Сергей Воронин
Георг де Вилар. Серебряная рота

Глава 1

"Милая моя матушка, здравствуйте!

Вот уже девять дней продолжается моё путешествие и до цели остаётся совсем немного. Возможно, уже завтра к вечеру Ваш сын благополучно доберётся до Парижа, если будет на то Господня воля.

Хоть я и в первый раз забрался так далеко от дома, но вынужден признаться, что никакого особенного воодушевления не испытываю. Только скуку, матушка.

Причиной её может, конечно, служить скверная погода, преобладающая в этих кажущихся мне столь негостеприимными местах. У нас в Провансе уже, должно быть, наступила весна, а здесь ещё грязь и частый холодный дождь. Другой причиной могут являться люди, попадающиеся мне на пути. Простолюдины здесь кажутся грубыми и несчастными, очень похожими на сию местность и погоду. А людей благородного звания я пока не встречал, так что вести учтивую беседу было особенно не с кем. Для этого следовало, очевидно, выбирать менее окольный путь и не прислушиваться к благоразумному совету дядюшки. Но что уж теперь.

Да, матушка. Нужно иметь мужество и признать, что истинная причина моего уныния состоит в том, что я очень скучаю по Вам! И по дядюшке скучаю, и по кривляке Аннет, и по нашему милому дому. Я, конечно, понимаю, что эти мои страдания недостойны мужчины, потому и пишу вам такие письма только мысленно. И вчера такое письмо писал. И третьего дня писал. Мне стыдно, матушка. Я ведь понимаю, что вы бы хотели получить от меня письмо бодрое и весёлое. Клянусь, что именно такое я вам и отправлю, когда представится подходящая возможность!

А так, что касается моего путешествия, то никаких особенных приключений со мной пока не случалось, если не считать таковым то, что Одиссей, между прочим, всецело оправдывающий своё прозвище и всё время норовящий меня завезти в какие-то странные дебри, соизволил потерять подкову, и теперь я сижу возле первой попавшейся по дороге кузни и жду запропастившегося куда-то кузнеца. Других приключений не было, так что случай испытать достоинства новой фехтовальной школы, придуманной дядюшкой, мне пока не представился… И не скажу, что я сильно об этом сожалею… Впрочем, матушка, я понимаю, что мужчине лучше даже мысленно не касаться подобных откровений. Конечно, я желаю дядюшке дописать до конца его трактат по фехтовальной науке и постараюсь лично подтвердить его правоту. Что, как вы понимаете, мне и самому чрезвычайно необходимо. Что касается… "

– Эй, сударь! Да-да вы, юноша, вы! Я к вам обращаюсь! Где этот чёртов кузнец, позвольте поинтересоваться?! Мне нужно подковать лошадь! Позовите-ка его скорее, мы чертовски спешим!

В задумчивости я не заметил двух всадников, свернувших с дороги к кузне, располагавшейся на отшибе деревни. Один из них и обращался ко мне столь бесцеремонно. Всадники были примечательные, таких нарядно одетых людей я не видел даже в Тулоне, который мы с дядюшкой посещали год назад. В первый раз я ощутил, что действительно приближаюсь к Парижу, к городу, в котором живут король с королевой, различные вельможи и ещё много всяких важных господ, двое из которых как раз, очевидно, и предстали мне сейчас воочию. На них были яркие камзолы, прекрасной выделки плащи, шеи украшали широкие пышные воротники-жабо, а весеннее солнце, наконец-то выглянувшее, на котором я столь блаженно и пригрелся в ожидании кузнеца, жарко блестело на позолоченных частях их одежд и драгоценных эфесах шпаг.

Всадники и сами были довольно молоды, хотя, конечно, старше меня. Лица их украшали остроконечные бородки, в ушах сверкали серьги, а бархатные береты были украшены красивыми перьями. Если они так одеваются в дорогу, в смятении подумал я, то как же тогда они наряжаются, идя во дворец? Неужели возможно ещё большее великолепие? Да и сами всадники были под стать своему облику. Лицо одного из них особенно поразило меня не только красотой, но и явственным благородством черт. Лицо это, правда, сейчас выражало скучливость, в мою сторону он поглядывал лениво, особенно меня не замечая.

Ко мне обращался другой, постарше, чернявый, похожий на гасконца и лицом и особенностями выговора. Его глаза требовательно вперились в меня, конь под ним беспокойно переступал тонкими изящными ногами, шумно фыркал и возбуждённо косил в мою сторону, тоже, очевидно, требуя от меня причитающуюся ему подкову. Мой Одиссей, выросший на нашей семейной конюшне и получивший прозвище за удивительную способность сбегать, но всегда возвращаться, не обладал столь изящными пропорциями. Хотя и показывал, если старался, отменные беговые качества.

– Шевелитесь, сударь, шевелитесь! – снова прикрикнул на меня гасконец. – Я же ясно сказал, что мы спешим!

Я постарался с максимально возможным достоинством встать с огромной колоды, валявшейся на дворе кузни, на которой так удобно пристроился, и расправил плащ, чтобы приезжие могли наверняка разглядеть эфес моей собственной шпаги. Гасконец вёл себя чрезвычайно дерзко, но они оба смотрелись столь впечатляюще и привлекательно, что мне не хотелось с ними ссориться. Возможно, он не разглядел, что имеет дело с дворянином, подумал я, и это простое недоразумение?

– Сожалею, сударь, – вежливо ответил я ему. – Кузнец куда-то запропастился. Я тоже его ожидаю и, представьте, жду от него точно такой же услуги, как и вы… И, конечно, я не собираюсь за кем-либо бегать!.. Советую вам тоже набраться терпения и немного обождать. Или ехать своей дорогой, если вам так будет угодно.

Получилось вроде бы неплохо, и я ненадолго задумался о том, стоит ли добавить к сказанному лёгкий учтивый поклон или нет. Всё же гасконец вёл себя со мной довольно невежливо.

– Тра-ля-ля! – с издёвкой воскликнул он в ответ и я сразу с облегчением понял, что сделал правильно не поклонившись. – Какой гордый птенчик! Посмотрите на него! Герцог, вам же как раз нужен был ещё один паж? Берите! Посмотрите какой красивый мальчик! Какая осанка! Малыш, сколько тебе лет?

Герцог? Я с изумлением посмотрел на второго всадника. По его лицу невозможно было разобрать, как он относится к развязной болтовне своего спутника.

– Мне шестнадцать, сударь! – твёрдо ответил я и положил ладонь на эфес шпаги. – Вполне достаточно для того, чтобы…

– Где тебя носит, мерзавец! – вскричал гасконец, оборвав меня и глядя теперь куда-то мимо. – Скорее подкуй мою лошадь! Видишь, хромает на правую переднюю!

Я обернулся и обнаружил здоровенного мужика, видимо, кузнеца, подошедшего откуда-то сбоку. Меня поразило выражение его лица, будто искажённого горем или отчаянием, но, вследствие грубости черт, передающее это выражение с большим трудом. Впрочем, переживания кузнеца меня сейчас мало заботили.

– А вас где черти носят?! – вскричал неугомонный гасконец.

Этот его возглас адресовался ещё двум всадникам, подскакавшим тем временем к кузне. Судя по всему, это были их слуги, но даже у слуг камзолы оказались лучшего качества, чем мой. Я твёрже стиснул зубы. Один из слуг спешился и почтительно придержал стремя гасконца, ловко и вместе с тем довольно величественно соскочившего с коня.

– Быстрее давай, – махнул он слуге рукой и потянулся, разминая плечи и шею и совершенно не обращая на меня внимания.

Слуга ухватил поводья и повёл лошадь к кузне. Я шагнул вперёд, перегораживая ему путь.

– Послушайте, сударь! – громко обратился к гасконцу.  – Я ведь объяснил, что прибыл сюда первым, а значит, и моего коня подкуют первым!

Слуга, пренебрежительно дёрнув плечами, попытался обогнуть меня.

– Не сметь! – крикнул я ему и выхватил шпагу.

Слуга остановился, глядя на своего сюзерена и скорчив насмешливую рожу.

– Сударь! – сказал я гасконцу. – Потрудитесь вести себя так, как подобает себя вести в приличном обществе!

– В приличном обществе? – напоказ изумился гасконец и выразительно посмотрел на моего Одиссея, нервно помахивающего хвостом у коновязи.

Затем столь же выразительным неторопливым взглядом он окинул меня с головы до ног и обратно.

– А шпажонка у вас не коротковата, юноша? – холодно поинтересовался он. – Тоже ещё не выросла?

У него самого шпага была изрядной длины, фута четыре, не меньше, ножны почти касались земли. Моя была, наверное, на фут короче.

– Её длины вполне достаточно! – твёрдо ответил я. – Вполне достаточно, чтобы научить вас манерам!

– А он неплохо держится, – сказал гасконец, повернувшись к своему товарищу.

Тот, кого он назвал герцогом, согласно кивнул, сохраняя всё то же невозмутимое выражение на лице. И мне вдруг показалось, что наша ссора вполне может на этом и закончиться. И даже более того. Всё же они оба мне действительно понравились, так что…

– Ну что же, щенок! – жёстко сказал гасконец, повернувшись ко мне. – Это я буду учить тебя манерам!.. Ты выживешь после этой учёбы, но красавчиком больше никогда не будешь, клянусь! Это будет для тебя полезно! Плащ!

Он метнул тяжёлый взгляд в своего слугу. Тот поспешно передал поводья хозяйского коня второму лакею и, подскочив сзади к господину, снял с него плащ, а затем аккуратно в две руки принял бархатный берет с пером.

Я тоже сдёрнул берет и бросил его вместе с плащом на колоду, мельком подивившись своей аккуратности даже в такой ситуации. Матушка осталась бы этим довольна. Но сейчас о ней вспоминать было совсем не к месту.

– Я тоже не буду снимать камзол, – сказал я гасконцу, который на это с усмешкой кивнул. – И у меня нет секунданта.

– Что же, – ответил гасконец. – Этот вопрос мы сейчас решим. Моим секундантом будет вот этот добрый малый, – он показал рукой на своего слугу, почтительно застывшего невдалеке. – А вашим секундантом, юноша, будет сам герцог де Жуайез. Герцог, окажете юноше подобную честь?

– Не нужно этого, Жером, – впервые раскрыл рот его товарищ. – Оставь мальчика.

– Не беспокойся, Анн, – отреагировал гасконец. – Тебе даже с лошади слезать не придётся. Всё закончится быстро и с пользой для него, клянусь!

Я встретился взглядом с герцогом и увидел жалость в его глазах. Впрочем, она была довольно рассеянной и неглубокой.

– Меня это устраивает, – кивнул я гасконцу. – Моё имя…

– Нет-нет! – воскликнул он. – Не говорите! Не хочу знать вашего имени! Лишний груз. В этом поединке для меня мало чести и провожу я его исключительно в воспитательных целях, понимаете меня? Надеюсь, вы извлечёте пользу из данного урока… Ну так что же, дерзкий юноша, может, мы наконец приступим?

Он изящным движением выхватил шпагу, в левую руку взял кинжал и застыл, расставив ноги и вытянув шпагу в мою сторону на прямой руке, даже не потрудившись снять шитую золотом перевязь с болтающимися на ней ножнами.

Это была излюбленная испанцами стойка. Впрочем, дядюшка предупреждал, что испанская школа всё ещё в почёте у французских дворян, несмотря на преимущества итальянской.

Сам я перевязь с ножнами снял и тоже аккуратно положил рядом с плащом.

– Как же ваш кинжал, юноша? – спросил гасконец, заметив, что я не стал вооружать левую руку и оставил кинжал на перевязи.

– Сейчас не нужен, – спокойно ответил я. – Он служит мне для других целей.

На самом деле это показное спокойствие давалось мне не без усилий. Я испытывал нешуточное волнение – ведь это был мой первый поединок. Самый первый мой настоящий поединок и сразу с очень серьёзным противником. В движениях гасконца присутствовала изрядная искушённость. Он был лёгкий, с хорошей реакцией, что сразу чувствовалось, а я своё мастерство вынужден был оттачивать только в сражениях с дядюшкой и с соломенным чучелом.

Я принял стойку с выдвинутой вперёд правой ногой и полусогнутой вооружённой рукой. Покрутил немного кистью, разминая её. Левую руку я по науке отставил назад на уровне шеи и покачался на носках, проверяя равновесие. Дистанция между нами оставалась всё ещё большой. За дистанцией нужно было следить очень внимательно, учитывая длину шпаги соперника.

Гасконец продолжал смотреть на меня с насмешкой, а затем совершил несколько быстрых рубящих движений, тоже, очевидно, разминаясь, но при этом ещё и сделав пару шагов в мою сторону.

Было бы хорошо, если б он сразу попытался меня зарубить. Укол всегда быстрее удара, как учил дядюшка и в этом случае моя задача оказывалась значительно проще. Но гасконец следующим движением резко ткнул мне в лицо шпагой, коротко скакнув вперёд. Я с лёгкостью взял защиту, тем более что и ожидал верхней атаки. Но отвечать пока не стал, да и гасконец тут же отпрянул обратно. Усмешка не исчезла с его лица, но всё же выражение его неуловимо изменилось. Потихоньку переступая, но пока не скрещивая ног, он двинулся по дуге, как и полагалось действовать в испанской традиции.

– Необычная у вас техника, юноша, – сказал гасконец. – Где вы такому учились?

– Домашнее обучение, сударь. Меня учил мой дядя. Шевалье де… Впрочем, вы же не хотите узнавать никаких имён?

– И что же? Кто-то находит, что ваш дядя хорошо фехтует?

– Нет, сударь. Не находит. К сожалению, способности моего дяди к фехтованию ограничены превратностями судьбы – он потерял ногу в довольно молодом возрасте, сражаясь за короля. Но мой дядя обладает изрядными познаниями в теории, поскольку весьма интересуется данной темой. В своих изысканиях он посетил множество стран и областей, сравнивая различные школы фехтования, и разработал собственную. И даже пишет учёный трактат о ней.

– Любопытно. И что же? Далеко он продвинулся?

– Довольно далеко на мой взгляд. Но в наших местах трудно найти хорошего рисовальщика, сударь, что существенно осложняет работу.

– И как же называется эта школа?

– Она пока никак не называется. Возможно, она будет называться французской?

– Экая наглость. Довольно болтовни, юноша! Сейчас посмотрим, что там напридумывал ваш неизвестный мне дядя и насколько хорошо вы учились!

– Мне очень не хотелось бы его разочаровывать, сударь.

Гасконец бросился на меня, делая короткие выпады и это была уже не вполне испанская манера. Впрочем, всё это напоминало скорее финты, по-настоящему глубокие уколы он пока не пытался совершать. Я с лёгкостью брал защиту, потихоньку пятясь и по-прежнему не отвечая.

– Да ты будешь драться или нет, щенок! – в раздражении крикнул наконец гасконец.

Я находился в некотором смятении – всё-таки воткнуть клинок в живую плоть было не тем же самым, что дырявить соломенное чучело. Решимости на это мне пока не хватало. Хотя возможности имелись – гасконец слишком размашисто двигал локтем, что сказывалось на скорости. Впрочем, двигать только кистью, как я, он и не мог, его шпага для этого была слишком тяжела – слишком длинная и со слишком тяжёлым, украшенным драгоценными камнями эфесом со сложной гардой крестом и переплетающимися зацепами для ловли вражеского клинка.

Дядюшка считал подобное занятие неэффективной глупостью. Эфес моей шпаги был максимально облегчён и имел лёгкую чашеобразную гарду. А клинок был клинком обычной шпаги, укороченным снизу. Дядюшка вообще хотел поставить трёхгранный клинок, более прочный и лёгкий, но я был неистово против, поскольку не желал оказаться посмешищем в обществе. Да и просто хотелось оставить возможность наносить рубящий удар. Так что мне удалось отстоять плоский обоюдоострый клинок для шпаги. Хотя я и понимал правоту дядюшки.

После своего выкрика гасконец бросился на меня столь отчаянно, что я вынужден был ответить и после очередной защиты выполнил перенос и ткнул остриём в запястье его правой руки.

– Ах, каналья! – раздражённо крикнул он, отскочив от меня и потряхивая раненой рукой.

– Жером! – в тревоге воскликнул его спутник.

– Пустяки, Анн! – сквозь зубы ответил гасконец. – Пустяки! Я могу фехтовать! Но теперь всё! Шутки закончились, щенок!

И он снова ринулся на меня. Если раньше все его настоящие выпады были направлены вверх, в область моего лица и выражали его намерение сделать с ним что-то нехорошее, то теперь его атаки разнообразились, хотя и по-прежнему не представляли для меня чрезмерной сложности. Но, отразив очередной яростный выпад, исполненный после трёх довольно хитрых финтов и нацеленный мне точно в живот, я вдруг понял, что гасконец всерьёз собирается меня убить.

Меня ещё никогда не пытались всерьёз убивать. Даже и в шутку не пытались. Я даже успел представить себя со шпагой, торчащей из моего живота. Из моего собственного мягкого и тёплого живота. Это выглядело очень некрасиво. Как такое вообще возможно – желать моей смерти? – в смятении подумал я. Ведь я же такой живой?..

Наш поединок явно следовало поскорее заканчивать.

Я перехватил очередной сильный укол, мягко пустил его мимо и в низком широком выпаде вонзил свою шпагу глубоко в бедро гасконца. Он пытался отбить мой укол кинжалом, но, конечно, не успел. Я не хотел колоть так глубоко, но он совершил непредвиденное встречное движение. Я выдернул клинок, для чего пришлось приложить изрядное усилие и вернулся в стойку, но надобности в этом уже не было. Гасконец сделал два неуверенных шага назад, лицо его стремительно бледнело необыкновенной мертвенной бледностью, а затем как-то быстро осел и свалился на землю бесформенной кучей. Я растерянно посмотрел на остриё своего клинка.

– Берегись! – вдруг отчаянно крикнул кто-то позади меня.

Я обернулся и успел увидеть оскаленное ненавистью лицо, в котором не сразу узнал слугу гасконца, а также успел заметить кинжал в его руке. Позади этого лица виднелась бородатая физиономия кузнеца. В следующий миг увесистый кулак ударил слугу в висок, и тот как подкошенный рухнул к моим ногам.

Я отступил, переводя взгляд с одного лежащего тела на другое.

– Благодарю вас, месье, – сказал я кузнецу.

Он, тяжело дыша, смотрел в сторону двух оставшихся всадников. Я тоже обернулся к ним.

Тот, кого гасконец именовал герцогом, уже успел соскочить с лошади и склонился над товарищем.

– Ну что вы смотрите?! – крикнул он нам. – Воды скорее!

Кузнец кивнул и убежал. Я подошёл к лежащему на земле гасконцу, всё ещё сжимая в руке эфес шпаги.

– Что с ним? – спросил я у герцога. – Я ведь лишь в ногу его ранил?

– Видимо, славно ранили, – ответил он приятным мелодичным голосом.

Сняв перчатку, герцог коснулся бледной щеки гасконца.

– Бедный Жером. Недооценил соперника. Если бы он отнёсся к вам серьёзнее, юноша, вам бы не поздоровилось. Жером – одна из лучших шпаг Франции.

– Что же. Значит, мне повезло, ваша светлость. Но что с ним?

– Думаю, простой обморок. Крови немного… Я видел подобное на полях сражений, когда мужественные люди падают в обморок от ран, которые кажутся не особенно серьёзными. И когда остаются в сознании с разорванным надвое телом. Вижу недоверие в ваших глазах, но я с юных лет принимаю участие в сражениях. И до сей минуты Господь берег меня.

– Я тоже готов сражаться за короля! Потому и еду… Война ведь…

– Да, – кивнул герцог, вглядываясь в меня внимательнее. – Снова война.

К нам поспешно подошёл кузнец с кувшином. Герцог забрал у него кувшин, плеснул в ладонь воды и брызнул ей в лицо гасконца. Затем повторил. Веки лежащего дрогнули, и он открыл глаза.

– Что? – с недоумением спросил гасконец озираясь.

Затем наткнулся взглядом на меня и глаза его сощурились.

– Проклятье! – воскликнул он. – Что со мной?!

Затем он попытался вскочить, но охнул и снова бы упал, если б его не поддержал герцог.

– Вы ранены, мой друг, – мягким голосом сказал он очевидное гасконцу, – Поединок закончен.

– Нет! – яростно взревел тот.

Краска вернулась на его лицо.

– Я ещё…

– Поединок закончен! – твёрдым голосом повторил герцог. – Юноша, вы вправе требовать извинений… Вы требуете извинений?

– Нет, – сказал я растерянно. – Не требую.

– И прекрасно, – заключил герцог. – На этом закончим.

Гасконец смотрел на меня с ненавистью.

– Мерзавец! – вскричал неожиданно герцог с яростью. – Как ты посмел?!

Он обращался к слуге гасконца, поднимавшемуся на ноги и держащемуся за голову.

– Живо помоги!

Слуга, пошатываясь, приблизился.

Гасконцу перевязали рану на бедре и на запястье. Затем слуга помог ему сесть на лошадь. Гасконец метнул в меня ещё один ненавидящий взгляд, но ничего говорить не стал, тронул лошадь. Герцог немного задержался. Рассеянно потрепав коня по холке, он подъехал ко мне.

– Так как, говорите, вас зовут, юноша?

– Георг де Вилар, – с учтивым поклоном ответил я.

– Что же… До встречи, Жорж, – герцог мягко улыбнулся и пришпорил коня.

Глава 2

– Простите, сударь!

Я обернулся к кузнецу. Мне вновь показалось, что на его лице лежит печать некоей глубокой скорби.

– За что?! – воскликнул я.

Мне было хорошо. Последние слова герцога показались мне добрым знамением – Жоржем звала меня матушка. Хотя мне больше нравилось, как называл меня дядя на английский манер. Вообще, всё так славно закончилось. А ненависть гасконца – это пустое, легкомысленно думал я. Возможно, придётся победить его ещё раз. Когда он вылечится. Да сколько угодно раз! Ведь я же действительно его победил! Ах, спасибо дядюшке за науку!

Пока гасконца перевязывали, на меня нахлынуло сильнейшее нервное возбуждение, от которого даже начали мелко постукивать зубы и которое я совершенно не испытывал во время схватки. А сейчас оно превратилось в воодушевление. Я радовался и готов был осыпать щедротами своей радости всех вокруг.

– Месье! – сказал я, шагнув к кузнецу и положив руку на его покатое сильное плечо. – Я вам искренне благодарен! Вы, вероятно, спасли мне жизнь! Нет! Наверняка спасли! – моё великодушие не желало границ. – Чем я могу отплатить вам?

– Можете, сударь, – с мрачным видом кивнул кузнец. – Помогите мне, как я помог вам! Спасите моего сына!

– Сына? – с недоумением спросил я. – А при чём тут…

– Господин!!!

От кузни ко мне бежала женщина. Тяжёлая деревенская жизнь ещё не до конца исказила миловидность, присущую ей в юности.

– Помогите нам, ваша светлость! – взмолилась она, подбежав вплотную.

– Но я не светлость… – попытался протестовать я.

– Помогите! – продолжала она молить не слушая. – Наш мальчик! Наш Поль! Он забрал его себе! Он его забрал! Спасите нашего мальчика! Вы храбрый, вы ловкий, вы благородный! Помогите нам, умоляем!.. Жанна, проси!

Она упала передо мной на колени, молитвенно сложа руки. Из кузни выскочила простоволосая девушка с заплаканным лицом и тоже упала передо мной на колени.

– Подождите! – смешался я. – Встаньте! Не нужно этого! Конечно, я помогу вам! Только объясните, я не понимаю! Кто забрал? Кто Он?

– Наш сеньор, – глухим голосом ответил кузнец.

– Но… У него ведь нет на это права? – неуверенно спросил я.

Меньше всего мне бы хотелось участвовать в разбирательствах крестьян с их сеньором.

– Нет, сударь, нет! – вскричала жена кузнеца. – Спасите его! Поль ещё совсем ребёнок, ему всего девять! Он делает с людьми ужасные вещи! Его все боятся! Все! Потому что он делает невозможное! Понимаете, сударь?! Он творит невероятное!

– Подождите, – начал догадываться я. – Вы хотите сказать, что у вашего сеньора есть Вера?

– Есть, – мрачно подтвердил кузнец. – Но не в Господа нашего.

– И что же? Его Вера сильна?

– Сильна, сударь.

Дядя рассказывал мне, какие страшные чудеса именем Господа совершал над вражескими солдатами исполненный Веры преподобный отец Иаков на поле боя. Правда, у испанцев, как рассказывал дядя, был свой преподобный судя по его рассказам, обладавший не меньшей Верой. Ходили слухи и о вероотступниках. И о силе их Веры.

Я вдруг почувствовал, что мне зябко. Захотелось накинуть плащ. Я машинально погладил рукой грудь, нащупав висевший под камзолом нательный крест.

– А как же Святая инквизиция? – спросил я.

– Ах, сударь! – воскликнула жена кузнеца. – Ей теперь не до нас! Её больше заботят протестанты!

– Встаньте, – сказал я. – Прошу вас. Конечно, я вам помогу, я ведь обещал. Тем более…

Но не клялся! – тут же всколыхнулся внутренний голос. Лучше было напороться на кинжал слуги гасконца! В этом случае хотя бы был шанс выжить!

– И как Он забрал мальчика? Когда? – спросил я, с усилием отогнав недостойные мысли.

– Утром мы заметили, что Поль куда-то пропал, – ответила жена кузнеца, поднимаясь с колен. – А недавно нам сказали, что видели, как он входит в замок.

– Так он сам туда пошёл? Может, тогда…

– Нет, сударь. Он делает так, что люди сами к нему приходят. И больше их никто никогда не видит. Ах, Поль, мальчик мой! – она снова шумно всхлипнула, спрятав лицо в ладонях.

Кузнец, придвинувшись, обнял её. Глядя на его могучие плечи, так жалко сгорбившиеся в неловкой попытке утешить жену, я внезапно почувствовал гнев. Негодяй, издевающийся над беззащитными людьми, должен быть наказан! Тем более, если он действительно служит Врагу рода человеческого.

– Как же лучше действовать? – спросил я кузнеца. – Замок большой? В нём много слуг?

– Замок небольшой, сударь, – обстоятельно начала объяснять за кузнеца его жена. – Это просто дом. Слугу видят только одного, он порой выходит в деревню, и он совсем старик. Всё, что положено, люди просто оставляют у ворот. Люди боятся заходить за них.

– И давно Он у вас такой? – осторожно поинтересовался я.

– Не очень, сударь. Как жена его преставилась. И две дочки. От оспы они померли. Семь лет прошло, да? – подняла она глаза на мужа.

– Мы пойдём вместе, – сказал кузнец. – Я и вы. У меня припрятана аркебуза. Дам её вам, вы, небось, лучше меня с ней управитесь… А я топор возьму.

В голосе его звучало обречённое спокойствие.

– Аркебуза, это хорошо, – похвалил я. – У меня ещё есть пистоль. Новейшей конструкции, кремнёвый.

Пистолем своим я гордился. Он довольно дорого обошёлся нашей небогатой семье. Я не желал таких трат, но матушка настояла, чтобы оружие было самым лучшим. Вспомнив о матушке, я почувствовал лёгкий укол грусти. Наверняка волнуется сейчас обо мне.

Кузнец ушёл собираться. Я накинул плащ, надел берет и подошёл к Одиссею. Тот задвигал ноздрями и шумно фыркнул.

– Подкрепись пока, братец, – сказал я ему. – Побегаешь ещё немного без подковы. А зачем терял?

Повесил ему на морду мешок с остатками корма и вытащил пистоль из седельной сумки. Снова полюбовался на него и проверил заряд. Я взял за правило каждое утро менять затравку и сегодняшним утром тоже менял, но всё равно на всякий случай выскреб с полки порох и насыпал свежего. Проверил, не сбился ли кремень в зажиме.

Тем временем подошёл кузнец, ведя в поводу неказистого, но крепкого на вид конька. К седлу был приторочен здоровенный топор, в руке кузнец принёс аркебузу. Аркебуза была совсем старой, ещё с открытой полкой, но выглядела вполне исправной. У нас дома была поновее. Я не стал её забирать или покупать себе другую, потому что не знал точно, что мне понадобится на войне и предполагал обзавестись необходимым на месте. Если меня причислят к мушкетёрам, то надобен будет только мушкет, если в лёгкую кавалерию, то короткая аркебуза и палаш, ну а в тяжёлую кавалерию я и не мечтал попасть, простую кирасу, шлем и латы я ещё мог кое-как осилить, но хороший рыцарский конь стоил как половина нашего поместья.

Дядюшка ворчал, что тяжёлую кавалерию надобно бы уже совсем отменить, что мушкеты учат всех, учат, да никак не выучат. Я был головой согласен с ним, но и поскакать навстречу врагу в сверкающих доспехах мне тоже представлялось весьма привлекательным.

Аркебузу кузнеца я решил зарядить картечью из обрезков гвоздей, коих у него оказалось в достатке. На случай если слуг будет больше, и они попытаются на нас напасть. Такой выстрел способен поранить и распугать сразу несколько незащищённых и неопытных в бою людей.

Снял торбу с морды Одиссея, ободряюще потрепал его за ухо и вскочил в седло.

Кузнец прощался с женой. Затем обнял дочь и нежно погладил её по голове своей большой мозолистой лапой. Слёзы на её щеках высохли, и я вдруг заметил, что она очень даже хорошенькая. И с такой надеждой смотрит на меня василькового цвета глазами. Я вскинул подбородок, легонько ткнул Одиссея шпорами и заставил беднягу покрутиться на месте. Дочка кузнеца ласково улыбнулась мне. Захотелось крикнуть что-нибудь ободряющее, но я не смог придумать никаких подходящих слов и просто помахал рукой.

…

Долгое время мы скакали молча. Я вспоминал рассказы дяди, пытаясь представить, что может меня ожидать, пока не понял, что подобные воспоминания только угнетают и вряд ли пригодятся сейчас в практическом плане.

Дядя как-то сказал, что для того, чтобы получить истинную Веру, человек должен полностью отречься от себя. Я не понял, что значат эти его слова, но растолковывать их он мне не стал, сказав, что несведущ богословии.

Меня что-то беспокоило в словах жены кузнеца, какая-то неправильность, но я не мог сообразить какая. И ещё я только сейчас понял, что до сих пор не знаю имени человека, с которым, возможно, скачу бок о бок на верную смерть. В ответ на мой вопрос кузнец сказал, что зовут его Жан.

– Вон там замок, – вытянул он руку. – На холме в роще.

Мне показалось, что я вижу очертания крыши сквозь безлистные деревья.

– Знаете, сударь, – сказал негромко кузнец. – Ведь это он сам тогда заразу в свой дом принёс… Привёз откуда-то.

– Кто? – не понял я.

– Он… Сильно вначале казнился, сказывают… А теперь вот зверем стал.

Насчёт "зверя" я всё же сомневался. Деревенские горазды байки сочинять. У нас в Провансе так очень любили.

…

Усадьба местного сеньора напоминала нашу собственную – двухэтажный каменный дом под черепичной кровлей. Но только в этом доме с первого же взгляда были заметны следы запущенности и неухоженности. Наш матушка содержала в образцовом порядке. И на входной арке штукатурка вся потрескалась и местами осыпалась. От арки к входной двери вела узкая дорожка из каменных плит, продираясь сквозь густой многолетний бурьян, в который превратилась лужайка перед домом.

Общее ощущение уныния усиливал мелкий дождь, вновь зарядивший, пока мы ехали. Дождь был некстати, добавлял сложности в обращении с фитильной аркебузой. Впрочем, пока стрелять было не по кому – мы спешились, привязали лошадей к коновязи возле арки, вооружились на виду слепых окон, но усадьба всё равно безмолвствовала и не подавала никаких признаков жизни. Только в одном окне на втором этаже мне почудился мерцающий отблеск свечи.

– Ну что же? Пойдём, Жан, выручать твоего сына! – громко сказал я, чтобы взбодриться.

Кузнец кивнул, прижимая к груди топор и аркебузу. Несмотря на свою решимость, он был бледен, а когда проходил сквозь арку, то даже зажмурился. Я посетовал про себя на косность и дремучесть деревенских жителей, хотя и сам чувствовал некий наползающий морок, будто источаемый этим домом.

Кроме перевязи со шпагой и кинжалом на мне под плащом был пояс, за который я заткнул пистоль. Пояс непростой. На него были нашиты небольшие кармашки, в которых хранились отмеренные заряды для пистоля, вместе с пулей завёрнутые в промасленные бумажки. Сия конструкция не была изобретением дядюшки, он приметил подобную в одном из своих путешествий. Бумагу следовало надорвать зубами, насыпать немного пороха на полку, остальной высыпать в ствол, придерживая пулю, затем отправить следом и её, затолкать поверх оставшуюся бумагу вместо пыжа и забить потуже шомполом. Скорострельность увеличивалась значительно. Как-то на спор с дядей я успел за минуту выпустить целых восемь пуль, правда, практически не прицеливаясь.

Дядюшка любил заключать со мной подобные пари. По неизвестной мне причине он не захотел заводить собственную семью, предпочитая проживать в доме у своей сестры, моей матушки, и лишь изредка посещал собственное небольшое поместье. С юных лет он заменил мне отца, прилежно воспитывая во мне любовь к чтению и воинским искусствам. Я порой размышлял о причинах, побудивших его не жениться. На мой взгляд, вряд ли его увечье могло служить подобной причиной, даже с костылём дядюшка выглядел очень мужественно и представительно. Спросить его об этом напрямую я так и не смог решиться, будто боясь, что подобным вопросом могу что-то изменить в этом положении. А я не хотел ничего менять.

Тем временем мы с кузнецом подошли к тяжёлой дубовой двери, закрывавшей вход в дом. Никакого колокольчика возле неё не обнаружилось. Встретившись взглядом с кузнецом, я решительно взялся за ручку. Дверь оказалась заперта.

Дядя учил, что поступки следует совершать решительно, но благоразумно. И стараться просчитывать их возможные последствия.

Я пожал плечами, взял у кузнеца топор и громко постучал в дверь его рукоятью. Пока что я не имел возможности просчитать последствия. Выждав немного, постучал ещё, затем ещё. Оглянувшись на кузнеца, я оценивающе прикинул, что с его силой и топором он вполне может довольно быстро устранить данную преграду. Да и медлить, очевидно, не стоило, возможно, несчастный ребёнок прямо сейчас подвергался мучениям. Если, конечно, дело обстояло именно так. Всё же у меня имелись некоторые сомнения.

Я было решил отдать кузнецу соответствующую команду, но тут дверь уже теперь довольно неожиданно распахнулась и мои сомнения практически исчезли. Этому поспособствовал вид человека, открывшего дверь и замершего на пороге. На нём была ветхая ливрея, что выдавало в нём простого слугу, но меня смутило выражение его лица, совершенно несвойственное слугам. Вернее, неподвижно застывшие глаза на этом лице, глядящие будто далеко сквозь меня. В остальном оно было неподвижным, пожилым и обросшим длинной седой щетиной. Сквозь открытую дверь изнутри потянуло затхлостью и сладковатым запахом тления. Этот запах в сочетании со стеклянными глазами слуги произвёл на меня самое неприятное и пугающее впечатление.

– Меня зовут Георг де Вилар! – громко сказал я, преодолевая нахлынувшую робость. – У меня есть дело к твоему хозяину! Доложи!

Слуга продолжал неподвижно пялиться сквозь меня, но только я раскрыл рот, чтобы прикрикнуть на него, как он, отступив на шаг, согнулся в поклоне и показал рукой на деревянную широкую лестницу, начинавшуюся недалеко от входа. Я приглашающе кивнул кузнецу, сунул ему в руки топор и прошёл внутрь. Запах усилился. Он не был особенно неприятным, просто беспокоил и настораживал.

– Побудь пока здесь, – шепнул я кузнецу на ухо. – Присмотри за этим.

Жан понимающе кивнул, снял аркебузу с плеча, прислонил её к стене и застыл у входа, перехватив топор поудобнее. Я прислушался – в доме было очень тихо. Как-то слишком тихо. Я вырос в похожем доме и такой тишины в нём не бывало даже ночью, когда все спали. Громко скрипнула входная дверь, заставив меня вздрогнуть. Захлопнувший её слуга замер у стены напротив кузнеца, вперив в него свой неподвижный взгляд.

Не желая показывать слабость, я не стал медлить и направился к лестнице, стараясь производить побольше грохота своими сапогами. На лестничной площадке висел средних размеров поясной портрет рыцаря в латах и шлеме с поднятым забралом. Лицо его плохо различалось, так как портрет был весь в пыли и паутине. Очевидно, хозяин этого места не очень бережно относился к памяти о предках. Дом был похож на мой не только снаружи – у нас тоже висел почти такой же портрет, но не на лестнице, а в гостиной. На нём был изображён мой прапрадед, в похожих в доспехах, но только без шлема. Видимо, в ту эпоху иметь подобный портрет считалось обязательным, чему, вероятно, не могли не нарадоваться рисовальщики.

Глядя на скрытое паутиной лицо, я внезапно понял, что неправильного было в словах жены кузнеца. Она рассказывала о том, что люди приходили сюда и пропадали. Но как крестьяне могли узнать о том, что у их сеньора есть Вера? Мало ли кто куда ходит и там пропадает? Что тут невероятного? Они мне явно чего-то не рассказали. Почему?

Но возвращаться сейчас и требовать у кузнеца объяснений мне показалось трусостью. Вместо этого я скинул плащ, повесил его на перила и проверил, насколько легко вынимается из-за пояса пистоль. Засунув руку в разрез камзола, я сжал крест и мысленно пробормотал короткую молитву.

Конец лестницы упирался в коридор, тянувшийся на две стороны. Все двери, выходившие в него, оказались закрыты, из-за чего там царил полумрак. Открытой была только дальняя дверь и в проёме действительно мерцал свет свечи, смешиваясь с рассеянным дневным светом. На пороге этой комнаты неподвижно сидел большой лохматый зверь.

Увидев его, я схватился за пистоль, затем, приглядевшись, понял, что это просто собака. Руку с пистоля, однако, я не убрал, поскольку собака была довольно значительных размеров. Но всё равно я испытывал облегчение – в первый миг мне отчего-то показалось, что это какое-то неизвестное чудище.

– Эй, сударь! – крикнул я в сторону комнаты и собаки. – Меня зовут Георг де Вилар и у меня есть к вам дело!

Как только стих звук моего голоса, собака встала на все четыре лапы и направилась в мою сторону. Я выхватил пистоль, одновременно взведя курок. Этот приём дядюшка меня заставлял повторять многократно, утверждая, что однажды он может спасти мне жизнь. Однако сейчас прямой угрозы всё же не наблюдалось – собака подбегала ко мне медленно, неторопливо, её когти размеренно цокали по доскам. Я был уверен, что успею выстрелить, если она на меня кинется.

Глава 3

Собака остановилась в двух шагах и снова села прямо, глядя на меня. Одно ухо у неё стояло торчком, второе висело, из-за этого в её облике могло присутствовать нечто потешное. Но только если не смотреть ей в глаза. Они очень напоминали глаза того слуги, глядели так же сквозь меня и этот взгляд совершенно не походил на собачий. Я поднял пистоль и направил его в лоб данному созданию. Объяснить подобный взгляд у человека ещё было можно, но никак не у бессловесной твари.

– Сударь! – крикнул я, не в силах оторваться от этих глаз. – Отзовите собаку! Нам нужно поговорить!

От того, что случилось следом, мне захотелось завопить от ужаса и бежать со всех ног прочь отсюда – собака снова встала на четыре лапы и пошла обратно, но только задом наперёд, не разворачиваясь и продолжая глядеть на меня.

Такого просто не могло быть. Никакой зверь не в состоянии так двигаться! Я буквально оцепенел от жуткой неправильности происходящего. Когти твари снова равномерно цокали по дощатому полу и этот звук казался мне совершенно непереносимым. Чтобы его заглушить, я в полный голос заорал что-то нечленораздельное, а затем ринулся вперёд. Неподвижные глаза снова оказались совсем близко, я ткнул между ними пистоль и нажал спуск.

Грохот выстрела привёл меня в чувство. Грудь моя вздымалась, будто я пробежал не пару десятков футов, а целую милю. Передо мной висело облако дыма от сгоревшего пороха и его такой знакомый запах тоже успокаивал мой рассудок. Создание лежало на полу с размозжённым черепом и выглядело необратимо мёртвым. Я сунул пистоль за пояс и выхватил шпагу, а затем бросился через дым дальше и ворвался в довольно просторную комнату, сквозь давно немытые стёкла которой тускло просачивался свет.

Посередине комнаты стоял подсвечник на длинной ноге с одинокой зажжённой свечой. В кресле у стены сидел человек и смотрел на эту свечу. Напротив него у другой стены на стуле сидел мальчик и тоже смотрел на свечу. Оба сидящих никак не отреагировали на моё появление, продолжая глядеть на маленький слегка подрагивающий огонёк. Мальчик был одет как простолюдин и судя по возрасту, как раз и был пропавшим сыном кузнеца. Что же, по крайней мере, его тут не подвергали никаким истязаниям. Правда, эта его неподвижность и застывший взгляд сильно меня настораживали.

Человек в кресле был мужчиной средних лет с тронутой сединой бородкой, густыми волнистыми волосами, расцвеченными седыми прядями и худым аристократическим лицом. Одет он был в домашний халат и туфли на босу ногу. Сзади послышался топот, я обернулся, направив шпагу в сторону шума, но это оказался кузнец. Лезвие его топора было чем-то вымазано. Бросив на меня безумный взгляд, он на миг застыл, затем заметил мальчика и опустился возле него на колени.

– Поль! – позвал он, положив руку ему на плечо и заглядывая в лицо. – Малыш!

– Лучше его не трогать, – раздался спокойный голос.

Я снова дёрнулся, нацелив шпагу на сидевшего в кресле мужчину. Глаза его по-прежнему смотрели только на пламя свечи.

– Его разум сейчас держится на очень тонкой нити, – так же спокойно и неторопливо продолжил говорить мужчина. – И не только разум.

После этих слов он как-то неприятно хихикнул и посмотрел прямо на меня.

– Сударь! – сказал я. – Что здесь происходит?

Мне хотелось задать этот вопрос твёрдо и уверенно, но я сам почувствовал, что у меня не получилось.

– Не испугался, – произнёс мужчина в кресле, глядя на меня, и будто совершенно не расслышав сказанного мной. – Что же. Это забавно.

– Сударь, – повторил я. – Что здесь…

– Не трогать! – вдруг резко скомандовал он, повернув голову к кузнецу.

Жан заметно вздрогнул и боязливо отдёрнул руку от сына.

– Ну как что? – снова спокойным голосом сказал мужчина, возвращая своё внимание на меня. – Совершается обращение. Неужели не ясно?

– Как вы сказали? – переспросил я.

Происходило непонятное – я чувствовал себя всё более и более неуверенно и не знал, что делать дальше.

– Садитесь, я вам расскажу. Вы, кажется, сможете меня понять… Эти люди слишком грубы в своих желаниях и устройстве. Вы не такой. Глядя на вас, я испытываю новое чувство, а мне так не хватает новых чувств. САДИТЕСЬ, ну что же вы!

Действительно, почему бы не присесть?

Я сделал два шага назад и с облегчением сел на ещё один стоявший у стены стул.

Мужчина в кресле слабо улыбнулся.

– Они такие послушные, – будто жалуясь сказал он. – Так привыкли подчиняться… Вы знаете, я ведь уже думал об этом – мне нужен ученик!.. Да. Он даст мне новые краски, новые ощущения!

Краски? Я внезапно вспомнил всё то убожество и серость, которые увидел в этом доме. Несколько картинок пронеслись перед глазами.

– Вы сомневаетесь? – тут же разрушил этот поток приятный голос. – Я могу жить где угодно! Смотреть глазами кого угодно и быть кем угодно!.. Повелевать послушными мне телами! Быть зверем и пробираться во тьме! Быть птицей и лететь над этим миром! Это восхитительно, мой будущий друг! Бросьте эту грубую железку. БРОСЬТЕ!.. Чудесный случай избавил меня от морока земных оков и теперь я могу постигать всю полноту бытия!.. Открою вам секрет – в каждом живом существе присутствует Сила. Во мне. В вас, мой будущий друг. В этих грубых созданиях… Но только она дремлет и её требуется разбудить… Я разбудил свою с помощью простой верёвки, представьте себе…

Голос звучал будто музыка, но такая, какую я никогда не слышал. Какой она должна быть на самом деле. Этот голос вёл меня за собой, и смысл слов плохо доходил до меня. Но это было неважно.

– Вы спрашивали, что такое "обращение"? Это и значит разбудить. Живое существо должно оказаться на грани жизни и смерти. И ещё оказаться и снова! Многократно оказаться. И сила просыпается!

Он отвёл от меня глаза, посмотрев куда-то мимо, и я почувствовал жгучий укол потери. Но вскоре взгляд его снова обратился на меня, и я успокоился.

– Но главный секрет, мой будущий друг, состоит в том, что разбуженную Силу других можно забрать себе. Значительно усилив собственную… А затем её можно тратить. Я научу вас. Новый мир откроется перед вами! А я, как мне кажется, с вашей помощью смогу достичь новых высот. Вы готовы к этому удивительному путешествию, мой будущий друг?

Сбоку доносился какой-то шум, уже некоторое время беспокоивший меня. В какой-то момент он стал совсем неприятно громким, отвлекающим. Я с усилием оторвал свой взгляд от этих ласковых глаз и с раздражением повернул голову. На полу сидел грузный человек и с силой сжимал свою шею обеими руками, притиснув собственную голову к стене. Лицо его побагровело, из раскрытого рта доносился хрип, а большие ноги сучили по полу, царапая его каблуками. Именно этот звук и отвлекал меня. Рядом с ним неподвижно на стуле сидел…

Я непонимающе вгляделся. Там сидел его сын. А этот грузный человек… Кузнец. Кузнец по имени Жан. Я ещё раз посмотрел на эти беспокойно двигающиеся ноги, на разинутый рот и внезапное как молния озарение настигло меня. Не давая времени озарению рассеяться, я вскочил, подхватив лежащую на полу шпагу, и в длиннейшем выпаде воткнул её в грудь мужчины, сидевшего в кресле.

Тот поперхнулся на полуслове.

Шпага вонзилась очень глубоко. Я потянул её обратно, но сидящий вдруг ухватился ладонями за клинок. Я не смотрел на его лицо, потому что смотреть на него не следовало, об этом было в озарении, и видел только эти шевелящиеся пальцы, сомкнувшиеся на лезвии. Шпага не выдёргивалась никак. И тогда я отскочил к кузнецу, схватил лежащий возле него топор и, зажмурившись, ударил им, успев нацелиться выше своего клинка.

Раздался глухой стук падения и что-то покатилось по полу. Этот звук отчётливо разносился в наступившей тишине – хрипа кузнеца уже не было слышно. Я открыл глаза. Топор вонзился в спинку кресла. Тело, сидящее в кресле, заканчивалось на лезвии воткнувшегося в спинку топора. Бросив взгляд на пол, я увидел нечто шарообразное, но благоразумие подсказало мне не приглядываться. Тронув рукоять топора, я убедился, что он засел очень плотно. Даже не подозревал, что могу нанести удар подобной силы. Кузнец, не подававший признаков жизни, закашлялся и начал ворочаться.

А я вдруг понял, что у меня очень болит голова. Буквально раскалывается. Просто невыносимо. Охнув, я сел на корточки, обхватив голову руками, будто пытаясь удержать её от разрушения. Кузнец всё ещё беспомощно ворочался. Кое-как я поднялся и подошёл. Потянул за руку и помог ему встать на колени.

– Поль! – хрипло простонал он, протягивая ладонь.

Мальчик свалился со стула и лежал с закрытыми глазами. Морщась от боли, я наклонился над ним, пытаясь понять, жив он или нет.

– Нужно вынести его на воздух, – сказал я кузнецу. – Слышишь меня? Можешь идти?

От моих метаний по комнате подсвечник опрокинулся, но свеча не погасла. Она подкатилась к портьере, и та уже начинала разгораться. Я снова схватился за голову. Когда я её сжимал, казалось, что она не так сильно болит. Первым порывом было сдёрнуть портьеру и потушить пламя. Но затем я передумал.

Кузнец, покачиваясь, поднялся на ноги. Несколько секунд он вглядывался в сидящее в кресле тело, затем плюнул в его сторону и выругался.

Я был согласен со сказанным, но всё же лучше было не поминать Врага рода человеческого в этих стенах.

– Бери сына, – сказал я. – Пойдём отсюда.

Подошёл к креслу и попытался вытянуть свою шпагу. Но она плотно сидела в мертвеце, видимо, как и топор, завязнув в спинке. Портьера разгоралась всё сильнее, с той стороны уже потянуло жаром. Я упёрся сапогом в грудь мертвеца, и шпага подалась. Даже такое прикосновение возмутило мой дух.

– Скорее! – крикнул я.

Кузнец уже поднимался, держа своего сына на руках. Мы прошли коридором мимо мёртвой собаки, которая, как оказалось, не была никаким исчадием ада, а лишь находилась под властью безумца. Мне даже стало жаль её. Возле входной двери лежал лицом вниз зарубленный кузнецом слуга. Бедняга тоже был, очевидно, не в себе, но на него у меня жалости уже не хватило.

…

Мы дошли до наших лошадей, я отстегнул флягу и полил водой мальчику на лицо. Он лежал на траве бледный и похожий на мёртвого, но я чувствовал, что он живой. Мёртвые выглядят как куклы, а мальчик на куклу похож не был. С содроганием я разглядел синяки на его шее, напоминающие следы пальцев. Маленьких детских пальцев. Я попил сам и отдал флягу кузнецу. Удивительно, но голова болела уже не так сильно.

Достал из седельной сумки маленькое зеркальце, которое взял по суровому настоянию матушки, и поднёс его ко рту мальчика. Зеркальце слабо затуманилось и на лице кузнеца блеснула слезинка, такая неожиданная в сочетании с его грубым обликом, казалось бы, предполагавшим душевную чёрствость.

– Славно горит, – сказал я ему, положив ободряюще на плечо руку.

Кузнец согласно кивнул. Ярко полыхало уже не только в двух крайних окнах второго этажа, но и в двух соседних. Из-под крыши валил дым, поднимаясь столбом в прояснившееся и уже вечереющее небо.

Никогда не думал, что лицезрение пожара может быть таким приятным.

…

На обратной дороге я думал расспросить кузнеца подробнее о его сеньоре. Мы скакали бок о бок, я придерживал повод его коня, а он крепко прижимал к груди бесчувственного сына. Но жалость победила. А затем, когда мы приехали к ним в дом, располагавшийся в стороне от кузни, и жена кузнеца вместе с дочкой стали со слезами хлопотать вокруг мальчика, мне и вовсе расхотелось о чём-то расспрашивать.

Я и сам уже мог о многом догадаться. Возможно, моё изначальное неведение было действительно полезнее. В любом случае поход в итоге выдался удачным. Только мальчик Поль до сих пор не желал возвращаться в этот мир. Но дыхание его оставалось ровным и под закрытыми веками было заметно движение глаз, будто он видел некий увлекательный сон. Его уложили в кровать.

О происшедшем я рассказал скупо. Поведал, что проткнул шпагой злонамеренного вероотступника, а дом его загорелся сам по воле Господа. Но когда хозяйка собрала на стол, мы с кузнецом выпили вина, и я начал ловить восхищённые взгляды васильковых глаз Жанны, дочери кузнеца, мне уже захотелось рассказать больше подробностей. Здесь, в домашней обстановке, где уютно постреливали дрова в очаге, напротив меня за столом сидела хорошенькая девушка и всё было таким настоящим, произошедшее представлялось неким дурным видением. Но то, что это было на самом деле, подтверждал лежавший в соседней комнате мальчик.

Хоть бы очнулся скорее!

И будто в ответ на этот мой призыв из комнаты донёсся слабый голос. Мальчик звал свою мать.

После того как радостные возгласы родных немного стихли, я тоже пошёл посмотреть на очнувшегося страдальца. Наткнувшись на его взгляд, я вздрогнул – будто вновь вернувшись туда, в тот дом. Но на юном лице появилась слабая улыбка и я тоже улыбнулся.

– Этот господин спас тебя, – сказала сыну хозяйка, показывая на меня рукой.

– Я знаю, – тихо ответил мальчик.

Откуда? Я был уверен, что не слышал, как ему что-то рассказывали о происшедшем. А сам он там никуда, кроме как на свечу, не смотрел. Рука мальчика на ощупь была уже тёплой, я сжал её и погладил его по голове.

– Выздоравливай, Поль, – ласково сказал я. – Чудовища повержены. И будут повержены вновь!

– Я знаю, – повторил мальчик и опять улыбнулся.

В этот миг меня посетило странное чувство. Показалось вдруг, что наши с ним судьбы связаны. Не только сейчас, но и в дальнейшем. Как такое может быть?

Я поднялся на ноги, уступив место матери мальчика

 Это было очень странное чувство, в немалой степени меня озадачившее. Но, поразмыслив, я отнёс его к чрезмерному проявлению собственной чувствительности и склонности фантазёрству, в чём меня периодически упрекала матушка. Не без оснований, следовало признаться.

Фантазировать я любил с детства, и что же теперь? Совсем человеку нельзя верить? Я с горечью представил, как рассказываю матушке о своих сегодняшних приключениях и вижу на её губах недоверчивую улыбку. А вот дядюшка бы поверил! Или тоже нет? И я погрузился в размышления о том, стоит ли мне в письме им описывать происшедшее или нет? Вполне возможно, что вместо восхищения такое моё письмо вызовет совершенно обратную реакцию. И как матушка до сих пор не поймёт, что я теперь мужчина и отвечаю за свои слова!

…

Ночевать я отправился на сеновал, не желая беспокоить счастливое семейство. Да и у меня уже появилась привычка к подобным ночёвкам – за время своего путешествия я успел убедиться, что на постоялых дворах клопы занимают, очевидно, некое привилегированное положение, отчего проживают там в неимоверных количествах, упиваясь беззащитностью усталых путников. Впрочем, другие путники относились к сей напасти довольно философски и удивлялись моему возмущению. Но у меня привычки мирно сосуществовать с клопами не имелось. На моей памяти они у нас в доме заводились несколько раз, видимо, завозимые кем-то из гостей, но матушка была к ним беспощадна и заставляла вытравливать этих пришельцев до полной победы.

На сеновале я долго беспокойно ворочался, то вспоминая происшедшее, причём дуэль с гасконцем в моих воспоминаниях отодвинулась очень далеко, то раздражённо объясняя матушке необходимость пересмотреть её точку зрения на единственного сына. В этих своих метаниях я не заметил, как задремал, а затем внезапно вскинулся в холодном поту. Мне привиделась раскрывшаяся передо мной жуткая чёрная бездна, в которую я неудержимо соскальзывал.

– Сударь? – как оказалось, звал меня наяву чей-то нежный голос. – Сударь, вы спите?

Это была Жанна, прелестная дочка кузнеца.

Благородная девушка решила отблагодарить меня за спасение брата. Так как может.

А кто я такой, чтобы осуждать других за их благородные деяния?

Глава 4

Глядя на распростёршийся перед моими глазами город, я чувствовал, как бьётся в волнении сердце. Ещё и погода сжалились – с утра ярко и горячо светило солнце, и в его лучах Париж казался огромным праздничным пирогом с золотистой корочкой, преподносимым мне Провидением. Сей пирог сулил насыщение. А что значит насыщение? Конечно же, славу и богатство! Или богатство и славу. Но лучше вначале всё-таки славу. А война – лучший путь для благородного человека, чтобы завоевать славу.

Тем более что нынешняя война не должна была оказаться слишком короткой, протестанты сильны как никогда, так считал дядюшка. А за славой придёт и богатство. И я, глядя на этот город, поклялся себе, что не вернусь в Вилар неудачником. Только в блеске славы и богатства. Если нет – лучше и вовсе не возвращаться. Пускай наше поместье становится в итоге приданным Аннет. Пускай! А я битым жизнью в родную вотчину возвратиться никак не могу!

Я почувствовал, что у меня предательски защипало в глазах. Тут в голову пришла робкая мысль, что если быстро прославиться не удастся, то что же? Неужели нельзя просто так матушку навестить? Как бы, в перерыве? Мысль была здравая, но ослабляла мою решимость, и потому я поспешно изгнал её из своей головы. Не время сейчас об этом думать!

Насчёт первенства славы или богатства вопрос тоже оказывался непростым. При здравом размышлении становилось понятно, что вначале неплохо было бы если и не разбогатеть, то хотя бы просто улучшить финансовое положение.

Выезжая утром из трактира с постоялым двором, в котором ночевал, я ещё раз пересчитал содержимое своего кошелька, будто надеясь на некоторые счастливые изменения, которые могли вдруг случиться в его утробе сами по себе, без моего участия. Но изменений не обнаружилось – всё моё серебро и медь составляло в сумме 49 су и 5 денье. А я ведь загадывал въехать в Париж с пятьюдесятью су, не меньше. Это представлялось мне добрым знаком. Но вообще, конечно… На эти деньги я мог купить пяток коров, но для Парижа это, разумеется, не деньги. Когда я только собрался в путь, матушка выдала мне три золотых экю. И ещё у меня был Одиссей. Два золотых, то есть 120 су ушли на покупку снаряжения, из них львиную долю я потратил на чрезвычайно понравившийся мне пистоль – 45, су хотя за 55 мог купить пару. Но он был так изящно сделан и его кремнёвый замок оказался столь надёжным и добротным, что я не устоял. В итоге уже непосредственно в путь я отправился с одним золотым экю, который сразу разменял на серебро и медь, на 60 су. Я рассчитывал, что на дорогу до Парижа потрачу менее 10 су и действительно почти уложился.

Виноват был последний трактирщик. Этот пройдоха мало того что содрал с меня целый су за ночёвку в его клоповнике и кормёжку Одиссея, что я ещё мог принять, учитывая близость столицы, но он ещё и потребовал полсу – 6 денье за лохань горячей воды, которую я распорядился принести ко мне в комнату. Да я за 2 су купил себе превосходнейшие сапоги! И всё недоумевал, каналья, для каких целей эта вода мне надобна, из чего следовало заключить, что привычки к мытью у местных жителей не имелось. Но мне очень хотелось достойно подготовиться к въезду в Париж, смыть с себя дорожную грязь и привести внешний вид в порядок, так что я уступил в этом вопросе мерзавцу.

Привычку к мытью мне привил дядюшка, когда-то посетивший с купеческим обозом далёкую Московию и там пристрастившийся к местному обычаю. Дядюшка даже устроил у нас в поместье мыльню наподобие московитской, посетить которую заезжали порой и наши ближайшие соседи.

Трактирная служанка за пару денье вычистила мой камзол, а также выстирала и просушила над очагом бельё, и теперь, вымытый и чистый, я торжественно въезжал в город, который должен был удовлетворить мои желания и, возможно, исполнить мечты. Для дополнительного эффекта я воткнул в берет тщательно сберегаемое в седельной сумке перо птицы попугай, обитающей в Новом Свете, которое купил у торговца в Тулоне год назад.

…

Сказать, что Париж поразил меня, значит не сказать ничего. Я был ошеломлён. В первый раз увидев вблизи обычный на вид жилой дом, но только высотой в целых пять этажей, не считая цокольного и чердачного, я даже слёз с Одиссея и ещё раз более придирчиво пересчитал этажи. А в дальнейшем выяснилось, что таких высоких домов тут неисчислимое множество! Встречались и такие дома, которые поражали не размерами, а изяществом и напоминали небольшие дворцы. Возле некоторых я тоже ненадолго задерживался, пытаясь догадаться, кто в них может проживать. Ни в какие расспросы пока вступать не хотелось. А когда я вывернул из очередного узкого проулка и внезапно оказался на набережной перед собором Парижской Богоматери, который сразу узнал из дядюшкиных описаний, то долгое время просто пялился на его грандиозность, неизящно разинув рот и даже забыв перекреститься.

Ещё я по пути миновал огромнейший рынок, а также неимоверное количество различных лавок, в том числе и книжных. Сколько же там было книг! Я не выдержал и зашёл в одну из них, и в себя меня привело только недовольное ржание Одиссея, которому было страшно долго оставаться без меня на городской улице. Книги стоили весьма недёшево, желал прочесть я многие из них, поэтому твёрдо решил ничего пока не покупать, деньги всячески беречь, и в книжные лавки не заходить, пока мой кошелёк существенно не потяжелеет.

Я стремился к Лувру. Ознакомиться с городом, поглазеть на Лувр, попытаться навести некоторые справки и решить с ночлегом – вот задачи, которые я ставил себе на сегодняшний день. К решительному штурму этого города следовало приступать, начав с рекогносцировки и планомерной осады. Тем более что у меня не было никакого рекомендательного письма – у дядюшки никаких высоких связей в Париже не оказалось. При мне были только бумаги, подтверждавшие моё происхождение, и всё. Впрочем, дядюшка меня убедил, что этих бумаг и ума вполне достаточно для того, чтобы добиться любых высот. Конечно, если будет на то Господня воля.

А сколько в Париже было красоток! И совсем юных, и более зрелых. Самого различного положения. Перо на моём берете покачивалось, я пытался охватить взглядом всех и всё, и иногда осмеливался допускать лёгкий учтивый поклон. Об одном я жалел – что в силу возраста не имею достойной растительности на лице. Мне хотелось бы добавить к своему облику аккуратную бородку и усы. Некоторые прелестницы не уступали  красотой Жанне, дочери кузнеца, своей нежностью оставившей зарубку на моём сердце. А некоторые даже и превосходили.

В таком несколько одурманенном состоянии, иногда осведомляясь о дороге у прохожих, я добрался до Лувра. Дворец тоже произвёл на меня впечатление, но уже не слишком сильное. После всех предыдущих открытий, после Собора, мостов, книг и красавиц я уже не мог слишком восхищаться, эта моя способность к данному времени изрядно выдохлась.

Моё внимание привлекли всадники, исполнявшие недалеко от ворот на лужайке некие сложные манёвры. Всадники были примечательные – в ярко блестевших кирасах, шлемах и латах они величественно гарцевали на могучих конях. Жандармы, тяжёлая кавалерия, слава и гордость Франции. Впрочем, утратившая к настоящему времени и часть доспехов, и часть несокрушимости, и, как следствие, часть славы. Увесистые свинцовые пули, разгоняемые в стволах мушкетов до неимоверной скорости, подорвали её величие. Но даже дядюшка признавал, что если тяжёлая кавалерия может в бою удержать строй, то на ближней дистанции она поистине смертоносна и ломает ряды даже швейцарских пикинеров.

Воистину сейчас эта воинская специальность стала вдвойне опасной, но при этом по-прежнему привлекала лучших дворян Франции. И весьма небедных дворян. На доспехи того качества, что носили всадники, моих денег сильно не хватало, не говоря уже о таком коне. Без посторонней помощи всё это было недостижимо. Где бы разыскать подобную помощь?

В задумчивости я отвёл Одиссея в сторону, хлебнул вина из фляги и достал из седельной сумки припасённую булку и кусок сыра. Всадники снова разъехались, а затем стремительно понеслись друг на друга, держа строй. Я взволнованно прекратил жевать, но всадники благополучно разъехались, каким-то чудом избежав столкновения.

Внезапно в неразборчивой до этого речи двух молодых людей, прогуливавшихся неподалёку и постепенно приблизившихся ко мне со спины, я услышал слово "перо" и навострил слух. Уж не обо мне ли эти господа разговаривают? Дело в том, что во время поездки по Парижу у меня появились некие подозрения – я уже несколько раз слышал смешки со спины и пару раз до меня доносилось слово "перо". Смеявшиеся были простолюдинами и поспешно ретировались, встретив мой взгляд. Я приписал подобное поведение дикости и невоспитанности местных жителей, никогда не видевших заморских птиц. Но эти два молодых человека не выглядели дикими и невоспитанными. Мой теперь уже обострённый слух уловил слово "перо" ещё раз, затем ещё, а затем кто-то из молодых людей звонко рассмеялся. Я обернулся и пристально посмотрел в их сторону. В ответ на мой взгляд один из них довольно учтиво мне поклонился, но, как мне показалось, с изрядной насмешкой при этом.

Я протянул на ладони оставшийся хлеб Одиссею.

– Подожди-ка меня тут, братец, – шепнул ему в ухо.

Одиссей утвердительно фыркнул, у нас с ним установилось неплохое взаимопонимание.

Затем я повернулся и решительно направился к этим господам.

– Милостивый государь, – сказал я тому, кто мне кланялся. – Не потрудитесь ли вы мне рассказать, что вас так развеселило и, может быть, мы посмеёмся вместе?

– Не думаю, что вам это тоже покажется смешным, – ответил он, с трудом сдерживая улыбку и, очевидно, готовый расхохотаться в голос.

Я почувствовал ярость, закипающую в груди.

Они оба походили на моих ровесников. Тот, кто надо мной насмехался, а теперь уже сомнений не оставалось, что он насмехался именно надо мной, был ниже меня ростом, имел острый коротенький нос и беспокойные зелёные глаза, сейчас прищуренные. На лице его были рассыпаны мелкие веснушки, а губы широковатого рта продолжали кривиться в усмешке. В целом в нём ощущалась напористость, а в глазах читался явный вызов. Одет он был очень недурно – богатый плащ по причине уже даже жаркой погоды он небрежно перекинул через плечо, камзол был яркой расцветки, а шею украшал широкий воротник-жабо, похожий на те, которые украшали встретившихся мне герцога и гасконца, но более скромных размеров. Да и позолоты на нём присутствовало значительно меньше. А вот шпага была длины не меньшей и мне отчего-то казалось, что он частенько её достаёт из ножен и не просто для того, чтобы полюбоваться качеством клинка.

Его спутник был одет значительно скромнее, наряд его был под стать моему собственному, да и на вид он казался примерно моих пропорций. Смотрел он на меня с любопытством и, как мне почудилось, с грустью. Вообще, его лицо поразило меня изяществом и правильностью черт. В нём будто незримо присутствовал некий дух истинного благородства. Впрочем, до этого господина мне пока дела не было.

– Отчего же вы пришли к такому выводу? – спросил я насмешника. – Вы сделайте милость, расскажите, а уж я сам решу, забавным мне это покажется или нет!

– Делать милость? Вот ещё! – продолжал насмешничать неприятный молодой человек. – Я сегодня одарил уже всех убогих на своём пути. Или вы…

– Ланс! – негромко, но с нажимом произнёс его спутник и, к моему удивлению, неприятный господин оборвал очередную грубость на полуслове.

Хотя мне и так было очевидно, что это грубость и что именно это за грубость. В принципе, всё было понятно и ссору просто следовало доводить до её логического завершения и назначения поединка. Единственное – мне всё же хотелось выяснить причину первоначальной насмешки.

– Хорошо, – сказал я, стараясь говорить максимально спокойно, что давалось мне уже без труда – ярость внутри довольно быстро сменилась холодом. – Не нужно милостей. Я просто настаиваю на том, чтобы вы рассказали мне над чем смеялись!

– Ах вы настаиваете?! – воскликнул насмешник. – В таком случае я расскажу…

– Ланс! – снова оборвал его спутник, теперь уже несколько громче.

– Ах оставь, Венсан! – теперь уже с некоторым раздражением отмахнулся от товарища мерзкий тип, задрав коротенький острый носик. – Этот господин со своим пёрышком…

И тут случилось немыслимое в приличном обществе – изящный молодой человек очень невежливо и довольно сильно дёрнул своего спутника за плечо, заставив того отшатнуться, и решительно выступил вперёд, заняв его место.

– Я прошу вас извинить моего товарища, – с учтивым поклоном сказал он мне. – Он наболтал лишнего. Мы не ищем ссоры.

– Вы, может, и не ищете, – возразил я ему. – Но этот ваш товарищ явно ищет. Так что там с пером, сударь? – я наклонил голову вбок, обращаясь к обидчику.

Тот попытался ответить, но его удивительный спутник пихнул товарища локтем, не глядя, и ответил за него.

– С пером ничего, сударь. Мой товарищ в силу своего невежества отчего-то вообразил, что вы сами раскрасили обычное перо цапли в столь яркие цвета и не пожелал прислушаться к моему объяснению, что столь приличного вида господин не позволит себе подобных чудачеств. Я, сударь, в отличие о него, догадываюсь, что сие перо принадлежало одной из заморских птиц.

– По имени попугай, – заметил я.

– Как вам будет угодно… На мой взгляд – это поистине замечательное перо. Очень красивое.

– Но? – спросил я, уловив в его последних словах некую недосказанность. – Договаривайте, сударь, договаривайте, вам, кажется, есть что добавить!

– Могу сказать только за себя, – изящный молодой человек вскинул ладонь перед собой успокаивающим жестом. – Я бы не осмелился выйти на прогулку с таким красивым пером. В силу природной застенчивости.

Я немного опешил, обдумывая сказанное.

– Я прошу прощения за себя, – продолжил молодой человек. – За то, что не удержал своего товарища от неприличных действий. А мой товарищ в свой черёд сам за себя извинится.

Венсан отступил в сторону, освобождая вид на спутника.

– Извинится, если дорожит нашей дружбой! – добавил он, не глядя на товарища.

В его мягком голосе внезапно послышались подлинно стальные нотки.

Задиравший меня молодой человек после этих слов заметно побледнел. Побледнел так, что его веснушки теперь проявились преувеличенно отчётливо.

– Попугай? – спросил он после значительной паузы, посмотрев на меня исподлобья.

Я ничего не стал отвечать, глядя на него твёрдо.

– Сударь, я приношу свои извинения, – неуверенным тоном произнёс Ланс, опустив глаза. – Я не хотел вас обидеть… Вернее, хотел! – его глаза поднялись и в них зажёгся прежний огонь. – Хотел, но больше не хочу! Вы неробкого десятка, признаю. Прошу простить мою неучтивость и принять мои извинения.

Он поклонился, причём довольно низко, и поскольку я уже успел получить некоторое представление о его непростом характере, то понимал, что дался подобный поклон ему с трудом. Видимо, он немало дорожил дружбой с Венсаном.

Сказано было неплохо.

– Принимаю ваши извинения, – с лёгким поклоном ответил я.

– Прекрасно! – с воодушевлением воскликнул Венсан и улыбнулся. – Значит, мир? Предлагаю отпраздновать наше примирение парой глотков вина. Ланс?

– Поддерживаю! – с воодушевлением согласился его товарищ и жестом уличного фокусника выхватил из кармана плаща початую бутылку. – Лучшее вино Франции! Бургундское, сударь!

– Предложение и впрямь недурное! – ответил я, не в силах сдержать улыбку.

Глава 5

Ланс вытащил пробку и протянул бутылку товарищу. Тот принял и вновь учтиво наклонил голову.

– Венсан де Брасси, – представился он. – К вашим услугам, сударь. За дружбу.

Отсалютовав мне бутылкой, глотнул и протянул её обратно.

– Ланс де Прелар, – поклонившись, представился его спутник. – К вашим услугам, сударь. За дружбу!

Протягивая мне ёмкость, он улыбнулся столь широко и открыто, что последние остатки моей неприязни к нему улетучились. Мне даже странным показалось, что буквально пару минут назад я намеревался воткнуть в него шпагу.

Вино, разлитое в стеклянные бутылки, стоило недёшево. Я бережно принял драгоценный сосуд.

– Георг де Вилар, – представился я. – К вашим услугам, господа. За дружбу!

Вино показалось мне излишне терпким. Впрочем, к знатокам я себя отнести никак не мог ввиду малой практики. Разбираться в винах дядюшка меня, к сожалению, не учил.

– Замечательное вино, – тем не менее сказал я, возвращая бутылку и не желая показаться невежливым.

– Лучшее! – воскликнул Ланс. – Бургундское – лучшее!

– А вы, часом, не из Бургундии? – поинтересовался я.

Ланс заухмылялся ещё сильнее, но тут вмешался Венсан.

– Георг, – сказал он, глядя мне за спину. – Это же ваша лошадь?

– Одисеей! – заорал я обернувшись. – Одиссей!!! Стой, мерзавец!

…

Одиссей, видимо, вознамерился познакомиться с могучими собратьями, на которых восседали всадники в броне. Я успел вовремя и оттащил его, чувствуя, как горят от стыда мои уши и не поднимая глаз, чтобы не увидеть насмешку. Затевать сейчас ссору мне казалось неприличным, да и было серьёзное опасение, что ко мне могут не отнестись с должным уважением. Скорее, я могу оказаться в смешном и глупом положении. Слава Господу, никто из блестящих всадников ничего не сказал в мой адрес и в адрес моего чересчур любопытного коня.

– Ну, знаешь, – раздражённо сказал я Одиссею. – Твоё поведение…

Но он фыркнул в ответ с таким невинным видом, что я не стал продолжать наставление, поняв его бесполезность.

– Выдрать бы тебя хорошенько!.. И выдеру, вот увидишь! – пообещал я.

Одиссей недоверчиво мотнул головой и коротко заржал.

Когда я вернулся, Ланс тут же протянул мне бутылку.

– Держите, Жорж.

– Георг! – поправил я, глянув на него с подозрением.

– Простите, Георг, – послушно поправился он и я с облегчением выпил.

Мы расположились поудобнее и, вследствие нашей молодости и наличия схожих интересов, быстро разговорились. Им обоим тоже было по 16 лет, как и мне.

Венсан и Ланс действительно оказались родом из Бургундии. Ланс был сыном барона де Прелара, господина, очевидно, довольно состоятельного, насколько я понял. Ланс являлся третьим по старшинству сыном, которому, согласно принятому обычаю, следовало идти по духовной линии. Но третий сын яростно взбунтовался против обычая, желая стать военным, и его отец не смог этому желанию воспрепятствовать, а в итоге даже и вынужден был его поддержать. Глядя на разбойничье веснушчатое лицо Ланса, я с пониманием отнёсся к этому отцовскому решению. Действительно трудно было представить такого строптивого молодца в сане священнослужителя. Разве только исполненным Веры и творящим чудеса? Но я лично не видел священников с подобной силой Веры и не мог представить, как они выглядят. Только вероотступника пока довелось увидеть.

Поместье Венсана располагалось недалеко от владений барона и молодые люди одного возраста, хотя и столь непохожие по темпераменту, дружили с детства. Венсан, в отличие от меня, был не единственным сыном, но старшим. Однако он добровольно выбрал военную стезю, передав права на наследство младшему брату и вместо него поехав служить королю. Решение тоже весьма необычное и нарушающее установленные правила. Таким образом, в нарушении правил друзья также сошлись. Но если, глядя на Ланса, я понимал, почему он настоял на своём выборе, то мотивы Венсана представлялись мне неоднозначными. В нём чувствовалась некая загадка. Хотя, может он просто решил отправиться за другом?

Оказалось, что в Париж друзья прибыли уже больше недели назад.

– Каждый день меня сюда таскает, – доверительным тоном поделился Венсан. – Всё любуется на жандармов. А эти господа решительно не принимают его в свою компанию. И наш герой грустит.

Ланс скорчил преувеличенно огорчённую рожицу, но мне показалось, что он и вправду переживает.

– А что так? – осторожно поинтересовался я, боясь задеть. – У вас ведь, кажется, хватает средств?

– Хватает, – кивнул Ланс. – Средств хватает… Говорят, ростом не вышел… И родом.

Последнее он сказал со злостью и пнул ни в чём не повинную землю. Впрочем, тут же отмахнулся пренебрежительно рукой и протянул её ко мне за бутылкой, в которой живительная влага плескалась уже на самом дне.

– А вы? – ещё более осторожно спросил я у Венсана.

– Мне это неинтересно, – спокойно ответил тот. – Время тяжёлой кавалерии безвозвратно ушло. Я вижу более разумную возможность для применения своих сил… Осталось убедить этого ослоподобного упрямца.

Он кивнул на Ланса. Тот вроде бы не собирался обижаться на подобные сравнения, только лишь недоверчиво хмыкнул.

После этих слов я исполнился ещё большим уважением к Венсану, в точности повторившему рассуждения моего дядюшки.

– И какую же возможность? – с интересом спросил я у него, с азартом, чувствуя, что могу сейчас в самой полной мере решить третью на сегодняшний день задачу.

– Какую? – переспросил Венсан и посмотрел на меня с улыбкой. – А не прогуляться ли нам?

…

Первым делом мы отправились в конюшню, в которой содержались лошади моих новых приятелей. Где Одиссей, раз уж был сегодня столь дружелюбно настроен, мог подружиться с ними, как я подружился с их хозяевами. Седельные сумки я оставил под присмотром служителя, и мы направились в трактир.

Трактир выглядел довольно презентабельно и дороговато для меня в моём нынешнем финансовом положении, но отставать от новых товарищей мне уже представлялось безумием. Ланс тут же заказал жареных на вертеле рябчиков и ещё вина. Мы выпили его в ожидании. Я чувствовал себя превосходно и с каждой минутой всё лучше.

О себе я рассказывал охотно, ничего не скрывая. Да и скрывать мне было особенно нечего. Единственное – недавно приключившейся со мной историей я не собирался делиться. Не рассказывать её вообще никому решил ещё по дороге. Ведь как это выглядит со стороны? Один дворянин пришёл в гости к другому дворянину и заколол того шпагой прямо у него в доме. Следом вообще отрубил хозяину топором голову и вдобавок сжёг его дом. Прелестная история. А все свидетельства – это только рассказы простолюдинов, которым всё равно никто никогда толком не верит и вдобавок свидетельство этого самого дворянина, который подобное и сотворил. И ему тоже, получается, особенно верить не стоит. Честь честью, но когда на кону виселица, мало ли что человек может сказать? Вот и выходило, что про историю эту лучше всего напрочь позабыть. Про поединок с гасконцем рассказывать было можно, по здравому размышлению. Но последующие события довольно сильно затмили его в моём сознании, да и всё равно эти события оказывались связанными. Так что я решил и про дуэль помалкивать.

…

Рябчики оказались приготовлены восхитительно. Мы запивали их вином, весело смеялись и как-то незаметно перешли уже на "ты". Я с удовольствием поглядывал на хорошенькую девушку, прислуживающую нам, и чувствовал настоятельную потребность совершить какой-нибудь благородный поступок.

– Георг, как, ты говоришь, называлась эта птица? – слегка заплетающимся языком спросил Ланс, поглядывая на лежащий на лавке мой берет.

– Попугай, – гордо ответил я, вытащил перо из берета и передал его Лансу.

Тот покрутил перо перед глазами, неосторожно коснулся им носа и тут же оглушительно чихнул.

– Красивое, – прокомментировал Ланс, вытирая рукавом слезящиеся глаза.

Мы с Венсаном рассмеялись.

– Дарю, – великодушно сказал я. – Носи. К твоему камзолу оно подходит лучше.

– Ты думаешь? Нет ну… Благодарю, дружище. Венс, а?

– Да. К твоему камзолу оно подходит лучше, – не без ехидства заметил Венсан.

Ланс с подозрением воззрился на друга.

– Ты просто завидуешь, – сказал с обидой.

– Несомненно! – подтвердил его друг с таким видом, что мы с Лансом рассмеялись и Венсан нас тут же поддержал.

– Эй, красавица! – крикнул Ланс, помахивая пером в руке. – Подай-ка нам ещё этого славного вина!

– Венсан, – наконец вспомнил я. – А про какую это возможность ты говорил?

– Граф де Гибларт намерен сформировать свою роту лёгкой кавалерии.

Ланс на эти слова пренебрежительно махнул рукой и демонстративно отвернулся. Венсан терпеливо вздохнул.

– И что же? – потребовал я продолжения.

– Это будет рота, целиком состоящая только из дворян. Понимаешь? Роль лёгкой кавалерии в современной войне меняется. Нужен не просто сброд, наскакивающий с фланга, палящий из аркебуз и поспешно удирающий. Лёгкая кавалерия способна выигрывать сражения!

– Ха! – сказал Ланс, вроде бы отвернувшийся и не слушающий.

Венсан с подозрением посмотрел на меня, и я понял, что пора его подержать.

– Совершенно согласен с эти утверждением. Мой дядя считает точно так же. А я его прилежный ученик.

– Граф намерен создать роту, которая послужит образцом для устройства новой лёгкой кавалерии Франции. И как несложно предположить, именно из этой роты впоследствии будут выбирать командиров для остальных рот. И полков… Конечно, некоторые могут прямо сейчас купить себе лейтенантский патент, и всё это их не особенно интересует. Но для меня…

Ланс дрогнул спиной и повернулся, глядя на товарища уже с ненаигранной обидой.

– При чём тут это! Я просто… Ну… Лёгкая кавалерия это…

– А когда же граф начнёт производить набор? – жадно спросил я, не дождавшись от Ланса внятного окончания.

– То есть, вы бы тоже были не против туда поступить? – спросил Венсан с улыбкой.

– Конечно. Звучит весьма разумно. Если всё именно так, как вы… А мы ведь, кажется, на "ты" переходили?

– Да, Георг, ты прав. Но мы ведь за это, кажется, не пили?.. Милая девушка, принесите нам, пожалуйста, ещё этого славного вина.

Выпили за переход на "ты". У Ланса при этом сохранялся кислый и рассеянный вид, но, выпив, он хватил кулаком по столу.

– Эх! – сказал. – Сдаётся мне, что мы ещё пожалеем об этом решении… Но я с вами, господа!

– А как же лейтенантский патент? – с невинным видом поинтересовался Венсан.

– Эх!.. Дружба важнее патентов! Нужно держаться вместе! – Ланс размашисто махнул рукой. – Эй, – взревел он следом. – Убери-ка руки, мерзавец, от этой девицы, не то познакомишься с моей шпагой!

Обернувшись, я увидел группу купцов, праздновавших что-то за одним из столиков, стоявшую возле них служанку, и постарался сделать лицо построже, хотя оно у меня так и норовило расплыться от удовольствия.

– Так-то, – проворчал Ланс, усаживаясь на место, поскольку купцы, обменявшись короткими взглядами, решили с нами не связываться. – Кстати, Г-георг, насчёт дружбы – ты ведь только приехал и жилья ещё себе не завёл?

– А? Ну да… Совсем з-забыл.

– А поселяйся с нами, дружище. У нас там пять комнат, а? Как ты на это смотришь?

– С удовольствием смотрю! А сколько это?.. Ну… Денег с-сколько?..

– Да нисколько! Мой отец… Бар-р-он… де Пр-релар! – Ланс грозным взглядом обвёл трактир. – За всё платит! Деньги… Деньги мы будем тратить!.. Зачем нам деньги, нас всё равно скоро убьют…

Ланс поник головой, скорбно поджав губы.

– Нет, ну я так…

Я попытался возразить, но Венсан успокаивающе придержал меня за руку, согласно кивая.

– Нам пора, – сказал он. – Милая, сколько с нас там причитается?

– Да, – поддержал я, чувствуя, что и в самом деле пора на воздух, и полез в карман за кошельком.

– Нет! – прихлопнул мою руку Ланс. – Я сам! Н-не нужно.

– Нет, ну я так…

В итоге он настоял, весьма щедро расплатился, потрепал служанку за розовую пухлую щёчку, и мы вывалились на вечернюю улицу.

…

Когда я открыл глаза, мне в первый миг показалось, будто я всё ещё нахожусь в мрачном жилище того вероотступника, которому отсёк голову. А может, и не отсёк? Может это только… И я сейчас… У меня точно так же отчаянно ломило виски и затылок, как тогда. Я тихонько застонал зажмурившись.

Да нет. Не может быть. Я снова осторожно открыл глаза. В помещении было довольно темно, но само помещение оказалось неплохо обставленным и казалось уютным. Да и темнота была вызвана тяжёлыми задёрнутыми шторами, сквозь разрез которых струился солнечный свет.

Я лежал в хорошей кровати, накрытый одеялом. Причём, кроме этого одеяла на мне больше ничего не было, как оказалось. Я неловко приподнялся в кровати и, прищурившись, разглядел стул невдалеке, на котором аккуратно висел мой камзол, лежали аккуратно сложенные штаны, рядом аккуратно стояли мои сапоги, а на штанах лежала аккуратно сложенная перевязь со шпагой.

Эта отвратительная аккуратность совершенно не соответствовала моему нынешнему состоянию. Я со стоном откинулся обратно на подушку. Прищуриваться было больно. Вообще, быть живым было больно. Возле кровати стоял столик. На столике стоял кувшин. Трясущейся рукой я с надеждой потянулся к кувшину. В нём оказалась вода. Не веря своему счастью, я приник к кувшину.

Так. Ладно. Где я и как я здесь оказался? Последнее, что я помнил, это как мы втроём с Венсаном и Лансом идём, обнявшись, по узкой тёмной улице и поём. Весьма громко. Поём мы "Бедную красотку Мариэль", старую солдатскую песню.

Хорошая песня. А нет – есть ещё воспоминание.

Лошади. Морда Одиссея. И я пытаюсь на него забраться, но у меня не выходит, потому что Одиссей без седла.

На этом воспоминания заканчивались. Оставалось непонятным – удалось мне залезть на Одиссея или нет? И где я? И как я сюда попал?

Я снова тихонечко застонал. Тиски, сжимавшие голову, немного разжались, видимо, размокнув от действия выпитой влаги. Но стонать было приятно. Я ещё немножко постонал.

Раздался тихий стук. Стучали в дверь комнаты.

– Да-да, – неуверенно сказал я.

Дверь открылась и в комнату вошёл человек, держа в руке поднос, на котором стояла кружка. В полумраке я не мог разглядеть, что это за человек. Но на нём была ливрея.

– Голубчик, – сказал я. – Отдёрни-ка шторы.

Человек с поклоном поставил поднос на столик и сделал, что я велел. Солнечный свет показал мне немолодое гладко выбритое лицо с учтиво опущенными глазами.

– А это что? – спросил я, показав глазами на поднос.

– Это необходимый вам сейчас эликсир, сударь. Господин велел мне заботиться о вас, как о нём самом, потому я взял на себя смелость предложить.

– Господин… Твой господин Венсан? – догадался я.

Мне показалось, что на лице слуги мелькнула пренебрежительная ухмылка. Мелькнула и тут же исчезла.

– Нет, сударь. Мой господин – Ланс де Прелар, сын барона де Прелар!

– Понятно, – кивнул я, но от кивка голова снова будто взорвалась. – И как тебя звать? – страдальчески поморщившись, спросил я.

– Тибо, сударь.

– Понятно.

В этот раз я не стал кивать. В движениях сейчас следовало соблюдать наивысшую осторожность.

– Эликсир, говоришь?

– Именно.

– Ну, давай. Целебный эликсир мне сейчас крайне нужен. Ты себе не представляешь насколько.

– Отчего же не представляю, – негромко пробормотал Тибо.

– Что? – с подозрением посмотрел я, но он уже с поклоном сунул мне поднос.

– Так это же вино! Кислятина какая! – воскликнул я попробовав.

– Молодое анжуйское, сударь, – подтвердил Тибо. – То, что вам сейчас необходимо, поверьте. Пейте.

Я послушно допил до дна и без сил откинулся на подушку.

Глава 6

Открыв через некоторое время глаза, я обнаружил, что Тибо всё ещё стоит возле кровати.

– Как вы себя чувствуете, сударь? – с поклоном осведомился он, встретив мой взгляд.

Первым порывом было возмутиться подобной бестактностью, но я всё же для начала решил прислушаться к себе. Осторожно мотнул головой. Она не болела. То есть, совершенно. И вообще – в моём самочувствии явно произошли значительные перемены.

– А ты знаешь, Тибо, неплохо! – с воодушевлением заметил я. – Очень даже неплохо!

Я сел в кровати, пошевелил руками, ногами, ещё помотал головой.

– Чёрт возьми, весьма даже неплохо! Но как?! Молодое анжуйское, говоришь?

– И ещё кое-что, сударь.

– И что же? Что там за "ещё кое-что"?

– Не могу сообщить, сударь. Это семейный секрет, – Тибо снова учтиво поклонился.

– Как? Что за…

Но негодовать в подобной ситуации показалось мне неблагородным. Семейные секреты могут быть и у слуг. Почему нет? В конце концов, то, что сотворил со мной Тибо, было похоже на чудо. Чудо? Я с подозрением посмотрел на его бесстрастную физиономию. Да нет, вряд ли. Вообще, у меня был небольшой опыт по части употребления вина, и в таком количестве, как вчера, я употребил его впервые. А ведь я мог ещё и не помнить всей правды об этом самом количестве.

Я откинул одеяло и свесил ноги с кровати. Рубашки моей нигде поблизости не наблюдалось. Как и подштанников.

– Тибо, а где-е…

Я показал рукой на своё голое тело.

– Вы вчера изволили тошнить, сударь. Перед тем как лечь спать, – Тибо снова учтиво поклонился.

– Да?

Я с удивлением попытался вспомнить. Впрочем, безуспешно. Что, возможно, было и к лучшему.

– Надо же… И что теперь, э-э?..

– Я могу предложить вам бельё моего господина. Правда, оно может быть вам несколько мало…

– Валяй, – махнул я рукой. – Предлагай.

Тибо с поклоном вышел из комнаты. В ожидании я немного поболтал ногами, с наслаждением чувствуя возвращающуюся бодрость. Снадобье действительно казалось волшебным. Затем я встал и босиком подошёл к окну. Комната находилась довольно высоко – я видел в основном только крыши и сиявшее над ними солнце. Вид из окна был дивно хорош. С восторгом я понял, что нахожусь как раз в одном из тех зданий, которые меня так впечатлили своими размерами.

Я распахнул оконную раму и высунулся. Да, так и есть! В этом здании было пять этажей, а комната располагалась в мансарде. Внизу суетливо двигались такие маленькие с этой высоты люди. Во мне проснулось совершенно детское желание что-либо бросить вниз или хотя бы плюнуть. Не в прохожего, конечно, просто посмотреть на падение. Но я мужественно преодолел сей порыв. В дверь комнаты вновь постучали, и я вернулся на кровать.

– Да-да, – сказал.

Это вновь оказался Тибо со стопочкой белья. Мне понравилась его деликатность.

Тибо вознамерился было помочь мне одеться, но я не позволил.

– Не надо, – отстранил. – Не люблю этого.

У нас в семье подобная помощь слуг была не принята, так что мне казалось неприятным, если меня будут одевать чужие руки. Да и вообще, что я – маленький?

Я облачился в бельё, натянул чулки, также принесённые Тибо. Рубашка действительно оказалась немного тесноватой, но, впрочем, вполне терпимо. Тибо принёс мои штаны и сапоги. Поглядев на свои штаны в его руках, я вдруг с ужасом вспомнил, что совершенно не помню, когда видел в последний раз свой кошелёк. И вообще где он. Должен был быть в кармане, но так ли это? Приняв штаны из рук слуги, я первым делом сунулся в карман, постаравшись, впрочем, сделать это с достоинством. Кошелёк оказался на месте, и я облегчённо выдохнул. Достал и взвесил на руке – кажется, вес не изменился. Хотя он ведь мог оказаться теперь набитым просто медью? Тибо учтиво смотрел в сторону. Мне не хотелось при нём пересчитывать содержимое, как-то это представлялось не особенно благородным. Я ещё раз посмотрел на отвернувшегося Тибо и мне захотелось его отблагодарить. Меди ему отсыпать? Я сунул руку внутрь и сразу на ощупь понял, что с содержимым всё более-менее в порядке. Нашарил су.

– Тибо, – позвал. – Держи.

Слуга с почтением воззрился на серебряную монету в моей ладони, затем аккуратно её принял, подставив свою ладонь.

– Твой эликсир просто чудесный. Благодарю. Так что – не откроешь секрет? – шутливо поинтересовался я.

– Не могу, сударь, – поклонился Тибо.

– Ну и ладно.

Я натянул штаны, сапоги, притопнул.

– Давай-ка теперь умоемся.

В углу стоял небольшой таз, рядом кувшин, над ним висело небольшое зеркало. Возле стояла ночная ваза с крышкой.

– Хотя погоди. Мне надо нужду справить. Малую, – зачем-то уточнил я. – Выйди пока, я позову.

…

Мыло оказалось хорошим – душистым, кастильским. Захотелось даже шею им намылить. Тибо с невозмутимым видом поливал мне в ладони. Затем я достал из кармашка камзола драгоценный наследственный черепаховый футлярчик с новой зубной метёлкой, купленной матушкой в дорогу.

– Всё, – отпустил я Тибо. – Иди.

В зеркале отражался вполне нормальный я. Разве что волосы чересчур всклокочены, нужно хорошенько расчесаться.

Зубного порошка вот только не оказалось, но снова звать слугу мне не хотелось, потому я просто намылил зубную метёлку.

…

Тщательно застегнув камзол и прихватив перевязь со шпагой и кинжалом, вышел из комнаты. Я, конечно, помнил, что Ланс приглашал меня разделить с ним жилище, но, возможно, вчера произошли ещё какие-то события, о которых я не помнил, но которые могли это приглашение аннулировать. Подобное вполне можно было допустить, учитывая бессвязные обрывки моих воспоминаний. Поэтому я решил пока держаться независимо, и ни в коем случае не показаться навязчивым. Только не это. Хотя, признаться, комната, в которой я ночевал, мне ужасно понравилась и у меня были серьёзные подозрения, что подобную я себе позволить не смогу. Разве что на короткий срок. И этот дивный из окна. Но всё равно – навязываться было бесчестным. В этом вопросе требовалось проявить крайнюю щепетильность.

Хоть физически я себя и ощущал в данный момент вполне комфортно, благодаря эликсиру Тибо и умыванию, но всё же некое неотчётливое чувство вины у меня несомненно присутствовало, именно оно, видимо, и требовало внутри меня подобной щепетильности.

Дверь комнаты открылась в коридор, в котором была ещё одна боковая дверь, ещё дверь коридор закупоривала, а сам коридор вывел в довольно просторное помещение с тремя окнами и ещё двумя дверями. Возле одного из окон на стуле сидел какой-то старикан довольно древнего вида и читал книгу. При моём появлении он почтительно, но не особенно быстро поднялся. На нём была несколько потёртая ливрея. Кроме него в комнате больше никого не обнаружилось. Посередине стоял стол, накрытый обширной салфеткой. Под салфеткой угадывалась посуда. Ещё в комнате присутствовала пара симпатичных диванчиков и несколько мягких стульев. Выглядело всё весьма пристойно.

Я немного поозирался, посмотрел на висящую на стене картину с одиноким деревом посреди пшеничного поля. Картина мне тоже понравилась. Из-за одной из дверей доносились неразборчивые голоса. Возможно, Ланса и Тибо, но уверенности в этом не было.

Я неспешно приблизился к старику, который довольно нагло меня разглядывал.

– Ты, верно, слуга Венсана? – спросил я.

– Именно так, сударь – скрипуче откликнулся он, лишь обозначив почтительный поклон.

– Как звать?

– Леопольд, сударь.

Я замер, покусывая губу и борясь с отчаянным желанием расхохотаться. Леопольдов я в жизни ещё не встречал, но этот старикан меньше всего подходил к тому образу, который возникал у меня при упоминании данного имени.

– Угу, – промычал я, всё ещё сдерживаясь, мне не хотелось обижать человека насмешкой на пустом месте. – Подобный льву, значит?

– Именно так, сударь.

Я ещё сильнее закусил губу и даже вынужден был на некоторое время будто невзначай отвернуться.

– Что читаешь?.. Леопольд.

Снова пришлось отвернуться, внезапная смешливость буквально одолевала меня.

Слуга закрыл книгу, которую держал с заложенным внутри пальцем и протянул её мне, вновь почтительный поклон лишь слегка обозначив.

Я всмотрелся в имя автора, и моя насмешливость немного угасла.

– Плутарх?.. Надо же… Тебя интересуют жизнеописания древних римлян, Леопольд?

– Отчасти, – скрипуче отозвался старик, в этот раз даже и не обозначая почтительный поклон.

– Ну, – сказал я. – Не осмелюсь тебе мешать в столь благом занятии. Продолжай.

Даже не поблагодарив меня, наглый старикан снова уселся и раскрыл книгу. Леопольд. Надо же.

Я устроился на одном из стульев возле стола, намереваясь внимательнее прислушаться к доносящимся из комнаты голосам, но там теперь будто нарочно воцарилась тишина.

Досадливо вздохнув, я подумал о том, что не отобрать ли мне сочинение славного Плутарха у наглого Леопольда. Освежить память. Но тут раскрылась другая дверь, из-за которой никаких голосов слышно не было. На пороге стоял Венсан. Старикан Леопольд при его появлении и не подумал вставать.

Я с некоторой неуверенностью всмотрелся в Венсана, не понимая, нужно ли мне подниматься со стула, чтобы его приветствовать. Всё же я был не дома и чувствовал себя немного не в своей тарелке. Тем более, вчерашний день из-за зыбкости воспоминаний казался уже довольно далёким. Но Венсан с такой приветливой улыбкой шагнул в мою сторону, что я тут же вскочил со стула и устремился к нему. Он протянул руку, и я подчёркнуто церемонно её пожал.

– Доброе утро, Георг, – с улыбкой сказал Венсан. – Прекрасно выглядишь!

– Это благодаря поистине волшебному эликсиру, которым меня подчевали, – откликнулся я, тоже улыбаясь.

– О да! Эликсир старины Тибо спасает! Сначала мы спасаемся от скуки, а потом нас спасает его эликсир.

– И часто вы так спасаетесь от скуки?

– Настолько усердно как вчера – впервые. Что, очевидно, можно поставить тебе в заслугу!

В заслугу? Я вновь попытался вспомнить ещё что-нибудь, кроме тех скудных обрывков, и вновь безуспешно. Венсан, видимо, заметил появившееся на моём лице замешательство и поспешил меня ободрить.

– Всё было чудесно, – сказал он, тронув меня за плечо. – Особенно…

Но его прервал довольно громкий гневный возглас, донёсшийся из-за другой двери, откуда через миг буквально вылетел Тибо и замер, закрыв дверь и прижавшись к ней спиной. В дверь изнутри что-то довольно увесисто бухнуло. Немного подумав, я решил, что кружка. Или кувшин? Лицо Тибо при всём при этом сохраняло невозмутимость. Мы с Венсаном переглянулись и весело засмеялись. Через непродолжительное время дверь ударила в спину Тибо. Он поспешно посторонился, дверь раскрылась и в щель высунулось перекошенное страданием лицо Ланса со стоящими дыбом волосами.

– Как вы можете смеяться? – простонал он.

– На тебя что, не подействовал эликсир? – осведомился я у страдальца.

– Я не могу это пить! Фу! Гадость! – сморщился Ланс.

– Дружище, соберись с духом, – сказал Венсан. – Ты же мужчина! Возьми и выпей!

– Ну хорошо! – снова простонал Ланс. – Хорошо! Давай мне свою отраву, демон!

Ланс распахнул дверь шире, нетвёрдой походкой подошёл к столу и плюхнулся на стул, обхватив лицо ладонями. Тибо шустро юркнул в комнату, показался из неё с пустым подносом и вышел в коридор. Видимо, в дверь ударила всё-таки кружка, сделал я окончательный вывод.

– Георг, – придушенным голосом спросил Ланс, немного раздвинув ладони. – Тебе понравилась твоя комната?

– О да! – ответил я. – Комната великолепна!

Кажется, моё намерение быть щепетильным совершенно не пригодилось. И славно!

Ланс был в халате и домашних туфлях. И Венсан был в халате. Один я в сапогах и камзоле, что выглядело немного по-дурацки. Как оказалось, не я один об этом подумал.

– А у тебя есть халат? – простонал Ланс, в этот раз не отрывая ладоней от лица.

– Нет. Но я его всенепременно куплю. Глядя на вас, господа, я понимаю, что это самый необходимый элемент одежды.

Венсан засмеялся и даже Ланс коротко хрюкнул в ладони.

– У меня там есть, – простонал он. – Возьми. Всё равно нас скоро убьют.

– Друг мой, – проникновенно сказал я. – Мне близки эти чёрные мысли. Ещё совсем недавно мне представлялось, будто я уже умер. И что меня провезли, минуя Чистилище, сразу в ад. Что показалось мне крайне несправедливым и обидным. Почему не общим порядком? Не как всех добрых католиков? Разве на такую привилегию я рассчитывал при жизни?

Ланс снова хрюкал в ладони. Я чувствовал себя в ударе.

Тут появился Тибо с подносом и кружкой на нём.

– Ланс, – сказал Венсан сквозь смех. – Давай, друг. Ты нам нужен.

Ланс оторвал ладони от лица, с отвращением посмотрел на кружку, затем решительно взял и, давясь, выпил до дна. Отставив кружку, он схватился рукой за рот и замер, переводя взгляд с меня на Венсана. Мы успокаивающе ему кивали. Через некоторое время страдалец убрал руку и снова закрыл ладонями лицо. Тибо застыл возле своего господина.

– Вид тут чудесный, – сказал я, отойдя к окну. – Просто невероятный.

Присел на широкий подоконник. Старина Леопольд спокойно читал своего Плутарха, не обращая ни на кого внимания. Вид на Леопольда тоже добавлял уюта, как ни удивительно. Венсан поднялся со стула и тоже подошёл к окну. Оказалось, что он уже неплохо ориентируется на местности. Мы раскрыли окно и Венсан стал показывать мне, где и какие достопримечательности расположены в нашем секторе обзора.

– Да не там это! – вдруг послышалось сзади.

К нам довольно бодро приковылял Ланс. Волосы его были по-прежнему всклокочены, но лицо разгладилось.

– Вон там этот мост, – ткнул он пальцем. – А монастырь за ним! Куда ты показываешь?

Похоже, эликсир снова сотворил чудо. Мы бурно поддержали возвращение к жизни нашего товарища.