно, так гадко. Даже неподвижно лежащая в постели я не была столь беспомощна, как сейчас.

Я сидела посреди зала, орала, ругалась, ревела, проклинала себя, весь свет, стучала кулаками по полу и по белой невозмутимости гипса. Я пыталась сломать костыль, я запустила им в какой-то из тренажёров. И вдруг услышала за спиной совершенно спокойный голос.

– Тебе помочь?

– Катись отсюда! – заорала я, не глядя, но за моей спиной опять раздалось вполне невозмутимое:

– Да ладно тебе. Бывает. Ничего страшного.

– Ничего страшного? – взревела я. – Откуда ты знаешь: страшно или не страшно? – и все-таки развернулась.

Передо мной стоял парень. Точнее, он вовсе не стоял, он сидел в инвалидной коляске и совсем чуть-чуть улыбался.

К моей злобе примешалось немного удивления, немного смущения и невероятно опасное количество стыда. Получилась ужасная гремучая смесь. И я ненавидяще посмотрела на парня, мне показалось, он смеётся надо мной.

Глупость, конечно. Жуткая глупость. Учитывая его ещё более отчаянное положение. Но тогда я не задумывалась.

– И чему ты так радуешься? – с угрожающим вызовом начала я.

Он успел ответить раньше, чем я продолжила своё наступление.

– Тому, что встретил тебя, – и успел добавить: – Ты очень красивая.

– Что?

Вот какая невероятная сила заставила его сказать именно эти слова, полные неописуемого вранья? Уж я представляю, какая была хорошенькая тогда: злая, растрёпанная, зарёванная, метающая костыли в пустом тренажёрном зале!

Но они подействовали. Будто всё расставили по местам и вернули мне способность соображать.

– Отвернись! – мрачно велела я и потом кое-как поднялась с пола. – Спасибо!

– За что? – удивился он.

– За то, что не дал мне умереть в одиночестве, – прорычала я в ответ.

Не очень-то приятно, когда кто-то застаёт твою истерику, твоё унижение. И потом… какое нелепое, безжалостно-безумное сочетание – инвалидная коляска, неподвижные, ничего не чувствующие ноги и крепкие плечи, сильные руки, симпатичное лицо, стремительный, рвущийся куда-то взгляд!

2

Он всегда оставался весёлым, насмешливым, любил дурачиться, и иногда казалось, будто к самому себе, ко всему, что с ним произошло и происходило, он относится несерьёзно, с усмешкой. А мне больше не хотелось махать руками, бить посуду и орать, и я поверила, реально поверила, что скоро со мной всё будет нормально, что до выписки я вполне дотяну и даже не сойду с ума. И всё благодаря ему. Ванечке. Ване.

– Ты почему на меня так смотришь? – спросил он.

Я, действительно, уже довольно долго рассматривала его лицо.

– Как?

– Пристально.

– Просто разглядываю.

Ну я же не могла ему рассказать, о чём думала на самом деле. А думала я о том, что, без сомнений, он мне очень нравился, и что было бы просто замечательно, если бы он окончательно поправился, и что лично я на его месте давно бы сдохла от тоски и безнадёжности. Но он улыбался, поэтому я тоже старалась казаться беззаботной.

– Я же никогда раньше тебя не видела.

Он повернул голову, предложил на полном серьёзе:

– Тогда давай теперь ещё и в профиль?

– Лучше со спины, – возразила я, тоже абсолютно серьёзно. – У тебя очень одухотворённый затылок.

Тут по асфальтовой дорожке окружавшего больничный комплекс небольшого парка зацокали каблучки, и появилась моя распрекрасная подружка Вера.

– Привет! – воскликнула она подозрительно вдохновенно.

– Привет, – ответила я. – Знакомься, это Ваня.

– Вера, – почти пропела она и одарила обалдевшего Ваньку улыбкой супермодели – она умела. – Санёк, ты вообще долго ещё собираешься здесь валяться? – обратилась уже ко мне. – Мне же проходу не дают. Все беспокоятся о твоём здоровье.

У Веры всегда имелась в запасе куча новостей и тем для разговоров, но она сдерживала рвущийся с языка поток слов, боясь ляпнуть что-нибудь неподходящее. Собственно, она никогда не пасовала перед парнями, скорее даже наоборот, чувствовала себя весьма уверенно, потому что любила находиться в центре внимания. А то, что парни на неё повышенное внимание всегда обращали – в этом никто никогда, увидев её, не засомневался бы.

Но сейчас необычные обстоятельства знакомства Веру немного смущали, и Ваня как-то догадался об этом, поспешил откланяться. И как только он скрылся из вида, Верину рекламную улыбку словно водой смыло.

– Что с ним? – невесело поинтересовалась она, глядя Ване вслед.

– Разбился. На мотоцикле.

– Жалко, – вздохнула она громко и искренне. – Такой чудесный мальчик. – Потом добавила: – Да вообще жалко. Хотя он, вроде, такой весёлый.

– А что ещё, по-твоему, делать? – не удержавшись, с вызовом воскликнула я. – Плакать?

3

Наконец настал великий день – меня выписали. Казалось бы, кричи «Ура», пой, пляши и радуйся жизни. Да! Только гипс с моей ноги пока не сняли, а попробуй – попляши в гипсе. Конечно, со временем я все-таки рассталась с ним и не расстроилась при этом не капли. Наше прощание вообще оказалось коротким – да нафига он мне сдался! Но и тогда у меня не появилось возможности бегать, прыгать и даже, просто, твёрдо ходить по земле.

Счастье растянулось, как резиновый шнур, и стало тоненьким-тоненьким, почти незаметным. Но как только мне удалось избавиться от надоевшего гипса, я, прихрамывая, словно подстреленная птичка, полетела в больницу. Зачем? Неужели так трудно догадаться!

– Привет, красавчик! – воскликнула я и плюхнулась на стул, обленившаяся и ослабевшая нога ещё не была готова к подобным полётам.

– Красавчик? – переспросил Ваня. – Что-то новенькое.

– Чистая правда, – поклялась я. – Все говорят: «Какой симпатичный мальчик!»

– И..? – сурово потребовал продолжения Ваня.

Но я же не ставила многоточия! Я сказала все, что хотела сказать.

«И…» Что он желал услышать? То, что другие обычно добавляют к произнесённым мною словам? «Такой симпатичный, а калека! Такой симпатичный, но несчастный!»

Я первый раз увидела в его глазах то, что совсем недавно все могли без труда прочесть в моих. Я сходила с ума, злилась и впадала в отчаяние из-за одной несчастной ноги, хотя прекрасно понимала, что обязательно поправлюсь, никуда я от своего выздоровления не денусь. А каково было ему, когда он узнал, что больше не сможет ходить?

Я даже не желаю представить себя на его месте. Не хочу. Мне тревожно и страшно. Правда не хочу. Даже если с моей стороны это эгоизм и слабость.

Зато представлять Ваню без коляски – как он стоит, как идёт, как мы вместе идём – у меня просто прекрасно получается.

К черту «и…»!

– А у нас на даче клубника созрела, – сообщила я и вынула из пакета лоток с ягодами. – Держи. Это тебе.

Я сама их выбирала, из целого ведра. Ровные, крупные, краснобокие, одуряюще ароматные.

– О-о-о! – увидев ягоды протянул Ваня.

– Ешь!

В жизни всегда найдётся что-то упоительно сладкое.

Но тут появилась медсестра, сообщила:

– Ваня, тебя врач ждёт.

– Сейчас, – кивнул он ей и вопросительно глянул на меня, а я, беззаботно улыбаясь, предупредила:

– Чтобы все съел. Завтра приду и проверю.

Он тоже улыбнулся. Но вовсе не беззаботно.

– А меня завтра здесь не будет. Тоже выписывают.

Я только что встала со стула и тут же опять села.

– Почему выписывают? – уточнила недоумённо. – Вот прямо так? И ничего нельзя сделать?

– Не знаю, – стараясь показаться спокойным, ответил Ваня, пожал плечами

– Но ведь другие же вылечивались! – воскликнула я. – Есть же какие-то способы! Все, что угодно, можно вылечить, – я правда в подобное очень-очень верила. – Нужно только захотеть.

– Я хочу, – совсем тихо произнёс Ваня и посмотрел так, так… не знаю я, как это выразить словами.

– Я тоже хочу, – мой голос почему-то задрожал, а в горле появился тугой и острый комок.

Мы молча смотрели друг на друга. Не знаю, о чём думал Ваня, а я ни о чём не думала – не могла – изо всех сил сдерживала слезы. Потому что и плакать я тоже не могла. Перед ним. Ведь получилось бы, будто по нему, будто я отказалась от надежды, от слов, которые только что говорила сама. И это тревожное мгновение слишком уж затянулось.

Оно не было приятным, оно было пустым и бессмысленным. И я поскорее избавилась от него, подскочила со стула, махнула рукой поджидавшей немного в сторонке медсестре и опять повернулась к Ване:

– Ну пока. Я полетела! – и улыбнулась своим же словам. «Полетела» звучало слишком громко для моей прихрамывающей походки. – Тогда в ближайшие дни жду тебя в гости. Мама с папой будут очень рады.

Мы уже давно выяснили, что живём чуть ли не в соседних улицах. Странно, почему мы не познакомились ещё до того, как попасть в больницу.

– Я постараюсь, – пообещал Ваня.

– Не постараюсь, а непременно, – решительно поправила я. – Не завтра, так послезавтра. А не то я сама к тебе припрусь. – И опять повторила. – Пока.

Вообще-то мне очень хотелось чмокнуть его хотя бы в щёку, но медсестра с такой пристальной подозрительностью пялилась на нас, будто прекрасно понимала, чего я желаю, и считала, что всего один чисто дружеский поцелуй способен свести на нет все лечебные процедуры. Поэтому я всего лишь потрепала Ваню по волосам.

Он поймал мою руку, стиснул пальцы. И я еле удержалась, чтобы не закусить губы, не сглотнуть показательно и не шмыгнуть носом. Я, наоборот, улыбнулась, переспросила ещё раз:

– Ты приходи. Ладно?

– Приду, – пообещал Ваня.

И он действительно пришел, то есть приехал. Я бы, если честно, не решилась – вот так одной, на коляске. А он… он вообще абсолютно бесстрашный. Мой Ваня.

Плюхантий настороженно косился и невинно зевал, а у моих родителей не было печальных и жалостливых глаз. И все-таки, когда мы остались одни, мама не выдержала и с тяжёлым сочувственным вздохом произнесла:

– Жалко парня.

4

Постепенно хромота проходила, и я с радостью замечала, что уже хожу по земле легко и твёрдо.

Угораздило же меня сломать ногу в летние каникулы! Где бы, лёжа в больнице, утешалась осознанием того, что пропускаю школу. И зря Вера наговорила, будто ей прохода не дают с расспросами о моем здоровье.

Как ни странно, летом я своих одноклассников встречаю крайне редко. Может, поэтому я обрадовалась, услышав знакомый голос.

– Санька! – окликнул меня Глеб. – Жива-здорова! А мне уж таких ужасов нарассказывали.

Он с восторгом облапил меня и поцеловал.

Если вас обнимает и целует мой одноклассник Глеб, это абсолютно ничего не значит кроме того, что у него хорошее настроение. А хорошее настроение у него почти всегда, особенно в каникулы, и все свои чувства он выражает приблизительно одинаково. Поздравления, благодарность, радость встречи и печаль разлуки он воплощает в поцелуе. Даже по отношению к той девчонке, которая ему откровенно не нравится.

В обнимку мы дошли до моего подъезда, у дверей ещё поболтали немножко, и, конечно же, Глеб поцеловал меня на прощание. Закрывая за собой дверь, я заметила, как среди домов мелькнула коляска.

Ваня! Конечно! Мы же договаривались. Но не сидеть дома, а пойти в парк. Ой, или поехать?

Я даже лифт не стала вызывать, словно ветер, домчалась до своей квартиры, только слегка запыхавшись, бросила пакет с продуктами, потом сбежала по лестнице вниз. Но у подъезда никого не было.

Я подождала, но Ваня не ехал. Может, я перепутала, не разглядела издалека? Тогда я достала мобильник и позвонила, чтобы узнать точно. Но Ваня не ответил, и вообще оказался вне зоны доступа.

Так иногда случалось, когда он ездил в реабилитационный центр на специальные занятия. Или на очередной осмотр к очередному специалисту. Может, он просто про него забыл, когда мы договаривались? Если честно, я и сама никогда бы вовремя не попадала на прописанные мне процедуры, если бы о них мне не напоминала мама. Было бы что запоминать!

Но Ваня и позже не ответил на звонки. Телефонный бот по-прежнему вещал мне о недоступности абонента. И сообщение в мессенджере оставил без внимания. А я писала ему даже посреди ночи, но и наутро всё осталось без изменений.

– Саш, ну чего ты и маешься? – воскликнул папа. – Сходи к нему сама. Тебе же гораздо легче.

И я пошла.

Дверь мне открыла его мама.

– Здравствуйте! – сказала я и спросила: – А Ваня дома?

– Ты Саша? – уточнила она, и мне стало приятно оттого, что Ванина мама обо мне уже наслышана, но на всякий случай поинтересовалась:

– Он обо мне рассказывал?

– Да, – кивнула она в ответ и улыбнулась. – Проходи. – А потом крикнула уже для него: – Вань, к тебе Саша пришла!

Ваня встретил меня довольно прохладно, одарил мрачным взглядом, а я сразу попыталась выяснить самое главное:

– Ты куда пропал?

И что услышала в ответ?

– У тебя, что, других забот нет, помимо меня?

Ваня презрительно кривил рот, а его голос… его голос звучал резко, неприязненно и даже зло.

Таким я его ещё не видела. Поэтому в первые мгновенья опешила и возмутилась:

– Ты совсем? Не заболел случаем?

Я положила ладони ему на плечи, так, по-приятельски, ища примирения, но…

Ваня брезгливо поморщился и жёстко произнёс:

– Руки убери.

Вот это да! Парень говорит девушке: «Убери руки!» Умеет же он сказать все парой слов.

– Значит, я не ошиблась, это был ты, – наконец догадалась я. – Ты видел меня с Глебом. Да?

5

И тут, конечно же, наступило время для старой банальной истории, сотни раз рассказанной, пересказанной, доказанной и опровергнутой. И я тоже без чужой подсказки прекрасно представляю, о чём подумал Ваня, когда увидел меня с этим любителем поцелуев. Все выглядело приблизительно так: «Она теперь здоровая, нормальная. Что ей теперь делать со мной, с таким ущербным, который шагу не может ступить? Возить колясочку? Ахать заботливо? Смотреть, как бы чего ни случилось с бедненьким, беспомощным? Зачем я ей, когда кругом много нормальных, сильных, здоровых? Она мне кто? Мать? Сестра? Бабушка? Что за смысл ей возиться со мной? И не надо делать вид, будто я ей нужен, будто её беспокоило моё отсутствие. И вообще ничего не надо делать исключительно из жалости к несчастному парню и чувства дискомфорта от того, что непорядочно вот так просто все бросить и порвать. И ни к чему эта поддельная забота. И… руки убери!»

Ох, какая же я тупая дура! Нужно было идти к нему ещё вчера, а не ждать неизвестно чего, утешая себя выдуманными оправданиями. Вот ведь я чучело беззаботное! И что мне теперь делать?

Ваня отводил взгляд.

Господи! Да почему он-то это делал? Почему не я? Это мне должно быть стыдно и неловко. Но я, наоборот, приблизилась к нему.

Что там говорят? Главное в таких случаях – напор и неожиданность.

– Вань, ты что, ревнуешь?

Мой милый, мой самый умный Ваня! Он понял меня, понял, что в моем вопросе не было насмешки, не было презрения, не было недоумения. Он понял, и отвернулся. Но я заметила, как шевельнулись его губы.

Он сказал «да»? Серьёзно? Правда-правда? Я… я не ошиблась? Да точно я не ошиблась? Потому он и отвернулся.

– Вань! – требовательно позвала я. – Давай я все объясню! – И почувствовала облегчение, хотя всё-таки уточнила: – Ты будешь слушать? Ты мне поверишь?

И я рассказала ему про Глеба.

Он молчал. А у меня не получалось спокойно стоять и ждать, когда он хоть что-нибудь мне ответит. И я прошлась по комнате, и в одном углу наткнулась на какие-то осколки.

– Это что? – спросила я, и он сразу догадался, о чём идёт речь, и равнодушно разъяснил:

– Кубок.

– За что? За мотоцикл?

Наверное, мне следовало быть менее любопытной, но это позже легко представлять, как следовало себя вести.

– За велосипед, – невесело усмехнулся Ваня.

Вот ненормальный!

– Я же серьёзно.

– Я тоже, – заявил он. – Слышала о таком – трековые гонки?

Так-так! Ещё одна пострадавшая вещичка на моём счету. Конечно, не совсем на моём, но, не будь меня, она бы, может, ещё постояла какое-то время. Правда, боюсь, что недолго.

Лично я на его месте запустила бы ей в стену в первый же день, как только она попалась бы мне на глаза. Наверняка. После такого спорта, после таких скоростей, достигаемых исключительно невероятным усилием собственных ног, неподвижность и инвалидная коляска. Как страшно! Как страшно, Ваня!

– Сядь на диван!

– Зачем? – он удивился.

– Хочу сесть рядом с тобой.

Ваня состроил рожу, но все-таки перебрался на диван. Я присела рядом, на ковёр, положила ладони ему на колени.

– Зря, – он посмотрел невесело, то ли на меня, то ли на свои ноги. – Они всё равно ничего не чувствуют.

– Они-то, может, и не чувствуют, – согласилась я, но не собиралась смиряться. – Но ты-то чувствуешь.

Не могла я больше видеть его печальных и каких-то обречённых глаз. Я сделала бы что угодно, лишь бы он не оставался дольше таким. А он провёл рукой по моим волосам, словно погладил собачку, и совсем странно проговорил:

– Ты похожа на кошку.

Ну, вот! Я ошиблась. Оказывается, он гладил кошку, а не собачку.

– На кошку, которая гуляет сама по себе. И ни за что заранее не определишь, куда она в следующую секунду приткнётся.

Как началось! И как закончилось!

Я вскочила.

– Вот интересно! Ну, ты и завернул!

Ваня открыл было рот, но я опередила его.

– Не волнуйся. Я прекрасно поняла, что ты хотел сказать. Я хитрая, я притворщица, я капризная и люблю, чтобы все мои капризы выполнялись. А ты – очередной мой каприз.

Ты трус, Ваня! Ты хочешь сделать вид, будто между нами ничего не может быть? Но совсем не трудно угадать твоё истинное желание.

Ты хочешь, чтобы я любила тебя, потому что сам втрескался в меня по самые ушки, но ты боишься: моя любовь продлится недолго, в конце концов мне надоест строить из себя благородную героиню, ты мне наскучишь, и я тихонько удалюсь в неизвестном направлении, и тогда будет гораздо хуже, гораздо больнее пережить очередное подтверждение своей неполноценности. Поэтому, самое лучшее – прекратить все отношения прямо сейчас. Ты так думаешь?

Но ты ведь позволил себе маленькое удовольствие – коснуться моих волос!

– Мне уйти? – спросила я и в поисках ответа заглянула ему прямо в глаза.

6

Я вовсе не собиралась уходить и, тем более, пугать Ваню. Он всё понял и теперь он должен был решить, сам, для себя, именно для себя, потому как я давно уже все решила. И он решил.

– Нет.

Я ничего не видящим взором рассматривала корешки книг на полке.

– Саш.

Я услышала, я повернулась, я подошла, я забралась с коленями на диван. Я хотела близко увидеть его, совсем близко. Но это оказалось не так-то просто – находиться рядом и говорить то, что неудержимо рвалось с языка. И я зажмурилась.

– Вань, я люблю тебя. – Мои глаза распахнулись сами собой. Наверное, от решительности и удивления. – Ты думай, что хочешь, но это так и есть. Это правда.

Я ни капли не смущалась и не боялась. Я села прямо, чтобы не видеть потрясённого Ванькиного лица. Я старалась вести себя тактично и воспитанно. А он взял меня за плечо и развернул к себе.

А потом… ну, потом… в общем, потом мы поцеловались. И ещё раз. И ещё. Долго. Даже, наверное, очень. Вряд ли смогу сказать точно, насколько. А дальше просто сидели крепко обнявшись, и, немного придя в себя и набравшись наглости, я спросила:

– Ты больше не будешь на меня обижаться?

– От тебя зависит, – сумел сложить Ваня вполне умную и не слишком короткую фразу, хотя сейчас с трудом ориентировался в пространстве и в мыслях. Уж я-то знаю, потому что у меня самой кружилась голова.

– Нет, от тебя! – не согласилась я. – Если ты будешь меня любить, куда я денусь?

Мой Ваня! Мой самый замечательный, самый лучший Ваня! Я сделаю все, что в моих силах. Я очень хочу, чтобы ты снова стал ходить.

Ну почему же на нашей планете на самом деле не растут сказочные цветики-семицветики? Ну, хотя бы с одним лепестком! Я бы весь мир обошла, только бы найти его.

«Лети, лети, лепесток, через запад на восток, через север, через юг, возвращайся, сделав круг. Лишь коснёшься ты земли, быть по-моему вели». Хочу, чтобы…

Только вот в действительности чудес не бывает.

Я не давала покоя родителям, я расспрашивала их о знакомых, я даже к Вере приставала. Я боялась разговаривать только с Ваниной мамой, да она и без меня наверняка делала всё возможное. И однажды мой папа предложил съездить в больницу, поговорить с лечившим Ваню врачом и узнать обо всем подробно.

Врач, конечно же, начал с того, что надежда есть – а когда её не было? – что он не исключает такой возможности, потому что современная медицина… и прочее, и прочее. Наверное, каждого врача учат говорить подобные слова ещё во время учёбы в институте. От них вера во вполне реальное чудо разгоралась с невероятной силой, но…

Ване необходимы какие-то жутко специальные, высокопрофессиональные операции, а их в нашем городе – увы! и ещё раз, увы! – не делают. Конечно, есть специализированные клиники и центры с реабилитационными отделениями, и в Москве, и тем более за границей. Но либо надо ждать очереди несколько лет, либо готовить деньги, причём немалые деньги. Так что, дорогие родственники (хи-хи, «родственники»!), все в ваших руках.

А Ванина мама боится, вдруг что-нибудь случится. Я ловлю её встревоженный, умоляющий взгляд и почти уже слышу те слова, которая желает, но никак не решается мне сказать: «Сашенька, миленькая, только не бросай его! Ради его и моей жизни. А иначе он…»

Ваня, до чего ты довёл свою мать!

Я долго готовилась к этому разговору, я не представляла, как его начать, и начала неожиданно для самой себя, прямо, без вступлений.

– Вань! Ты можешь мне сказать честно? Ты думал когда-нибудь что-нибудь сотворить с собой?

Он сделал вид, что ни капли не удивлён и не потрясён, равнодушно пожал плечами.

– Дурак! – с досадой произнесла я. – Но почему?

И зачем я спрашивала? Разве мне приходилось долго мучиться, размышляя над тем, что с ним происходит? Об этом уже сто раз рассказано, раскрашено, расписано в книгах, кино, по телевизору, и каждый делает вид, будто знает, о чём он думает, что он чувствует, что он скажет – сейчас, сегодня, завтра. Ситуация, разобранная вдоль и поперёк, изученная глубоко и досконально, проанализированная врачами, психологами и ещё множеством всяких посторонних людей. И до сих пор существующая?

Отчего птицу, не умеющую летать, перестают считать птицей? Отчего пристреливают лошадь, сломавшую ноги? Отчего человеческая жизнь становится невыносимым грузом? Оттого, что жизнь – это не только сознание, это ещё и чувства, ещё и движение? Оттого, что нельзя быть только наполовину живым.

Мой вопрос вряд ли требовал ответа, все и так казалось явным, но Ваня твёрдо посмотрел мне в глаза и безучастно произнёс:

– А зачем? И себе, и другим в тягость.

– Скажи ещё «Кому я нужен?» Скотина бессердечная! О ком ты думаешь? О себе? А о маме? Что с ней станет? А обо мне? Или я ничего для тебя не значу? Ну, поплачу немного, потом успокоюсь, найду себе другого, ещё и рада буду. Да?

Он отказывался меня слушать, его даже раздражали мои благочестивые вопли, он морщился от них, как от зубной боли или будто бы жевал лимон. И я перестала восклицать.

– Ваня, глупый! – я вдруг представила, что его больше нет, и это оказалось настолько ужасным, что я даже половину слов забыла и долго не могла подобрать нужные, просто глупо твердила: – Если с тобой что-нибудь случится… если только случится… случится… то я… я не знаю, что… сделаю.

Он снисходительно смотрел на меня и – молчал.

– Ты мне не веришь? Ты мне не веришь?

Я скользнула взглядом по комнате, зацепилась за стоящий на столе органайзер для всякой канцелярской ерунды. В одном из стаканчиков торчал маленький нож для бумаги. Я подошла к столу, выхватила этот нож, которым вообще, наверное, ни разу не пользовалась, и с размаху, не думая провела по краю ладони.

Чёрт! Больно! Ужасно больно.

Первые тёмные капли крови мгновенно вздулись, словно крошечные воздушные шары, оторвались от раны и покатились вниз, рисуя красные линии. Я жутко перепугалась и никак не могла оторвать взгляд от закипающей краской руки. А я же не выношу вида крови.

Багровый туман начал застилать глаза, голова пошла кругом, колени стали ватными, сами сложились, и я тихо опустилась на пол.

7

Я очнулась от мерзкого запаха нашатыря. Он разрывал ноздри и жгучей волной проникал внутрь меня. Я хотела оттолкнуть его, но мою руку удерживали.

Ну до чего же мерзкий запах! Наверное, он легко смог бы меня поднять даже с предсмертного ложа. Даже если бы не получалось сбежать, от него я да хотя бы уползла из последних сил. Но он вернул мне сознание, и тут же рука опять загорелась от резкой, пульсирующей боли. Боль текла по моим жилам вместе с кровью, пыталась вырваться наружу, и, ещё ничего не понимая, я попыталась сорвать повязку, туго стягивающую предплечье, но опять кто-то удержал мою руку.

Красный туман постепенно рассеялся, и я увидела бледные, испуганные лица родителей, вытаращенные глаза Плюхантия и сидящего рядом Ваню в рубашке, перемазанной моей кровью.

– Дура, – прошептал он мне очень тихо, так, чтобы не слышали родители, а им умиротворяющим недрогнувшим голосом объявил: – Все в порядке. Не надо никакой «Скорой». От случайных царапин ещё никто не умирал.

Он уже успел натрепать моим родителям, что я неудачно убирала нож для бумаги в стакан и обрезалась. Но кровищи налилось предостаточно, и это до смерти напугало моих маму и папу. А я ведь совершенно не собиралась умирать – ранка оказалась не больше, чем если бы я порезалась разбитым стеклом или обычным кухонным ножом, пока шинковала овощи – а наделала столько переполоху.

– Ну? – резко и сумрачно произнёс Ваня, когда мы опять остались одни. – Показала мне, что будет происходить над моим хладным трупом?

Я постаралась невинно улыбнуться, а Ваня кивнул на своё кресло.

– Думаешь, мне легко скакать по комнате?

А говорил, что может ходить! Скакал же! Ради меня.

– Теперь я обязана тебе жизнью, – радостно произнесла я и вздохнула. – Ваня, прости меня!

– Проси прощения у своих родителей.

Ох, как же он меня осуждал!

– Но они же думают, что я случайно обрезалась. И то, что я от вида крови иногда могу в обморок упасть, давно в курсе. Когда я последний раз в больнице кровь из вены сдавала, точно так же было.

У меня по-прежнему немного кружилась голова, и, если не считать тупой раздражающей боли в руке, я чувствовала себя лёгкой и свободной.

Кровь притягивает человека к земле. А если её становится хоть немного меньше, уже кажется, что ты вполне так способен взлететь.

– Да ты просто долбанутая! – вернул меня к действительности Ваня.

Я недовольно отмахнулась от его слов.

Это же хорошо – быть лёгкой! И дышится по-особенному, и сердце стучит как-то не так. И постоянно тянет блаженно улыбаться.

Ваня усмехнулся и сунул мне под нос нашатырь.

Ну разве так можно?

Я оттолкнула его руку.

– Ты совсем, что ли?!

А потом мне жутко захотелось есть, и мы все вместе сели ужинать.

– Вань, останься у нас сегодня! – попросила я.

Папа подавился и закашлялся, Ваня критически качнул головой и ехидно заметил:

– Тебе вредны кровопускания.

– Ну, пожалуйста! – взмолилась я. – Устроишься на диване. Там все равно никого нет.

– Так пусть хоть что-то будет. Да?

Он способен кого угодно из терпения вывести.

– Мам! Ну, скажи ему!

Мама, естественно, не ожидала подобных оборотов, а уж тем более того, что за поддержкой я обращусь к ней, но с самого начала держала себя в руках.

– А что, Ваня, – улыбнулась она, – уже поздно, да и рубашка твоя ещё не просохла.

– Ну нет! – упрямо сопротивлялся Ваня. – А как же дома?

До чего же человек любит ломаться. Уж если моя мама согласна, ему-то зачем возражать? Его что-то пугает? Я могу пообещать, что обижать его не стану, даже близко не подойду. А домой очень легко позвонить.

– Пожалуйста!

– Саш, перестань!

Ах, так!

Я, недолго думая, взяла со стола нож, демонстративно проверила остроту лезвия. В насмешливых глазах мелькнула тревога.

– Ты ведь останешься, правда? – я победно посмотрела на Ваню и принялась пилить лежащую на моей тарелке котлету.

Потом он звонил матери и демонстративно и весьма театрально расписывал ей, что я себя плохо чувствую, и в таком состоянии со мной трудно поладить, а, тем более, договориться, и тому подобную ерунду.

Я, между прочим, не обижалась. Но зато ночью, когда все легли спать, долго ворочалась с боку на бок и никак не могла уснуть. Наверное, от сознания того, что Ваня находится рядом, за стеной, и я могу подойти к нему в любую минуту.

А ещё мне было ужасно интересно, о чём он сейчас думает, и зачем я уговорила его остаться, и почему он всё-таки согласился. Он ведь не поверил, что я опять начну себя резать. Не до такой же степени я идиотка.

Короче, долго я не выдержала и тихонько прокралась в соседнюю комнату.

Я вошла и сразу встретила взгляд его ясных глаз.

– Ты чего? Не спится? – поинтересовался он шёпотом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.