# Нейронастройщик

Ярик Бо

Можно ли изменить себя изменив мозг?

Можно ли изменить мир изменив мозг?

Можно ли стать свободным в мире, где те, на кого ты работаешь, могут изменить твою жизнь, тебя?

## Нейронастройщик


Еще вчера я видел звуки.

Не в первый раз.

Такое происходит, когда сигнал из внутреннего уха уходит в затылочную часть мозга. Это необычное ощущение, но только в первый раз, потом привыкаешь. Человеку вообще очень быстро наскучивает всё новое и необычное. В такие моменты я не слышу, что за стеной кто-то находится, я это вижу, слова представляются буквами или образами, и так во всем. Сейчас я уже слышу звуки, как и любой другой человек, не измененный.

Моя рука продвигается по голове, ото лба к затылку. Гладкий карбоновый череп, приятный на ощупь. Я – человек, и у меня заменена кость черепа. Ближе к затылку расположены контакты для соединения с нейрографом.

Два часа реабилитации – как всегда. Ничего критичного. Штатный сброс измененных нейросвязей к изначальным установкам. После процедуры мысли немного подтормаживают, и рефлексы сбоят, но это длится не долго. Несколько роботизированных рук удерживают меня в воздухе, сгибают и разгибают ноги, руки, скручивают меня, стимулируют каждую мышцу, чтобы никакой импульс не потерялся при перестроении. Согласитесь, неприятно, если вдруг у вас пальцы или одна из ног не будут функционировать? Зрительные, звуковые, обонятельные рефлексы, даже запах дерьма подсовывают. Могли бы и не делать этого. Мир ничего не потеряет, если перестанет чувствовать этот запах.

Мышечный тонус в норме.

Иннервация в норме.

Рефлексы в норме.

Органы чувств в норме.

Произносит вежливый искусственный женский голос , его невозможно отличить от настоящего – слишком правдивый. Для естественности ему добавили систему случайной интонации, реверберации, дефекты речи – неявные, только нюансы, как у настоящего человека, когда он жует, случайно прикусывает язык или подбирает слюни. Легкие, едва заметные, но они в корне меняют характер речи, наполняют настоящностью. Она никогда не произносит одно и то же слово одинаково. Во всяком случае, я не замечал такого.

Руки опускают меня на пол. Надеваю комбинезон, выхожу из реабилитационной комнаты. Иду к своему рабочему месту, где меня уже дожидается блок внешней памяти, изъятый перед процедурой сброса. Просторное круглое помещение, где располагаются рабочие места всего оперативного состава организации. Мне необходимо проверить все данные, и в случае необходимости добавить или разъяснить некоторые моменты.

Несколько необязательных правок, без которых дешифровщики и так сопоставят все факты. Удалил ненужную информацию. Я привык делать свою работу хорошо – так меня научили. Три часа, и я свободен. Официально начинается неделя моего обязательного отпуска после задания – по протоколу. Только я не тороплюсь вставать из-за стола.

Сколько? Четырнадцать раз. В голову, после заданий, приходит одна и та же мысль – кто я? Для чего я существую? Что бы меня переделывали под разные задачи и отправляли… да, можно сказать, на убой. Конечно, я лучший, и они дорожат мной, поэтому отправляют на самые сложные задания. Ведь это вполне логично. Я ценен ровно настолько, насколько ценны результаты моих действий.

Сколько? Каждый раз я понимаю, что восстановление не происходит бесследно, каждый раз небольшое изменение закрепляется, остается со мной навсегда.

Сколько? Пять раз я думал, о том, чтобы покинуть это место, и отправиться куда-нибудь, где меня не будут трогать. Где я перестану быть вещью. Перестану быть предметом восхищения безумного гения.

Сколько? Два раза я подавал заявление на увольнение. Меня не отпустили. Более того, намекнули, что это «нежелательный» жест. Они попросили больше так не делать.

Белый пустой коридор, стеклянные двери по обе стороны: все видно, все доступно, все открыто. Я останавливаюсь напротив кабинета Александра Петровича. Ему почти семьдесят, но одно из моих изменений уточняет – шестьдесят девять лет, десять месяцев и четырнадцать дней. Седые, почти белые волосы, аккуратно уложенные. Он не выглядит на свой возраст, осанка военного, а не ученого отдавшего профессии всю свою жизнь. И все же за этим стоит боль. Он хмурится, показывает средний палец. Такое себе приглашение зайти.

– Как ты, Мишаня? – спрашивает он.

Я не отвечаю на этот вопрос, он риторический. Александр Петрович итак прекрасно знает, что все хорошо.

– Молчишь, засранец?

– Идем? – спрашиваю я.

Он поднимается. Его правая нога немного сгибается в колене – отсидел. Каждый раз одно и тоже. Физиотерапевты предупреждают – необходимо больше двигаться, а он посылает их. Он посылает всех, и меня тоже, и начальство. Хотя тут не все так однозначно. Ведь начальство то и появилось из-за него, из-за его достижений в исследованиях. Поэтому он посылает всех, кто мешает ему заниматься работой или говорит, что работу можно иногда прерывать.

Он принудительно выключает все. Этой привычке больше лет, чем я живу на этом свете, так что молчу. С терпением у меня все в порядке.

На проходной мы проходим через сканер, потом проверку документов. Александр Петрович ворчит, что пора бы его запомнить, а не требовать пропуск. Ворчит, что эта охрана ни на что не годится, ведь он ежедневно выносит свои мозги за территорию.

Этот дед прекрасно знает, что на него охотятся конкуренты, но ни в какую не хочет перебраться в общежитие при организации. И меня приставили его охранять. Точнее, он сам попросил, и не скрывает. Я к этому отношусь скептически. В измененном режиме я чертовски опасен. Но сейчас… Да, физическая форма у меня прекрасная, и в равном поединке дам фору любому, в том числе незначительно измененному. Но использовать меня как защитную единицу, готовую отразить настоящую, спланированную атаку – не разумно.

– Ты прочел мою работу? – резко спрашивает Александр Петрович, когда мы останавливаемся перед пешеходным переходом.

– Да. Кто этот испытуемый? Почему у него именно такие…

– Активные дендриты, да, потрясающие. – чуть ли не с обожанием говорит он. – Ты познакомишься с ним. Обязательно.

Нечасто его увидишь таким. Только вот каждый подобный эмоциональный всплеск касается исключительно работы и исследований.

Активируются оранжевые силовые барьеры, запрещающие въезд транспорта на перекресток. Мы переходим дорогу. Людей почти нет, несмотря на вечер перед выходными. Тротуар от дороги отделяет цветущая акация. Сладковато-чарующий аромат окутывает весь город. Я оглядываюсь назад, белые кроны деревьев сливаются с мраморной отделкой зданий «Заслона». Можно ли считать его градообразующим? Безусловно. Самый центр города, самая горячая и кипящая его часть. Сначала оно планировалось исключительно как часть оборонной структуры. Но к услугам нейронастройки начали прибегать все больше людей. Конечно, как любая, военная организация, одной настройкой дело не ограничивается.

Чуть дальше, через восемь кварталов от «Заслона», располагается «Технология» – молодая, быстро развивающаяся корпорация. Они активно вербуют людей конкурентов. Но благодаря этому быстро подтягиваются на высокий уровень.

До дома Александра Петровича метров пятьсот. Четыреста шестьдесят один – мозг выдает уточнение. С этими правками я сталкиваюсь все чаще. Нет, меня это не беспокоит, это последствия, и в общем-то вреда от них нет.

Многоэтажные стеклянные вертикали переливаются всеми возможными цветами, создавая образы, то океана, то песчаных пустынь, рекламируя места отдыха. Там появлялся и «Заслон», вся его территория с высоты полета дрона, это ведь имидж города.

Вертикаль «Нейро» – жилой комплекс, символизирующий прорыв в науке. Пятьдесят тончайших столбов, соединенных между собой тросами. Через равные промежутки на этих столбах находятся утолщения, которые представляют собой жилые капсулы. Между капсулами курсируют лифты, которые перемещаются во всех плоскостях. Всё это накрыто огромным стеклянным куполом. Издалека кажется, что все эти утолщения-квартиры повисли в воздухе. Я даже не хочу знать стоимость местных апартаментов, да они и не продаются.

На одном из верхних этажей, на двести пятьдесят первом, находятся апартаменты Александра Петровича. Собственно, он заслужил. За полувековой вклад, за прорыв. Мы поднимаемся. Небольшой холл перед входом в апартаменты.

– Дальше я сам. – твердо и уверенно, почти заносчиво произносит профессор.

– Я должен проверить. – отвечаю спокойно и внимательно смотрю на него.

На самом деле мне не нужно ничего осматривать. Мне нужно убедиться, что все пройдет, как договаривались.

Он отводит взгляд, выдыхает, и указывает на дверь. Я делаю вид, что осматриваю.

– Чисто.

– Еще бы было грязно… – брюзжит Александр Петрович.

Я смотрю через панорамное окно, туда вдаль, на стеклянный куб, стадион, на котором сегодня финальная игра в серии. Почти все люди там. Там феерия, там эмоциональный концентрат, там взрываются серотониновые и дофаминовые бомбы. Хотел бы я сейчас там быть.

Александр Петрович стоит рядом, взгляд его уходит за стадион, за окраину, за горизонт, за пределы вселенной, в тонкую материю памяти.


***


Просторный светлый кабинет. В центре кресло, очень похожее на стоматологическое. Первое отличие в том, что у него нет стойки с бормашинами и компрессора. Лампа уступила место нейрографу – цилиндру, с экраном, панелью управления и манипуляторами – второе отличие. Рядом с креслом проекционно-голографическая тумба высокого разрешения. За стеклянной стеной наблюдатели – учёные, из разных стран и смежных областей.

Александр Петрович сидит на табурете возле кресла.

Женский голос информирует:

Моделирование архитектуры дендритов завершено.

Построение карты нейронной сети завершено.

– Перед вами один из нейромодифицированных с обратимыми изменениями, таких не много, но все же они встречаются. – медленно, проговаривая каждое слово, вещал Александр Петрович. – Молодой человек. Двадцать пять лет. Первая модификация в двадцать лет. Изменения касались всех отделов мозга. – говорит Александр Петрович. – Обратите внимание, все эти изменения произошли за пять лет модификаций.

Он на секунду прерывается, отсоединяет шлейф диагностической системы, опускает к голове пациента нейрограф, подключение происходит автоматически, выводит на тумбе модель нейронных связей пациента. Вся подготовительная процедура доведена до автоматизма.

Увеличивает голографическое изображение, которое дублируется на дополнительные экраны в кабинете и наблюдательной комнате, где все начинают хаотично друг с другом переговариваться. Раздаются возгласы удивления, но Александр Петрович не слышит их.

– Как вы заметили, часть нейронов имеет два аксона и чрезвычайно развитые дендриты. Дендритная мембрана способна накапливать пятикратный ионный импульс. Признаюсь, я восхищен этим мозгом: он впитывает всё как губка, способен приспосабливаться, кажется, к любым условиям. – секунду молчит. – Эти изменения, конечно, оказывают влияние на его развитие, но всё происходит органично, согласно его изначальным базовым установкам. Каким-то образом он сам регулирует равномерность распределения улучшенных нейронов. Связи полностью не разрушаются и оставляют след от изменений. Потрясающая нейропластичность. Теперь я готов ответить на ваши вопросы.

Через три часа все разошлись. Александр Петрович остался один.

– Включить режим «не беспокоить» – произнес он.

Режим «не беспокоить» активирован – подтвердил женский голос.

Дальше начинается творчество – любимая часть Александра Петровича. К нему тоже нужно подготовиться. Ритуал, который на самом деле ничего особенного не представляет – глоток кофе из термофляги с постоянной температурой. Закрывает глаза – приятное тепло окутывает его покоем, сосредоточенностью.

Такого он еще не делал. У него были наработки. Но все они оставались теорией. Потому что это уже находится за гранью этики. Сейчас происходит то, на что сидящий перед ним человек не давал согласие. Впрочем, возможно он никогда и не узнает о произошедшем.

– Итак… – сказал Александр Петрович вслух и огляделся.

Ретикулярная формация. Рефлекторный запуск необходимого поведения. Именно это и нужно. Конечно, есть картирование нейронных связей для купирования определенных зон жизнедеятельности и перенаправления ресурсов для выполнения поставленной задачи. Но сейчас нет никакой необходимости в прямой настройке, это скорее повредит. Нужно перестраивание нейронных связей в ответ на определенные события. Необходимо именно непроизвольное действие, в противном случае, если человек задумается, может не сработать настройка. Даже с измененными связями модифицированные остаются сознательными людьми.


***


Он протягивает ко мне руку.

– Это первая книга, – начал говорить Александр Петрович. – которую я прочел о мозге. «Cerebri Anatomie», сейчас латинские названия, почти не используются. Но тогда… Этой книге около пятиста лет, представляешь? Я всегда просил, нет, даже настаивал, что бы ты читал мои работы и книги по неврологии, которые я тебе отправлял. Но я никогда не спрашивал, чего хочешь ты. Знаешь, не могу сказать, что мне сейчас вдруг стало это интересно. Может это попытка оказать тебе какое-то уважение. Не знаю, что я вообще хотел этим сказать.

Мне не важно, что именно он пытался сказать или донести. Я не смотрю на книгу. Всё было в его спокойном, мелодичном голосе – стыд, одиночество, страсть, вина. Я никогда его не спрашивал о семье, он – не рассказывал.

Убаюкивающий голос. Взгляд возвращается к стадиону, над которым огромная голограмма транслирует повтор опасного момента в игре. Сознание переносится в тот момент, когда я познакомился с…

Это был последний день моего большого, месячного отпуска. Тридцать второй сектор, четырнадцатый ряд, девятое место у меня. Она сидела через одно.

Черно-золотая джерси, шарф и шапка, из под которой видны ее длинные, белые как бумага, волосы. Она приветствовала каждого объявляемого игрока, а я украдкой смотрел на нее и на место между нами. Оказалось, что заговорить с человеком, который тебе симпатичен и не является частью плана, – сложно, почти невозможно.

Гол!

Она подскочила. Вокруг все тоже оказались на ногах, я последовал их примеру. Люди поворачивались друг к другу, обнимались, поздравляли. Она повернулась ко мне, вытянула руки ладонями вверх, я аккуратно ударил сверху. Она мило улыбнулась, я же впал в какое-то странное состояние. С того момента, все как будто плывёт.