Андрей Посняков
Улица Юных разведчиков

СЛОВАРИК для юных читателей

Колхоз – предприятие, созданное для коллективного ведения сельского хозяйства. Частенько туда «загоняли» насильно, что вызвало к жизни множество трагедий. Выполненная работа зачастую оценивалась не в деньгах, а в затратах рабочего времени – трудоднях, которые суммировались и формировали долю – она причиталась работнику при распределении продукции и доходов по завершению сельскохозяйственного производственного цикла. Жили колхозники трудно.

Кулак – зажиточный крестьянин, таких не брали в колхоз и раскулачивали.

Раскулачивание (известно также как раскрестьянивание) – политика массового преследования крестьян по признаку имущественного положения, проводившаяся большевиками в период с 1930 по 1954-й год.

Сатин, крепдешин – ткани, сатин – дешевая, крепдешин – дорогая.

Пластинка (грампластинка) – черный диск с музыкальными записями. Проигрывался на патефоне.

Патефон – механическое устройство для проигрывания граммофонных пластинок, переносная версия граммофона. В отличие от граммофона, у патефона рупор маленький и встроен в корпус, сам аппарат скомпонован в виде чемоданчика, переносится в застёгнутом виде за специальную ручку. Интересный факт: В 30—50 годы в городах СССР были популярны танцы под патефон, который выставлялся на окне, и собравшиеся во дворе танцевали.

Туфли-лодочки – особо модные. Обычно на каблуке.

Пионеры – массовая детская организация в СССР. Была образована решением Всероссийской конференции комсомола 19 мая 1922 года, с тех пор 19 мая отмечается как День пионерии. До 1924 года пионерская организация носила имя Спартака, а после смерти Ленина получила его имя. Руководство деятельностью пионерской организации осуществлял ЦК ВЛКСМ. так называют участников пионерского движения – коммунистических детских формирований в СССР и иных социалистических государствах, созданных по стандартам скаутской деятельности.

Пионерские отряды были в каждом классе, пионеры ходили в походы, устраивали лагеря, военные и спортивные игры. Кто был пионером, помнит, как было интересно и здорово! Пионеры носили красный пионерский галстук и пионерский значок.

Комсомольцы – члены комсомола, ВЛКСМ

Комсомол Молодёжная организация Коммунистической партии Советского Союза. Была создана как Российский коммунистический союз молодёжи 29 октября 1918 года; в 1924 году РКСМ было присвоено имя В. И. Ленина – Российский ленинский коммунистический союз молодёжи. В марте 1926 года, в связи с образованием в 1922 году СССР, РЛКСМ был переименован во Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи.

Партия, ВКП (б) Правящая политическая партия в Союзе Советских Социалистических Республик. С начала 1920-х до марта 1990 года партия действовала в условиях однопартийной системы и обладала монопольным правом на политическую власть, что способствовало установлению в стране автократического режима.

Райком (районный комитет) – руководящий орган для управления ВЛКСМ или ВКП(Б)

НКВД Наро́дный комиссариа́т вну́тренних дел СССР (НКВД СССР, Наркомвнудел) – центральный орган государственного управления СССР по борьбе с преступностью и поддержанию общественного порядка, в 1934—1943 годах (с перерывом с 3 февраля по 20 июля 1941 года) – также и по обеспечению государственной безопасности. В состав НКВД СССР вошло Объединённое Государственное Политическое Управление СССР, переименованное в Главное управление государственной безопасности (ГУГБ). В сфере ответственности НКВД находились коммунальное хозяйство и строительство, другие отрасли промышленности, а также политический сыск и право вынесения приговоров во внесудебном порядке, система исполнения наказаний, внешняя разведка, пограничные войска, контрразведка в армии. В 1946 г преобразован в МВД СССР.

Пижон – человек, склонный к показной франтоватости, уделяющий чрезмерное внимание внешней стороне жизни.

ГТО – общесоюзное движение «Готов к труду и обороне»(ГТО). Это программа физкультурной подготовки населения. Ранее она существовала с 1931 по 1991 год и охватывала население от 10 до 60 лет. После развала Советского Союза эта программа перестала существовать. Но с 2014 года действие программы вновь возобновлено.

Подвода – лошадь с телегой, приспособленной для перевозки грузов.

Шкурник – обыватель, эгоист, человек, живущий только для себя.

Глава 1

Тихвин

Июль – август 1941 г

Старинный вокзал казался призраком в зыбком мареве синей июльской ночи. Фонари на станции не зажигали – соблюдали светомаскировку. Немцы могли бомбить, и такие бомбежки уже случались. Поэтому – береглись.

Несмотря на позднее время, на платформе и привокзальной площади уже собрался народ. Человек, наверное, сто. А, может, и двести, и триста… Костя не считал: шныряя в толпе, он искал своих.

Ну, где же они, где? Проспали, что ли? Да нет, не должны бы. Времени-то еще – полдвенадцатого, какой сон? Да и эшелон должен был прийти ровно в полночь. Об этом знали все, и все ждали. Именно поэтому сюда и пришли. Стояли, в полголоса разговаривали… как будто враги могли подслушать. Мужчины курили в кулак… Как будто враги могли разглядеть, навести бомбовозы.

Так, а что? Не было врагов? Не было диверсантов? Да полно! Об этом все говорили. И на маминой работе, и у дяди, на станции. И в школе. Вот, кстати, совсем недавно…

– Привет! Давно ждешь?

Неизвестно откуда взявшийся приятель, Колька Рокотов, хлопнул Костика по плечу и воинственно пригладил черные цыганистые вихры. Честно сказать, колькиной шевелюре Костя в тайне завидовал. Шикарная шевелюра, что и сказать! Да и сам Колька – весь такой смуглый, темноглазый, ловкий… Вот уж точно, в роду были цыгане – недаром с Фишовой Горы.

Фишовая Гора – так называлась деревня, где Колька вместе с родителями и жил в не сказать чтоб крепкой избенке. Ну, уж да – не из кулаков. Мать с отцом работали в колхозе, тянули все многочисленное семейство: кроме самого Кольки, еще два его младшеньких братца и три сестры, тоже младшие. Короче, мал-мала меньше.

– Я тут это… Козу пока покормил… И сразу побежал, ага.

Костя скривился. Козу он покормил… На ночь-то глядя. Хотя, Фишовая Гора, хоть и совсем рядом с городом, а все же топать порядочно. Если только через реку –напрямик… да и там не так уж близко до вокзала-то.

Сам-то Костик жил рядом, на Новгородской, пожалуй, самой красивой улице во всем городке. Старинные купеческие дома с резными крылечками, палисадники, сирень… Ах…

– Любка не приходила еще?

– Да вот жду…

– И где ее только черти… Ой! – Колька вдруг прищурился, заметив в толпе знакомых. Ухмыльнулся этак недоверчиво и качнул головой:

– Видишь вон тех двоих? Ну, деда в кепке и рядом с ним – женщина.

Костик присмотрелся:

– А, в сатиновом платке?

– Не знаю, сатиновый он или какой… – неожиданно вздохнув, Рокотов снова пригладил вихры и, боязливо оглянувшись по сторонам, понизил голос:

– Они их этих… из раскулаченных. Дед Игнат – конюх в колхозе, а дочка его, Марья – учетчица. Вообще-то они такие… Бирюки! А тут вон что – пришли. Эх, Костя. Все же хорошие у нас люди, а? Где только Любку черти носят? Вот, наверняка, спит! Ей-то с Советской сюда…

– Да вон она! – углядев появившуюся из-за деревьев девчонку, Костик призывно замахал рукой, закричал. – Люба-а! Люб!

– Да не слышит она, – прервав, подмигнул Колька. – Бежим, встретим?

– Бежим!

Выбравшись из толпы, друзья протиснулись меж подводами и закричали уже вдвоем:

– Любка-а-а!

Девушка вздрогнула, прислушалась, вытянув шею. Большеглазая, стройненькая, с косами цвета меда и солнца, Любка всегда казалась Косте очень красивой. С первого класса еще… Да, собственно, почему казалось? Она и была красивой, и с этим в их седьмом классе были согласны все.

Вот и сейчас… Как идет ей это платье! Светло-голубое, в мелкий желтый цветочек. Поди, крепдешин, не какой-нибудь там ситец. Где только и достает… Впрочем, отец у девчонки – военный. А мать умерла. Давно, лет пять уже. Жалко. Одна бабушка осталась, мать отца. Здесь вот, неподалеку, жила, на Орловской. В бревенчатом доме с мезонином, и мезонин этот был целиком в распоряжении Любки.

– Ой, а я вас высматриваю!

– Плохо смотришь, ага!

Колька хмыкнул и смущенно потупился. Наверное. Застеснялся своих старых штанов, сапог нечищеных, вернее – просто грязных… Ну да, Фишовица – она Фишовица и есть. Откуда там чистоте-то взяться?

– Здравствуй, Люба, – вежливо произнес Костя. Сказал, и почувствовал, что краснеет. Ботинки ведь тоже нынче не почистил. Да и рубашка – застиранная почти что до дыр, и пиджачок какой-то кургузый. Одна мать у Костика – не пошикуешь. Впрочем, в те времена мало кто и шиковал, почти все жили трудно.

– Ну, что, поезд уже скоро. Давайте-ка на платформу пойдем! – Любка властно подхватила ребят под руки, правда, тут же замялась, подозрительно оглядывая толпу. – Да уж… Тут мы, пожалуй, не пройдем.

– Так в обход давайте! Ну, через сквер, – тут же предложил Рокотов. – Да побыстрей. Через пять минут уже и эшелон.

Люба недоверчиво прищурилась:

– Через пять минут? Все-то ты знаешь.

– Ну, не все… – Колька важно повел плечом. – Но, многое.

– Многое? – девушка ехидно улыбнулась. Кольку она поддевать любила, чего уж! А чтоб не важничал!

– Раз ты все знаешь, тогда скажи. «Рио-Рита» – это фокстрот или танго?

– Что еще за Рита такая? – обиженно напрягся Рокотов.

– Это, Кольша – танец, – Костик тоже решил вставить в разговор свою лепту. – Думаю, что фокстрот.

На самом–то деле, ничего он такого не думал. Музыкой – это вот только Любка увлекалась. У них дома и пластинки, и патефон был. Когда в классе огоньки устраивать разрешили, она…

– Эх, парни, парни. Рио-Рита – это вообще-то пасодобль.

– Поня-атно! Буржуйский танец.

– Сами вы… Ну, что стоим-то? Пошли.

Друзья быстренько обошли вокзал, и очутились в небольшом сквере. Густые кусты акации и сирени скрывали сидевшего на лавочке человека в длинном плаще с накинутым капюшоном. Завидев ребят, незнакомец как-то нервно дернулся, глянул… Но, ничего не сказал. Лица его приятели не рассмотрели – все ж темновато было.

– Странный какой-то, – пробираясь к платформе, прошептал Рокотов. – И что там одному сидеть?

Костик согласно кивнул:

– Ждет чего-то, наверное. Подозрительный тип. Надо бы в милицию сообщить.

– Лучше патрульным.

– Да ну вас, – негромко засмеялась Люба. – Ну, сидит человек, и что? Может, от топы устал. Или – свидание там у него.

– Вот-вот – свидание. С вражеской агентурой!

Забравшись на край платформы, Колька протянул руку:

– Люб, давай…

Какие красивые у Любки туфли – вдруг подумал Костик. Настоящие «лодочки». Наверное, ленинградские. Фабрики «Скороход», модные. И белые носочки – тоже модные. Вообще, вся Любка…

– Кость! Ну, ты там что застрял?

Костик тоже забрался. Правда, не так ловко, как Колька. С натугой. Все же ГТО он только на третий разряд сдал. А вот Любка с Колкой – на первый.

– Стоять! – ударил по глазам луч фонаря. Внезапный, как молния и режущий, словно кинжал.

Начальник караула? Да нет. Просто обходчик. Китель, обмотки, седые усы.

– Кто такие? Куда? Зачем?

– М-мы пионеры, дяденька, – первой оправилась Любка. – Почти комсомольцы уже. А сюда пришли… За тем же, зачем и все!

– Ну, все-то – ясно, зачем. А вот вы… А ну-ка… А ну-ка, пошли!

С неожиданный проворством дядечка ухватил Кольку за ухо, явно намереваясь тащить «куда следует»…

Тут вдруг громко заговорило радио, точнее сказать – вокзальный громкоговоритель. Проинформировали:

– Товарищи, эшелон с эвакуированными из Ленинграда задерживается на два часа…

На два часа…

Рокотов, конечно, вывернулся. Да и обходчик – или кто он там был – на миг отвлекся, и ребята бросились со всех ног к стоявшим в тревожном ожидании людям. Затерялись, затерлись в толпе.

– А много народу-то! – начал было Колька, невзначай толкнув локтем высокого парня в сером добротном костюме – «паре», при белой рубашке и светлой пижонской кепочке. Парень оказался знакомым… но, так, шапочно. Раньше в одной с ребятами школе учился, а сейчас… работал, что ли, где. Звали его, кажется, Лаврентий. Или – Леонтий. Как-то так. Ну да – Леонтий. Леонтий Тихомиров.

– Ты что толкаешься-то? – оглянувшись, парень погрозил кулаком, красивое, как у какого-то знаменитого артиста, лицо его исказилось. – Сейчас вот, как дам!

Наверное, он и в самом деле ударил бы, не посчитался бы с народом. Колька, понятно, ответил бы, завязалась бы драка, а там…

Однако, вмешалась Любка.

– Здравствуйте, Леонтий, – произнесла она с неожиданно смущенной улыбкою. – Что же вы вчера в клуб не пришли?

– Ой, здравствуй… – Леонтий растянул губы в улыбке. Не очень-то приятной, как почему-то показалось Костику. Какой-то хищной, оскаленной… Нет, ну, впрямь – показалось.

– Я приходил, да. Правда, поздновато уже. Часов в одиннадцать.

– А-а, вот потому-то я вас и не видела. Мы с девочками недолго совсем были.

– А Валя Кретова с вами была?

– Н-нет… – Люба покусала губу с некоторой досадою. – Хотя, не знаю. Наверное. И была. Но, не с нами. Она ведь старше.

– Жаль, что не видела… Ну, пока, – Леонтий отвернулся и, прощаясь, хотел было дать Кольке «леща» – да промахнулся, раззява.

– Пижон чертов! – крикнул ему в спину Рокотов. Костик ничего не сказал, а Любка… Любка почему-то вздохнула до прошептала себе под нос:

– И что вы все о Кретовой спрашиваете? Что в ней такого-то?

Через два часа поезд не пришел. Не пришел и через три. Наверное, что-то случилось. Вовсе не обязательно – страшное. Вполне могли задержать – пропустить воинские эшелоны. Время такое – война…

Уже забрезжил рассвет, и где-то на востоке, за лесом, вдруг вспыхнуло солнце. Резко, словно бы вынырнуло, ударило по глазам расплавленным золотом…

Как раз в этот момент где-то за лесом и раздался, наконец, паровозный гудок. Уже совсем-совсем близко.

– Эшелон! – по всей платформе прокатился радостный гул. – Едут уже. Едут!

Вот показался поезд. Сбавляя ход, выскочил из-за леса. Подрагивая на стрелках, плавно проплыл мимо платформы черный, окутаны паром, локомотив. Запыхтел, останавливаясь. Машинист дал гудок. На платформе разом вспыхнули фонари. Как видно, начальник станции взял на себя ответственность. Решился-таки осветить… зачем-то! Заечм? Ведь утро уже. Наверное просто перенервничал, как и многие.

Темно-зеленые вагоны с шумом причалили к краю платформы. Распахнулись двери…

– Товарищи, товарищи, осторожней!

– Давайте вот, как для разгрузки, встанем… Вы – сюда. А вот вы – туда…

Наводя порядок, на платформе деятельно распоряжался какой-то парень лет двадцати пяти, в железнодорожной фуражке с черным околышем¸ в светлой гимнастерке и синих брюках-галифе, заправленных в запаленные сапоги. Костя его знал, да многие знали. Илья – секретарь комитета комсомола.

– Так, товарищи! А вы вот туда встаньте…

– Илья! А нам можно? – это спросила Любка, Костя не успел просто, не сразу сообразил в суматохе.

– Вам? – комсомольский лидер озабоченно хмыкнул, глянув на ребят. Потом улыбнулся, хорошо так, совсем по-свойски. – А не уроните?

– Что вы! Да мы ж взрослые уже.

– Взрослые они… – хмыкнув, Илья махнул рукой. – Ну, коли взрослые… Становитесь. Вот здесь, цепочкой. Ну, все, товарищи. Передаем!

Вдруг послышался детский плач. Потом – смех – тоже детский.

Дети были маленькие, ясельные – года по два, три. Их предавали из рук в руки, бережно и осторожно. Из вагонов, через платформу и вокзал… А дальше уже везли на подвохах, но в большинстве же – несли на руках, как самую великую драгоценность. На руках, через весь город. Маленький ленинградских детей. Эвакуированных.

Длинная вереница колонной растянулась по всему городу.

– Вот же фашист, гад какой… – слышались приглушенные разговоры. – Даже таких малышей не жалеет.

– Фашист, он фашист и есть.

О том, что скоро в город прибудет эшелон с маленькими детьми, эвакуированными из Ленинграда, стало известно еще в начале июля. Мама у Костика работала на почте телеграфисткой. Она и проговорилась, хотя, наверное, не должна была. Откуда сама мама узнала? Кто знает… Вряд ли правительственную телеграмму прислали бы на обычную почту. Верно, кто-то из подруг просветил.

Ну, как бы то ни было, совсем скоро об эшелоне знали все. Потому как в телеграмме так и говорилось – «Обеспечьте встречу и размещение 1500 детей ясельного возраста».

Помещения для детей подготовили быстро, остался один вопрос – как доставить малышей из вагонов? В грузовые машины или автобусы их ведь не посадишь – маленькие совсем. Вот начальство и решило – перенести детей на руках. Указание донесли до всех организаций и учреждений. Впрочем, и не нужно было указывать…

– Все-таки, хороший у нас народ, – щурясь от утреннего солнышка, с гордостью произнес Колька. – Вон как сейчас… как своих…

Любка согласно кивнула. Пушистые ресницы ее дрогнули:

– Так они и есть свои. Ну, все эти дети. А как же иначе-то? Ведь война…

– Война… – Рокотов вдруг захорохорился, непокорные вихры его еще больше растрепались, раскраснелись щеки. – Да, война. Но, она ведь скоро закончится. Я так думаю! Да и не только я. Товарищ Сталин что говорил? Бить врага малой кровью, на его территории. Так что, кончится скоро война. Жаль, поучаствовать не успею!

– Нашел, о чем жалеть, – с неожиданной жесткостью осадила одноклассника Люба. – О войне… Да я бы… да чтоб она, проклята, закончилась бы уже поскорей. Чтоб мы этих фашистов… Гады! До Ленинграда уже доперли… А вдруг к нам, в Тихвин, придут? Что мы тогда будем делать?

– Эй, эй! Ты что такое несешь-то? – Колька с возмущением замахал руками. – Да никогда в жизни фашисты до Тихвина не дойдут! Товарищ Сталин же…

– Если что – в партизаны можно, – перебив, тихо промолвил Костя. – Я слыхал, в отряды уже набирают. У меня один знакомый из депо пошел… Там знаете… знаете какие ребята нужны? Ого-го! Сильные, смелые…

– А у меня – первая стпень ГТО! – напомнил Рокотов, словно бы между прочим. – И стреляю я… сами знаете.

– И у меня – перввая! – Любка зябко поежилась. – И…я еще и немецкий знаю. Конечно, не так хорошо, как Костик, но все-таки.

Услышав такие слова, Костя покраснел. Учился он, Костантин Рулев, хорошо, отлично даже. Но, как-то этого стеснялся, не любил выказывать на людях. Почему-то не хотел, чтоб его занудой-отличником считали. И так-то по праздникам выглядел, как маменькин сынок – короткие, по колено, штаны, матросская курточка. Мама старалась, да – единственного сына одевала, учила. Что же касается ГТО… ну, на третью ступень сдал –с трудом, правда. Но, что и говорить – старался!

– Вы это, ребята… – Костик покачал головой. Внезапно нахлынувшее волнение охватило его так, что мальчишка не мог подобрать слова.

– Вы, вот что… Я сам, конечно, не верю, что… Но, если вдруг… Давайте все разом в партизанский отряд запишемся!

– Давайте! – радостно согласился Колька. – Ты да я… А Любку вряд ли возьмут!

– Это почему это не возьмут? Чем я вас хуже?

На следующий день, ранним утречком, друзья отправились в райком комсомола. Записываться в партизаны.

– Куда-куда? – изумленно переспросил комсомольский работник, серьезный круглолицый юноша. Полноватый, в серой чесучевой толстовке и старомодных круглых очках, он чем-то напоминал старорежимного приказчика. Аккуратный пробор, отпаренные до стрелок брюки…

– Да вы… вы что? Какие еще партизаны? Слова товарища Сталина забыли? Панику разводите! Да я… А ну, как фамилии, живо! Отвечать!

Тут зазвонил телефон. Черный эбонитовый аппарат, стоявший на заваленном бумагами столе.

Комсомолец тот час же схватил трубку, видать, давно ждал звонка. Дождался – вскочил, вытянулся, словно бы рапортуя:

– Алло… Да, я, товарищ Зуев! Слушаюсь, товарищ Зуев… Так точно. Будет исполнено, товарищ Зуев. Отчеты направим в самое ближайшее время.

Окончания разговора друзья дожидаться не стали. Потихонечку просочились в коридор – да только их и видели!

– Ну, вот, – оглядываясь на здание райкома – красивейший в городе особняк – разочарованно протянул Рокотов. – Говорил же – никто нас никуда не возьмет.

Ничего подобного Колька не говорил, просто сейчас вот выпендривался. Да и что было говорить-то?

Между тем, война неумолимо приближалась, давая о себе знать отдаленным гудом канонады. Все чаще появлялись над городом самолеты с черными крестами. Пока еще – разведчики. Прилетали и днем и ночью. Высматривали, шпионили, по ночам сбрасывали осветительные ракеты.

На каждой улице были дежурные, которые следили за порядком. Появились такие и на Новгородской, и на Советской, и даже у Кольки на Фишовой Горе. Туда же на Фишовую Гору, немцы сбросили бомбы! Наверное, ошибочно – чего там и бомбить-то?

– Хорошо, мы это… Яму выкопали на огороде, – волнуясь, рассказывал Колька. – Там и укрылись. Знаете, как страшно когда бомба летит? Воет так жутко… и кажется – будто прямо в тебя.

Эту фразу парнишка произнес неожиданно серьезно и тихо, без обычных своих ужимок.

Люба с Костиком слушали молча.

– Вообще-то они так себе бомбили, абы как, – все так же тихо продолжал Рокотов. – Их наши истребители от железной дороги отогнали. Летят такие… «Лапотники», ну юнкерсы, пикировщики… А тут наши! «И-шестнадцать». Ка-ак вынырнут из-за облаков! Ка-ак дадут жару! Один «юнкерс» сбили. Он где-то у Попова озера упал.

– «Юнкерс-87», который еще «лапотником» называют. Ближнего действия самолет, – как бы между прочим промолвил Костя. – А фронт-то приближается, да.

О том, что немцы уже близко, знали в городе все. Невозможно было скрывать ни канонаду, ни постоянные авианалеты, начавшиеся с конца лета. Становилось ясно, что немцы рвутся к Тихвину. Захватить город любой ценой, замкнуть Ленинград вторым кольцом блокады. И тогда…

О том, что «тогда», старались не говорить и даже не думать.

С началом осени Любка все чаще ходила с подружками на вокзал и в школу, где разместился госпиталь. Тихвинские мальчишки и девчонки помогали раненым, под руководством взрослых брались за самую тяжелую работу. Разгружали санитарные поезда, набивали матрасы для раненых, мыли полы в классах, стирали бинты, писали под диктовку раненых солдат письма, выступали с номерами самодеятельности. Да всего и не сказать – с приходом войны дел появилось много, и дел – совсем-совсем не детских.

 Приятели, Костя и Колька, все же упросились дежурить вместе. Ночью. Наблюдать за вражескими самолетами, а, точнее сказать, за осветительными ракетами, которые сбрасывали с самолетов на небольших парашютах. Вели разведку, ну и так – чтоб видно было – куда бомбить.

Дежурили на перекрестке Советской и Ленинградской улиц, неподалеку от здания НКВД, что размещалось в бывшем женском монастыре. Туда и должны были доложить, если что. Представитель райкома комсомола так и инструктировал, чтоб обращали внимание на всех подозрительных, да ни в коем разе не пытались кого-то схватить самим – сразу докладывали бы.

Пройдясь взад-вперед по улице – до моста и обратно – мальчишки уселись на бревно, лежащее у чего-то забора. Вытянули ноги, прислушались… Слышно было, как не так уж и далеко, на Фишовице подняли лай дворовые псы.

– Не, не на Фищовице это, – Колька навострил уши. – Поближе. Глянем?

– Погодь… Слышишь – гудят? – вскочил на ноги Костик. – Пикировщики, точно!

– Ночью? Скорей, просто бомбовозы. «Хейнкели»… Сейчас «лампочки» развесят.

«Лампочками» и еще «светильниками» ребята прозвали осветительные ракеты. Те, что враги сбрасывали с самолетов. Вот, как сейчас.

Бомобовозы гудели уже над самой головою. Вспыхнули, зависли над городом «лампочки»! А вот раздалась гулкая трескотня зенитного пулемета, прерванная разрывами падающих бомб! Похоже, бомбили вокзал… или где-то рядом.

– Шпалорезку бомбят, – авторитетно заверил Рокотов. – И железку.

Осветительная ракета вдруг вспыхнула совсем рядом ярким зеленоватым светом. Правда, в небе почему-то не зависла – пролетела пологой дугой!

– Ракетчик! – мигом сообразив, что к чему, парни настороженно затихли. – Диверсант!

– Кажется, от реки стреляли. Не зря там собаки лаяли, ага. Глянем, Кость?

Костя сразу же согласился, и друзья со всех ног бросились к реке. Все позабыли. И инструкции, и то, что у них нет совсем никакого оружия… А враг-то, конечно же, вооружен!

Одна лишь мысль сверлила мозги – догнать, схватить, доставить!

Вот снова, зашипев, вспыхнула ракета. В ее свете, мертвенном и зеленом, Костик вдруг заметил таящуюся в ночи фигуру в длинном плаще.

– Вот он, гад! А ну, стой!

Человек в плаще обернулся, показав лицо – бледное, со шрамом над левой бровью. Да-да, враг находился так близко, что можно было рассмотреть, как блеснули его глаза! А в правой руке врага… в правой руке тоже блеснуло… блеснул… вВроненый ствол пистолета!

– Костька, ложись! – Рокотов с силой толкнул приятеля, сбивая с ног.

И сам упал следом – прямо в стылую осеннюю грязь! Громыхнул выстрел. Сияющая в небе ракета догорела, погасла. Наверное, это ребят и спасло.

Позади, на Советской, послышался треск мотоцикла. Мазнула по окрестностям яркая фара.

– Кто здесь? – прозвучал суровый голос. – Выходи, иначе открываем огонь.

– Не стреляйте, дяденьки, – обиженно отозвался Колька. – Мы свои.

– Кто это свои?

– Ну… вы ж нас утром инструктировали…

– А! Патрульные, – голос явно подобрел. – Так что ж вы сразу-то…

– Дяденьки… Тут враг, ракетчик! Был…

Уж конечно, ракетчика уже и след простыл. Будет он НКВД дожидаться, как же! НКВД, это вам не сопливые мальчишки…

Сбежал вражина. Исчез, растворился в ночи. Да и налет уже, похоже что кончился…

Чу!

Где-то совсем рядом, за забором, вдруг вскинулся, залаял пес! Истошно так залаял, загремел цепью.

– Не стреляйте, товарищи! Брянск!

– Гатчина, – тот час же отозвались с мотоцикла. Похоже, это был пароль и отзыв.

– Ракетчик вон туда, к реке, побежал. Может, и нагоним еще. Успеем…

Из темноты ночи возникла фигура в шинели. Пробор, круглые очки… Комсомольский работник! Тот самый, похожий на приказчика… Строгий, но – свой.

Глава 2

Тихвин

Август – октябрь 1942 г.

– Давайте, вы на мотоцикле – по дороге… А я слева зайду. Огородами…

– Ой… и мы с вами!

– Вы?

Комсомольский работник не узнал ребят – мотоцикл слепил фарой. Да и вряд ли он их запомнил – сколько посетителей каждый день приходит к работнику райкома комсомола? Уйма! Поди-ка, упомни всех.

Ночь сверкала луною и желтыми далекими звездами. Было холодно – верно, дело шло к заморозкам.

– Товарищи! А можно с вами? – набрался наглости Колька.

– Стоять! – резко бросил сидевший за рулем мотоцикла офицер в кожаном черном плаще и фуражке с голубым околышем НКВД. – Стоять, я сказал. Как-нибудь уж дальше без вас разберемся. Вы уже свое дело сделали… – тут голос офицера вдруг подобрел. – Додежуривайте и – по домам, ладно?

– Есть, – вяло отозвались мальчишки.

Уж конечно, им хотелось бы принять участие в поимке немецкого диверсанта, однако, увы – не взяли. Так ведь всегда и бывает: как что-нибудь натворишь, так – «вы уже взрослые!», а как самое интереснее – так «малы еще».

Пахнуло холодом – с реки подул ветер. Погладив пистолет по столу, комсомолец исчез в ночи. Хороший, наверное, парень… этот…

– Виктор его зовут, – шумно вздыхая, протянул Рокотов. – Я помню.

– Я тоже помню, – Костик слабо улыбнулся. – Цветков Виктор Валентинович, третий секретарь райкома ВЛКСМ.

– Ого!

– Так на табличке было написано. Ну, на двери кабинета.

Мотоцикл с треском помчал по Советской – бывшей Богородицкой – и затих где-то у моста, недалеко от дома, где когда-то, давным-давно, родился Николай Андреевич Римский-Корсаков, великий русский композитор.

– Интересно, поймают они ракетчика? – глянув на луну, спросил сам себя Колька. И сам себе же ответил:

– Наверное, должны. Вон их сколько! Еще и с мотоциклом.

Константин хмыкнул:

– Вместо мотоцикла лучше б собаку взяли!

– Ну да! Так, может, нет у них собаки-то?

– В НКВД – и нет?!

Со стороны реки послышались выстрелы…

– ТэТэ, – на слух определил Рокотов. – А это вот – винтовки. Наши бьют! Не-ет, возьмут все-таки гада! Жалко только – без нас.

Поймали шпиона или нет, было непонятно. В районной газете «Социалистическая стройка» ничего такого не писали. Да, верно, и не должны были писать. Все-таки – НКВД!

Почти во всех школах разметили госпитали, и друзья понимали, что учиться им в этом году вряд ли придется. По крайней мере, до тех пор, пока немцев не отгонят от города. Любка вместе с другими девчонками как раз в таком госпитале и работала, санитаркой, парней же направили копать рвы за городом, за Ленинградским переездом.

Руководил оборонными работами парень лет двадцати с небольшим, комсомолец из райкома. Звали его Леонид или попросту – Леня. Молодой, задорный, с юмором, он все время подбадривал ребят: рассказывал что-то веселое, учил правильно рыть окоп, и частенько сам брался за лопату.

– Вы, парни, как домой прилете – сразу мозоли йодом смажьте. Ясно?

– Ага.

– А ты вообще, не торопись, – пригладив рыжеватую челку, Леонид подошел к Костику, похлопал по плечу. – Вижу, трудно, братец. Да всем теперь трудно. Всей стране. Ну-ка, лопатку дай… Ага…

Скинув гимнастерку, комсомолец сноровисто заработал лопатой. Однако, разговор не прекращал, правда слова теперь бросал быстро, отрывисто. Как и землю, песок!

– Вот… здесь… площадка будет… Видишь? Как думаешь… для чего?

– Ммм… – задумался Костик. – Наверное – для наблюдателя?

– Нет. Не так.

– Тогда – для пулемета.

– А вот это – верно! Здесь «Максим» поставят. Штука убойная, но и возни с ним…

Выдохнув, Леонид передал лопату Косте и посмотрел на часы. Большие, с белым циферблатом, на широком коричневом ремешке:

– Еще двадцать минут работаем! Потом – перерыв.

– Лень! А в перерыв в лес можно? Ну там, грибов поискать…

– Можно, – тряхнув челкой, комсомолец рассмеялся. – Работу сделаем, можно и по грибы. Но – недолго.

Выпрыгнув из вырытого уже почти на половину окопа, Леонид направился ближе к дороге – размечать линию будущих противотанковых рвов, которые еще предстояло вырыть. Работа была тяжелая, трудная, ребята сильно уставали, но, все же были горды – их труд, наверняка, задержит врага, приближая победу. Еще повезло с начальством, Леонид оказался хорошим парнем, своим, все понимал. В лес вот, за грибами, отпустил… Другие начальники не отпускали.

На самом краю леса Костик нашел три подберезовика и один белый. Кольке Рокотову повезло больше – три белых и два подосиновика.

– Вон, смотри – лисички! – встав на старый пень, углядел Колька. – Берем!

Грибы – это хорошо, жаль только – недолго уже и до заморозков.

На западе, за дальним лесом, что-то громыхало – и это была не гроза. Артиллерийская канонада.

Затаив дыхание, ребята прислушались.

– Близко уже, – Рокотов покусал губы. – Наверное, у Липой…

– Да нет! – нерешительно возразил Костик. – Не могли враги так близко подойти.

– Подойдут – не пропустим! – спрыгнув с пня, Колька упрямо набычился. – Вон, какие рвы роем, окопы… Нет, ни за что не пройдут! Слышь, Костик…

Чуть помолчав, мальчишка оглянулся по сторонам и понизил голос:

– У нас Фищовице бабки говорят… Говорят, будто икону нашу, чудотворную, люди в небе видели! Нет, я пионер, и, конечно, ни в какого в бога не верю, ты не подумай! Понимаю, что врут, но… Икона-то наша – всей русской земле заступница.

Вскоре ребятам доверили еще одно важное дело. Направили на строительство военного аэродрома, километрах в шести от города у деревни Паголда. До войны здесь располагались колхозные поля, да и сейчас еще оставалась неубранной часть урожая. Правда, многие колоски сиротливо поникли, осунулись. Хлеба убирали, расчищали поле. Людей работало – множество, в основном женщины да подростки. Мужчин было мало, что и понятно – война. Почти все – на фронте.

Здесь оказалось куда как тяжелей, нежели на окопах. Приходилось убирать камни, расчищать полосы, таскать на носилках песок и гравий      , ровнять. Было несколько тракторов, но основную работы делали вручную, тревожно прислушиваясь к артиллерийским раскатам, доносившимся с юго-западной стороны, уже совсем-совсем близко.

Работа начиналась в восемь часов утра, и, чтобы успеть выходить приходилось рано утром. На обед делали перерыв – час – выдавали по шестьсот граммов хлеба, им и перекусывали и опять – за носилки, лопаты, кирки. Усталые и голодные, ребята возвращались домой лишь к вечеру. Сил хватало лишь обраться до койки, чтобы мгновенно уснуть. Какие там игры, книги и прочие радости. Все это отняла война.

С Любкой друзья не виделись вот уже неделю, с тех пор, как работали в Паголде. Не до встреч стало, да и Люба уставала тоже – помогала в госпитале, да еще вместе со всеми копала противотанковые рвы.

Приятели и друг с другом-то разговаривали лишь утром, по пути на аэродром. Потом ни на какие разговоры уже не оставалось сил. Вынести непомерно тяжелый для подростков труд помогало лишь осознание его особой важности – аэродром есть аэродром, и с этим не поспоришь.

На доносившуюся с юго-запада канонаду уже не обращали внимания. Привыкли, да и не до того было – работали, не щадя сил.

– Х-у-у! – высыпав из носилок гравий, Костя выпрямился и вытер со лба пот. Первые дни спину ломило немилосердно, лишь вот сейчас как-то привык, не обращал внимание. Хорошо хоть ладони не болели – зароговели, превратились в одну сплошную мозоль. Да уж, в музыкальную школу с такими руками точно не примут!

– Кость, а давай на обеде в лес сгоняем? – кашлянув, предложил напарник. – Может, грибов найдем.

– Да нет там ничего!

– Ну, хоть на опушке глянем. Быстренько…

– Ладно, глянем, – Костик махнул рукой. – Про парашютистов не забыл?

– Да не пойдут они сюда, к людям! Что они, дураки, что ли? Если только сдаться захотят. А так – ищи их…

Про парашютистов сообщила с утра бригадирша, тетя Надя, объемистая в теле женщина лет сорока, до войны работавшая на глиноземном заводе. Так и сказала, мол, приезжали из НКВД, сообщили, что заметили ночью вражеский самолет. Где-то в районе соседней деревни – совсем рядом. Гудел, летал, вешал осветительные ракеты… Местные колхозники заметили в небе парашюты, позвонили в НКВД. Оттуда сразу же выслали группу, но – поймали ли уже вражин – неизвестно. Вполне могут и сюда, к аэродрому, выйти – «и какую-нибудь диверсию произвести».

– Да какая там диверсия! – давясь куском хлеба, на ходу рассуждал Колька. – Аэродром-то еще только строится. Вот, если б уже построен был, тогда – да. Полосы взорвать, диспетчерскую будку, самолеты, да мало ли! А сейчас что? Самолетов еще нет… Трактор разве. Ну, а что?

Парнишка замедлил шаг, искоса глянув на приятеля темными цыганистыми глазами:

– Чего бы и не трактор? Незаметненько подберутся, сахара в бак насыплют. Все тихой сапой…

– Да что там трактор-то? – перебил Костя. – Тут в основном люди работают. Мы.

– Вот! Нас и отравят.

Тут Костик не выдержал, засмеялся:

– Отравят? Интересно, как? Ни супом ни кашей нас тут не кормят, только хлеб выдают. А хлеб если травить, так в пекарне надо, а уж никак не здесь.

– Умный ты, Костик, – помолчав, согласился Рокотов. – Ну, да – хлеб надо в пекарне травить. Когда тесто. А здесь… Ну, не знаю тогда, что здесь диверсантам делать?

– Фотографировать, – Костя покусал губу. – И все внимательно осмотреть. Ты представляешь, какая это важная информация для какого-нибудь немецкого штаба? Узнать про будущий аэродром практически все! Сколько полос, какие… даже размеры… Вполне можно прикинуть, сколько самолетов поместится.

– Так это можно просто людей расспросить. Ну – работников… Мы-то с тобой не болтуны. А остальные? Вон, народищу-то. Ты за всех ручаешься? Кто-то может ведь и случайно проговориться.

– Можно и людей расспросить, – согласно кивнув, Костик склонился над травою. Думал – гриб, ан нет – лист оказался. Жаль.

– Можно и расспросить, можно и сфотографировать, а лучше – и то и другое, – разочарованно пнув лист сапогом, продолжал мальчишка. – Мы же с тобой не знаем, как диверсанты будут действовать. Да и вообще, придут ли сюда? Может, они скот колхозный решили потравить?

– Может…

Первым их заметил Колька. Двое мужчин. Один – совсем молодой, лет наверное, двадцати, второй чуть постарше, с усами. Оба крепкие, в штатском – серые пиджачки, широкие брюки, заправленные в высокие сапоги, кепочки. Сапоги грязные, в глине.

Рокотов просто вышел на полянку, увидев целую россыпь лисичек. Оглянулся – позвать товарища – а тут…

– З-здрасте…

– Здравствуй, мальчик.

Тот, что с усами, поигрывал финкой, ухмылялся этак нехорошо, недобро. Да и взгляд у него был такой, что Колька понял – не убежать. Позвать на помощь? Так вряд ли услышат – далековато, да и постоянный гул. Эх, было б оружие! Что же делать-то, что?

– Здравствуйте!

Колька ахнул, увидев выскочившего на поляну приятеля. Тот, похоже, ничего такого страшного про этих двоих не подумал, улыбался даже. А еще – вот дурак-то! – подойдя ближе, руку протянул:

– Меня Костя зовут, а это дружок мой, Колька. Еще наших четверо тут… рядом… в лесу…

Ну, Костик… Вот это молодец! Тут только до Рокотова дошло, чего это так разболтался напарник. И впрямь, молодец, не растерялся. Правильно – надо им зубы заговорить! Особенно хорошо – про «еще четверых» где-то рядом. Были б они еще, да…

– Вы, наверное, у Зуева в бригаде? Железнодорожники? Тоже, смотрю, за грибами пошли. Вот и мы… Чур, эта полянка – наша. Мы ее первые заметили. Скажи, Коль!

– Да, у Зуева мы, – зыркнув глазами, усатый убрал финку в карман. – Это… железнодорожники, да. За грибами…

Тут и молодой улыбнулся, натянуто так, но все же:

– Ну да, грибков по осени – самое оно то, верно?

– Угу…

С аэродрома вдруг донесся звонкий, режущий уши, гул. Начальник строительство бил ломом по подвешенному на веревке рельсу, возвещая конец обеда.

– О! – приятели переглянулись. – Перерыв-то кончился. Дяденьки – бежим?

Сказали – и дали деру! Со всех ног. Только пятки засверкали. Еще бы! Ждали ведь в спину финку… или пулю.

– Да мы дойдем… Бегите…

Пронесло!

Не убили ребят диверсанты. Выдать себя испугались – скорее всего. Стрелять не решились, а ножом у же поздновато стало. Кругом деревья, кусты, да и мальчишки попались прыткие – очень. Тем более, не поняли ребятишки ничего, наверняка, приняли диверсантов за своих. Верно, так вражины и посчитали.

Оказавшись на поле, приятели сразу же бросились к бригадиру.

– Теть Надя! Там, в лесу… там…

– Да что такое-то? Ага… Вот, значит, как… Говорите, чужие?

– Ага! Я им про Зуева… они кивают… А у нас такого бригадира-то нет! И железнодорожников на аэродром не брали…

– Ну, вы молодцы, парни! Ага…

Внимательно выслушав ребят, бригадирша тут же позвала охрану – двух красноармейцев с винтовками. Кроме них, еще на аэродроме оказались летчики, вернее, их начальство – судя по голубым петлицам со «шпалами» – лейтенант и капитан. Каждый, естественно, при пистолете, да еще у инженера, товарища Сатина – наган.

Как именно взяли диверсантов, ребята не видели – таскали носилки. Только что и слышали – так ж это раздавшиеся в лесу выстрелы. Потом уже, вечером, узнали от бригадирши, уж выспросили…

Матерые оказались зверюги! Отстреливались, пытались уйти. Хорошо инженер, товарищ Сатин – местный, все лесные тропы знал. Одного из красноармейцев ранили, да летного капитана едва не уложили финкой. Усатого диверсанта пришлось пристрелить, молодого же ранили – сдался. Вот такие вот вышли дела.

Наверное, где-то через неделю после этих событий, обоих парней, Кольшу и Костика, вызвали в НКВД. Не по почте повестку прислали – с курьером! На мотоцикле! Вообще-то, повестка в подобное учреждение – страшно, а уж, тем паче, курьер. Соседи зашептались, зашушукались. На Новгородской-то, где жил Костя Рулев, еще ничего – люди интеллигентные, а вот по Фишовой Горе тут же поползли слухи… Впрочем, нет – не поползли, и пошли даже, а прямо-таки полетели! Одни говорили, будто Рокотов Кольша украл с хлебозавода два мешка зерна. Другие поправляли, что не два – а восемь, да еще и вывез на краденой же подводе, вместе со своим городским дружком. Третьи же добавляли, что не с дружком, а с «организованной бандитской шайкой», и не на подводе, а на двух полуторках модели ГАЗ-АА! Нашлись и те, кто и ту подправил – и вовсе не на полуторках, а на дюжине трехтонных грузовиков ЗИС-5! Откуда в Тихвине вдруг взялось столько грузовиков – источники информации не сообщали.

Костина мама, кстати сказать, нисколько курьера не испугалась – тот оказался старым ее знакомым. Да и сын кое-что рассказал, не все, правда, а так, вкратце.

Тем не менее, к зданию НКВД на улице Ленинградской, друзья подходили с волнением.

– А нам… вот…

Глотая слова, ребята протянули часовому повестки… Тот глянул:

– Туда проходите. Во-он в тот кабинет. Пока посидите, вас вызовут.

На выкрашенной темно-коричневой краской двери красовалась табличка: «старший майор госбезопасности Авдеев А.А. Часы приема…»

– Ой, Костька… Что-то мне как-то…

Ребята просидели на скамеечке у кабинета минут двадцать, а потом… Потом дверь открылась.

– Ага! – выглянул в коридор коренастый дядька в темно-зеленом офицерском френче. В краповых петлицах – два эмалевых ромба. Старший майор! Круглое, в общем-то, вполне добродушное с виду, лицо с широким чуть вздернутым носом. Небольшие усики. Внимательный взгляд.

– Это, значится, вы и есть? – старший майор потер руки. – Рокотов Николай и Константин Рулев. Ну, заходите, чего расселись?

Хороший вышел разговор и, главное, краткий. За проявленную бдительность Авдеев ребят поблагодарил, но особо словами не распылялся. Да и выглядел он как-то устало. Впрочем – как все.

– Молодцы! Что и говорить – молодцы. Действовали правильно. Грамотно действовали. Что ж…

Выйдя из-за стола, старший майор подошел к стоящему рядом шкафу, выкрашенному той же краской, что и дверь… Улыбнулся:

– Время сейчас, сами знаете, какое… Голодное! Так что, вместо всяких там грамот или значков… вот вам…

Начальник отдела НКВД вытащил из шкафа… жестяные банки с тушенкой! Штук наверное, с дюжину!

– Берите, берите! Заслужили, ага… Что смотрите? А, нести не в чем… Так я вам мешок дам… или два… И справку, справку выпишу – если что, патрулю покажете.

Враг подступал все ближе и ближе. Каждую ночь слышалась канонада, все чаще стали налеты. Где-то с конца сентября некоторые горожане стали покидать город. Уходили семьи, в которых было много детей. Взрослые эвакуироваться не спешили, все же надеялись, что город врагу не сдадут.

Не думали об эвакуации и матери Кольши и Кости. Хотя, у Рокотовых-то была большая семья – мал мала меньше. И уж вовсе не помышляла куда-то уехать Любкина бабушка: юркая, совсем еще нестарая, боевая. Так и заявила – здесь, мол, я родилась, здесь и умру! Какие там немцы…

Ребята уже не ходили на аэродром, помогали на железной дороге. По мере сил разгружали вагоны, дежурили по ночам. Частенько заглядывала на вокзал и Любка, девушка по-прежнему работала в госпитале, в бывшей школе. Жизнь бежала, а враг, между тем, подходил все ближе.

День четырнадцатого октября 1941-го года ребята запомнили надолго. И не только они…

Налет начался с утра. К тому времени на железнодорожных путях станции Тихвин скопились поезда с ранеными красноармейцами и эвакуированными из Ленинграда женщинами с детьми. Тут же, рядом, стояли составы со снарядами и цистерны с горючим.

Друзья уже подходили к вокзалу, как вдруг в небе появились «Мессершмиты» с черными крестами на крыльях.

С жутким запредельным воем вывалились из-за облаков пикировщики, «Юнкерсы восемьдесят седьмые», с неубирающимися шасси. Разом заваливаясь на крыло, пустились в пикирование, вниз, к земле, к станции, к эшелонам…

С воем полетели бомбы. Содрогнулась земля. Взметнулось до небес пламя! Затем подоспели и «Хейнкели» – бомбовозы. Из их чрева потоком повалились бомбы, сея вокруг разрушение и смерть. Бомбардировщики кружили на станции, как стая стервятников, сменяя друг друга. Целая армада!

Костик прищурился, глянув в небо. Он никогда не видел столько самолетов разом. И все это были – враги.

Вой самолетов, разрывы бомб и снарядов, крики обезумевших людей – все смешалось в один жуткий гул, невообразимый зов смерти! Кругом занялось адское пламя, небо почернело от дыма и, казалось, плакало.

Костя увидел, как с платформы бегут объятые пламенем люди, выпрыгивают из вагонов… кричат… страшно кричат…

А самолеты все кружили, заходили уже на пятый, десятый круг… черные птицы войны, сеющие смерть и горе.

Боже, да улетят ли они, наконец?

– Ястребки! – Кольша дернул приятеля за рукав. – Наши! И шестнадцатые… «ишачки»… Жаль, маловато…

В небе над станцией завязался бой, бомбардировщики со всей поспешностью улетели, скрылись за горизонтов. То ли испугались «ястребков», то ли просто кончились бомбы…

Да и сам-то налет, похоже, закончился. Однако, на станции все еще только начиналось! Пламя, жуткий адский огонь! И страшные взрывы.

– Там же цистерны! Горючее… – прошептал Колька. – И люди…

Константин встрепенулся:

– Надо помочь! Побежали…

– Ага… побежали! Кто б нас пустил?

Рокотов был прав – вокзал оцепили красноармейцы и никого постороннего не пускали. Не пропустили бы и ребят, если б те не знали, как пройти. В обход, ну да – как же еще-то?

На станции взрывались эшелоны с горючим. Огненный смерч взметнулся над городом.

– Ах ты ж! Вот это рвануло! – бегущий впереди Колька невольно присел.

Костик нагнал его, и обернулся на какой-то звук. Показалось, кто-то открывал дверь товарного вагона. Вполне себе целого, не разрушенного, стоящего на ближайших путях.

Да-да, дверь отошла, и из вагона выпрыгнул человек в длинном плаще. Худощавый брюнет с вытянутым лицом и белесым шармом нал левой бровью!

В фуражке с черным околышем… Военный? Да нет – враг! Тот самый…

– Кольша, гляди!

Налетевший ветер потянул дым, человек ос шрамом не заметил ребят, хотя – было видно – проверялся, оглядывался. Шел прочь от вокзала, перепрыгивая через пути. Шел себе шел… и вдруг исчез! Прямо вот на глазах – сгинул, словно и не было.

– Интересно, куда он делся-то? – ребята озадаченно переглянулись. – Может, вон, в том вагон залез?

– В вагон – не успел бы. Наверное – в кусты.

На станции вновь прогремел взрыв, да такой силы, что взрывная волна швырнула парней на запасные пути. Снова занялось пламя… Впрочем, и старое-то еще не потушили. Хотя, уже появились пожарные в металлических касках. Тянули брезентовые рукава, суетились, бегали, делали все, что могли.

– Эй, кто там есть? Люди, на помощь!

Кто-то закричал совсем рядом. Замахал рукой. На путях появились люди… Железнодорожники в фуражках, красноармейцы, еще…

– Кость, это же…

– Ну да, Илья! Из комитета комсомола… Пошли-ка, поможем! Заодно расскажем про того…

Комсомольский секретарь Илья отнесся к появлению ребят без особого энтузиазма. Глянул грозно – как ожег:

– Вы еще зачем тут? Здесь очень опасно! Уходите скорей. Я кому сказал? Живо!

– Илья! – тут подбежал какой-то парень. Чумазый, в расстегнутом морском бушлате. Махнул рукой…

– Там… там…

Неподалеку горели вагоны, и бушующее неудержимое пламя грозило вот-вот перекинуться на цистерны…

– Отцепим цистерны… За мной! – распорядившись, секретарь все же обернулся, грозно взглянув на ребят:

– Это я вовсе не вам. Поняли? Вон, раненые… помогите.

– Ага!

Приятели со всех ног бросились к пассажирским вагонам, помогая выбраться женщинам с детьми…

– Давайте девчонку на руки… мы удержим… ага…

В этом момент прогремел взрыв! Такой жуткой силы, что ребят и женщин отбросило чуть ли не под вагон… Взметнулось к облакам пламя.

– Цистерны… – подняв голову, в ужасе прошептал Костик.

Глава 3

Тихвин

Октябрь 1941 г.

Рвануло к облакам пламя. Обдало жаром, таким, что Костик явственно ощутил, что еще немного – и загорятся волосы на голове. Или вспыхнет куртка.

Яростная взрывная волна прокатилась по станции, словно цунами. В пассажирских вагонах лопались стекла. Люди кругом бегали, кричали, плакали… Мальчик не слышал – заложило уши.

– Эй, эй! – хватая его за рукав, заорал Рокотов. Косте показалось, будто приятель просто рот открывал. Этак беззвучно, словно выброшенная на берег рыба.

– Там! Люди! Горят! Бежим! Поможем! – наконец, разобрал Костик, и со всех ног бросился за Колькой.

Какой-то красноармеец выскочил из дымящегося вагона прямо перед ребятами. Алчные огненные языки рвали и жгли его спину! Крича от боли, красноармеец повалился наземь, и подскочившие ребята, сняв курточки, принялись сбивать с него пламя…

– Не так! Не так, – закричали рядом. – Вот как надо…

Кто-то подбежал, сбросил шинель, накрыв ею несчастного… Только так и потушили! Правда, бедолага громко стенал…

– В госпиталь его надо, – подняв обгоревшую шинель, горько усмехнулся незнакомец… Хотя – какой там незнакомец? Очень даже знакомый оказался – тот самый красавчик Леонтия Тихомирова, некогда признанного красавчика школы. Того, что так нравился Любке, к слову сказать. Впрочем, не только ей…

Правда, нынче Леонтий выглядел попроще. Верно, потому Колька и Костик его и не признали сразу. Вместо пижонского пиджачка – сапоги, замызганные брюки, обычная гимнастерка со споротыми петлицами. Так в те небогатые времена одевались многие. Да почти все. Лицо парня испачкалось копотью до такой степени, что, скорей, напоминало физиономию какого-нибудь африканского вождя.

Подумав так, Костик неожиданно улыбнулся.

– Что лыбишся? – хмыкнул Тихомиров. – Н себя лучше глянь. Ну, вы это… на вокзал его сведите… а там и в госпиталь…

Сказал, подхватил стоявший невдалеке чемодан – и был таков. Растворился среди мечущихся по путям людей. Да и черт с ним!

Друзья склонились над обгоревшим.

– Ты это… идти-то можешь?

Кривясь от боли, красноармеец с помощью ребят поднялся на ноги и пошатнулся.

– Ничего-ничего, – поддержал его Костик. – Давай, потихоньку… опа…

Со всей осторожностью приятели повели раненого к вокзалу. Черный смрадный дым клубился над станцией, так, что непонятно было – день еще иди уже ночь. Круглом бегали, кричали люди, сильно пахло бензином и гарью.

Вдруг послышался резкий свист – так обычно свистели постовые, им на службе выдавался свисток. И впрямь, из-за горящего вагона вдруг выбежал милиционер в синей распахнутой шинели, с наганом в руке.

– Ребята! Парня с чемоданом не видели? Молодой такой…

– Был, да. – приятели снова переглянулись. – А что такое?

– Мародер, – холодно пояснил сотрудник милиции. – Их целая шайка тут. Вот… ловим. Как говориться, кому война, а кому мать родна! Чтоб им пусто было.

Красноармеец снова застонал.

– Товарищ сержант милиции, – глядя на два квадратика в бирюзовых петлицах, Колька обратился вполне по уставу. – Мы его сейчас отведем, а потом расскажем…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.