# Не упасть бы в эту яму!

Олег Юрьевич Папков

Действие происходит в наши дни, но не совсем в России, а в России несколько из параллельной реальности. В городке, где рядом море, и где проживают главные герои вместе с котом, собакой и попугаем, и куда приезжают гости из Москвы. И где главный герой начинает совершать дурацкие действия, из-за чего постепенно развиваются странные мистические события, которые приводят всех в шок и оторопь.

Глава 1


«Жизнь проходит мимо. Но, у каждого – своей походкой.» – подумал попугай Бин, разглядывая себя в смутном и тёмном отражении в зеркале на стене, напротив. Комната была темноватой. Зеркало было далеко, его отражение было невнятным, и он, быстро потеряв интерес к этому занятию, стал смотреть в сторону моря, которое было видно в окно.

Море было сине-зелёным, небо было голубым, ни одного облачка. Песок был белым. Камни – серо-коричневыми.

После отлива на песке не было никаких следов, кроме следов собаки, добермана Гая. Который любил пробежки, паркур, экстрим, адреналин и полностью раскрыл в себе этот потенциал, заполняя им всё свободное время в своей жизни.

И сейчас, он носился по песку. Иногда, он хватал разные палки и подбрасывал их кверху. С разбегу забегал в море и кусал воду. В общем, жизнь его, судя по всему, удалась.

А Бин, попугай сидел в клетке в достаточно тёмной комнате. Единственное, что ему было доступно, это повиснуть на лапах вниз головой. Но, он давно уже считал это детством, и больше такое не практиковал. Иногда он зажимал лапой орех и с силой долбил его клювом.

Кто-то чихнул. Бин обернулся и упёр взгляд в статую. Рядом с клеткой сидел и смотрел в ту же сторону, что и попугай до этого, породистый кот. Неподвижный и целеустремлённый, весь из себя, изваяние такое, он был потому сейчас, что во все глаза наблюдал за подскоками, метаморфозами и пертурбациями добермана Гая на песке. И в этот момент его очень возмущало, как сегодня тот «работал» с морем. Какая бездарность эта собака.

Кота звали Граф.

Его жизненное кредо заключалась во фразе: «Нет полного счастья, есть только счастливые моменты». Эта фраза и сейчас пронеслась в его голове, когда он представил рыбу, которую доберман мог бы выловить из моря ко всеобщей и его, в том числе, радости и может быть трапезе. Но собака этого не сделала. Глупая собака.

– Я лишний раз убеждаюсь, что эта собака глупа. – сказал кот попугаю.

– «Петруша хороший, но Петруша глупый!» – наступив лапой на орех прокричал попугай.

– Да, что ж вы так орёте, дорогой мой Бин. – тряхнул головой кот и потёр лапой ухо. – Мы же не на митинге! Собаку, кстати, не Петруша зовут.

– Я, кстати, знаю, как зовут собаку. А это у меня уже привычка, орать. Не приставайте ко мне. – ответил попугай, продолжая долбить орех. – Наш молодой хозяин, дурак и оболтус, любит подойти к клетке и орать на меня, выплёскивая разный мозговой хлам, пока старый хозяин не влепит ему, дурню здоровому, подзатыльник. И я ору ему в ответ.

– Вы ждёте подзатыльника? – про мурчал ему кот.

– А ты слышал, какую музыку слушают эти молодые? – как бы, не замечая слов собеседника, продолжал Бин. – Это же просто ужас. А эти поющие трусы… А слова какие? Пацаны нацепят бороду и что–то бубнят себе под нос, как будто промокательную бумагу жуют вместе с клеем. Все это под звуки, именуемые музыкой. Которая, в свою очередь, состоит из трёх аккордов.

Кот снова оторвал взгляд от собаки и посмотрел на попугая невидящим взором.

– А, что вы имеете против такой музыки? Мне нравится. Я тоже так пою, когда нализываю свои, э-э.. ну… которые у меня больше, чем ваши.

Попугай ничего не ответил, но опять с силой долбанул по ореху клювом и продолжил.

– А наш старый хозяин. – ворчал попугай, разгрызая орех. – Сколько можно жрать то? Как носорог уже. И он, к тому же, плохо видит. Особенно, когда сует руку мне в клетку. Жуть. Или несётся по прихожей на тебя, дорогой мой Граф, не видя ничего впереди дальше своего носа. И в этот момент мне кажется, что при его–то весе – это, уже не его проблемы.

Кот улыбнулся. Он прекрасно помнил, как иногда тяжёлые и толстые «столбы» упорно норовили его раздавить. И приходилось, взвизгнув, уворачиваться.

– Вы просто ворчун, Бин. – сказал он попугаю, – лучше берите пример с нашего Гая, с нашей жизнерадостной, но глупой собаки. Ему хорошо. Он глуп, и от этого ему всегда хорошо.

И он, подняв лапу, уселся ухаживать за местом под хвостом.

Хозяйку этой животной братии звали Кира Михайловна. Она была женой очень ответственного работника в организации, которую можно назвать, э-э.., ну, ну, скажем, Партией. И находилась уже не в таком возрасте, в котором ещё думают, что блондинки тоже могут устанавливать Windows. И, как правило, делают они это с помощью бубна. Хотя, конечно, и торопиться ей было ещё некуда. То есть, возраст – в самый раз.

Муж её, ответственный работник в организации, не будем её называть, хотя все её знают, но Семен Евграфович, муж её, этого не хочет, чтобы все о ней говорили. Ну зачем кричать об этом?

Так вот и сейчас, муж её, за глаза называемый носорог, из-за большого веса и малюсенькой родинки на носу, подъехал на казённом автомобиле с водителем к крыльцу своего коттеджа, именуемого хозяевами между собой, дворцом. Вывалился, выполз с сиденья и, не закрыв дверь машины, бросился к дверям своих хоромов. Он был, видимо, в хорошем настроении.

– Кирочка, моя, Михайловна! Проснись! Отзовись! Товарищи! Друзья! – кричал он, подходя к двери дома. – Подло бросать пить, когда страна в таком положении. Производство водки увеличилось на 70%, дорогая моя, страну ждут великие дела.! …А-яй-яй! – вскричал он, взмахнув руками, когда, взбегая по ступенькам и запнувшись за верхнюю, дальше кубарем, сшибая косяк двери, ввалился во дворец. Кстати, сам хозяин согласился это строение так называть. Чего уж там мелочиться.

Попугай издали бросил взгляд на появившийся мешок на входе и пробурчал:

– Ещё один купил алкотестер и теперь пытается побить свой предыдущий рекорд.

– Дорогая? Кирочка Михайловна, ой. Ну, где же ты? Ну помоги же мне! Где ты есть? – мычал «мешок», ворочаясь на полу, путаясь в каком-то коврике, с сорванным со стены светильником в руках, и тщетно пытался подняться.

– Что там за шум? Семён Евграфыч, ты один? – закричала хозяйка со второго этажа, с кухни. – Если не один, то пусть гости раздеваются и проходят. Я утку готовлю. Утюльку. Твоё любимое.

– Какие гости, Кирочка Михайловна?! – пробормотал Семён Евграфович, поднимаясь с пола и держа в руке разбитый светильник. – Страна в опасности.

На шум прибежала собака, посчитав что здесь события интересней.

Водитель Ивняков, прозванный кем-то Тутанхамоном, с каменным лицом понаблюдав за произошедшим, глядя в проем дверей, по-военному развернулся, чинно открыл дверь машины, сел и уехал, посчитав, наверное, что он свою миссию выполнил и чиновник, которого он привёз, уже находится дома. Точнее во дворце. Наплевать, что лежит в прихожей.

Сам хозяин считал это здание коттеджем, на взгляд же какого-нибудь оценщика – это пять окон и дверь. На взгляд банка – это будка. На взгляд покупателя – какая-то развалина. Но, на взгляд же на налоговиков – это дворец. Чем, собственно, он и являлся.

Семён Евграфович мало что смыслил в математике, но прекрасно управлялся со счётной машинкой, машинкой для счёта денег. И от частого использования он работал с ней, когда приходилось, почти автоматически.

Жил он с семьёй в краях, где прекрасно растёт виноград и часто светит, и греет Солнце. И ещё, в их округе где-то есть винная или коньячная страна. Точно он не знает, где. Но знает кто ей руководит. И это его хороший друг. Виктор Михайлович Буриме. Большой человек в этой коньячной или винной стране.

Ещё, когда он был на работе, Семёну Евграфовичу очень хотелось выпить. Этак, пропустить рюмашку–другую. Он знал, что сверху недавно был спущен приказ всячески содействовать и способствовать развитию виноделия и производства спирта. И, из-за этого, целый день сегодня, почему-то, ему хотелось к Буриме. Он не мог усидеть в кресле за столом, который помогал ему руководить. Руководить за эти невъе… ые деньги. Что–что? Хотите сказать, что это очень большие деньги. Ну что вы. Это очень маленькие деньги. Можно сказать, мизерные. Ну что вы! Наговаривают. Болтают всякое.

И, как только, часы громким министерским боем сообщили об окончании рабочего дня, огромная туша, кое-как отлепившаяся от кресла, рванула вниз по лестнице вон из здания. Прерии опустели. Озеро опять вошло в берега.


Произошедшее дальше, как мы знаем, оценили только попугай, да собака, которая, справив нужду на воткнутый в песок почти у самой кромки воды на пляже плакат с надписью: «Вход в море», в миг отозвалась на шум подъезжающей машины и возню на крыльце быстрым бегом и громким лаем. А, увидев поверженного на пол хозяина, ещё и пыталась укусить за ботинок упавшего.

«Глупая собака. Как, впрочем, и хозяин!» – подумал и громко промяукал кот Граф, не опуская торчащей вверх задней лапы. Но, всё-таки, он оторвался от санитарного занятия под хвостом и, повернув и вытянув голову, разглядывал ситуацию на крыльце.


Глава 2


Поднявшись в кухню, Семён Евграфович отряхнул штаны, отёр руки, подошёл и обнял жену.

– Здравствуй, дорогая моя Кирочка Михайловна. Как денёк прошёл? Где наследник?

– Привет, Сема, – улыбнувшись сказала жена. – Наследник в академии на занятиях. А ты один или с кем-то?

– Один-один. Да вот, незадача. Упал в прихожей. Ну да, ничего. Никто к нам не приходил? – поинтересовался Сёмочка, премило улыбнувшись жене и потянулся в шкафчик за бутылкой и рюмкой. Налил и выпил.

– Нет. – ответила та и продолжила что-то нарезать на столе.

– Смерть приходила. Сказала, попозже зайдёт. – пробормотал попугай Бин, одним глазом издали наблюдая за сценой в кухне.

Кот Граф, ранее прибежавший на запах в кухню, посмотрел на попугая, но прерываться от своего занятия, стояния на задних лапах у стола, не стал. Кира Михайловна нарезала ветчину, и он думал: «Господи! Ну, пошли же ей, пожалуйста, звонок на мобильный!».

Семен Евграфович достал и посмотрел в бумажник, но увидев в нем только фотографию супруги и подумав, что: «На этом месте могли бы быть ваши деньги», закрыл.

«Надо будет сходить в банк». – напомнил он себе.

– Слушай, Кирочка Михайловна. А ты знаешь какой скоро будет день?

– Нет. Не знаю. Ну, и какой? – ответила жена, разрывая утку и перекладывая куски в кастрюлю.

Кот сменил дислокацию.

– А, вот! – загадочно пробормотал Семен Евграфович, хитро улыбнувшись спине жены, удалился в залу.

Она ничего не сказала в ответ, видимо размышляя, какую из дат она могла пропустить. Она всегда помнила все даты. У неё даже все записано. У кого, когда день рожденья, или день смерти, или день свадьбы. Да. Она помнила все такие дни, не только семейные. Но и разные даты ближайших родственников и даже соседей. Хотя, с соседями у них отношения не слишком ладились. Слишком много те о себе думают.

Семен Евграфович с громким топотом куда-то стремглав испарился из залы вниз. А, она смущённая и заинтригованная таким вопросом мужа, комкая в руках полотенце пошла в сторону большой комнаты.

Предварительно, все–таки, убрав в холодильник нарезанную ветчину и накрыв кастрюлю крышкой.

Кот, зацепившись лапами за стол и задрав морду выше, увидел чистую ровную поверхность без единого признака ветчины или утки и мяукнул: «Облом». Люди бы не услышали, но попугай все понял и захихикал. Со стороны можно было подумать, что после мяуканья кота, попугай в клетке в соседней комнате заклекотал неразборчиво по птичьи. Но, тот хохотал от души.

– Что ты ржёшь, Биняка? Не свались в поилку. – кот рассержено тряхнул лапой.

– Странно, в своей прошлой жизни я все сделал, вроде бы, правильно. И, вдруг, такое вот «ничего». – Граф громко крикнул попугаю и фыркнул.

Он ещё маленько постоял на задних лапах, всем своим видом говоря: «Да. Вы все сделали правильно. Но вы забыли покормить МЕНЯ!!!». Но, потом снова встал на все свои четыре и с достоинством ушёл с кухни во двор.

– Семочка, котик, ты меня заинтриговал! – сказала Кира Михайловна, когда нашла мужа переодевающимся в домашнее в спальне. – Ближайший день рождения будет у твоей мамы, Веры Ивановны в сентябре. И если его забыть и её не поздравить, то сразу становишься врагом народа в её глазах.

– Да. Ворчать она будет. Вспомнит весь двадцатый век, 50-е, 70-е,90-е. И белах и красных. А мой папа очередной раз приговорит меня к расстрелу.

– Но, это все не то. Не то-о-о! – сказал он, натягивая пижамные штаны на пузо. – Не то! Кирочка, Михайловна-а-а!

– Батюшки! Да, что же это за дата такая? Какую дату я могла забыть. Все. Давай говори. Не томи.

– Ха-ха-ха-ха! – или что-то похожее издал Семен Евграфович, сообразив, что перестарался и раздул большой пожар любопытства с этой датой, и теперь нелегко его будет потушить. Он стал листать перекидной календарь на столе.

Развязка наступила бы, может быть. Но к дому начала откуда–то издалека приближаться громкая музыка из автомобиля или, скорее, бумканье. Бум-бум-бум-Бабах. Ту-ту-ту!

Кот сморщил усатую физиономию и растворился в воздухе. Доберман Гай, сказав коту вдогонку фразу «Сволочь едет! Спасайся!», начал искать будку, хотя у него её отродясь не было. Попугай постарался втянуть голову в плечи так, чтобы она провалилась в желудок, но не получилось, и он просто сделал вид, будто уснул.


Со словами «Деточки с учёбы едут. Ладно. Потом расскажешь мне, что за дата такая.» Кира Михайловна отстала от мужа, засуетилась и пошла в сторону кухни продолжать готовить. Семен Евграфович снова стал листать календарь.

Автомобиль, ревя подрегулированным глушителем и бумкая музыкой, подъехал ко дворцу. Дверь авто открылась, но никто не вышел.

Роскошный и дорогой, конечно же, автомобиль. Ох. Дети-дети. Сначала девочек интересуют куклы, а мальчиков – машины. С возрастом все наоборот. Хотя, тут мальчиков и машины тоже интересуют.

Прошло ещё немного времени, музыка маленько утихла, но никто и не пытался выйти.

Гай осмелел, подошёл, нюхая воздух, и заглянул в открытую дверь. И гавкнул от удивления, отойдя маленько назад.

Водитель, точнее, водительша находилась за рулём не в привычном водителю положении, а с точностью до наоборот. Руки и голова – подбородком на руле, грудь на седушке, а ноги с каблуками на спинке сидения и подголовнике. Вся поза её говорила, как бы: «Инструктор мне что-то не договаривает!».

Кот, глядя с крыши дома, сказал громко:

– Опять двойка!

Но, поняли его только собака, которая повернула к нему голову и застыла, и попугай, который зачем-то сказал из дальней комнаты: «Хороший, Петруша!».

И попугай, походу, опять оказался прав. «Петруша – Кен» оказался «хорошим», то есть пьяным вдрызг, хоть и с бородой. И дрых на заднем сидении. А Гагочка, любовь Кена и почтижена, почему-то оказалась в таком положении, как бы, сложив губы устало на руль внизу.

«Как же трудно все в этом мире!?».

Она была чуть трезвее своего бойфренда. И довезла их до дому. А, приехав, полезла отцеплять каблук, зацепившийся за что-то там на коврике. Да ещё, банка с пивом неоткрытая внизу каталась промеж педалей. Ну, в общем, как говорится: «Споткнулся, упал и уснул». В данном случае уснула.

Музыка бумкала ещё минут семь-десять, пока на эту картину «Утро в дискотеке» не вышли посмотреть папа с мамой и с ворчаньем и кудахтаньем, и всплёскиванием руками не начали растаскивать тела и приводить все остальное в надлежащий, как было, вид.

Тащить наверх никого не пришлось. Хоть и с превеликим трудом, но все дошли сами.

Тема о таинственной дате уже больше и не подымалась в этот день.


– Пообещай мне, что разберёшься с ними. – сказала Кира Михайловна мужу конце всего, как бы ставя точку в этой не очень красивой истории.

Кот прищурился на спускающееся к горизонту Солнце. И фыркнул.


Вообще, в доме или во дворце, кому как угодно, не гнушались вести философские разгульные беседы–толкования, убеждая друг друга каждый в своей правоте. Порой доходило до скандала, ругани и детских бойкотов со стороны Киры Михайловны. Особенно это случалось под пивко, которого в семье никто не сторонился. И брали–покупали. Или под вино, которое иногда с собой привозил Буриме Виктор Михайлович из своей Коньячной или Винной страны. Коньяк он привозил редко, значит это, все–таки, была Винная страна. Хоть он и числился предпринимателем, но краснеющий нос и иногда заплетающийся язык выдавали в нем слетевшего с нарезки сомелье. Плавно превращающегося в алкоголика.

Спорили на разные темы. Порой рождалась истина. Но иногда, какая-то странная. Либо, как в Челябинске бывает: родится и сразу здоровается с врачом. Либо сразу после рождения с невнятными звуками и бормотанием, прыгает куда-нибудь на люстру. Все зависело от новости, которую обсуждали. От количества выпитого. От полученных в прошлом, когда учились, оценок в дневниках и зачётках.

Семен Евграфович, при всей его массивности, всегда импульсивно торопился доказать оппоненту его неправоту, махал руками. Подскакивал и наклонялся над собеседником мрачной тучей. Поток речи иногда напоминал пургу зимой. Вёл себя очень импульсивно. Бесконечно поправлял очки. Он просто считал, что истина есть только у него, и ни у кого больше. Дома-то, ладно. А как же можно проиграть спор на глазах, допустим, у своих подчинённых, когда он был на работе. Все. Концы света, фильма. ещё чего-нибудь. И уж точно – конец авторитету, который Семен Евграфович блюл денно и нощно.

Напротив, Кира Михайловна, была спокойна, обстоятельна и педантична в споре, но недалека и неглубока. Из–за сидения на домашней работе и бесконечного смотрения сериалов и новостей по телевизору она иногда просто перебирала в своих аргументах телевизионную заштампованность. Чем, просто, бесила Семена Евграфовича. Её главный лозунг был: правительство право, президент прав, лишь бы не было войны. И все тут. Только иногда, в пылу очередного спора, то есть разгулявшихся под вино философских бесед, при наступлении «врага», будь у неё оружие, она бы всадила в оппонента всю обойму и глазом бы не моргнула.

Но, такое её состояние бывало редко. В основном она исповедовала пофигизм, который в жизни заключался в том, что, если даже объявят войну или рядом упадёт метеорит, она все равно пойдёт в магазин, а потом в парикмахерскую. И если парикмахерская по каким–то причинам будет закрыта (метеорит попал точно в парикмахерскую), то она пойдёт на ярмарку.

Одним словом, философские беседы иногда перерастали в решающий бой Задирихи и Неспустихи. И, даже, аргументы Буриме в виде громкого пьяного мычания, никак не могли повлиять на их боевые действия. Как говорится, резиновая бомба продолжала скакать. Столько народу уже подавила.

Кот всегда тёрся, в таких случаях, возле стола и невольно наматывал на ус все, и истину, и болтовню. Это потом он усаживался на подоконник здесь же и раскладывал все по полочкам.

Наследник со своей пассией в спорах, пирушках и беседах не участвовали. Какая-то инопланетная замороченность в виде лопатников–смартфонов и ношения бород и больших губ у молодёжи распространялась и на них обоих. Она была без бороды, конечно же. Но, зато, имела большие губы. У него же были борода и машина. И не что-нибудь, а Гелик, Гелендваген. Гудящий глушителем, чёрный, с тонированными по периметру стёклами. И лобовым стеклом тоже тонированным, но послабее, чем на остальные. Из-за чего парень часто налетал на штрафы, но по–хитрому откупался запакованными коробками толи коньяка, толи вина от Буриме. Тот наследнику постоянно их спонсировал. Делал это охотно, как будто для сына своего. Да. Они с Буриме и похожи были маленько. Порой закрадывалась мысль… Ну, да ладно.

Кен Семенович и Гага Васильевна (ну и имена судьба раздала!) очень, ну просто, очень часто проводили время друг с другом, и если бы не учёба, смартфон, маникюр, тату, бутик, качалка, клубешник, авто, сон, ну и иногда, их места учёбы можно было бы сказать, что в течение дня они только друг друга, точнее, только себя и видят. И что, они как будто давно женаты, и что у них крепкая, бородато-губастая здоровая семья. Но которая, всё-таки, ай-яй-яй, иногда толи «забивает», толи покуривает. Типа: «Скажи наркотикам – Иногда!». Из–за чего бывает Гагочка, иногда, как заорёт, открыв дверь в ванную и глядя неестественно открытыми и почти квадратными от ужаса глазами на то, как Кен моется: «А-а-а-а! Мамочка! Осел в ванной!».

На что Кен Семенович ей, как бы в ответ, тоже иногда долго звонит перед закрытой дверью во входной звонок, не отпуская кнопки и качаясь, как на ветру. В ответ она, если Киры Михайловны нет, минут через пять подходит к дверям и тихим потусторонним голосом спрашивает: «Кто?». На что он ей тоже отвечает через секунд где-то «дцать»: «Мама, это я!». В результате. После какого–то размышления и удивлённого смотрения куда–то в плинтус в дальнем углу, Гага впускает его домой со словами: «Не–е–е… Мама – это я!».

Да. Бывает.


С животными, попугаем, котом и собакой эта молодая семья и дружит, и не дружит. Иногда кот летает вместо попугая, сидящего в клетке. Который, в свою очередь тоже не любит, когда его обстреливают лимонными или апельсиновыми косточками, или пытаются засунуть тонкий длинный конец расчёски попугаю под хвост. А собака, иногда, учится говорить. Пытаясь выговорить «За что?» и «Не надо!», когда её начинают нещадно лупить поводком, пытаясь научить командам «Сидеть», «Лежать», а иногда, даже, и «Ходить, висеть, летать, петь, варить». На что собака уже начинает думать в такой момент: «Танк! Вот, что меня спасёт!».

Кот же после первой попытки полёта просто исчезает. Растворяется в воздухе. И в своей новой параллельной реальности где-нибудь на чердаке или в подвале продолжает ухаживать за началом хвоста.


Виктор Михайлович Буриме смотрел на Солнце, размышляя, когда же оно зайдёт за какие-нибудь тучки или уж совсем за горизонт. Дело в том, что он потел сильно, когда бывал с похмелья. А так, как с похмелья он был почти всегда, то дополнительный подогрев со стороны светила ему казался явно лишним. Он бы предпочёл пасмурный день.

Начинал Буриме когда-то с предпринимателя, да и сейчас числился предпринимателем, но, толи частые пробы вина в качестве сомелье на собственном производстве, толи неукоснительное придерживание тезиса лозунга: «Пить не хочется, но надо…» перевели его в разряд предпринимателя–алкоголика. И часто, он был больше похож на алкоголика–предпринимателя, чем наоборот. Ну, да ладно. Чего о грустном.

Так вот. Позвонил ему вчера его хороший друг и в меру собутыльник, Семен Евграфович Подливайло (фамилия в самый раз) и говорит:

– Михалыч, мой дорогой друг Виктор. Да хранят боги твоё предприятие. А не окажешь ли ты мне услугу в долг. Да, в принципе, могу и оплатить сразу.

– Семен, свет мой, Евграфович, – в том ему ответил Буриме, – а когда ты видел, чтобы я тебе отказывал? Тем более, если ты платишь сразу.

– Да. Так вот. Есть у меня идейка одна. Отметить одну дату всем табором, да ещё и с приглашёнными родственниками и гостями. Тебя, кстати, тоже приглашаю. Ты, я знаю, любишь такие мероприятия.

«Ещё бы!», подумал Буриме. Он уже представил накрытые столы с обильной едой, сплошь уставленные бутылками с вином. Его вином. И бизнес, и удовольствие.

– Обязательно приду, обязательно помогу. Как скажешь, все сделаем как скажешь. – заворковал бутылочный предприниматель. – А когда и что будет? И что это за дата?

– Одиннадцатого августа. А что за дата, пока не могу сказать. Тайна. Не обессудь. Мне нужно коробки три по двадцать бутылок твоего игристого. Скорее всего, для разгона. Для начала. Потом посмотрим.

– Тайна? Ладно. Давай уточним. У меня есть коньяк и есть вино в ассортименте.

– И того и того. Нам коньяк. Женщинам вино.

– Да-а-а? Там и молодые женщины будут?

– Будут. Будут. Ну все, договорились? Созвонимся.

Буриме сбросил звонок и перезвонил на склад. Отдал распоряжения.

Постоял, глядя в окно. Подошёл к бару, достал бутылку с рюмкой и выпил.


Утром кот Граф залез на подоконник с цветами в горшках–вазах в верхней зале и смачно, от души разинув поднимающемуся Солнцу пасть, потянулся в открытое окно. Постояв какое-то время и посмотрев вокруг, уселся и предался размышлениям. И подытожил.


«В стране было все хорошо. С точки зрения телевизора. В реалиях было по-другому. Третий десяток двадцать первого века распечатали. Президент тот же. Общество то же. Потребительское. Раньше с чёрными гирями на ногах ходили. Сейчас гири цветные и продаются в рассрочку.

Искусственный интеллект ещё в детском саду. Вместе со своими взрослыми детьми-изобретателями-родителями. Но уже учится у них, как объегорить, обмануть ближнего или втюхать ему за деньги что-нибудь ненужное. Далеко пойдёт.

Потом, такое ощущение, что дебилы – это главный ресурс современного капитализма. При этом капитализм с человеческим лицом незнакомого никому человека в России солидно и щедро сдобрен феодализмом, который просматривался во всем. Классический феодализм с барином и крепостными–холопами, и широким ассортиментом оброков. На местах, то валежник нельзя бесплатно собирать, то грибы с ягодами, то рыбу нельзя ловить. А, если вдруг палка, воткнута в землю, и земля находится на твоём участке, обнесённом высоким забором, то эта конструкция, скорее всего, должна по их, чиновников, мнению быть обложена оброком, тфу-ты, налогом. Люди ждут уже налог на воздух.

Их, чинуш, выбирали, чтобы облегчить населению жизнь на территории проживания. И совсем уж не предполагали платить сумасшедшие деньги. Но, хотели, как лучше, а получилось, как всегда. (Интересный человек жил когда-то. Его цитата.) Так вот. Уровень коррупции, прямого и скрытого воровства, безответственности выросли до заоблачных высот. Так же, как и их, чинуш, зарплаты.


У населения, общества есть страстное желание иметь во главе непогрешимого полубога–царя или генсека, как при Советах, а не управленца–специалиста, с правами и обязанностями, добирающегося до работы на велосипеде. ещё имеется огромное желание некоторых понавесить на себя разных званий, да названий. «Барон, граф, графиня, баронесса, князь.» Помещики, блин, и новое дворянство, без родословной. Да и почивать они хотят после этого на лаврах. Ничего не делать.

В результате получилось этакое дальневосточное лежбище котиков, а не рабочее пространство. И естественно, любимое таких занятие собирать сокровища и.. закапывать их за сараем в непромокаемых мешках. Или строить дворцы.

В обществе также имеется стойкое мнение, что Бог есть, но его нету. Одновременно. А раз нету, так теперь можно воротить кто во что горазд. Все можно. Главное, вовремя перекреститься.

В экономике, столица нашей родины, город–герой прошлой войны, ныне старательно ободрал в деньгах всю оставшуюся территорию. Плюс, куда не плюнь – все в провинциях скупили москвичи. Да и законсервировали до лучших времён в качестве недвижимости.

Народ ходит ищет чёрную кошку в чёрной комнате. Работу для пропитания. А там её, чёрной кошки, нет. В чёрной комнате. Денег нет. Работы нет. Дорог нет. Девять месяцев в году зима. Снег. Любой бизнес в провинции умирает на корню, так как деньги живут только в Москве и двух–трёх крупных городах. В провинции деньги только из бюджета. А это крохи. Академики–псевдоэкономисты лишь по мотивам знают реальность и по слухам, и из новостей узнают, где живут в России деньги. Так, как они специалисты в теории. Для освоения практики у них слишком большая зарплата.

Элита построила себе и своей охране автопоилку манной небесной. И даже время удовольствия продлила. Пенсионный возраст отодвинула. Чтобы подольше невъе.. ую, большую зарплату получать. И чтобы маленькая пенсия не маячила на горизонте, угрожая бытию. С телевизора говорят, якобы, жить стали дольше. Это-то после пивной в шаговой доступности. То есть, на каждом углу.

Бродят по стране мужчины предпенсионного возраста в поисках работы, а вот, как раз для них работы нет. Все хотят видеть молодых, перспективных, продвинутых. А чинуши, передвигая пенсионный возраст абсолютно не подумали, куда таким деваться. А их в стране много таких.

Места специалистов на производстве и в управлении заняли нахрапистые и бесталанные неспециалисты или вообще просто родственники или дети важных людей.

И получается: одни подворовывают, так как они неспецы и что–либо делать не умеют, другие отчёты наверх сочиняют, потому что делать ничего больше не умеют, вырисовывая потемкинскую параллельную реальность. И как-то все это напоминает ситуацию с косяком и покуриванием. Тело съезжает по грязному склону в яму, а голова думает, что улетает, обгоняя всех, за облака.

Поэтому в обществе и нет внятного понимания–мнения: Россия уже встала с колен или она уже на боку лежит?

Телевизоров отечественных не видать. Может они и есть, но их не видать, телефонов–смартфонов отечественных нет, стиралок, утюгов, пылесосов, компьютеров, фенов, велосипедов, детских игрушек. Интересно: презервативы есть отечественные? Короче. Все из-за бугра.»

Прилетел воробей и оторвал на мгновение кота Графа от размышлений. Но, увидев серьёзную кошачью морду, улетел. Граф тряхнул головой, посмотрел в сторону кухни и, фыркнув, продолжил.

Да… Так вот.

«Поэтому из, когда-то, при Советах более–менее единого общества путём разбредания по разным заморочкам и иллюзиям современный общественный конгломерат, именуемый нацией, превратился в гигантскую амёбу с огромным количеством хвостов и отростков. Что вверх, что вниз, что вбок.

Богатые богатеют. Бедные беднеют. Москва отделяется от России. Чиновники же своими интервью убеждают с телевизора себя, президента и население (как в передаче «В гостях у сказки»: Слушай, дружок…), что наконец-то Россия уже встала с колен. ещё бы им этого не делать с их зарплатой и другими доходами, стыдливо и инфантильно переписанными на своих жён и детей так, что балерина–родственница имеет доход 5 млн. рублей в день. Их страна уже поднялась с колен.»

Кот пушистой с белой «перчаткой» лапой попробовал мягко повторить плавное движение балерины ногой. В принципе, похоже.


«Молодёжь, не вылезая из смартфона, отделилась от всего на свою планету Дурости и трясёт оттуда через инстаграммы и тик–токи бородами, губами, кольцами в носу и пупке, и бумкает музыкой из багажника дорогущего авто. «Тик–ток» с приколами и идиотизмом у неё вождь и предводитель. «Ну, прикольно же! А чо? Ващще, прямо! Смешно». Самое большое количество лайков и подписчиков наберёт, наверное, ролик про задницу или передницу, или какую-нибудь их комбинацию, пропагандируемую «братьями по разуму» из-за бугра.

Многие студенты высших заведений не могут определённо ответить на вопрос: «Что вокруг чего крутится. Солнце вокруг Земли или Земля – вокруг Солнца.»


Состояние коллективных мозгов подытожил относительно молодой, но талантливый пародист, Пугалкин, рассказав в своей миниатюре анекдот про то, как учёные, открыв очередную черепную коробку, нашли там «ничего» и тесёмку матерчатую, протянутую поверх этого «ничего». Думали, думали о назначении тесёмки. Взяли, да и перерезали. Уши и отвалились.

Да и сам 36–летний комик недавно поздравил свою 41–летнюю дочь с 64–летием своей жены.

Про большинство из шоу и творческого бизнеса нынче правильно говорить не иппанутая, а творческая личность.»

Кот ужаснулся своим мрачным мыслям и подумал, что если бы он уже пообедал, то его размышления были бы другими, розовыми или голубыми, а не тёмными, как сейчас.

В кухню к своей миске подбежал доберман Гай.

– Здорово, варежка! – бросил он мимоходом.

– Привет, охотник без добычи. Поесть прибежал? – сказал он собаке, перепрыгивая поближе на стол. – Из моей не ешь.

– А то, что будет?! – сквозь чавканье ухмыльнулся пес.

– Ничего. Попугая натравлю. – перепрыгнув на мойку и ловя языком капли из капающего крана, промяукал кот.

Оба подумали о запертой в неволе птице. И что, сидит она в клетке только потому, что если её выпустить, то она улетит. В свои жаркие страны, где будет клевать апельсины вместо пшёнки и водить дружбу с попугайками женского пола.

В кухню ввалился наследник в трусах, распугав дружную компанию и тоже припал к крану с водой.

Смочив лицо рукой, он включил чайник. «Похмелье – сложно все вспомнить, но ещё сложней забыть!» – подумал он, одновременно почёсывая бороду и свою заднюю часть.

«Хорошо, что не в морге проснулся», – он стал наливать себе чай из скворчащего чайника.

В кухню ввалилась, сначала губы, потом остальное, вся из себя в прямом и переносном смысле его ненаглядная и со словами: «Ну ты и чучело!», уселась за стол.

– Это мои слова. Текст-то надо знать. – парировал Кен, вглядываясь в свою Барби. – Кто меня привёз? Ты? –спросил он, усаживаясь на стул, напротив.

– Я. А выгружал кто, плохо помню. Предки, вроде. – ответила Гага, заваривая чай. – Мама с папой. Не знаю, что им и сказать-то.

– У-у! Все просто! Пятёрки с друзьями обмывали. – ухмыльнулся через бутерброд с колбасой бородач. – Я не пойду сегодня в шарагу. – сказал Кен, вытирая губы и ставя посуду в раковину.

– И не езди. Я поеду. Дашь машину? Я поеду. – обрадовалась Гага.

Кен Семенович хотел было согласиться, он часто разрешал подруге–почтисупруге водить его авто, но ему на ум, вдруг, пришли две ситуации или два анекдота, он не помнил точно, что это.

Первая. «ДПС-ник останавливает автомобиль, представляется и спрашивает у блондинки водителя: Вы уже поменяли воздух в колёсах с летнего на зимний? Нет?! Ну, девушка. Как вы ездите? Создаёте предпосылки для ДТП! Штраф, конечно же.»

И второй. «Парень проходит мимо авто со спущенным колесом и блондинкой за рулём. Она его останавливает и спрашивает. «Ну, вот! Ну, что мне теперь делать?»

Он остановился, помялся, глядя на очевидное, подумал и говорит: «Девушка, видите сзади, вот, труба торчит?» – И показывает на выхлопную. – «Подлезаете и дуете в неё пока спущенное колесо не накачается.»

Она обрадовалась. Вот, говорит, спасибо. Подлезла. Дует, дует. Посмотрит. Нет. ещё надо. ещё дует. Никак не получается.

Наконец подъезжает другая блондинка. её подруга. Наша подъехавшей рассказывает. И говорит: «Ну никак накачать не могу.», – И показывает, как она делает. Та, вторая посмотрела на неё, на авто и говорит: «А ты так и не накачаешь.» Наша: «А почему?!». А вторая продолжает: «А ты же окна не закрыла!».

Да. Вспомнив это, Кен улыбнулся, но все равно, согласился. Пусть берет машину.

– Ехай. – сказал он. – А я пошёл спать. Я сегодня не человек.

И ушёл в их комнату.

Она допила чай, помыла посуду и тоже удалилась из кухни.

Осталось «никого». Смешно, но точнее не скажешь. Только ветер слегка шевелил шторами, пропуская солнечные лучи от проснувшегося светила в разные тёмные уголки помещения.


Глава 3


– Молчать, я вас спрашиваю! Вы офицеры или где? Прекратите нарушать безобразие! Разберусь и накажу кого попало. – орал в трубку генерал Мокрухин Борис Борисович, промакивая платком лысину. Физиономия его была отчетливо красной. Со всей географической сеткой кровеносных сосудов.

– Мать-перемать. Тра-та-та. Пи-пи-пи! – орал он. (ненормативная лексика – запикано).

В конце концов, он сбросил звонок и положил телефон на стол.

– Перемать-мать. Пи – ии!

Подытожил генерал уже просто в воздух.

Он снова вытер платком из кармана брюк пот на лбу. Тяжела жизнь в отставке. Орденов да медалей полно, только на спине нету. А ни подчинённых, ни казённого автомобиля. Ни стола дубового в своём кабинете, чтобы ка-а-ак хряпнуть по нему так, чтобы стакан подпрыгнул. Ни штабного, чтобы его распекать за всю армейскую братию и технику. Ни, тебе хотя бы, резинового танка или игрушечного КПП. Или какого-нибудь ансамбля песни и пляски. Вот раньше были времена. А сейчас – мгновения.

Генерал был генералом статических войск в отставке. Статические войска – это войска, которые, если их поставить на карту, вернее привезти на местность, они расположатся на ней, оборудуются, окопаются и отступать им никак нельзя. Никак.

Человек с животиком и лампасами. У него была круглая мордастая лысая голова. Для неё

у него была большая фуражка–аэродром, которая очень нравилась генералу. Но, просто никто со стороны не сказал ему ничего ни о корове, ни о седле, хотя все всё видели.

Генерал чего так раскочегарился с утра. Внук у него в кадетском училище на спортивном мероприятии разбил мячом стекло. Классика жанра. И гора бывшей военной мощи, вспомнив былое, через телефон пыталась таким образом отмазать внучка от неминуемого хоть и лёгкого, но наказания. На том конце провода ничего, конечно, не поняли, но на этом направлении, на всякий случай выставили засаду.

Борис Борисович подтянул ремень на живот, чем уменьшил его выпирающую часть. И уже было направился к зеркалу, но зараза телефон зазвонил снова.

– Равняйсь–смирно! – пробубнил генерал и снова взял трубку.

– Слушаю, генерал Мокрухин. – сказал он, пытаясь приладить смартфон к уху.

– Борис Борисыч, многие лета, все бухаете? – возвестила трубка.

Генерал опешил.

– Кто это?

– Не узнал ты меня, Боря. Уже хорошо. Богатым буду. Семен Евграфович это. Из Приморска.

– Ну, ёлки-палки. Отлегло. «Бухаете…». Ты в армии служил? Так не начинают телефонный разговор. Привет.

– Извини. Доложить обстановку забыл. Ты чего? Не в духе? Или поругались с Ольгой Фёдоровной? – вслух допытывался Подливайло с того конца провода, а сам про себя думал при этом, что генералу «огурцов, маринованных хочется, а голова в банку не лезет». Да. Просто так рассказывали про то, почему у генерала лицо всегда красное.

– Да, нет. Все в порядке. Чего ты звонишь? – Мокрухин спрятал раздражение в карман.

– Ладно. Да. Слушай, я вот чего звоню. Вы там не обалдели ещё в своей Москве? Делите безделье на двоих.

– А вы там ещё не утонули, из моря не вылазите, в своём Мухосранске. Мы тут в музеи ходим.

– Знаю, с пузырём не расстаётесь.

– Короче. – пробасил генерал. – Чего ты хочешь?

– Я хочу пригласить тебя и твою дражайшую вторую половину на одно важное для меня событие к нам. Сюда. В Мухосранск, как ты говоришь. В Приморск наш. Предлагаю оторвать задницы и лететь к нам сюда. Перестать выкладывать с помощью солдат–срочников слово «…опа». А в место этого в отпуск съездить. Отдохнёте от ваших четырёх стен в вашем шумном, бестолково суетящемся городе.

Борис Борисыч замолк, размышляя. Чего-то, ему не хотелось ехать никуда. Это же ближний свет…

Но смекалка, в поисках халявы махом помогла ему сообразить, что нужно согласиться, а потом уже думать. Уж, как-то пахнуло чем-то таким, которое он уже начал забывать. Рестораны. Пирушки. Официантки. Да и на подъём он по–армейски был лёгок.

– А что за дата? – спросил он, чтобы потянуть время для размышления. – День рожденья у прораба? Девочки в касках будут.

– Ха-ха! Нет. Борисыч, не могу я тебе сказать. Приедешь – узнаешь, что за дата.

– Не понял. Тайна Мадридского двора, что ли? Или военная? – сыронизировал генерал. – Что я Ольге-то скажу?

– Нет. Не мадридского. Но сказать не могу. Уважь. Не допытывайся. Приедете – узнаешь. Отметим, погуляем, в море покупаетесь. Кстати, привет твоей дражайшей половине. Как она там?