Яна Каляева
Комиссар

Глава 1

Старший следователь ПетроЧК Александра Гинзбург
Июль 1918 года

В гражданской войне всякая победа есть поражение.

Лукан

– Саша, где мои очки?

– Здесь, Моисей Соломонович, под этим протоколом допроса, – Саша осторожно, стараясь не касаться стекол, взяла очки и протянула их своему начальнику. – Вы за этим меня вызывали?

– Да. Нет. Не только. Сядь, не мельтеши.

Председатель Петроградской чрезвычайной комиссии Моисей Соломонович Урицкий надел очки и посмотрел на молодую женщину, которую назначил недавно своей помощницей.

– Саша, ты о чем-то хочешь спросить?

– Да, Моисей Соломонович. Что в итоге с юнкерами из артиллерийского училища?

– Расстреливаем, – ответил Урицкий. – Я спорил, убеждал, но все бесполезно, коллегия так решила.

– За ними же преступлений против Советской власти нет, разговоры одни.

– Что поделать, Саша. Такое теперь время. Мы на войне. Но я не жаловаться тебя вызвал. Сегодня, глядишь, тебе никого расстреливать не придется. Вот этого гражданина проверь.

Саша бегло просмотрела личное дело, протянутое ей Урицким. Щербатов Андрей Евгеньевич, артиллерийский капитан. Тридцать два года. Из мелких дворян, то есть карьеру выстроил сам, без протекций. Блестящее образование. Послужной список впечатляет: Юго-Западный фронт от Галиции до Брусиловского прорыва. Награды, ранения… Командир батареи.

– Тут отмечено, повестка ему была на сегодня. Он не явился?

– Квартирную хозяйку прислал, говорит, тиф у него. Ты проверь, правда ли там тиф. Действительно ли он – тот, кем представляется. Настроения какие. Есть ли связи в контрреволюционных кругах. И если все хорошо, вербуй в Красную Армию. Если согласится, вызывай ему транспорт из военного госпиталя. Пусть сразу идет в военкомат, как поправится. А если что-то тебя насторожит… ну ты знаешь, что делать.

Саша кивнула. Эта работа была ей привычна. Многие вернувшиеся с фронта офицеры поступали на службу в Рабоче-крестьянскую Красную Армию – не от большой любви к советской власти, а потому, что кроме войны ничего в жизни не умели. Саша же умела их убеждать и любила эту часть своей работы.

А вот расстрельные дела вести Саша не любила. Она знала, почему Моисей Соломонович поставил своим помощником именно ее – бабу, почти не имевшую опыта оперативной работы. Это назначение вызвало много кривотолков и не нравилось самой Саше.

Становиться чекистом Саша не хотела. Она год пробыла вольнослушателем философского факультета и мечтала продолжать учебу, а в начале войны хотела уйти на фронт, стать комиссаром. Но Моисей Соломонович попросил помочь ему в ПетроЧК, и отказать ему она не смогла.

– Одна не ходи только, – предупредил Моисей Соломонович. – Возьми конвой, а лучше машину.

– Да ну, – отмахнулась Саша, глянув на адрес. – Екатерининский канал тут недалеко. Пройдусь. Это ж совсем другое впечатление, когда с конвоем приходишь. Надо поговорить, установить контакт, а не запугать человека. Да и зачем тащить людей к тифозному. Я-то заговоренная, зараза к заразе не липнет.

– Заговоренная она, – хмыкнул Урицкий, – бросай ты этот свой месмеризм, или что там у тебя. Материалистка, а туда же.

– Месмеризм материализму не противоречит! – горячо возразила Саша. – Месмеризм – научное течение. Гипноз способствует лечению некоторых болезней, даже может удержать человека на грани между жизнью и смертью.

– Твоя работа иначе связана с гранью между жизнью и смертью, – Моисей Соломонович покачал головой. – И, Саша, от офицера этого сразу на квартиру иди, ложись спать. Сюда не возвращайся сегодня. Никаких возражений, это приказ.

– Но у меня же… ладно, как скажете, Моисей Соломонович.

Саша глянула на наручные часы, к которым еще не успела привыкнуть. Их подарил ей Урицкий неделю назад, в день ее двадцатипятилетия. Часы назывались “Танк”. Знаменитого Картье вдохновили на их создание неостановимые машины смерти, циферблат повторял форму их корпуса. “Ты всегда должна чувствовать время”, – сказал тогда Урицкий, защелкивая клипсу у нее на запястье.

– Саша… – Моисей Соломонович задумался и забыл, что еще хотел сказать. – Кстати, ты почему до сих пор пользуешься этим именем? Теперь нам не нужно стыдиться своего происхождения. Хочешь снова зваться так, как до крещения – Юдифь?

– Да, – ответила Саша. – Но нет. Имя Юдифь много значит для меня. Но как Александра Гинзбург я вошла в революцию, под этим именем уже и буду сражаться за нее.

Саша улыбнулась. Она занимала ответственную должность и изо всех сил старалась выглядеть старше и серьезнее: под горло застегивала гимнастерку, длинные волосы собирала в тугой узел. Даже самые заядлые антисемиты узнавали в ней еврейку только после того, как слышали ее фамилию. Лицо ее было самым обычным: тяжеловатая нижняя челюсть, выступающий подбородок, серые глаза. Для того чтоб быть красивой или даже просто хорошенькой, ей недоставало изящества; но в некоторой степени это искупалось сквозящей в чертах энергией.

– Этот город сходит с ума, – медленно сказал Моисей Соломонович, – бандитизм, контрреволюция, пьяные матросы… скверно, что ты ходишь по нему совсем одна. Ты не боишься ничего?

– Я очень всего боюсь, – серьезно ответила Саша. – До дрожи, до слез иногда боюсь. Но город не должен этого знать. Потому что город должен бояться меня, а не я – его. Ведь вы тоже ходите без охраны, Моисей Соломонович. Как бы чего не случилось.

– Брось, Сашенька, кому нужен старый еврей, – засмеялся Урицкий.

Саша задержалась на несколько минут, чтоб навести порядок на рабочем столе. Смахнула в урну использованные промокашки, долила чернил в чернильницу, быстро просмотрела наваленные кучей бумаги и выложила наверх важные. Она делала это каждый день.

– Все будет хорошо, Саша, – сказал Моисей Соломонович. – Скоро война закончится, и ты сможешь наконец строить то будущее, ради которого все теперь делается.

– Мы, Моисей Соломонович, – торопливо поправила Саша. – Мы будем строить. Вот, ваши сердечные капли я сюда поставила. Десять на стакан воды, помните? Если опять забудете принять, больше меня домой даже не пробуйте отправлять. Буду оставаться и следить. Я запомнила, сколько сейчас жидкости в пузырьке, и если пропустите прием, буду знать! Я все же чекист.

– Ты бы на врагов обращала свою бдительность, – улыбнулся Урицкий. – Иди уже, выполняй свой революционный долг, чекист. Удачи тебе с этим Щербатовым.

Саша подошла к дверям, замешкалась, обернулась. Хотела сказать что-то еще, что-то важное.

После не могла себе простить, что так и не сказала.

Глава 2

Старший следователь ПетроЧК Александра Гинзбург
Июль 1918 года

На мосту через Фонтанку толпились матросы, но не банда, просто сборище. Саша прошла сквозь них, не ускоряя шага, и никто даже не окликнул ее. Чуть вздрогнула от звона стекла – верно, кто-то разбил витрину одного из роскошных магазинов. Удивительно, что здесь до сих пор можно найти целую витрину.

Нужная квартира в доходном доме на Екатерининском канале располагалась на четвертом этаже. Здесь, наверно, и в лучшие – ну, для кого-то лучшие – времена не было швейцара. А вот лестницу прежде украшал ковер, и выдирали его с мясом. За медные штанги зацепились пучки пестрых нитей. Замка в двери не было, и все же Саша постучала. Если там засада, то с этим все равно ничего особо не сделать. А вот от случайной пули настороженного горожанина стук в дверь может и уберечь.

– Я здесь. Входите, – ответил хрипловатый мужской голос. Саша машинально проверила, легко ли выходит из кобуры маузер – этот жест всегда придавал ей уверенности. Толкнула покрытую облупившейся краской дверь. Осмотрелась.

Небольшая пыльная комната. Заставленный рухлядью сервант. Колченогий стул с измятой, но аккуратно сложенной одеждой. Продавленная софа у дальней от окна стены. На софе – слабо приподнявшийся на локтях человек.

– У меня тиф. Будьте, пожалуйста, осторожны, не приближайтесь ко мне, – сказал человек. – Болезнь опасная и чрезвычайно заразная. Кто вы, для чего вы здесь?

Саша прошла через комнату, распахнула нечистые оконные створки.

– Душно тут у вас, Андрей Евгеньевич, – глядя будто бы в окно, краем глаза Саша отследила реакцию лежащего на софе человека. Имя, похоже, его, на чужое имя люди рефлекторно реагируют иначе. – Больным нужен свежий воздух, вы знаете? Меня зовут Александра Иосифовна Гинзбург. Я – старший следователь ПетроЧК. Пришла, чтобы поговорить с вами, Андрей Евгеньевич.

Щербатов медленно кивнул.

– Да, я понимаю. Имя мое вы уже знаете, потому представляться кажется излишним. Простите, что не могу подняться на ноги, – Щербатов с видимым усилием сел в постели, откинулся на подушку. – Пригласил бы вас сесть, но некуда, я гостей не ожидал.

– Не страшно, – ответила Саша. Села прямо на широкой подоконник, подальше от больного, но так, чтоб хорошо его видеть. Средних лет мужчина, широкоплечий и крепкий – болезнь не иссушила его. Почти полностью облысевший, только по вискам и затылку идет венчик волос. Недлинная, еще недавно явно аккуратная борода, чуть запущенные усы. Широкие низкие скулы, массивный нос. В разрезе глаз есть что-то татарское. Отнюдь не красавец, но лицо открытое, располагающее. Признаки болезни налицо: сыпь, испарина, неровное дыхание. Такое не подделаешь.

Комнату постепенно наполнял сырой петроградский воздух. Саша привычно улыбнулась. Всегда улыбайся людям, учил Моисей Соломонович.

– Я понимаю, что вряд ли вы хотите сейчас разговаривать, тем более со мной. Но если вы немного подумаете, то поймете, что эта беседа и в ваших интересах тоже. Расскажите о себе. В свободной форме. И я должна посмотреть на ваши документы.

– Паспорт и офицерская книжка на столе, возьмите, – Щербатов поколебался немного. – Не думаю, что я обязан отчитываться перед вашим ведомством. Но скрывать мне нечего, да и нет ничего особенного в моей биографии. Родился здесь, в Петербурге. Отец мой, дед и прадед служили Отечеству, так что и мой жизненный путь был предопределен. Окончил физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, затем Николаевскую Академию Генштаба. Поступил в действующую армию…

Саша слушала, сверяясь с документами и досье. Ее больше интересовало сейчас не что Щербатов говорил, а как. Она нередко беседовала с военными, и многие из них не могли скрыть, что необходимость разговаривать с ней – большевичкой, еврейкой, бабой наконец – оскорбляет их. Они раздражались, возмущались, отмалчивались. Щербатов же говорил спокойно и серьезно, будто бы видел в ней равную. Видимо, не в его обыкновении тратить силы на беспомощную злобу. Тем более что сил у него действительно оставалось немного.

Стакан у постели больного был пуст. Саша осторожно подошла и наполнила его водой из своей фляжки. Достать чистую воду в Петрограде стало не так уж просто в эти дни.

Щербатов слабо улыбнулся. Вместе с водой принял лекарство из стоящего у постели пузырька.

– Хинин, – пояснил он. – От лихорадки.

Надо же, отметила про себя Саша, лекарство есть у него. И наволочка не настолько несвежая, как была бы, если б ее не меняли с начала болезни. Кто-то явно ухаживает за ним, пусть и нечасто…

– Я могу оставить открытым окно, – сказала Саша, – чтоб вы могли видеть небо.

– Весьма любезно с вашей стороны. Ладно, переходите уже к своим вопросам. Я отвечу.

– Зачем вы прибыли в Петроград? – спросила Саша.

– Думал найти родных, сослуживцев, друзей. Нашел только сыпной тиф, как видите.

– Что вы намерены делать в будущем?

– Затруднительно планировать будущее в моем положении. Я, конечно, понимаю, к чему вы клоните, Александра Иосифовна. Вы хотите, чтоб я поступил на службу в вашу Красную армию.

Саша кивнула. Щербатов был честен с ней, и она тоже не видела смысла в экивоках.

– Но какой толк говорить об этом теперь? – продолжил Щербатов. – Зачем Красной армии, да и какой бы то ни было армии, умирающий?

– Затем, что вам вовсе не обязательно умирать, – ответила Саша. – Вы не обратились в городскую больницу, и правильно. Там бы вам ничем не помогли. Но у РККА свой сыпнотифозный госпиталь. В нем есть врачи, есть медикаменты. Тиф – не приговор, многие выздоравливают. Вот только чтоб попасть в госпиталь РККА, нужно быть частью РККА. Мне хватит вашего слова, чтоб вызвать сюда санитарный транспорт.

Скверно выходит, подумала Саша. Она, по сути, дает ему выбор – Красная армия или смерть. Но ведь не она виновата, что он болен. А касаемо жалкого состояния городских больниц… да, многие сказали бы, что это в том числе и ее вина как большевички. В глубине души Саша знала, что здесь есть доля правды. Большевики власть взяли, а разруху победить не могут. Но теперь уже нет выбора, кроме как скорее закончить войну, чтоб отстроить все заново. И больницы для всех в том числе. А пока многим и многими приходилось жертвовать.

– Я хотел бы задать вам вопрос, – сказал вдруг Щербатов.

– Да, пожалуйста.

– Александра Иосифовна, скажите, почему вы, лично вы, воюете?

Саша глянула на Щербатова с искренним любопытством. Люди в его, да и не только в его положении редко интересуются чем-то, помимо самих себя. Он, конечно, заслуживал самого искреннего ответа.

Саша села на пол по-турецки. Теперь ее глаза находились на одном уровне с глазами ее собеседника.

– О, это просто. За свободу. Капитализм – система, в которой не свободен никто. Работаешь ты по десять часов в сутки, чтоб оплатить койку в туберкулезном подвале, или понукаешь других к такой работе на благо хозяина, или даже пользуешься плодами чужого труда – ты ничего не можешь поменять. Имеет значение потребление, а не созидание. Но разве мы должны жить ради того, чтоб другие могли потреблять плоды нашего труда – или чтоб потреблять плоды чужого труда самим? Вся свобода сводится к тому, чтоб пытаться по головам других людей залезть повыше в этой цепочке. В этом вынужденном, отчужденном труде мы не утверждаем себя, а отрицаем. Не жизнь, а непрерывное принесение себя в жертву – и ради чего? Чтоб у капиталистов были деньги на роскошь и войны? Но ведь люди могут быть свободны и заниматься творческим трудом на общее благо, для развития всех, а не чтоб одни богатели за счет других.

– И что же, вы услышали это все от кого-нибудь и пошли за это воевать?

– Я сама читала и думала. Но, если честно, я никогда не выбирала, воевать мне или нет. Война пришла ко мне двенадцать лет назад. Белосток, девятьсот шестой год. Погром. В мой дом ворвались, мою семью убили. Никто не ответил за это. С тех пор я на войне.

– На войне с русским народом?

– Не повторяйте эти черносотенные глупости, – поморщилась Саша. – Белосток – там в большей степени польский народ, если это вдруг почему-то важно. Русский народ, еврейский, какой угодно – нет разницы. Дело не в народах, а в порочной системе общественных отношений. В системе, которая лишает целые нации или классы права на человеческое достоинство.

– Но ведь человека нельзя лишить человеческого достоинства никакими действиями извне, – возразил Щербатов. Он уже почти сидел в постели и вообще начал выглядеть более живым. Возможно, его лекарство подействовало. Но скорее это был лихорадочный подъем перед наступлением кризиса. – Человеческое достоинство заключено внутри человека. Никто не способен его отнять. Оно есть тогда, когда человек находится на своем месте и выполняет свой долг. То, что я вижу здесь, – Щербатов кивнул куда-то в сторону Екатерининского канала за окном, – я вижу множество людей, которые свой долг позабыли. Потеряли свое место в жизни. Солдатские комитеты дезорганизовали армию, и фронты захлебнулись один за другим в солдатской же крови. В итоге позорный Брестский мир, потеря всего, за что мы воевали четыре года.

– Но ведь вы демобилизовались только в марте. Значит, вы смогли продолжать командовать своими людьми и после демократизации армии?

– Командовать… сложно это так назвать. Моя батарея сохранила боеспособность. Ни братаний с врагом не было у нас, ни расправ над офицерами. Но это не моя заслуга. С нами стоял пехотный батальон, штабс-капитан Федор Князев им командовал. Сам из крестьян, начал войну солдатом. Возглавил Солдатский комитет и сумел удержать от сползания в хаос и свой батальон, и сопряженные с ним подразделения. Когда мы получали команду идти в атаку – мы шли в атаку. Но что толку, когда соседняя часть может просто общим голосованием решить не вступать в бой.

Надо же, поразилась Саша, Щербатов спокойно и с достоинством говорит, что сам не справлялся с ситуацией, и признает заслуги другого человека. Девять из десяти людей на его месте сочинили бы историю, в которой выглядели бы лучше. Причем не для собеседника сочинили бы – для самих себя в первую очередь.

– Здесь, в Петрограде, то же, что и на фронте, – продолжал Щербатов. – Грабежи, мародерство, повальное пьянство. Рабочие и матросы ведут себя как скот. Это и есть та свобода, за которую вы сражаетесь?

– Люди ведут себя как скот, – ответила Саша, – потому что с ними много веков обращались как со скотом. Потому что их не научили быть людьми. Потому что люди вашего круга считают людьми только себя. Нам потребуются годы кропотливого труда, чтоб объяснить тем, кого вы называете скотом, как это – быть людьми. Чтоб научить их быть свободными.

– Скот нельзя научить быть людьми, Александра Иосифовна. Его можно только загнать в стойло. И это именно то, чего вы, большевики, не делаете. По существу вы только поощряете скот оставаться скотом.

– Потому что они люди прежде всего. Но не только поэтому на самом деле, – Саша поерзала, пытаясь усесться на грязном полу поудобнее. Хотелось курить, но больному это могло навредить, он и так держался на одном только полемическом запале. – Знаете, многим удобно сваливать ответственность за все нынешние бедствия целиком и полностью на большевиков. Но разве большевики стояли за февральскими событиями? Разве большевики устроили так, что Временное правительство стало воевать с собственной армией? Разве большевики повинны в том, что избранные в Учредительное собрание эсеры просто-напросто отказались принимать реальность? Поймите, я не снимаю ответственности с себя, я готова от лица своей партии ответить за все. Но я хочу, чтоб вы поняли: старый мир, который так дорог вам, рухнул не потому, что большевики уничтожили его. Он рухнул под собственной тяжестью, из-за неразрешимости раздирающих его противоречий. Вернуться во вчерашний день нельзя. Остается только строить будущее из того, что есть сейчас.

– Но вы ведь хотели этого. Это входило в ваши планы, – сказал Щербатов. Силы стремительно покидали его, лихорадочный румянец сошел, дыхание стало хриплым. Он тяжело откинулся на подушку. Осторожно, стараясь не прикасаться к больному, Саша поднесла стакан с водой к его губам. Он выпил, закашлялся, но, задыхаясь, продолжил говорить. – Скажите мне… какое будущее построят толпы опьяневших от крови головорезов под управлением таких идеалистов, как вы? Они же просто перебьют вас. И лично вас в числе первых, вы так неосмотрительны, вы понимаете это?

Саша вздохнула. У Щербатова наверняка есть оружие под рукой, и он мог бы при желании ее застрелить. Даже в таком состоянии. Вместо этого он упрекает ее в неосмотрительности. Впрочем, какая разница. Человек на пороге смерти, безусловно, заслуживает правды.

– Правда в том, что я не знаю, Андрей Евгеньевич, какое будущее мы построим. Я не знаю, куда это приведет нас всех – Россию, мир, моих товарищей. Может, к раю на земле, а может, к полному уничтожению. Я не знаю. Но знаю, что мое место – с ними. С людьми. С теми, кого вы приравниваете к скоту. Моя задача в том, чтоб помогать им стать теми людьми, которыми они должны стать. Жить ради этого и, если понадобится, ради этого умереть. Вполне может быть, они же меня и убьют, возможно, и сегодня, вот за этот маузер хотя бы. Вы мужественный человек, вы, кажется, не боитесь смерти. А я ужасно боюсь. Но я не вижу для себя другого решения, кроме как быть одной из них, быть с ними, сражаться за них. Потому что если у нас нет того будущего, в котором они научатся быть людьми – значит, у нас нет никакого будущего. И вы, Андрей Евгеньевич, могли бы частью этого будущего стать. Изменить его. По меньшей мере, сделать все, зависящее от вас, чтоб его изменить.

Зачем я говорю ему это, подумала Саша. Ведь даже если он вдруг согласится вступить в РККА, вызывать санитарный транспорт уже поздно. Ее собеседник умирает.

– Что ж, теперь-то я уже едва ли стану частью хоть какого-то будущего, – почти прошептал Щербатов. Даже на расстоянии Саша чувствовала, как нарастает жар в его теле. Потрескавшимися губами он шевелил с трудом, и все же продолжал говорить. – Но я бы не захотел делаться частью того будущего, которое строите вы. Даже если другого действительно и нет. Во имя каких-то химер вы уничтожите все, ради чего только и стоило жить. Досадно умирать с таким знанием. Я так и не смог послужить Отчизне как следует. Не сумел уберечь Россию от вас… таких, как вы. И сам многого не успел увидеть, испытать, осознать. Даже семью не завел, все откладывал до окончания войны. И все же, как ни странно это прозвучит, – Щербатов слабо улыбнулся, – я благодарен вам за то, что вы пришли. Мне давно уже не с кем было поговорить. Даже жаль, что я не могу просить вас остаться здесь еще ненадолго.

Саша встала, подошла к окну. Должно было уже стемнеть, но белая ночь наполнила Екатерининский канал лишь мутными сумерками. Куцые обрезанные деревца беспомощно тянули прутики к небу. А ведь в Белостоке сейчас зреют сливы, и звезды восходят крупные, как грецкие орехи.

Саша приняла решение.

– Вам вовсе не нужно просить меня остаться. Я просто останусь с вами, безо всяких просьб.

Глава 3

Старший следователь ПетроЧК Александра Гинзбург
Июль 1918 года

Со своим начальником и другом Моисеем Соломоновичем Урицким Саша не могла прийти к согласию только по одному вопросу. Урицкий не одобрял увлечения месмеризмом, хоть и не мог определиться, считать его чересчур опасной и малоизученной практикой или банальным шарлатанством. Саша же сама наблюдала, как месмеристы излечивают больных или, по меньшей мере, облегчают их состояние. Ее, однако, интересовал не медицинский аспект, а возможность воздействия на людей. На допросах она применяла месмерическую сонастройку, чтоб почувствовать состояние подследственного. Иногда удавалось чуть подтолкнуть человека к тому, что он и так был уже готов сделать – помочь переступить через слабеющие запреты. Пока у Саши не получалось гипнозом заставлять людей делать то, чего они на самом деле не хотели. Но она верила, что возможно обрести полную власть над сознанием другого человека, надо только практиковаться.

Говорили еще, будто через месмерическую связь можно вернуть умирающего к жизни. Этого Саша никогда не практиковала, но ей давно хотелось. Проводить опыты на людях, которых она убивала по работе, ей представлялось неэтичным. А вот Щербатов… если она уйдет сейчас – ее работа чекиста была здесь закончена – он просто умрет в одиночестве. Что плохого выйдет, если она получит наконец тот опыт, о котором мечтала? Заодно, возможно, спасет жизнь этому ненужному революции, но такому интересному человеку. Щербатов нравился Саше, в нем было какое-то благородство – хотя как большевичка она не должна была употреблять это слово в положительном значении.

Щербатов пока оставался в сознании, и это явно давалось ему с трудом. Похоже, если он сейчас заснет, то уже не проснется.

Саша села на пол у изголовья больного. Попробовала поймать ритм его поверхностного, лихорадочного дыхания.

– Я вижу, вам хуже, Андрей Евгеньевич. И совсем скоро сделается еще хуже. Но это хорошо. Это значит, вы входите в кризис, и быстро входите. Болезнь не успела вас слишком уж измотать. Скоро вам понадобятся все силы, какие у вас есть. Просто для того, чтоб оставаться в сознании. Вы все еще держитесь. И вы сможете держаться дальше. Не засыпайте сейчас. Оставайтесь со мной. Слушайте мой голос. Помните: пока вы слышите мой голос – вы живы.

Дыхание удалось синхронизировать. Саша поняла это по тому, что у нее участился пульс. Сердце стало биться неровно, по телу прокатилась волна озноба, на спине выступил пот.

Но ее задача – не умереть вместе с ним, а вернуть к жизни его. Надо чем-то его зацепить. Заставить его слушать ее, превозмогая сон, преодолевая смерть. Вызвать у него сильное чувство, которое привяжет его к миру живых.

Но какое это может быть чувство?

Страх? Трудно. Капитан наш не из робких. А если передавить, так просто отдаст богу душу, и в чем тогда смысл.

Сострадание? Может сработать. Контрразведчица, не способная работать под деву в беде, профнепригодна. Просто дай ему понять, как ты нежна и уязвима.

Но есть в этом что-то небезопасное. Это же приворот, присуха. Тонкий лед. Да и просто пОшло, в самом-то деле.

Думай, Саша. Как можно подействовать на мужчину?

Ну конечно. Стремление к величию. На это покупаются они все.

– Мы говорили о будущем, Андрей Евгеньевич. О том, что нет другого будущего, кроме того, что строим мы, большевики. Но знаете, почему его нет? Потому что нет того, кто мог бы его создать. Пока нет.

Я открою вам одну тайну. Маркс был прав во многом, но в одном ошибался. Не реальность формирует идеи, а идеи формируют реальность. Только не реальность настоящего, а реальность будущего. Если сейчас появится противостоящая нашей идея – появится и альтернативное, назовем это так, будущее.

…Заткнись, заткнись, заткнись! – орал голос где-то на краю сознания. Саша с легкостью его приглушила. Щербатов медленно, редко дышал и слушал ее очень внимательно. Саша не думала о том, о чем теперь говорить. Она просто настроилась на лежащего перед ней человека, такого сильного и такого беспомощного. Ее речь была собрана из обрывков его слов, мыслей, чувств. Саша нашла волну, и волна подхватила ее.

– Вы говорили о человеческом достоинстве, которое можно обрести, когда занимаешь свое место. Но легко ли человеку обрести свое место в меняющемся мире? Нет большего счастья, чем исполнять свой долг. Но как осознать свой долг среди неопределенности, которую безумцы называют свободой?

– Продолжайте, не останавливайтесь, – прошептал Щербатов.

Саша сосредоточилась на дыхании – сейчас у них было одно дыхание на двоих, и если она собьется, дышать сам он не сможет. Возможно, не сможет дышать и она, слишком тесной стала их связь. Теперь и ее сердце болело и билось неровно, словно она тоже горела в тифозной лихорадке – что так и было в некотором смысле.

– Не в том ли задача государства, чтоб найти всякому человеку его служение? – Слова не имели значения, важно было только продолжать говорить то, что могло удержать его на этом берегу. – Россия измучена хаосом и потрясениями. Она ждет того, кто принесет ей умиротворение. Люди и классы перестанут сражаться за свои интересы, потому что всякий сделается частью общего. И тогда над великой Россией взойдет солнце, под которым у каждого будет свое место.

Саша не думала, что говорит, и не следила за тем, что происходит вокруг. Удар, выдернувший ее из транса, пришел словно ниоткуда, из пустоты. Били ногой в плечо, пытаясь придавить к полу и не дать ее руке добраться до кобуры. Уклониться Саша не успела, но успела использовать энергию этого удара, чтоб откатиться в сторону.

Напали двое. В движении Саша выхватила маузер и разрядила магазин в их сторону. Половина пуль ушла в стены, и все же один завопил во всю глотку и рухнул куда-то в сторону двери, а другой, покачнувшись, упал на Сашу сверху.

Он был здоровенный детина, и хотя в него вошло две или три пули, кажется, это только разъярило его. Нож из простреленной правой руки он выронил, но левой намертво прижал к полу Сашину ладонь, сжимающую маузер. Не понял, что магазин расстрелян? Саша извивалась, пытаясь ударить его – ступней в голень, коленом в пах, лбом в лицо – но ни один удар не достиг цели. Он был тяжелее и сильнее. Черт, этот пистолет должен спасать ей жизнь, а не стать причиной ее смерти! Обидно, если это цвета сырого мяса лицо, яростный вой и запах сивухи из распахнутой глотки станут последним, что она узнает в жизни! Сейчас нападающий догадается, что кисть сжимающей маузер руки можно не только придавливать к полу, но и выкрутить, и тогда…

Выстрел. Громила посмотрел на Сашу изумленно, выпустил ее руку, обмяк и навалился на нее всем весом. Струйка крови из его рта вытекла Саше на лицо.

– Саша, вы не ранены? – спросил Щербатов.

Саша вывернулась из-под мертвого тела. Несколько секунд они с Щербатовым смотрели друг на друга, тяжело дыша. В руках Щербатова дымился браунинг.

Кисть правой руки горела от пульсирующей боли, но все пальцы сгибались как надо. Плечо, на которое пришелся первый удар, онемело, но кое-как двигалось. Саша неуверенно поднялась на ноги. Стерла ладонью с лица чужую кровь. Похоже, обошлось ушибами. Ничего.

Шипя от боли в руке, с грехом пополам вставила запасную обойму. Подошла к первому, еще стонущему, громиле и выстрелила ему в затылок. У нападавших даже стволов не было, заточки только, они были пьяны и явно нацеливались на легкую добычу… впрочем, легкой добычей она едва и не стала. Не сама она, а ее пистолет, вот что интересовало их.

– Так все-таки годы кропотливой работы, чтоб превратить их в людей, или достаточно одной обоймы маузера? – спросил Щербатов.

– А вам, я смотрю, лучше, – огрызнулась Саша. Только вчера выстиранная гимнастерка перепачкалась кровью. – Передумали помирать, сдается мне. Что мне следовало делать, в больницу его отправлять?

– Да нет. Просто зачем же вы… сама? Я мог бы.

– Ну, знаете! Чекист из нас двоих пока еще я. Но спасибо вам за этот выстрел. В самом деле, Щербатов, как вы?

– Не знаю, что вы сделали, но это помогло, – отозвался Щербатов. – Я благодарен вам, хотя и не понимаю, за что именно. А вот стреляете вы из рук вон плохо. Эх, будь вы у меня в батарее, со стрельбища бы не вылезали. Как вы собираетесь защищать свою революцию, ну или что бы то ни было, если и себя защитить не можете?

Саша тяжело привалилась к стене, через боль разминая ушибленную кисть. Пахло кровью и порохом. Этот запах успокаивал. Саша стала вспоминать, что было до того, как сюда вломились грабители.

Лучше б ей было не вспоминать. Во рту пересохло, сердце бешено заколотилось где-то в районе горла. Она начала сеанс гипноза – и не закончила. Не вывела Щербатова из того состояния, в которое погрузила. Не приказала ему забыть. Это значит… господи, что это значит? Он так и остался привязанным к тому, о чем она ему говорила? А говорила она… черт, черт, черт!

Теперь его, конечно, надо убить. Зачем спасала только. Да, он ничего не сделал. Но не ждать же, пока сделает. Да, это ее ошибка, а не его. Что ж, люди гибнут из-за ее ошибок. Не он первый, не он последний. Пристрелить и дело с концом. Все равно вызывать труповозку, так пусть вывезет три трупа заместо двух. Кто вообще станет считать. Революция все спишет.

Вот только… не так это просто. Они с Щербатовым все еще дышали в одном ритме.

Саша пошевелила сапогом труп второго нападавшего – того, что придавливал ее к полу. Пуля вошла в его левый бок и вышла из правого.

Саша прикинула траекторию от софы, на которой лежал Щербатов. Конечно же, оттуда ему куда проще было бы стрелять нападавшему в спину. Но выпущенная почти в упор пуля прошила бы громилу насквозь и оказалась бы в груди у самой Саши. Потому Щербатов стрелял так, чтоб его пуля прошла в паре дюймов от ее сердца. Рискуя промазать, что стало бы верной смертью и для него тоже, не только для нее. Это был бы превосходный выстрел даже для человека, который не испытывал только что проблем с тем, чтоб просто продолжать дышать.

Что сказал бы Моисей Соломонович? Он, конечно, сказал бы, как говорят теперь все, что в революции нет места буржуазному представлению о справедливости. Что опасно для революции, то и должно быть уничтожено. Но еще Моисей Соломонович сказал бы, что раз уж она играла с тем, с чем ей играть не следовало, то и отвечать за это следует ей, а не другому человеку.

Впрочем, кажется, им теперь обоим предстоит за это отвечать.

Щербатов заметил ее смятение, но истрактовал по-своему.

– Саша, все закончилось, – сказал он. – Вы не должны…

Он не договорил, но она поняла его. Она не должна… продолжать убивать? Бояться? Уходить? Все это, и многое еще, чего он не мог произнести, но ему и не нужно было, она понимала и так. Лучше, чем ей хотелось бы, понимала.

– Все только началось, – резко ответила Саша. – И нет, я должна. А вы должны заснуть, теперь можно. Проснетесь еще слабым, но уже почти здоровым. Насчет этих, – кивнула на тела, – не беспокойтесь. Труповозку я вызову. Я должна уйти.

Не прощаясь, выскочила за дверь. Сбежала по лестнице. Словно если она будет идти достаточно быстро, то сможет разорвать нить, которой неосторожно связала себя с этим человеком.

Впрочем, если она оперативно исправит свою ошибку, ей даже не придется никому рассказывать про эти сомнительные месмерические опыты. Достаточно, что вступать в Красную армию Щербатов отказался даже тогда, когда альтернативой была смерть от тифа. Но кроме как воевать, он ничего не умеет. Значит, он будет сражаться на чьей стороне? Что проще, вместе с труповозкой отправить на Екатерининский расстрельный отряд.

Но Саша знала, что никакого расстрельного отряда не будет. Этот человек не совершил никакого преступления – и спас ее жизнь, рискуя собственной. Ради революции она могла, пожалуй, переступить через любое из этих обстоятельств, но только не через оба разом. Есть вещи, на которые нельзя идти даже ради революции. Урицкий этому ее учил, в это она верила.

Когда Саша вышла на Гороховую, эти мысли мигом вылетели у нее из головы. В здании ПетроЧК всегда кто-то работал и ночью, но сейчас были освещены все до единого окна. Вокруг дверей, мешая друг другу, строились отряды матросов. Воздух разрывали отрывистые беспорядочные команды. Саша попыталась найти кого-то знакомого, но в мутном свете белой ночи все лица сливались в одно, перекошенное и напряженное.

Чекиста Тарновского Саша узнала по уверенной размашистой походке. Побежала за ним, окликнула. Тарновский обернулся к ней, но смотрел сквозь нее. Они работали вместе весь последний год, не раз прикрывали друг другу спину, но сейчас Тарновский будто бы не узнавал ее. Тогда Саша с силой схватила его за плечи, тряхнула, чтоб привлечь наконец внимание.

– Что случилось? – спросила Саша, задыхаясь.

– Урицкий, – ответил ей товарищ. – Урицкий убит.

Глава 4

Старший следователь ПетроЧК Александра Гинзбург
Август 1918 года

– Вызывали, Глеб Иванович?

– Да, товарищ Гинзбург. Сядь.

Со смерти Урицкого прошел месяц. За окном ветер гонял по Адмиралтейскому скверу мусор – кажется, обрывки плакатов. Транспарант, призывающий отдать всю власть Советам, перекосился и провис.

Глеб Иванович Бокий, сменивший Урицкого на его посту и в его кресле, смотрел на Сашу молча, ожидая, что она сама заговорит о том, что беспокоит ее.

– Глеб Иванович, если это насчет офицерского заговора в восьмом военкомате, то я все поняла. Мне уже выносили порицание за буржуазный гуманизм, больше такого не повторится. Никаких оправданий там быть не может, все идут в расстрельный список, включая курьеров, я работаю над этим. Но насчет эсеров из Наркомпроса, там много ошибок в списках, я проверяю сейчас, чуть не треть фигурантов вообще никакого отношения к ПСР не имела и не могла иметь…

– Это хорошо, что ты проверяешь, – медленно сказал Бокий. – Вдруг там еще неустановленные сообщники есть. А список потом на коллегию. И не вздумай кого-то из списка выкинуть, как тогда. Тогда я тебя отстоял перед Москвой, но второй раз не смогу, да и не буду. Список на коллегию уйдет полный, свои соображения напишешь в комментариях, а там товарищи разберутся, оправдываем кого-то или всех пускаем в расход как причастных.

Саша коротко кивнула. Прежде ее нередко упрекали в миндальничаньи с врагами советской власти, в излишней мягкотелости, даже в моральном оппортунизме. Но эти времена ушли в прошлое. Урицкий учил, что лучше отпустить виновного, чем казнить невиновного. Теперь Урицкий был мертв.

Саша накрыла ладонью правой руки запястье левой, ощутив прямоугольник циферблата “Танка”. Этот жест придавал ей уверенности. “Ты всегда должна чувствовать время”, – сказал ей Урицкий, когда подарил эти часы. И она старалась соответствовать.

– Я не за этим вызвал тебя, – сказал Бокий, встал из-за стола и подошел к одному из шкафов, чтоб найти нужную папку. Стол Урицкого был вечно завален бумагами, которые Саша, ворча, разбирала каждое утро, чтоб к вечеру обнаружить такой же хаос. При Бокии же стол был неизменно чист, как казарменный плац, но шкафы для новых папок с делами заняли все пространство вдоль стен. Урицкий был противником смертной казни, но именно его убийство открыло эпоху террора. Расстреливали теперь не только тех, кто что-то делал против власти Советов, но тех, кто был потенциальной угрозой. Дела в кабинете начальника ПетроЧК теперь содержались в безупречном порядке, и их стало много, очень много. Саша знала, что пыли на них нет, пыль просто не успевала оседать, вопросы решались быстро; и все же ей было тяжело дышать здесь.

На стене теперь висели портреты товарищей Ленина и Троцкого. Урицкий Владимира Ильича уважал за революционную деятельность, а с Троцким и вовсе приятельствовал накоротке. Моисею Соломоновичу и в голову не приходило украшать свой кабинет портретами, эти деятели существовали для него как живые люди, а не как застывшие символы. Бокий же был более консервативен.

Глеб Иванович нашел нужную папку, но не сел в свое кресло, а остался стоять. Теперь большинство советских служащих носило разной степени потертости военную форму без погон или вовсе что попало. Бокий же признавал только костюмы-тройки, накрахмаленные сорочки и лакированные штиблеты. Он умудрялся выглядеть каждый день элегантно – словно заведовал дипломатической службой, а не расстрельным подвалом.

– Это списки обвиняемых, которые ты вчера подала на коллегию, – сказал Бокий, глядя на Сашу сверху вниз.

– Верно. Что с ними не так?

– Я отметил галочками ряд фамилий. В первичных материалах их не было. Как они попали в списки?

– Из показаний свидетелей и других обвиняемых. Глеб Иванович, посмотрите дальше в папке, там протоколы все подшиты.

– Протоколы я видел. Оформлены они правильно. Мой вопрос в другом: как ты добилась этих показаний?

Саша не нашла, что ответить. Глаза Бокия сузились.

– Ты что, пытаешь людей, Гинзбург? Ты, ученица Урицкого? Ты ведь знаешь, что такие методы недостойны чекиста!

– Разумеется, я пальцем никого не трогаю, мы же не на фронте. Запугиваю, да, когда так нужно. На этом все.

– Все?

Саша вздохнула.

– Бывает, что люди сами хотят признаться, назвать фамилии, освободиться от этого груза. Я… настраиваюсь на людей и чувствую такие вещи; иногда немного подталкиваю их. С теми, кто действительно не хочет говорить, это не работает. С теми же, кто колеблется – довольно часто.

– Ясно, – Бокий скривил тонкие губы. – Потому-то матросики зовут тебя за глаза ведьмой?

– Суеверия и предрассудки! Месмеризм – это современный научный метод.

– Современный метод… Так я и думал. Ты из тех, кто представления не имеет о том, с какими вещами имеет дело. Знаешь историю об ученике чародея, призвавшем силу, с которой не мог совладать?

– Такое однажды было, – тихо сказала Саша. – Я пыталась вернуть к жизни умирающего. Его я, должно быть, спасла, но контроль над собой потеряла.

– Вот видишь, – Бокий смягчился. – Были какие-то последствия? Резкие перепады настроения, навязчивые идеи, галлюцинации?

– Только сны. Я плохо помню их, но они очень яркие… и они такие, каких у меня не должно быть.

– Эротические сны?

– Нет-нет, – Сашу кинуло в краску. – Ничего такого. Во снах мы только беседуем. Расслабленно беседуем, совсем по-дружески. С человеком, который… не может быть мне другом.

– Но ты продолжаешь практиковать методы, сути которых не понимаешь.

– Я думала, что я понимаю… Расскажите мне, Глеб Иванович! О вас говорят, что вы здорово разбираетесь в таких вещах.

Бокий заходил по кабинету.

– В том, что ты называешь месмеризмом, нет ничего современного. Но и ничего мистического или сверхъестественного тоже нет. Это явление столь же древнее, как и само человечество. Есть теория, что те ранние сообщества, где люди практиковали подобные вещи, получили эволюционное преимущество перед прочими. Когда никакой другой медицины нет, лучше уж человеку верить, что нечто может ему помочь, чем оставаться вовсе без всякой надежды на помощь.

Потом социальная жизнь усложнилась. Где-то подобные явления легли в основу религий разного рода, где-то стали маргинальными полузапретными практиками. В народе их называют ведовством, в христианстве – прозорливостью или молитвенным даром, в декадентских салонах – гипнозом. Впрочем, эти вещи распространены шире, чем принято считать. В трансовое состояние, когда человек становится ведомым и внушаемым, погружают и церковная служба с ее речитативами, и народные песни с их ритмами, и выступление по-настоящему хорошего оратора, умеющего чувствовать аудиторию. Мы сталкиваемся с такого рода явлениями каждый день. А вот применять их осознанно умеют немногие.

– Верно ли, что такие вещи воздействуют на тех только, кто верит в них?

– Это непростой вопрос, – Бокий вернулся в свое кресло. Рассеянно постучал по столу украшенными перстнями пальцами. – Ты ведь не спрашивала тех, кого гипнотизировала, верят ли они в гипноз. Но раз у тебя что-то получается, значит, ты производишь на них впечатление человека, способного получить над ними власть. Им даже не нужно выводить это впечатление на уровень сознания. Хотя и слухи здесь работают на тебя. Ты, должно быть, уже заметила, что на одних людей воздействовать легко, на других труднее, на третьих не получается вовсе. Связано ли это с их скепсисом? Мы не знаем, поскольку люди врут не только следователям, но и самим себе. Особенно в вопросах веры. Один священник как-то признался мне, что сам в глубине души не знает, верит ли он в Бога. Есть люди, считающие, что их неверие защищает их от подобного рода воздействий. Но не является ли такое убеждение своего рода верой?

Имеет значение, чтоб ты сама твердо знала, что именно ты делаешь. Знала, а не верила или смутно ощущала. Тогда едва ли важно, во что верит или не верит другая сторона.

– Возможно ли полностью управлять другим человеком? – спросила Саша.

– Так вот что тебе нужно, Гинзбург, – Бокий скривил губы. – Я-то полагал, ты из другого теста. Ищешь дешевый способ получить власть? Знала бы ты, насколько не одинока в этом…

– Да, – ответила Саша. – И нет. Это сложнее.

– И что же такого сложного, позволь полюбопытствовать?

Саша поколебалась. Эту часть ее жизни мало кто знал. В Петрограде – один Урицкий. Теперь, значит, никто не знал.

Бокий, конечно же, никогда не станет для нее тем, кем был Урицкий. Но если ты не можешь доверять своему начальнику, есть ли вообще смысл в твоей работе?

– Вы знаете из досье, что Александра – не мое настоящее имя, – решилась Саша. – Я приняла его при крещении, чтоб выбраться из черты оседлости. Но Юдифью тоже изначально звали не меня. Это имя досталось мне от сестры после ее смерти. Это ведь она рассказала мне о врагах еврейского народа… не только еврейского, вообще простого народа. И что когда нет превосходства в военной силе, нужно стать очень умной, чтоб войти к ним в доверие и уничтожить их. Она бы справилась. Она была в точности как библейская Юдифь: мудра и очень красива. А я только и умела, что драться, и то недостаточно хорошо, как оказалось. Я была крепче, я должна была ее защитить, но не смогла. Когда Юдифь убили, а наш дом сожгли, так случилось, что мое имя попало в списки погибших вместо ее имени. Следствие велось довольно небрежно, как всегда после погромов. Я даже не сразу заметила, что живу под ее именем. Это был знак, что я, такая во всем ординарная, должна исполнить то, к чему стремилась она. И раз сделаться красавицей я не могу, попробовала хотя бы стать умной. С грехом пополам сдала экстерном курс гимназии. Было трудно, и я быстро поняла, что в среде наших врагов никого этим не удивишь. Нужно было что-то другое. И когда я прочитала в журнале про животный магнетизм и гипноз, сразу поняла, что должна оказаться способной к этому. Всеми правдами и неправдами напросилась в месмерический салон. На меня там сперва смотрели как на грязь под ногами – провинциальная еврейка, а туда же… Но я точно знала, что у меня все получится, иначе просто быть не могло. С первой попытки ввела в транс добровольца. Заставила его плакать и говорить вслух то, что лежало у него на сердце. С тех пор меня звали наперебой в такие места.

– Это трогательная история. Но глупая. С тех-то пор ты и возомнила, будто можешь все?

Саша пожала плечами.

– Чтоб управлять другим человеком, – сказал Бокий, – нужно прежде всего управлять собой. Потому что на кого бы ты ни воздействовала, в первую очередь ты воздействуешь на саму себя. Управлять собой учат не салонные фокусы, а суровые жизненные испытания.

Саша вздохнула.

– Что, не этого ожидала, Гинзбург? – усмехнулся Бокий. – На тайное знание рассчитывала? Посвящения, ритуалы, прочая чепуха из бульварных романов?

– В городе говорят, – Саша чуть покраснела, – разное. О вас. Ритуальные оргии, призывы демонических сил… Вы не думайте, я же по работе должна быть в курсе слухов.

– Ну к чему тебе оргии, – Бокий засмеялся. – Куда тебе демонические силы. Ты и со своими-то силами совладать не можешь. Все дозволено, но не все на пользу. Пока выучи намертво одно: никогда не пытайся воздействовать на тех, кто дорог тебе. Потому что мы пока мало знаем о том, как человек устроен. Почему иногда мы находим в себе силы бороться в самых отчаянных ситуациях, а иногда погружаемся в пучину меланхолии без видимой причины. Месмерическое воздействие – вещь грубая и может что-то в человеке сдвинуть. Неизвестно, исправится ли такое нарушение само со временем. Это относится к обеим сторонам, но свои риски ты берешь на себя. Потому что месмерическая связь работает в обе стороны; открывая другого, ты открываешься сама, хотя мало кто сможет этим воспользоваться. Готова ли ты ставить под удар другого человека – это надо в каждом случае решать.

– Вы хотите, чтобы я прекратила применять месмеризм на допросах? – спросила Саша.

– Отчего же? – Бокий приподнял бровь. – Этого я не приказывал. Все, что служит революции, благо. А твои методы, при всем твоем невежестве, работают. Хотя ответственность за все, что ты делаешь, на тебе. Впрочем, ответственность за все, чего ты не делаешь для революции, точно так же на тебе. Иди, работай.

Саша встала, чтоб уйти. Бросила взгляд за окно. На Адмиралтейском проспекте две исхудавшие клячи тянули перегруженную повозку. Разгрузка подвала дома на Гороховой происходила теперь каждый день. Колеса увязали в покрывающей проспект грязи.

Саша развернулась и снова села напротив Бокия.

– У меня еще один вопрос, Глеб Иванович. Мои рапорты о переводе на фронт на должность комиссара – вы хотя бы читаете их?

– Да ты представляешь себе, что такое фронт, Гинзбург? Я даже не про вражеские пули, они, допустим, свистят и здесь. Но что такое днями, неделями ехать в теплушке, которая, вопреки названию, не протапливается, так что чай замерзает в стакане? Когда нет другой еды, кроме мороженого мяса убитых лошадей? Грязь, голод, понос, вши… Ты забудешь, как выглядит нормальная постель. А что казаки вытворяют с пленными комиссарами, с бабами особенно – тебе рассказать?

– Это все риторические вопросы, товарищ Бокий, – Саша смотрела своему начальнику прямо в глаза. – Я повторяю свою просьбу о переводе на фронт.

– Ты знаешь, что нам отчаянно не хватает людей – тех, кому мы можем доверять, и при этом они были бы способны хотя бы составить протокол. А из тебя вышел вполне приличный следователь, Гинзбург. Ты умеешь работать и с людьми, и с документами. В тебе нет ни интеллигентской бесхребетности, ни излишней жестокости. Тебе недостает юридического образования и жизненного опыта, ты ошибаешься и делаешь глупости; но в твоей преданности делу революции я уверен, поэтому ты нужна здесь. А каким комиссаром ты будешь? Допустим, марксистскую теорию ты знаешь. Но на фронте воюют не теориями. Ты представления не имеешь об армии, ее структуре, обыкновениях, быте и взаимоотношениях. Думаешь, тебе там поможет твой месмеризм? Ты можешь сколько угодно считать народные представления о колдовстве суевериями, но там тебе придется столкнуться с ними лицом к лицу. А ведьм не любят. В конце концов, то, что ты женщина, не имеет особого значения только здесь, в Петрограде. Фронт же полон одичавших и ожесточившихся за годы войны мужчин – сможешь ли ты заставить их себя уважать? Среди наших товарищей фронтовиков хватает, и любой из них справится с этой работой лучше тебя. Почему я должен тебя отпускать? Скажи мне правду, и я подумаю. Ты ведь понимаешь, что приносишь революции больше пользы здесь?

Саша на несколько секунд закрыла лицо ладонями. Потерла виски. Вдохнула, выдохнула.

– Да, – ответила она наконец. – И нет. У меня эгоистические мотивы, Глеб Иванович. Я знаю, что моя работа здесь нужна для революции, для будущего. Но ведь и я – часть революции и часть будущего. А эта работа меняет меня, и мне не нравятся эти перемены. В этом деле, – Саша кивнула на все еще лежащую на столе папку, – вчера было на две фамилии больше. Я поняла ошибку, когда список уже пора было сдавать на коллегию. Вызвала повторно свидетеля, переоформила протоколы. И все это время я ненавидела двоих людей, которые чуть было не погибли из-за моей небрежности. Я понимала, что могла б не исправлять ничего, и никто бы не заметил. И что однажды, возможно, я перестану такое исправлять. Это была… обыденная мысль, понимаете, Глеб Иванович? Меня чертовски перепугала ее обыденность. И я думаю, что буду хорошим комиссаром, потому что я верю: жертвы, которые мы приносим теперь, они необходимы ради будущего счастья всего человечества. А если я останусь здесь, я перестану в это верить и не смогу уже стать никем.

– Я выслушал тебя, Гинзбург, – ответил Бокий, и Саша вдруг поняла, почему он старается выглядеть каждый день элегантным и подтянутым: это скрывает, насколько он изможден. – У тебя действительно эгоистичные мотивы. Ты нужна революции здесь. Ты нужна мне здесь. Но я понимаю. Видишь, я не так эгоистичен, как ты. Теперь ступай. Я посмотрю, что можно сделать с твоим рапортом.

Глава 5

Полковник Добровольческой армии Андрей Щербатов
Октябрь 1918 года

Щербатов ожидал хотя бы какой-то конспирации, но невысокий шофер в кожанке подошел к нему через покрытую обледеневшей грязью платформу прямо на глазах у сошедших с поезда пассажиров и женщин, торгующих снедью. Агентов ВЧК на вокзале на первый взгляд не было видно, но тут никогда нельзя судить с уверенностью.

– Вы, значит, Андрей Евгеньевич? – спросил шофер.

Щербатов медленно кивнул. Одет он был в штатское, так что, по всей видимости, у шофера имелся его словесный портрет.

– Пройдемте, автомобиль ждет.

Возможно, полное отсутствие конспирации было хорошим знаком – Князев не считал нужным скрывать, с кем встречается и, следовательно, уже наполовину принял решение.

– Пожалуйте, – шофер, молодцевато расправив плечи, распахнул дверцу “Форда-Т”. – “Лиззи”, как изволите видеть!

Этот стремительно набирающий популярность автомобиль называли по распространенной в Америке кличке лошадей, подразумевая, что совсем скоро такая стальная лошадка придет на смену живой силе в каждом хозяйстве.

– Хорошо, – сказал Щербатов. – Поехали.

Поездка в пятьдесят первый полк была, безусловно, авантюрой. Полк, расквартированный в Пскове, формально до сих пор числился в составе РККА. Но агентурные данные, подтверждаемые слухами, сообщали о ряде конфликтов командования полка с большевистским руководством Красной армии. Сейчас полк фактически был отрезан от снабжения.

Командира полка, ныне краскома, а прежде штабс-капитана Князева, Щербатов знал хорошо. Этот сильный и гордый человек, анархист по убеждениям, не станет долго плясать под комиссарскую дудку. Переход частей целиком на сторону противника по меркам Гражданской войны не был такой уже редкостью – ведь воюющие стороны не были размежеваны ни языком, ни, как правило, национальностью. Они принадлежали к одному народу и совсем недавно – к одному государству.

Большинство полков РККА носили цветистые названия, Князев же оставил за пятьдесят первым номер, под которым полк числился в Российской Императорской армии. Не оттого, что в Красной армии были сорок девятый и пятьдесят второй полки – их не было. Князев демонстративно, вопреки революционной моде, сохранял связь своего подразделения с прошлым, и это внушало Щербатову определенные надежды.

Штаб полка располагался в бывшем купеческом особняке, обнесенном каменным забором. Караул был выставлен согласно уставу. У некоторых из снующих по двору солдат на папахи были кое-как нашиты красные ленточки, но большинство вовсе не носило никакой символики. У многих шинелей на плечах можно было рассмотреть участки невыцветшей ткани там, где недавно еще были пришиты погоны.

Шофер провел Щербатова в особняк, в гостиную. Рыжий парень старательно тер щеткой угол каминной решетки. На фоне заброшенности и запустения, царивших в комнате, эта деятельность не выглядела осмысленной.

– Что командир, Лекса? – хмуро спросил шофер.

– Проверю сейчас, – парень отложил щетку и вышел в дверь в глубине комнаты.

Щербатов сел, стараясь не запачкать сюртук о покрытую жирными разводами столешницу. Риск, сопряженный с этой встречей, мог оказаться неоправданным. Своей жизни Щербатову было не жаль, но следовало ехать напрямую в Омск – установление связи Добровольческой армии и Сибирского штаба оставалось вопросом первостепенной важности для будущего Белого движения.

Почти так же, как судьбы Отечества, Щербатова беспокоило, что станется с его двоюродной сестрой Верой, если он не приедет в Омск. Там они договорились встретиться. Вера приходилась Щербатову кузиной, но выросли они вместе и были ближе, чем многие родные братья и сестры.

И все же Щербатов решился посетить пятьдесят первый полк РККА. Конечно, Псковскому корпусу Белой армии чрезвычайно нужно подкрепление, но дело не только в этом. Для Щербатова было важно, чтоб Князев сражался на его стороне.

На фронте они с Федором успели стать не то что друзьями – боевыми товарищами, как бы ни опошлили теперь большевики это прекрасное слово. Если все покрыты окопной грязью, различия между людьми, определяемые происхождением, стираются.

В хаосе 1917 года, когда власть перешла к солдатским комитетам и никто не слушал бестолковые вопли комиссаров Временного правительства, только Князев удержал пятьдесят первый полк от сползания в безначалие и безнаказанность. Популярный у солдат батальонный командир по сути стал устанавливать порядки во всем полку. Даже низшие чины соседних частей, и среди них батарея Щербатова, прислушивались к Князеву. Кругом шло повальное дезертирство, но из пятьдесят первого не сбежал почти никто. Напротив, солдаты сами приходили и просились под начало Князева, сказываясь отбившимися от своих частей, и шли в атаку по его приказу. Выслужившийся из крестьян штабс-капитан быстро стал легендой фронта, настоящим народным вождем. Полковые офицеры смотрели на него косо, но по крайней мере все остались живы даже тогда, когда в других частях вовсю шли самочинные расправы над командным составом.

Первый и главный толчок к развалу армии дал злополучный Приказ номер один. Щербатов навсегда запомнил второе марта – день, когда армию принесли в жертву революции.

Утром второго марта Щербатов объявил исполнение приговора проворовавшемуся конюху. Овса завезли недостаточно, начался падеж лошадей, а их и так не хватало отчаянно, солдаты уже сами впрягались в повозки с орудиями; а этот пройдоха выменивал овес на табак и сахар. По законам военного времени вора полагалось отдать под трибунал, что автоматически означало расстрел. Щербатову было жаль убивать беднягу. Однако преступление требовало наказания, и Щербатов приказал высечь виновного кнутом перед строем.

Полуголый человек хрипел – голос он уже сорвал. От упрямого молчания он перешел к проклятиям, от проклятий – к мольбам. Мороза ни он, ни сотня наблюдавших за казнью сейчас не чувствовали. Еще два удара, сказал себе Щербатов, и он остановит это.

Выстрел прорезал морозный воздух. Хрипы и стоны оборвались. Несчастный солдат упал, пачкая снег кровью. Пуля попала не в него, а перебила удерживающую его веревку.

– Мы не обращаемся с людьми как со скотом, – сказал Федор Князев, опуская дымящийся кольт. – За воровство, мародерство, нарушения дисциплины – товарищеский суд. Надо будет – расстреляем. А пороть и унижать никого не позволим. Довольно с нас ихнего воспитания. Свободные люди сами держат ответ за свои поступки, – Князев убрал кольт в кобуру. – Братва, приказ пришел из Петрограда. Кончилась офицерская власть над нами. Дисциплина теперь в бою только. В прочее время – равноправие. И солдатский комитет нам надобно избрать. Митинг через час. Приходите решать всем миром, как жить дальше станем.

С массой Князев всегда говорил на ее языке.

Солдаты разошлись, по пути сбиваясь в кучки и оживленно переговариваясь. Приказа офицера “свободны” никто из них не стал дожидаться. Двое задержались, чтоб поднять с земли окровавленного товарища.

– Это ведь было ради его же блага, Федор, – сказал Щербатов, кивнув на наказанного. – Он бы отлежался недельку, а там до конца жизни забыл бы, как воровать. А теперь кто научит его не зариться на чужое?

– Теперь люди сами будут себя учить. Для этого ничья власть им не требуется, – ответил Князев. – Ты, Андрей, когда установки прицела станем выставлять, тогда и примешься командовать. А до того не лезь на рожон. Лбом стены не прошибешь. Наша власть теперь, народная. И на фронте, и на гражданке.

С тех пор минуло полтора года. Теперь Щербатов прибыл узнать, не разочаровала ли его товарища народная власть, выстраиваемая под руководством большевиков.

Князев вошел, сел напротив. С их последней встречи он будто бы состарился лет на пять. Ему ведь и тридцати еще нет, вспомнил Щербатов. А выглядит потрепанным жизнью.

– Ну здравствуй, раз уж приехал, – сказал Князев.

– Здравствуй, Федор. Как тебе служится под началом комиссаров?

– У нас нету больше комиссара, – ответил Князев и бросил отчего-то быстрый взгляд на каминную решетку.

Щербатов понял, что уместно будет воздержаться от оценок этого факта.

Князев тяжело облокотился о стол:

– Рассказывай, с чем пожаловал.

С этим человеком не стоило тратить время на светские беседы и лирические отступления.

– Зову тебя присоединиться к Белой армии, Федор. Тут недалеко Псковский наш корпус. Завтра поднимитесь – через три дня уже погоны нашивать станете. Тебя произведем в полковники. Кто тут у тебя командует – всем офицерские чины согласно полковому расписанию, жалованье соответствующее. Во внутренние дела твои вмешиваться никто не станет, управляй своими людьми как сам знаешь. Никаких комиссаров, будешь и царь, и бог. Со снабжением у нас здесь пока перебои, но сейчас поставки от англичан налаживаются, так что голыми-босыми не останетесь. Что сами станем получать, то и с вами разделим по-братски.

– Полковник Князев. Звучит гордо! – краском усмехнулся. Встал и размашисто зашагал по комнате, сложив руки за спиной. – Дельный ты человек, Андрей. По существу изложил, без трескотни. Без стенаний про крестный путь России и всей этой кудреватой чепухи. И все ж таки. Как станем сражаться, то решим, не впервой. Ты другое скажи мне. За что зовешь сражаться? За восстановление старого порядка?

– В первую голову – против большевиков, – Щербатов пытался подобрать верные слова. – За новый порядок.

План действий Щербатов обдумывал все последние месяцы, и среди офицерства Добровольческой армии этот план пользовался некоторым успехом. Но краткое, емкое определение – Новый порядок – пришло только сейчас. Досадно будет теперь, если доведется принять смерть, так и не поделившись им с единомышленниками!

– Новый порядок, – повторил Князев раздумчиво.

– Теперь, посреди войны и разрухи, многие тоскуют по старому порядку и забывают, что он рухнул под собственной тяжестью. Большевики могут победить именно потому, что предлагают нечто новое. Мы должны их опередить.

– Но как же политика непредрешения народной воли? – Князев процедил последние слова сквозь зубы, словно издеваясь.

– Она ошибочна, и многие уже осознали это. Мы не победим большевиков без незамедлительного решения аграрного и национального вопросов. Нужно уже сейчас закладывать основы той государственности, во имя которой мы будем побеждать.

– Диктатура?

– Да, если называть вещи их именами. Народ, выбравший пустобрехов напополам с откровенными мерзавцами, продемонстрировал неспособность определять свою судьбу.

– Вот оно как, – Князев достал и не спеша раскурил трубку. Щербатов выждал. – Позволь полюбопытствовать, кто ж таков есть, что способен определять за народ его судьбу?

– Люди решительные, радеющие об общем благе и имеющие волю к переменам.

– Так это же, – Князев усмехнулся, – большевики.

– В основе политической программы большевиков – химера народовластия. Народовластие же они подменяют собственной диктатурой, и чем далее, тем более это становится очевидно всем. Однако политическая воля у них есть, тут их не упрекнешь. Этому нам стоит, переступив через гордыню, поучиться у них. Как сказал их вождь, известный под кличкой Ленин – “вчера было рано, завтра будет поздно”, и они не упустили момент, когда могли взять власть. Но чего у них нет до сих пор, так это по-настоящему сильной армии. Что такое РККА, ты знаешь лучше меня; хотя она становится многочисленнее с каждым днем, пока еще у нас есть преимущество в кадрах и дисциплине. Но завтра может быть поздно. И одного только военного превосходства мало. Надо обещать независимость национальным окраинам, чтоб заручиться их поддержкой. Надо создать простую и понятную земельную программу, которая позволит нам опереться на лучших людей среди крестьянства – тех, кто больше всех ненавидит большевиков с их стремлением уравнять всех. В этом нам могут помочь наиболее толковые из эсеров – с ними, несмотря на всю их склонность к демагогии и интригам, ни в коем случае нельзя размежевываться. Но главное – сплотить все армии, выступающие против большевиков, под единым руководством и единой программой.

– Дак ты, Андрей, настоящий революционер, – сказал Князев. – Только навряд ли тебе удастся склонить на свою сторону генералов. Они мыслят по-старому. Кроме сугубо армейских задач и приемов не желают ничего видеть. Положим, Бог или дьявол помогут тебе в этом. Вот, большевики перевешаны на фонарях, бунт подавлен. Дальше-то что? Ради чего все затевается? Ведь старый порядок ты возвращать не намерен?

– Ни в коем случае, – Щербатов улыбнулся. – Старый порядок и довел страну до истощения и революционных потрясений. Ему нечем было ответить на вызовы двадцатого века, и люди остались предоставлены сами себе. А не в том ли задача государства, чтоб найти каждому человеку его служение? Люди и классы перестанут сражаться за свои интересы, потому что всякий сделается частью общего. И тогда над великой Россией взойдет солнце, под которым каждому будет определено его место.

– Андрей, это твои слова? – спросил Князев.

Секунду Щербатов колебался. Он был убежден, что идея эта исходила из глубины его сердца, но не мог вспомнить, когда и как ее сформулировал. По всей видимости, случилось это в Петрограде – но до болезни или после? Он вспомнил чекистку Сашу Гинзбург, как она вытирает с лица кровь человека – человека, убитого им. Как же все перемешалось на этой войне…

– Разумеется, это мои слова. Хотя иногда я полагаю, что не только мои: они сотканы из чаяний множества людей. Что ты намерен предпринять, Федор?

Князев глубоко затянулся трубкой.

– Я дождусь комиссара, которого они пришлют мне. Третьего. Бог любит троицу. Посмотрю, смогу ли работать с ним. Пораскину умом, что к чему. Там решу.

– Как знаешь. Комиссара потом или сам расстреляй, или в контрразведку сдай. Живьем не отпускай. Я не буду повторять тебе пропагандистские клише о том, что все они – исчадия ада и спят и видят, как бы сгубить Россию. Есть среди них и идеалисты, искренне стремящиеся ко всеобщему благу. И эти куда опаснее пройдох и оппортунистов. На каждом из них – на ком десятки, а на ком сотни и тысячи жизней.

– А почем ты знаешь, что я тебя не расстреляю, Андрей? Я обязан вообще-то как краском.

– Я и не знаю, – Щербатов пожал плечами. – Но я знаю, что ты, Федор – разумный человек и не станешь лишать себя выбора. К анархистам ты полк не уведешь, они слишком далеко на юге. Черное знамя тебе не поднять, значит, или красный флаг, или триколор. Ты ж не интеллигент какой-нибудь, руки заламывать не станешь, ах, мол, я слишком морально чист, чтоб выбирать между большим и меньшим злом. Ты знаешь, что выбор неизбежен, и сделаешь его.

– Многовато ты знаешь за меня, Андрей, – улыбнулся Князев. – Вот как поступим мы. Сейчас Лекса проводит тебя туда, где ты сможешь отдохнуть и поесть с дороги. Если кашей из нашего котла не побрезгуешь. Офицерской кухни у нас тут нету. После приходи сюда, ежели хочешь. Посидим, вспомним старые времена. Но о насущных делах ни полслова больше, понял уговор? Утром свезем тебя на станцию, повезет – дождешься поезда на Казань. Так и разойдутся наши пути.

Глава 6

Старший следователь ПетроЧК Александра Гинзбург
Октябрь 1918 года

Мы, общество, эквивалентно меж собою.

Питаемся лишь одинаковой едою,

Живем когда светло, иначе спать ложимся,

Заменой брату своему годимся.

Прошу признать виновным в эгоизме

И изолировать от общества навек.

Ему не место в нашем коммунизме.

Нам страшен этот Человек.

– Спасибо, достаточно! – Саша скосила глаза на стопку неоформленных дел. А ведь было даже не ее дежурство! Задержанного спихнул ей Тарновский, отговорившись, как всегда, срочной оперативной работой, и сбежал раньше, чем Саша успела ему объяснить, что у нее вообще-то тоже есть работа.

И теперь она уже четверть часа слушала стихи.

– Вот эти произведения вы сегодня читали на Исаакиевской площади? – спросила Саша у задержанного, взлохмаченного интеллигента со сбившимся набок галстуком. Под глазом его набухал фингал.

– Не только. Еще читал из моего сборника “Одинокий голос разума”, вот эту поэму…

– Не надо! Полагаю, основную тенденцию вашего творчества я уловила. Скажите лучше, зачем вы это делали? С какой целью?

– Я хотел напомнить людям, что они люди прежде всего. Не масса, не представители классов, не винтики машины. Индивидуальности. Люди. Я хотел пробудить в них совесть. Потому что у вас, большевиков, материальные ценности преобладают над духовными, и вы уничтожаете в человеке личность.

– А по-моему, эти стихи персонально о вас, а не о каких-то там людях, – заметила Саша. – Глаз вам при задержании подбили?

– Нет, там, на площади.

– Благодарные слушатели, значит. Ну, допустим, каким-то образом ваши стихи пробудят в них совесть. Духовное станет важнее материального – это у голодающих-то? Сомневаюсь. Личность… ну вот мы, разумеется, уничтожаем ее, а вы своими стихами как-то возрождаете. А дальше что? Мы от этого перестанем быть на войне?

– По вашему мнению, на войне хороши все средства?

– “На войне все средства, ведущие к цели, одинаково хороши и законны, и победителя вообще не судят ни любящие родную землю, ни современники, ни благоразумные потомки”, – Саша процитировала недавнюю фронтовую сводку.

– Эта позиция ведет к неисчислимым бедам.

– Возможно. Я ее разделяю лишь отчасти. Потому что сказали это не мы, а те, с кем мы воюем. Цитата из приказа по армии белого генерала Алмазова, если быть точной. А вы говорите – совесть…

– Но ведь надо же не забывать и про совесть, – тихо сказал задержанный.

– Знаете, время такое теперь…

Вспомнив про время, Саша глянула на часы и разозлилась на себя. На что она потратила рабочее утро! Она же следователь, а не проповедник.

На этом стуле нередко сидели люди, ведущие себя гораздо более осторожно. И все же она отправляла их на расстрел, потому что они были опасны. Этот – не был. Для самого себя разве что, но такое уже не в ведении ЧК.

– Вы же врач, – Саша посмотрела в документы, – в Мариинской больнице. Вот и работайте врачом. Спасайте жизни. А проповеди на площади… не ваше это призвание.

В кабинет без стука зашел матрос.

– Тебя к Бокию, срочно, товарищ Гинзбург. Этого, – кивнул матрос на задержанного, – в камеру?

– Да ну, какое там, – ответила Саша. – Этого выпроводить.

Хотела добавить “пинком”, но сдержалась. Матрос по привычке дернул было рукой, чтоб отдать честь, но под укоризненным Сашиным взглядом осекся.

– Не читайте стихов своих больше, – Саша вернула задержанному его документы. – Ни в ком они не пробудят совесть. Да и написаны отвратительно, если честно…

Под ненавидящими взглядами очереди просителей влетела к Бокию в кабинет.

– Глеб Иванович, случилось что?

Бокий стоял, отвернувшись к окну. Он сосредоточенно наблюдал, как ветер закручивает вихрями черные листья. Золотой осени в Петрограде не было, пыльное лето сразу перешло в черную гниль.

– Все еще рвешься на фронт, Гинзбург? – спросил он, не глядя на Сашу. – Есть запрос на комиссара. Вроде как раз для тебя назначение. Но, может, и не для тебя совсем. Хочу, чтоб ты серьезно подумала. Хотя о чем ты можешь думать вообще, пустая твоя голова, как вы все, вам лишь бы на передовую…

На пустую голову Саша не обиделась. Они с Бокием сблизились за месяцы совместной работы.

– Ну не томите уже, расскажите, куда меня посылают, Глеб Иванович!

Бокий протянул Саше досье. Саша вскинулась:

– Князев? Федор Князев? Тот самый?

О командире полка Князеве, легенде Восточного фронта, Саша читала в газетах. Победоносный краском, надежда революции. Его полк почти в полном составе ушел за ним с Большой войны, как ее теперь называли, и ежедневно прибывали пополнения. Добровольцы, которые стремились не вообще в Красную армию, а именно к Князеву, под его начало.

Саша не вчера родилась и умела не только читать в газетах то, что там пишут, но и замечать то, о чем не пишут. Например, газеты ни слова не писали о вступлении Князева в РКП(б) или хотя бы о намерении это сделать…

В досье, однако, содержались только биографические данные. Происходит Князев из крестьян Костромской губернии, женат на крестьянке же. Трое детей… Призван в 1915… к 1917 дослужился до штабс-капитана. Награды… ранение… весной 1917 избран солдатским комитетом в командиры полка. Наступление, успехи, успехи, некоторые неудачи, опять успехи… и никаких данных за последние три месяца.

Фотография скверная, сделанная еще в РИА. Округлое лицо, глаза чуть навыкате. Черты… обычные русские черты, каких в любой толпе десяток на дюжину. С таким человеком можно сутки ехать в купе поезда, а позже не узнать его при случайной встрече.

Саша вспомнила, как сидела на этом же стуле напротив другого начальника ПетроЧК и изучала досье другого офицера РИА. Это было будто бы несколько жизней назад.

Саша подняла глаза от досье:

– Здесь изложено далеко не все. Почему в этом полку до сих пор нет комиссара и его ищут через каналы ВЧК?

– В этом полку, – ответил Бокий, – уже было два комиссара. Ни один не продержался и трех месяцев. Сам Князев партийной принадлежности не имеет, но якшался в армии и с анархистами, и с эсерами. Власть Советов его идеям отвечает, а вот с нашей партией… есть разногласия. Потому комиссарам у него приходилось непросто. Первый прослужил месяц и погиб в бою. Судя по всему, действительно в бою, от вражеской пули, здесь все чисто.

На смену ему прислали Родионова. Большевик с 1907 года, чрезвычайно идейный. Совершенно как наш Донченко. И вот с ним странная история вышла. Он перестал выходить на связь. Из полка рапортовали – пропал без вести. На ровном месте. Ушел из расположения части, не сказавшись никому, и не вернулся. В народе это называют “как в воду канул”. Тебе бы, Гинзбург, раскопать эту историю. Или, может, лучше, наоборот, не раскапывать. Смотри по обстановке.

Теперь полк официально на переформировании, на самом деле уже два месяца активно в боевых действиях не участвует. Хотя затишье на том участке, но все же. Снабжение не то что совсем прекращено – приостановлено, скажем так.

– Что по личной характеристике Князева? – спросила Саша. – Есть что-то, что не вошло в досье?

– Ничего особенного. Выпивает. Руки распускает, горазд подраться и бойцу за нарушение дисциплины может, как говорят на фронте, дать леща. Обычное дело для военспецов. К женскому полу, по слухам, имеет слабость. Так что смотри, товарищ, не урони моральный облик.

Саша обиженно подняла брови. Много в чем ее можно было упрекнуть, но только не в этом. Когда-то, конечно, у нее бывали романы, но она никогда не смешивала их с работой, а вся ее жизнь теперь стала работой.

– Князев по досье и по фотографии выглядит совершенно обыкновенным русским человеком, – сказала Саша. – Как знать, может, в этом причина его популярности. Люди любят его потому, что он точно такой же, как они. Князев согласен принять третьего комиссара?

– Ни согласия, ни несогласия Князев не выражает, – ответил Бокий. – Он неглуп и понимает, должно быть, что против большевиков ему идти не с руки. Но и найти общий язык с партийными не может. Гонору много, идеи разные… политическая грамотность низкая, характер сложный. Вот и выжидает. Но если и с третьим комиссаром не поладит, может красные знамена пустить на тряпки и переметнуться… на другую сторону. Его люди за ним пойдут хоть к черту. Хуже всего, если решение Князев уже принял, и не в нашу пользу. Тогда он ждет комиссара, то для того лишь, чтоб с порога повязать и выдать. Такого исключать нельзя.

– Что же, на то и война, чтоб рисковать жизнью!

– Ну что ты сияешь, будто на праздник тебя зовут. Дуреха, – Саша впервые видела Бокия таким раздраженным. – Это худшая часть моей работы – отправлять своих людей, возможно, на верную смерть. А ты улыбаешься. Слушай меня внимательно. Чтоб справиться с этой задачей, да и просто чтоб выжить – что, скорее всего, одно и то же в данном случае, – тебе придется быть очень умной. Ты неглупа, я знаю. Но тебе надо стать существенно умнее, чем ты есть. Князев – не рядовой военспец, который не знает, кого бояться больше – своих солдат или своего комиссара. Тебе придется во многом ему уступать. Но одновременно и жестко держать линию партии. На что-то, возможно, закрывать глаза. Но в принципиальных вопросах спуску не давать, невзирая на последствия. Ни в коем случае не пытаться руководить его людьми через его голову. Но в то же время установить личный контакт с кем только возможно, завоевать влияние. Партийная организация там слабая. Тебе надо усилить ее, но так, чтоб Князев не чувствовал в этом угрозы для себя. Ни в коем случае нельзя ошибаться. Но в то же время… есть такой метод: когда человек совершил ошибку, из-за которой вы не можете вместе работать, и исправить ее нельзя – ты можешь совершить ошибку в ответ. Тогда ему будет, что тебе простить, и он позволит тебе простить себя. Но это надо очень аккуратно применять, можно произвести и обратный эффект…

– Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби, – процитировала Саша.

– Тоже мне, овца среди волков, – усмехнулся Бокий. – Смотри, Гинзбург, может, останешься? Ты по-прежнему нужна здесь.

– Вы ведь знаете, Глеб Иванович, что я уеду.

– Ну как знаешь, – ответил Бокий. – Поезд твой послезавтра, успеешь передать дела. Инструктаж получишь в дороге. Телефонируй мне по прибытию. И потом не реже чем раз в три дня. Будем на связи столько, сколько это возможно.

***

– Похоже, тупик. Нет здесь никаких зацепок, – сказал Донченко.

– Могу я надеяться, что вы наконец закончили копаться в моем белье? – спросила хозяйка дома, пожилая дама с горделивой осанкой. – Скоро ли вы освободите меня от своего общества?

Еще час назад элегантная и уютная комната превратилась в сущий бедлам: ящики комода выдвинуты до предела, вещи вытряхнуты из шкафов, все сдвинуто с места и перемешано. Была наводка, что в этом доме находится склад подпольной организации, которая занимается вербовкой людей, снабжением их и переправкой через линию фронта. Однако, к разочарованию троих чекистов, тщательный обыск не подтвердил этого. Не удалось обнаружить ни оружия, ни поддельных документов, ни снаряжения в сколь-нибудь значимых количествах.

– Вы не имеете права вламываться в мой дом и разорять его! – заявила дама.

– Мы же предъявили вам ордер на обыск, – устало сказала ей Саша. – А если вы так хотите освободиться от нашего общества, ради всего святого, покиньте комнату. Не украдем мы ничего. А думать вы мешаете.

Дама смерила Сашу презрительным взглядом, вышла и уселась на кушетку в просторном, выложенном дубовым паркетом коридоре.

– Вот моя мать так же говорила жандармам: вы не имеете права, – сказал Донченко. – Они раз в месяц приходили с обыском после моего ареста, по расписанию.

– И что жандармы, как реагировали? – полюбопытствовала Саша.

– Да никак, – пожал плечами Донченко. – Просто делали свою работу. Прямо как мы сейчас.

– Что-то здесь беспременно должно быть, – сказал Тарновский. – Не мог это быть ложный сигнал, голову даю на отсечение.

Саша кивнула и уставилась на разбросанные по полу смятые, перемешанные вещи. Обычная одежда разных стилей и размеров. Саша взяла в руки черное кашемировое мужское пальто. Прикасаться к дорогой ткани было приятно. Элегантный, должно быть, человек носил его. Шелковая подкладка, наборные роговые пуговицы… все, кроме одной. Третья сверху категорически не подходила: простецкая желтая латунная пуговица смотрелась на шикарной вещи неуместно.

Ничего примечательного по нынешним скудным временам в этом не было. У самой Саши на гимнастерке были нашиты пуговицы трех разных видов. И все же что-то в этом пальто цепляло взгляд. Саша повертела его в руках и обнаружила внизу на подкладке запасную роговую пуговицу. Почему не воспользовались ей, а пришили вопиюще неподходящую желтую?

Саша еще раз быстро перерыла вещи, зная теперь, на что обращать внимание. На одной шинели и на двух разных сюртуках были нашиты такие же желтые пуговицы в районе груди.

– Здесь ничего нет, – сказала Саша громко. – Мы уходим, товарищи.

– Погоди, но как же… – начал было Тарновский.

Повернувшись спиной к дверному проему, за которым сидела дама, Саша состроила зверское лицо.

– Уходим, нет ничего, – повторила она, отчаянно гримасничая.

– Желтая пуговица на самом видном месте, – сообщила Саша о своей находке, когда они отошли от дома. – Ну опознавательный знак же. Зачем, правда, нашивать их так далеко от фронта… видать, господа офицеры сами себе пуговицу перешить не способны даже во имя спасения Отечества от большевистской проказы, или как там у них.

– А почему мы тогда ушли, не изъяли вещи и не арестовали старуху? – спросил Донченко.

Человеком он был хорошим, но опыта оперативной работы у него было еще меньше, чем у Саши.

– Потому что так у нас была бы одна связная, которая едва ли многое знает. И набор одежды с желтыми пуговицами. А теперь у нас есть опознавательный знак, по которому станем вязать офицерье в прифронтовой полосе пачками.

– Неплохо, – признал Тарновский. – Саша, напишешь ориентировку завтра?

– Завтра вы уже будете все делать без меня, – Саша приосанилась. – Я уезжаю на фронт.

– Нет, ну как тебе это удалось, – возмутился Тарновский. – Я, между прочим, тоже все время пишу рапорты о переводе.

– Ты здесь гораздо полезнее меня, – улыбнулась Саша. – Слишком ты хороший оперативник, на свою беду. А я вот надоела Бокию своей бестолковостью… А ты, – обратилась Саша к Донченко, – ты пишешь рапорты о переводе на фронт?

– Я не такой особенный, как вы двое, – ответил Донченко. – Работаю там, куда партия меня поставила. То есть я понимаю, все это очень героически, конечно – не отсиживаться в тылу, а рваться на передовую. Но сейчас никто не знает, где завтра пройдет линия фронта.

– Это верно, – сказал Тарновский и достал из кармана пижонской кожанки жестянку из-под зубного порошка. – Будете?

Саша отрицательно качнула головой. Кокаин она пробовала лишь однажды и потом неделю мучилась носовыми кровотечениями, а удовольствия не получила никакого.

– Стыдно, товарищ, – сказал Донченко Тарновскому.

– Не злись, – ответил Тарновский. – Мы – топливо революции, а топливу положено сгорать.

– Мы, – укоризненно ответил Донченко, – воплощаем то будущее, за которое сражаемся. Как бы тяжело ни было, мы должны пытаться стать частью этого будущего уже сейчас.

– Мне пора, тут моя квартира, – сказала Саша. Обняла обоих. От Тарновского пахло порохом и кожей его куртки. От Донченко – хорошим одеколоном. Видимо, и его революционный аскетизм имел все же некоторые пределы.

Глава 7

Полковой комиссар Александра Гинзбург
Октябрь 1918 года

– Что греха таить, белогвардейцев в Николаевске многие ждали. Думали, порядок наконец будет. Городской совет собрался, хотели власть в руки военных передавать. Был там один фронтовик, так он убеждал членов Совета попрятаться на время, говорил «офицерье нас перестреляет». Над ним посмеивались, контуженным называли за глаза. За что, говорят, офицерам стрелять нас, мы же власть не захватывали, нас народ попросил.

Саше достался билет в желтый вагон второго класса. Впрочем, общество стало бесклассовым и поезда тоже. Публика в купе набилась разношерстная: пара пожилых крестьян, интеллигентного вида барышня, солдат, вихрастый паренек и даже поп – без креста, но в рясе. Вниманием собравшихся владел паренек, увлеченно рассказывавший свою историю.

– Они вошли, красиво было так, оркестр играл. Народ собрался к собору, с иконами многие. Девки приоделись, как на гулянье. А офицеры пошли сразу к зданию Совета и выводят всех, кто внутри, на площадь. Мы даже испугаться толком не успели, думали, ну, для острастки это. Брат мой в Совет был избран недавно как раз, так он мне кивнул и говорит: “Не тушуйся, Васька, скоро увидимся”. “В аду увидитесь”, – пошутил офицер. Ни суда не было, ничего, даже проститься толком не дали. Погрузили их в телегу и свезли к оврагу. Выстрелы враздробь, а потом выезжает офицер и кричит: «Кто здесь родственники советских прислужников? Можете забирать их!»

– Ну ты брешешь, парень, – сказала сидевшая рядом с ним крестьянка. – Не может быть, чтоб вот так взяли и постреляли Совет. В Советы ведь уважаемых людей выбирают, тех, кому доверяет народ.

– С чего бы ему брехать, тетка, – вступился за паренька солдат. – Офицерье, от него и ждать ничего другого не стоит. Нет у них никакого уважения к простому человеку.

– Ничего я не брешу! – заволновался парень и стал обводить глазами пассажиров в поисках поддержки. – Вон отец Александр сидит, настоятель собора нашего Николаевского. Батька мой его вместе со мной до станции на подводе довез. Спросите его, он все подтвердит.

– Вот как, – сказала Саша негромко, но что-то такое прорезалось в ее интонациях, что взгляды присутствующих обратились к ней. – А скажи-ка, Василий, – обратилась Саша к вихрастому, – службы-то в соборе шли при белых?

– А то как же, – ответил недалекий Василий, – литургии, молебны, все как положено. Колокола звонили каждый день.

– О победе русского оружия молились небось, – предположила Саша.

– Да. И о победе тоже молились, – ответил за паренька священник. – О скорейшем прекращении междоусобной войны. Я понимаю, о чем вы спрашиваете. И, кажется, догадываюсь, кто вы. Да, я исполнял свой долг священнослужителя.

– В чем же вы видите свой долг священнослужителя? – спросила Саша.

– В том, чтоб давать людям шанс соединиться с Богом. Всем людям, и добрым, и грешникам. Расстрел Совета я не одобрял. Но лишать возможности покаяться тех, кто повинен в этом грехе, не имел права.

– И что, многие из белогвардейцев покаялись и сложили оружие? – задала Саша риторический вопрос. – Вы сами отлично понимаете, какой долг выполнили на самом деле. Вы укрепили в них чувство, что с ними Бог. Как вас зовут?

– Вы можете обращаться ко мне как к отцу Александру.

– Я не могу так обращаться к вам. Моего отца звали Иосиф Гинзбург, и он был убит, когда защищал свою семью от погромщиков. Я никогда не назову отцом другого человека.

– Церковь не одобряла еврейские погромы, – негромко сказал священник.

– Но ведь и не осуждала их, – ответила Саша. Заметила вдруг, что почти кричит. Вдохнула, выдохнула, вернула голосу нормальную громкость. – Те, кто убил мою семью, верили, что с ними Бог. Как и те, кто расстрелял Совет в Николаевске. И эту веру им дают такие, как вы. Вы пытались остановить расстрел своих соседей, выбранных в Совет?

– Я был в тот день на отпевании на селе, тамошний священник заболел. Понимаю, звучит как слабое оправдание. И я не знаю, хватило бы у меня мужества вступиться за тех, кого без вины убивают. Я, конечно, должен был. Но записывать себя в мученики задним числом пошло и глупо. А вы, вы пытаетесь остановить расстрелы невинных людей?

Священник – сильный человек, подумала Саша. Это решило дело. Если б он трусил, юлил и пытался сбросить с себя ответственность, были бы варианты. Но в военное время сильного врага нельзя оставлять у себя за спиной. Никакого больше морального оппортунизма, товарищ Бокий.

– Я не останавливаю расстрелы, – ответила Саша и встала, закрывая спиной выход из купе. – Я расстрелы провожу. Виновных, невинных – неважно. Тех, кто против нас. Тех, кто представляет угрозу революции. Ты, – обратилась Саша к солдату, – к начальнику поезда, живо. Пусть сразу с конвоем придет. Скажи, распоряжение следователя ПетроЧК.

Хоть Саше и назначили другую партийную работу, из ПетроЧК ее формально не увольняли. Саша подозревала, что будет чекистом до конца своих дней. Сколько бы их ни осталось, тех дней. Иронично выйдет, если расстреляют ее раньше, чем этого священника.

Священник попытался было встать. Саша положила руку на кобуру маузера.

– Сидите. Начнется пальба – будут случайные жертвы. Рикошет, знаете ли.

– Те люди, которые расстреляли Николаевский совет, – сказал священник, – вы можете не верить мне, но это же уже ничего не изменит. Я призывал их покаяться. Но никто из них не мог. У каждого из них кто-то погиб – жены, друзья, братья. Расстреляны большевиками, растерзаны матросами – разные истории. И им казалось, что пережитая ими боль снимает с них вину. Прямо как вы.

– Убийца! – вскричала вдруг барышня. – Вы и такие как вы заливаете Россию невинной кровью!

– Заткнись, дура, – бросила ей Саша. Никакой опасности барышня не представляла, а убивать людей за глупость Саша ненавидела. Снова обратилась к священнику. – Я ничем не отличаюсь от них. Цели наши отличаются. За нами будущее.

– Но что за будущее можно построить из всего этого приумножения насилия?

– Мы будем строить будущее из насилия, горя и зла, – ответила Саша, – потому что больше его строить не из чего. Но, по крайней мере, у нас есть будущее. Оно со временем все исправит. А если мы проиграем, будущего у России нет. Никакого. Вы признаете это, если немного подумаете. А что до вас… вы понимаете, что по сути выполняете у наших врагов работу комиссара? Поддержка, наставничество, правильные ценности. Вы даете людям чувство, что у всего происходящего есть смысл и цель. Знаете, что делают казаки с пленными комиссарами? – Саша сама не знала и надеялась не узнать, но товарищ Бокий зря этого не сказал бы.

В купе решительно вошли трое военных.

– Вы понимаете, что пытаетесь себя оправдать? – спросил священник.

– Всегда. Каждый чертов день. Каждую чертову минуту, – ответила ему Саша. И обратилась к начальнику поезда:

– Этого гражданина сдайте в ГубЧК в Пскове. Рапорт я сейчас напишу. Сколько до Пскова, полчаса осталось? Успею как раз.

***

– Простите, вы не видели товарища Гинзбурга?

– Такая распространенная фамилия, кто угодно может оказаться, – улыбнулась Саша. – Но если вы встречаете комиссара в пятьдесят первый полк – вы встретили.

Народу на псковском вокзале толпилось много, но тех, кто ждал ее, Саша опознала сразу. Двое парней в полушубках, надвинутых на лоб папахах и с американскими карабинами образца 1895 года за плечами вглядывались в вокзальную толпу деловито и настороженно. На одну из шапок была явно наспех нашита красная лента.

По тому, как один из парней посмотрел на другого, Саша сразу опознала старшего – здоровенного детину с веснушчатым лицом. Предъявила ему корочки и направление с печатью.

– Революционную бдительность, товарищи, не теряем. Мало ли кто назовется комиссаром. И ваши документы попрошу. Доверяй, как говорится, но проверяй.

Детина хмыкнул и полез в карман за документами.

– Ну здравствуйте, Алексей Платонович, – сказала Саша, изучив солдатскую книжку.

– Да какой он Лексей Платоныч, – загоготал второй солдат, невысокий крепыш в кожаной куртке. – Лешка он, Лекса. А я, стало быть, Прохор.

Лекса нахмурился. Быть Алексеем Платоновичем ему явно хотелось бы больше.

– Далеко идти-то до штаба? – спросила Саша.

– Идти далеко, – ответил несостоявшийся Алексей Платонович. – А ехать близко! Полчаса и домчим. У нас мотор, товарищ комиссарша.

– Товарищ комиссар. Так правильно говорить, – улыбнулась, чтоб смягчить нотацию. – А какой у нас мотор?

– “Лиззи”, – с гордостью ответил Прохор.

Саша просияла, она обожала машины и мечтала научиться водить, особенно “Лиззи”, как называли обычно Ford T.

– Идемте скорее, покажите мне!

– А вещи ваши где, товарищ комиссар?

– Да вот все мои вещи, – Саша тряхнула висевшим у нее на плечах солдатским ранцем.

Книги она сложила в коробки и распорядилась отправить грузовым поездом – там были не только ее личные, но и будущая полковая библиотека. А прочее имущество, нажитое Сашей за четверть века, свободно уместилось в небольшой ранец. Пара смен белья, гребень, коробочка шпилек и запасная обойма к маузеру – все, что ей было нужно. Часы “Танк” от Картье привычно обнимали запястье. Есть она станет то же, что едят бойцы пятьдесят первого, и носить то же, что носят они. Все равно она с самой революции ничего, кроме солдатской формы, не надевала.

“Лиззи” и правда оказалась прекрасна – не новенькая, но в отличной форме. Прохор начал было рассказывать о своей любимице, но Лекса сказал, что надо ехать, пока не стемнело. Впрочем, и внутри “Лиззи” нашлось, что показать. Саша села рядом с Прохором, так что поездка стала превращаться в лекцию о зажигании и магнето, плавно переходящую в историю о том, как Прохор стал армейским шофером. Лекса молчал на заднем сиденье.

Саша послушала бы еще об этом удивительном автомобиле, а заодно и о военных приключениях словоохотливого Прохора, но работа комиссара подразумевала налаживание контакта со всеми однополчанами. Она обернулась на заднее сиденье. Лекса снял шапку и ожидаемо оказался не только конопатым, но и рыжим.

– А вы, Алексей Платонович, кем служите?

– Всяко бывало. В пехоте вон служил, в артиллерии потом. Теперь вот у Князева в порученцах.

– У самого Князева! – восхитилась Саша. – Расскажите, каков он? Как с ним служится?

– Князев – правильный командир, – степенно ответил Лекса. – Дело свое знает. Спуску не дает, но и лишнего не спрашивает. Не его вина, что мы торчим тут уже второй месяц. Петроград снарядов не шлет.

– Петроград пришлет снаряды, – ответила Саша, добавив про себя “если я дам добро, то пришлет”. – Вы же здесь без контакта с трудящимися массами совсем, а я от них только что. Рабочие Петрограда стоят у станков двенадцатичасовыми сменами, чтоб обеспечить фронт. Ивановские ткачи день и ночь ткут сукно для наших шинелей. Железнодорожники выжимают все из своих машин, чтоб доставить грузы. И это под вражескими пулями. Мы победим, потому что мы вместе в этой войне. Вам не вполне это может быть ясно теперь, но вы сами скоро все увидите…

– Твоими бы устами да мед пить, комиссар, – ответил Лекса. Саша не поняла, что означал этот резкий переход на “ты”.

За окном сгущались сумерки. В них таяли похожие друг на друга приземистые, похожие на русские печи церкви с плоскими звонницами, выставленными вперед, будто пытающиеся остановить кого-то ладони.

– Приехали, – сказал Лекса.

“Лиззи” остановилась возле бывшего купеческого особняка. Во дворе горел костер, у ворот стояли часовые. Бойцы, несмотря на щетину, выглядели трезвыми и грозными. Разве только погон на плечах у них не было. Красные ленты носили далеко не все.

– Удачи, товарищ комиссар, – сказал Прохор будто бы с сомнением. Саша улыбнулась ему.

– Командир вас ожидает. Ну, по крайней мере, должен ожидать, – сказал Лекса, пряча глаза. Саше показалась, что сама она нравится ему чуть больше, чем в начале поездки, а данное ему поручение – чуть меньше. Ничего, не всегда нам нравится то, что мы должны делать, сказала Саша мысленно скорее себе, чем рыжему детине. Вдохнула, выдохнула. Толкнула массивную дубовую дверь, чтоб встретить лицом к лицу живую легенду и надежду революции.

Глава 8

Полковой комиссар Александра Гинзбург
Октябрь 1918 года

Саша переступила порог – и едва не выскочила обратно за дверь. На коленях коренастого мужчины сидела девица в расстегнутой на груди блузке. Девица заливисто смеялась. Из граммофона доносился пошлый романс со скверного качества пластинки. Мужчина поднял глаза и глянул на Сашу без особого интереса, будто видел ее каждый день.

– А, комиссар, – сказал Князев. – Чего застыла на пороге? Входи, раз уж приехала.

– Мы могли бы поговорить завтра, раз вы теперь… отдыхаете, – растерялась Саша.

Князев усмехнулся. Мягко столкнул девицу с колен, шлепнул по заду.

– Ладно, ступай, девонька. Видишь, ты смущаешь комиссара.

Девица хихикнула и побежала к двери в глубине комнаты. Князев проводил ее взглядом. Снова глянул на Сашу.

– Садись, комиссар, – и кивнул на массивный дубовый стул по другую сторону стола.

Это не было приглашением, это было приказом. Выполнить приказ означало с порога принять его правила игры. Однако и оставаться на ногах было бы глупо.

Саша прошла мимо указанного ей стула. Обошла стол. Подошла к Князеву. Протянула ему руку.

– Моя имя Александра Гинзбург.

Князев не встал, даже не изменил своей вальяжной позы. Однако протянутую ему руку пожал, и пожал крепко. Несколько крепче, чем это принято.

– Мое имя тебе известно, Александра Гинзбург.

Саша снова обошла стол и на этот раз села, куда ей было указано. Облокотилась на стол, уперлась подбородком в сложенные в замок руки, посмотрела на Князева в упор.

Саша догадывалась, что означает такой прием. Сама она иногда просила, чтоб матросы перед допросом избили подследственного. Слегка, чтоб он успел осознать реальность, в которой находится, и ей не приходилось тратить время и силы на донесение до него его ситуации. Князев сейчас делал то же самое с комиссаром, пусть и в своей манере.

– Лекса! – позвал Князев. Рыжий с готовностью просунул голову в дверь. – Дуй на кухню. Ужин принеси товарищу комиссару. И чаю горячего.

– Буудь сделано! – бодро ответил Лекса и прикрыл дверь.

– Зачем ты приехала, Александра Гинзбург? – прямо спросил Князев.

Обманывать этого человека явно не стоило. Говорить недомолвками – тем более. Правда, при всей ее опасности, осталась единственным возможным решением.

– Я приехала решить вопрос о возобновлении снабжения пятьдесят первого полка.

– Будешь судить, довольно ль я хорош для Советской власти? – усмехнулся Князев.

– Не так. Достаточно ли Советская власть хороша для тебя, Федор Князев.

С минуту они, отставив условности, разглядывали друг друга. Князев выглядел так, как Саша и ожидала. Голубые, навыкате, глаза, мясистый нос, румяные щеки, самые простецкие усы с бородой. Рязанская ряха, что называется. И так не вяжущийся с внешностью тяжелый, пристальный взгляд. Саше захотелось проверить, все ли пуговицы застегнуты на ее гимнастерке.

Романс наконец закончился. Игла граммофона уперлась в картонную середину пластинки, наполнив комнату шипением и треском.

– Ты приехала сюда одна, – медленно сказал Князев. – Ты ведь неглупая баба, комиссар. Настолько веришь в себя?

– Я настолько верю в тебя, командир, – ответила Саша, не отводя глаза. – Верю, что ты хочешь продолжить воевать за общее дело народа. За таких же людей, как ты.

Ввалился рыжий Лекса с подносом, принялся неловко накрывать на стол. Саша перевела дыхание и воспользовалась паузой, чтоб окинуть взглядом комнату. Богатая, элегантная даже гостиная купеческого дома явно использовалась в последнее время людьми, не привыкшими к такой обстановке. На полированной столешнице виднелись пятна и круги от стаканов. На табурете в углу – жестяное ведро с колодезной водой. Изящная хрустальная конфетница забита окурками. На столе еще до прихода Лексы стояла тарелка с хлебом и грубо нарезанным салом.

Алкоголя не было. Это несколько неестественно: девка, закусь – а выпивки нет. Князев совсем не пьет? Или, наоборот, запойный?

Перед тем как уйти, Лекса снял иглу с пластинки, и треск прекратился.

– Я за народное дело воевал, – сказал Князев. – Дак после понял, что оно стало делом большевиков. Вы вот говорите “воевать за власть Советов”. А сами расстреливаете советы, когда в них большевиков не выбрали. Что ответишь, комиссар?

– Отвечу, что мы на войне. И мы воюем со всяким, кто объявляет себя нашим врагом. Каким бы ни было его классовое происхождение. Еще я скажу, что есть вещи, изменить которых мы не можем. И есть то, что мы можем. Что я могу – так это наладить для тебя связь с партией и правительством Советской республики. Обеспечить пятьдесят первый всем, чем только возможно. Снаряды, обмундирование, провиант – все это получить сложно, но реально. И это я буду делать, если только ты, командир, скажешь мне, что готов продолжить воевать за Советскую республику.

– Если я скажу! – Князев поднялся со своего стула и в возбуждении заходил по комнате. – Тебе довольно будет моего слова?

Предыдущий комиссар оскорбил его недоверием, догадалась Саша. Ах, черт. Какая грубая, какая глупая ошибка. И как дорого она еще может обойтись.

– Мне будет довольно твоего слова, – твердо ответила Саша.

Князев резко повернулся на каблуках, шагнул к ней, встал почти вплотную к ее стулу, уставился Саше в лицо. От него пахло порохом, табаком и еще чем-то, кажется, мокрой звериной шерстью – и дешевым одеколоном поверх этого всего.

– Дак ты ведь и не знаешь обо мне ничего, комиссар. Почему ты веришь мне?

– Потому что я верю им, – ответила Саша, глядя на Князева снизу вверх, и кивнула на дверь. За дверью – дом, двор и город, полные верных Князеву людей. – Люди бы за тобой не пошли, будь ты тем, кто не держит слова.

– Ты, должно быть, голодна, – сказал Князев неожиданно мягко. – Поешь.

Саша кивнула. Только что она полагала, что ей кусок в горло не полезет. Но ведь она действительно не ела ничего со вчерашнего утра. И она больше не нервная петроградская барышня, она теперь солдат. А солдат ест всякий раз, как выдается возможность.

Чай оказался сладким. Когда-то Саша не любила сладкий чай, в гостях обыкновенно просила чаю без сахара. Странно было это вспоминать. Теперь никто не пренебрегал никакими калориями.

Кашу в пятьдесят первом варили на сале. Они тут не бедствуют, отметила Саша. Чай с сахаром могли достать специально для важной гостьи, но каша-то явно из общего котла.

Князев отвернулся к окну. Пока Саша ела, он смотрел на своих солдат во дворе, на силуэт церкви вдали, на заметающий все это снег.

– Правды ждешь от меня, комиссар, – сказал он наконец. – Что ж, правду я тебе и скажу. Но это не то, что тебе охота услышать.

Правда в том, что я воюю за Советы. И хочу дальше воевать за Советы. Вот только пятьдесят первый – мой. Двоевластия никакого я здесь не потерплю. Я могу принять комиссара как посредника между полком и командованием. В вопросах снабжения прежде всего, прочее после.

Там, снаружи, ты можешь быть кем угодно. В моем полку ты останешься гостьей, комиссар. Приказывать тебе я не стану. Но и ты здесь не командуешь. И в наши внутренние дела не встреваешь.

Саша достала папиросы и спички, чтоб выиграть немного времени и подумать. Ясно, чего Князев добивается. Ему нужен для пятьдесят первого статус по сути анархистского отряда, действующего в составе РККА, но не подчиняющегося внутреннему распорядку РККА.

И хотя у Саши был приказ сохранить пятьдесят первый на службе Советам любой ценой, этих условий она принять не могла. У нее попросту не было полномочий на создание такого прецедента.

Действительно ли Князев ценит прямоту и откровенность? Возможно, пришла ее очередь проверить его.

– Я понимаю, чего ты хочешь, командир, – сказала Саша, глубоко затянувшись папиросой. – И ты ведь получаешь подобные предложения. Тебе обещают, что не будет никакого надзора, никаких комиссаров. Ты станешь выполнять только боевые задачи. Но как бы ты ни был справедлив, ты тогда окажешься частью армии, где каждый командир вершит суд и расправу на свое усмотрение. И над своими солдатами, и над попавшими под руку гражданскими. Как это бывает, ты знаешь. Поэтому ты не хочешь становиться частью этой армии.

– Дак не только поэтому, – спокойно ответил Князев. Он достал трубку и начал не спеша ее раскуривать. – Продолжай, комиссар, я слушаю тебя.

Князев смотрел на нее в упор. Так просто, кажется, было бы установить контакт, попробовать почувствовать его и, может, немного повлиять… но Саша поклялась себе, что на этом человеке применять гипноз не будет. Даже если от этого будет зависеть ее жизнь или его жизнь. Потому что тогда она не сможет быть с ним предельно честной. А честность – единственное, что могло сработать.

– То, что делаем мы, может быть жестоко, – сказала Саша. – Но у этого есть смысл и цель. И мы можем справиться, пока мы едины в этом. Солдаты, рабочие, крестьяне, партия. Работа таких людей, как я – обеспечивать это единство. Ты не можешь быть частью единого народного фронта, отказывая своему комиссару в возможности делать его работу. Потому что мы не откладываем строительство будущего на потом. Оно строится уже сейчас – на заводах, в деревнях, в войсках.

– Будущее, – хмыкнул Князев. – Будущее, которое вы, большевики, строите сейчас – оно совсем не похоже на те сказки, что вы рассказываете. Но оно все еще лучше, чем то, другое. Чем солнце, под которым у каждого есть свое место.

Саша вздрогнула, как от удара нагайкой. Открыла рот, чтоб спросить, от кого Князев услышал это – и тут же закрыла рот. Ей не нужен был ответ на этот вопрос. Сказала другое:

– Ты прошел путь от рядового до штабс-капитана. Ты умеешь бороться за свое место под солнцем.

– Я умею. Но у меня трое ребят дома. Сыновья, Иван и Федька. И дочка, Настя, – голос Князева потеплел. Впервые Саша увидела в командире пятьдесят первого что-то человеческое. – Я не хочу, чтоб им занадобилось драться за место под чьим-то там солнцем. Я хочу для них будущего, в котором они сразу будут людьми. Чтоб не выслуживаться ни перед кем. Многие из моих парней всю Большую войну спали и видели, как бы скорей вернуться к своим детям. Но замест того пошли за мной. Бороться за лучшее будущее для своих детей. Для всех детей. Некоторые уже погибли, так своих ребят и не увидев. Многие не увидят. Но впрямь, что ли, к такому хорошему будущему вы, большевики, ведете их? Готова ты держать ответ за это, комиссар?

– Я готова разделить эту ответственность с тобой, – ответила Саша. – Будущее – это не большевики. Будущее – это мы все. Моя работа в том, чтоб ты и твои люди не только сражались за будущее, но и стали его частью. Определили его. Вошли в него не как материал, но как строители.

Время идти на уступки, сейчас или никогда. На все уступки, которые она может себе позволить. Но ни на шаг больше.

– Я не хочу драться с тобой за власть, командир. Я не стану отдавать приказов твоим людям, пока ты не разрешишь мне – и только в тех пределах, в каких ты мне разрешишь. Я не стану давать тебе советов, пока ты сам не спросишь меня. Но мне нужно стать частью пятьдесят первого. Мне нужно вникать, понимать, разбираться в том, что происходит тут. Мне нужна возможность доказать, что я могу быть полезна.

Князев поднялся со стула, и Саша угадала, что ей следует сделать то же самое.

– Ты принята в пятьдесят первый полк, Александра Гинзбург. Можешь проявить себя. А теперь ступай. У нас много дела завтра. Лекса проводит.

Саша медленно кивнула, пошла к двери. Князев окликнул ее, когда она уже стояла на пороге.

– Ты тут не помри смотри, Александра. Я людей посылаю на верную смерть, коли так надо для пятьдесят первого. Дак только еще один мертвый комиссар нам не сдался.

Саша улыбнулась впервые с того момента, как вошла в эту комнату.

– Наши жизни, – ответила она, – не принадлежат нам.

Койка, которую Саше выделили, оказалась ничуть не хуже большинства тех, на которых ей обычно доводилось спать в последние годы. И все же Саша долго не могла заснуть.

Ты просишь меня оставаться в живых, командир. При этом ты знаешь, почему и как погиб мой предшественник. Ты знаешь, откуда исходит угроза для меня – и для твоего союза с Советской властью. Ты ничего не сказал об этом именно потому, что все знаешь. И ты не хочешь, чтоб узнала я. Почему, командир?

Глава 9

Полковник Добровольческой армии Андрей Щербатов
Ноябрь 1918 года

– Барин, ну коли нету совдеповских пятаковок, то я и керенками не побрезгую. Или хоть мануфактурой какой. Идемте уже, холодно! – ныла раскрашенная девица. Отчаявшись добиться своего словами, она неохотно приспустила с плеч пуховый платок и обнажила в вырезе сарафана мигом пошедшую пупырышками на ноябрьском морозе грудь.

– Иди домой давай. Или еще кого поищи. Пять раз говорил тебе уже, не пойду я с тобой, – устало сказал Щербатов.

Полковник Добровольческой армии чувствовал себя дураком набитым. Битый час он подпирал столб на платформе богом забытого уездного вокзала. Линия фронта проходила в нескольких милях, и Щербатов ждал того, кто должен был перевести его к своим. Желтая латунная пуговица, пришитая к его кашемировому пальто, смотрелась по-клоунски. Однако связной, для которого был предназначен этот опознавательный знак, так и не явился. Зато вокзальная проститутка приклеилась намертво, никакие слова на нее не действовали. Щербатов сперва принял ее за связную и потому заговорил с ней; осознал свою ошибку почти сразу, но она уже решила, что контакт установлен и клиент просто сбивает цену.

– Ежели идти до комнат не изволите, то я и здесь прямо могу, – не отставала девица. – Ну хоть катушка ниток сыщется же у вас, барин?

Должно быть, из-за ее нытья Щербатов не услышал, как чекисты подошли.

– Вы окружены! Не двигаться! Руки поднять над головой!

Их было трое. Отстреливаться смысла не имело. Щербатов повиновался.

– Вон она, пуговица! – выкрикнул второй, вихрастый молодой парень. – Пройдемте в чеку, гражданин.

– И эту берем. Связная, небось, – седоусый кивнул на проститутку, повторив недавнюю ошибку Щербатова.

Третий чекист, неприятный тип с лишаем в половину лица, молча толкнул Щербатова наганом в спину. Вихрастый сноровисто ощупал его карманы. Извлек портмоне и браунинг.

– С оружием, значит, разъезжаем, – довольно констатировал он.

Чекисты окружили задержанных и повели по грязным, покрытым глубокими лужами улицам. Тонкая корочка льда противно хрустела под сапогами. Злобно лаяли голодные псы за кривыми некрашенными заборами.

Уездная ЧК располагалась недалеко от вокзала, в жарко натопленной бревенчатой избе.

– Ну-с, – сказал седоусый, усевшись за стол. Щербатову сесть не предложили. – Чистосердечно признаетесь по-хорошему или будем говорить по-плохому?

– Мне не в чем вам признаваться, – ответил Щербатов.

– Да признавайся не признавайся, нам что за печаль, – заржал вихрастый. – Четвертого с желтой пуговицей уже ловим, и все как один к белым перейти хотели. Не соврали товарищи с Петрограда!

– Ты, это, при задержанном-то не очень оперативные сведения вываливай, язык твой без костей, – укорил его седоусый.

– А чего покойника стесняться?

– Покойник-то он, может, и покойник, – ответил седоусый, – но решать это не нам, а трибуналу в Перми. Завтра свезешь его туда.

– Игнатьич, да к чему Пермь? Дорогу развезло, а кляча наша хромает, знаешь же. Чего б здесь прямо не кончить контру-то эту?

– Затем, что революционная законность – не фунт изюма. Читал же я вам на той неделе “Инструкцию Чрезвычайным комиссиям на местах”. Забыли уже, остолопы? Штрафы мы имеем право налагать и арест сроком до трех месяцев. Что серьезнее – в ГубЧК. Так что проверь подковы у нашей клячи сегодня, завтра повезешь задержанного в Пермь.

– Пошто, Игнатьич? В семнадцатом-то мы таких церемониев не разводили. Чуть у кого выправка офицерская – на штыки, и вся недолга!

– Так то в семнадцатом! Теперь не то, что тогда. Кончилась дикая вольница, началась революционная законность, вот оно как.

– А вдруг он сбежать попытается? – подал голос лишайный. – Тогда-то хоть пристрелить можно гниду, или тоже сперва протокол заполнить надобно?

– Вот ежели попытается сбежать, тогда и будешь стрелять, – отрезал седоусый. – А допрежь станем блюсти процедуру. Баста, отставить пререкания.

– А девку что, тоже в Пермь? – спросил лишайный.

– Девку тут допросим сперва, – решил седоусый. – А до утра сведите их в сарай.

– Ну зачем же девушку-то в сарай. Замерзнет! – сказал лишайный и мерзко осклабился. – Тут пускай переночует, в тепле и уюте. Переночуешь же, красавица?

Седоусый передернул желваками, но ничего не сказал. Щербатов посмотрел на девушку. При свете керосинки она выглядела моложе, чем показалось ему на вокзале. Дешевая косметика размазалась, теперь она смотрелась не вульгарной, а просто чумазой. Светленькая, курносая. На тощей шее отчаянно билась жилка.

Сарай стоял недалеко от избы, через грязный двор. Окон не было, только щели в бревенчатых стенах едва пропускали слабый вечерний свет. Против двух державших его на прицеле людей Щербатов не видел смысла ничего предпринимать, но оказавшись взаперти, немедленно стал обшаривать свою убогую тюрьму в поисках того, что можно использовать как оружие.

Бревна стен и потолка были подогнаны друг к другу плотно, выломать одно из них не представлялось возможным. Оставался пол, покрытый густым слоем перемешанного с соломой навоза. Щербатов стал по одной прощупывать доски, пока не нашел прогнившую, которую смог выломать. В качестве оружия трухлявая доска не годилась, зато удалось расшатать и вытащить соседнюю с ней, вполне еще крепкую.

Следовало отдохнуть, пока была возможность, но садиться на грязный пол Щербатов побрезговал. Остался стоять слева от двери, сложив на груди руки в попытке согреться.

Наступила ночь, но луна взошла полная, сарай оказался щелястый, и глаза привыкли к полумраку. Часов у него не было – свою “Омегу” он обменял на хлеб и хинин еще в Петрограде – но по внутреннему ощущению прошло часа два с половиной, когда снаружи послышались шаги. Шел один человек. Скрипнул массивный замок от поворота ключа. Дверь распахнулась.

– Эй ты, контра, – голос вихрастого молодого чекиста. – Выходь. В Пермь тебя повезем. На справедливый, значицца, революционный суд.

За тридцать верст среди ночи? Это было сомнительно. Скорее, юнец решил навязываемой ему старшим товарищем революционной законностью пренебречь и застрелить арестованного якобы при попытке к бегству. Что ж, есть надежда, что молодой чекист глуп достаточно, чтобы зайти внутрь.

– Давай выходи, – повторил вихрастый, но сам в сарай заходить не стал.

Щербатов, двигаясь бесшумно, набрал полную ладонь навоза с пола. Ориентируясь на голос, кинул навоз вихрастому в лицо и тут же выступил в дверной проем.

Как и ожидалось, чекист целился туда из нагана. Щербатов ударил его по рукам доской, выбивая оружие. Наган отлетел за несколько шагов в голые кусты.

Щербатов не оставил чекисту времени проморгаться, а сразу ударил его под дых, не давая закричать и позвать на помощь. Чекист захрипел, но быстро сбил противника с ног прямым ударом. Падая, полковник поставил подсечку, и чекист следом за ним рухнул в холодную грязь. Пропустив два удара – в грудной клетке что-то хрустнуло – Щербатов заломил чекисту руку за спину, повернул лицом вниз. Уперся коленом ему в затылок и вдавил голову в землю. Возле входа в сарай кстати нашлась глубокая вязкая лужа. Жидкая смешанная с навозом грязь забила парню рот, не давая позвать на помощь товарищей. Щербатов надавил сильнее, чтоб жижа заполнила дыхательные пути. Вихрастый дергался сперва резко, потом все слабее и наконец затих. Выждав минуту для верности, Щербатов приложил пальцы к его шее. Пульса не было, широко открытые глаза остекленели. Гримаса ярости сошла, лицо приняло удивленное выражение. Куда было этому увальню тягаться с кадровым офицером!

Щербатов подобрал отброшенный в кусты наган. Это была солдатская модель, дешевая и устаревшая, требовавшая ручного взведения курка перед каждым выстрелом; не чета оставшемуся в ЧК браунингу.

Вытер руки о жухлую траву. Дышать стало больно – похоже, противник сломал полковнику ребро или два. Измазанное в вонючей грязи кашемировое пальто очищать было нечем, да и некогда. Задерживаться здесь опасно. Карты у Щербатова не было. Оставалось только пытаться пересечь линию фронта наудачу, обойдя позиции красных с восточной стороны. Щербатов знал, что места здесь болотистые. Но лучше уж увязнуть в топях, чем стать жертвой этой жалкой пародии на жандармерию.

В избе, где размещалась уездная ЧК, все еще горел свет. Щербатов вспомнил арестованную вместе с ним девицу. Не так – арестованную из-за него девицу. Ведь эти нелюди замучают ее и убьют. И что с того? Она всего лишь вокзальная проститутка, подумал Щербатов – и тут же устыдился этой мысли. Не от хорошей жизни эта девушка пошла торговать собой за катушку ниток. До такого страну довели большевики, но не сами по себе, а при преступном попустительстве таких людей, как сам Щербатов. Уйти, оставив несчастную девушку расплачиваться за него, было бы бесчестно.

Щербатов подкрался к окну избы, прислушался. Изнутри доносился громкий мужской голос – похоже, лишайного. Ему иногда отвечала девушка. Кажется, она умоляла о чем-то, даже рыдала.

Ждать под окном на пронизывающем ветру было нечего. Щербатов взвел курок нагана и толкнул дверь избы.

Лишайный нависал над девицей, уже полураздетой и плачущей навзрыд. Седоусый, отвернувшись от них, сидел за столом и заполнял документы. Его Щербатов оценил как более опытного и опасного противника, потому выстрелил в него с порога. Обернулся ко второму чекисту и увидел направленное на него дуло пистолета. Секунда на взвод курка едва не стоила Щербатову жизни. Лишайный выстрелил, но мгновеньем раньше девушка с визгом повисла на нем, ухватила за плечо и резко дернула, и пуля его ушла в потолок. Прицелившись, чтоб не задеть девушку, Щербатов убил лишайного выстрелом в середину груди.

Седоусый еще хрипел, пальцы его шарили по столу, сминали судорожно только что заполненные формуляры. Щербатов снова взвел курок и добил пожилого чекиста в затылок.

– Одевайся, – сказал Щербатов еще вздрагивающей от рыданий девице. – Уходить надо быстро, пока никто не явился на выстрелы. Пистолет мой куда они убрали, ты видела?

Девушка указала на стенной шкаф. У этих дилетантов не было даже сейфа.

– Тебе есть куда уйти? – спросил Щербатов девицу. – Домой тебе нельзя, искать будут.

– Да к тетке подамся, в Покровское.

– Погоди… – Щербатов пытался припомнить виденную на днях карту. – Покровское… Это ведь по ту сторону линии фронта?

– Под белыми, да. Тут недалеко, ежели тропку через топь знать. К рассвету выйдем на нее, к полудню как раз дойдем. Вы ведь со мной, барин?

Глава 10

Полковой комиссар Александра Гинзбург
Ноябрь 1918 года

– Я сдаюсь, Николай Иванович! Что это за вещи, для чего они?

– Неужто ваш дедуктивный метод дал сбой? Следователь ВЧК не в силах разгадать какую-то тайну? Сейчас закончу пересчитывать гимнастерки и посмотрю.

Саша в недоумении перебирала предметы, извлеченные из лакированного ящика. Пузырьки, щипчики, деревянные дощечки… странная ложка, полуприкрытая футляром. Возможно, что-то медицинское? Но почему пахнет дешевой косметикой?

Уже неделю комиссар вместе с интендантом Николаем Ивановичем проводила ревизию на полковом складе. Боеприпасы проверили в первый же день, и их действительно оказалось катастрофически мало. Саша часами висела на полковом телефоне и отправляла пачки телеграмм в Петроград. Запрашивала, доказывала, убеждала, разыскивала знакомых снабженцев, орала на секретарей; умоляла, льстила, угрожала и шантажировала. В итоге ей удалось добиться возобновления снабжения полка по критически важным направлениям. Теперь оставалось ждать прибытия грузового поезда.

Тем временем ревизия продвинулась в глубины склада, и каждый день происходили удивительные открытия. Склад наполнялся хаотично: трофеи, остатки, невостребованные заказы, вещи погибших. Происхождение многих коробок установить теперь не было никакой возможности. Содержимое не всегда соответствовало надписям.

Удалось обнаружить много ценного и полезного. Некоторые находки наводили на печальные мысли. Часто встречались письма и фотографии людей, которые никогда уже не дождутся своих родных с фронта – того ли фронта, этого, или прежнего еще, общего.

Но бывало и смешное. Вчера, например, Саша с Николаем Ивановичем обнаружили сорок семь упаковок американских презервативов, спрятанных внутри ношеных валенок. А сейчас Саша и вовсе не могла понять, что за приспособления держит в руках.

– Ах, это, – Николаю Ивановичу хватило одного взгляда, – это очень полезные вещи, между прочим. Давайте сюда. Вам без надобности. Это набор для ухода за усами.

– Что?

– А откуда, по вашему мнению, у мужчин усы?

– В смысле откуда? Просто растут. Разве нет?

– Ну, расти-то они растут, – хмыкнул Николай Иванович. – Но ведь красивые усы сами собой не вырастут. А усы – это важно. В каждом роде войск положено носить усы на определенный манер. В уставах такие вещи, конечно, не прописывают… Но в ином полку правильные усы важнее, чем ордена и награды. Ничего-то вы не понимаете в армейских порядках, Александра Иосифовна, не в обиду вам будь сказано… Конечно, в коммунистической армии это уже не так значимо все. Хотя и тут многие еще уважают традиции, – Николай Иванович пригладил свои небольшие, но, как только сейчас заметила Саша, ухоженные усы.

– Ну, допустим, вот это для завивки. Это расческа, ладно. Это… краска? Пускай. Бриллиантин… Но ложка-то, ложка зачем такая странная? Как бы в получехле металлическом и с прорезью?

– Это ложка с ограничителем. Чтоб не запачкать усы, когда суп кушаешь. Что тут смешного, Александра Иосифовна? Полагаете, одни только дамы беспокоятся, чтоб выглядеть красиво и прилично? Хотя, конечно, не всякие дамы об этом беспокоятся в наше время… Вот что, идемте лучше чай пить. Нельзя же весь день копаться в вещах покойников.

– Кстати, о вещах покойников, – небрежно сказала Саша. – Вещи комиссара Родионова тут, на складе? Я бы забрала.

– Все рабочие бумаги его я отнес в штаб, – сказал Николай Иванович напряженно. Официально Родионов числился пропавшим без вести, но интендант не поправил комиссара.

– Это я видела. Но были же у него и личные вещи?

– Ничего примечательного. Но раз они вам занадобились, принесу вам завтра в штаб.

– Зачем же вам ходить куда-то лишний раз, Николай Иванович, – Саша говорила мягко, но глаза ее сузились. – Мы ведь уже на складе. Заберем вещи комиссара и отправимся пить чай.

***

Что ты был за человек, красный комиссар Сергей Родионов?

Саша разложила вещи предшественника на своей койке. Белье добротное, аккуратно заштопанное. Пенал с письменными принадлежностями. Набор для личной гигиены. Фотография красивой молодой женщины и серьезного мальчика лет пяти. Женщина одета небогато, по-городскому. Учительница, должно быть, или телеграфистка. В последние дни Саша держала в руках много таких фотографий. Но эти женщина и мальчик, они так и не узнают, как погиб их муж и отец. Не смогут гордиться, что он умер за лучшее будущее для всех и стал таким образом частью этого будущего. Или… они смогут?

Саша открыла дневник. Почерк ровный, округлый, как у гимназиста. Родионов вел записи методично, каждый день. Погода. Списки дел, расписания. В основном, как у Саши сейчас, созвоны с Петроградом, черновики телеграмм, поставки, заказы. Но он еще и политучебу проводил, надо же. Митинги, общие и батальонные. Революционные песни с солдатами разучивал. Хороший ты был комиссар, Родионов. И человек правильный, положительный. Вот только толку нам теперь от твоей правильности…

Саша открыла дневник на последней странице.

– Выглядишь как ведьма, комиссар!

– Привет, товарищ Аглая, – не оборачиваясь, сказала Саша. – Это из-за волос, что ли? Я распустила их, чтоб расчесать перед сном.

Аглая возглавляла команду пешей разведки. Других женщин в руководящем составе пятьдесят первого не было, потому Сашу поселили к ней. Аглая приходила только ночевать, а все дни напролет проводила со своими людьми, занимаясь тренировками.

– Слишком длинные волосы носишь, – сказала Аглая. Сама она была острижена под ежик. – Опасно, вши могут завестись.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.