Зимние сны. Антология
Составитель Татьяна Ивлева

Составитель антологии выражает особую благодарность

Анне Германовой (Оффенбах-на-Майне),

Иону Строе (Москва) и Елене Титовой (Москва) за помощь и поддержку в работе над проектом

Леонид БЛЮМКИН / Гамбург /

Игорь ШЕСТКОВ / Берлин /

Георгий ЯРОПОЛЬСКИЙ / 1958–2015 /

Лера МУРАШОВА / Москва /

Леся ТЫШКОВСКАЯ / Париж /

Александр СПРЕНЦИС / Киев /

Виталий АМУРСКИЙ / Париж /

Елена УЛИССОВА-ПИАНКО / Париж /

Евгения БОСИНА / Нагария /

Людмила МАРШЕЗАН / Париж /

Анна ГЕРМАНОВА / Оффенбах-на-Майне /

Виктория ЛЕВИНА / Тель-Авив /

Алесь ПОПЛАВСКИЙ / Брест /

Ион СТРОЕ / Москва /

Роман АЙЗЕНШТАТ / Ришон-ле-Цион /

Владимир БАЗАН / Париж /

Татьяна РЕТИВОВА / Киев /

Миясат МУСЛИМОВА / Махачкала /

Мария САВКИНА / Санкт-Петербург /

Эсфирь КОБЛЕР / Москва /

Артур НОВИКОВ / Киев /

Леонид ЛИМАНЕЦ / Ладыжин /

Владимир АВЦЕН / Вупперталь /

Татьяна ИВЛЕВА / Эссен /

Юрий РАДЗИКОВИЦКИЙ / Эссен /

Георгий САДХИН / Филадельфия /

Михаил РАХУНОВ / Чикаго /

Дмитрий ЯКУБОВ / Чикаго /

Юрий БОБРОВ / Мюнхен /

Григорий ВАХЛИС / Иерусалим /

Виталий АСОВСКИЙ / Вильнюс /

Наталья ШАБЛО / Химки /

Антония ГУТОВА / Потсдам /

Анна ЛЫСЕНКО / Киев /

Дaвид ПОТАШНИКОВ / Флорида /

Петр КАЗАРНОВСКИЙ / Санкт-Петербург /

Людмила БАНЦЕРОВА / Рязань /

Алекс ЩЕГЛОВИТОВ / Нью-Йорк /

Римма ЗАПЕСОЦКАЯ / Лейпциг /

Борис ЛЕВИТ-БРОУН / Верона /

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Коллектив авторов, 2022

© Т. Ивлева, составление, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Прозрачный бисер зимних снов

…Сном волшебным очарован…

Ф.И. Тютчев

Поэзия – это всегда отражение души поэта. Души взволнованной, очарованной, потрясенной, мятущейся. В наше непростое время, отмеченное страхом глобальной ломки мироустройства, тотальными эпидемиями и обострением политической нестабильности, устоялось ощущение, что мир охвачен безумием. Абсурд становится нормой, а норма провозглашается отклонением. Человек вынужден бежать от грубости и деспотизма современной цивилизации.

Поэты всегда искали спасение в своих произведениях, не только поднимая вопросы современного бытия, но и пытаясь найти ответы. «Мир раскололся, и трещина прошла по сердцу поэта», – точно подметил немецкий поэт-романтик XVIII-ro века Генрих Гейне.

Бегство в творчество. Но может ли человек прожить вне общества, может ли в одиночку отстоять свою картину мира? Человек творческий, пишущий, живущий интересами большинства людей доброй воли, пытающийся сохранить вечные человеческие ценности, не может оставаться в стороне от происходящего. Так или иначе, он касается всех аспектов современной жизни, отражая в своих книгах процессы, характерные для его эпохи и выражая своё отношение к ним. Именно это и является основной мыслью и содержанием нашей книги – новой антологии «Зимние сны».

Жанр описания снов – традиция излюбленная и популярная издавна как в мировой, так и в русской литературе.

Сон – как рамка, обрамление сюжета, всего произведения или книги в целом. Сон – иносказание, аллегория. Сон – сказка, мечта, идея. В русской литературе сны часто играли не меньшую, а зачастую и большую роль, чем действительность. Именно такую роль играют удивительная сказка, сотканная из снов и реальности, принадлежащая перу современного московского писателя Иона Строе в его фантасмагорической повести «Гулистан» и рассказы Эсфирь Коблер. Сюда же можно отнести экстравагантный рассказ Юрия Радзиковицкого (Германия, Эссен) «Парастезическое приключение одного немца в Германии» и стихотворение Т. Ивлевой «Зимние сны парижских горгулий», посвящённое этому автору.

Прозрачный, сверкающий бисер авторских зимних снов, уводящих читателя то в далёкое прошлое, то в грядущее будущее, рассыпан во многих повествованиях и поэтических строках авторов этой удивительной книги, проиллюстрированной чёрно-белыми фотоработами талантливых мастеров фотографии Владимиров Базаном (Франция) и Леонидом Лиманцом (Украина).

Сны, перемешанные с реальностью и продиктованные сегодняшней нашей действительностью. Зимние сны – потому что книга эта создавалась в самые зимние месяцы: в декабре 2021-го и январе 2022-го. Создавалась в атмосфере тревоги о судьбах человечества, в преддверии общепринятых праздников – Рождества, Нового года, Крещения. Создавалась с надеждой на оттепель.

Татьяна Ивлева – редактор и составитель

Январь, 2022 – Эссен

Леонид Блюмкин / Гамбург /

Леонид Блюмкин. Поэт, журналист. Родился в Зауралье, в г. Кургане. Более 30 лет работал на областном телевидении. Стихи публиковались в газетах, журналах и альманахах, издающихся в городах Урала, Сибири, Москвы, а также в Германии. Участник антологий «Поэты русского Зарубежья» (издательство «Алетейя», Санкт-Петербург). Автор шести сборников стихов. Член Союза писателей России. С 2004 года живёт в Гамбурге.

«С возрастом, признаться если честно…»

С возрастом, признаться если честно,
всё трудней держаться на плаву.
Жизнь во снах гораздо интересней,
чем она порою наяву.

Точным объясненьям неподвластный,
из иных и нынешних времён
ночью часто вижу несуразный,
странно повторяющийся сон.

Думаешь, с тобой ли это было
или, может, не было совсем.
Женщина в тумане приходила,
друг являлся, не сказав, зачем.

Много лет их нет уже на свете,
живших и рисково, и легко,
и разочарованных в столетье,
как стрелок, попавший в «молоко».

Сам же я, терзаясь в дикой спешке,
то лечу, то еду, то бегу,
но стою на месте неизбежно
в кем-то заколдованном кругу.

Ноги тяжелеют, застревая
в глине вязкой и в солончаке.
Не выводит никуда кривая,
дёргаюсь, как рыба на крючке.

От чего зависит – от погоды
разница сюжетов и картин?
Но всё время что-то происходит,
с чем во сне один я на один.

В темноте к видениям прикован,
под щекой ладонь или кулак.
Душат сны один дурней другого,
но из них не вырваться никак.

Зарисовка

Рука ведёт перо с нажимом,
и пальцы сжаты, как тиски.
Училка из старорежимных
в костюме строгом у доски.

В тетради сохнет промокашка,
вся комната светлым-светла.
Чернильница-невыливашка
из синеватого стекла.

Её несу с собой в портфеле
и на́ дом заданный урок.
А на моей лежит постели
мой кот, свернувшийся в клубок.

Зиме конец. Но обморозил
в начале марта уши он,
занявшись половым вопросом,
поскольку молод и силён.

В сарае громко квохчут куры,
им снится летняя трава.
Из печки, как из амбразуры,
стреляют искрами дрова.

На кухне стол едой не блещет:
картошка, яйца, серый хлеб.
Мы верили, что будет легче,
не ведая духовных скреп.

С утра соседи варят бражку,
начав предпраздничный забег…
Чернильница-невыливашка.
История. Двадцатый век.

На горе Монсеррат

Не стремящийся к путешествиям,
побывать кое-где успел,
восполняя для утешения
в географии свой пробел.

Часто стопы туда вело мои,
где не только пейзажу рад —
к древним древностям Каталонии,
ко святой горе Монсеррат.

Словно гусеница зелёная,
полз скрипучий фуникулёр
на вершину, к зубцам изломанным,
в монастырский широкий двор.

В храме лестница вверх кручёная,
там, печалясь за алтарём,
восседает Мадонна чёрная
в одеянии золотом.

Принимает чужие горести,
становясь от них всё черней.
И как будто под ношей горбится,
сострадая слезой своей.

Божьей Матери взгляд блуждающий —
к ней людская течёт река.
Если выше – скажи, куда ещё,
в даль неясную, за облака?

«Обещаю не ныть, не плакать…»

Обещаю не ныть, не плакать,
просто сдать проездной билет —
возвращаться в свою Итаку,
чтоб проститься с ней, смысла нет.

Там, где шлялось беспечно детство,
там, где юность любовью жгла,
не осталось теперь наследства —
ни корней родных, ни ствола.

Только в дальнем краю несытом,
долгом связана, как венцом,
спит под памятником гранитным
мама рядом с моим отцом.

До войны была черноволоса,
но под страшной бомбёжки вой,
из вагона с детьми с откоса
спрыгнув, стала в момент седой.

Я родился в сибирской стуже,
начинала зима разбег.
Белый свет мне ворвался в душу,
как декабрьский пушистый снег.

Память мало что сохранила —
оказалось время сильней:
что-то стёрло, а что-то скрыло
в беспощадном мельканье дней.

Смутно помню кусты сирени,
двор зелёный, барачный свод
и в скворечнике столпотворенье,
и под окнами огород…

Ни двора, ни птиц, ни барака —
молча прошлому вслед гляжу.
Возвращаться в свою Итаку —
путь к последнему рубежу.

«Раньше сидел по ночам…»

Ещё здесь в песне есть нужда,

а для чего стихи?

Ю. Ряшенцев

Раньше сидел по ночам,
тупо склонясь над тетрадью.
В самом начале начал,
там, за невидимой гранью.
Словом терзаясь и злясь,
долго вымучивал что-то.
В сон опасаясь упасть,
утром бежал на работу.
Выдохнул, думал, строку —
душу кому-то зацепит:
юноше и старику,
девушке, даме в расцвете.

Сплыли надежды, как сны.
Жизнь – неразгаданный ребус.
Песни ещё здесь нужны,
что здесь в стихах за потребность?
В прошлые годы броски,
поиск несбыточных целей.
Приступы чёрной тоски,
жалкой на самом-то деле.

«Нынче и зимы-то не бывало…»

Нынче и зимы-то не бывало,
и её теперь уже не ждём.
Северное небо набухало,
но не снегом, а всегда дождём.

Ураган обламывал деревья,
воду взбудораживал в реке.
Потрепал изрядно город древний
и пропал, беснуясь вдалеке.

А весна появится, капризна,
свет неся высокого венца.
Краткая, но не короче жизни,
той, что нам осталась до конца.

«Закатное солнце повисло над лесом…»

Закатное солнце повисло над лесом,
купая лучи за зелёной стеной,
и облаком серым, как дымной завесой,
скрывая побег свой с работы дневной.

Ещё не витает над нами прохлада,
и воздух остаточным жаром палит.
И кажется, скоро шестая палата
нам боль головную одна утолит.

Но быстро пройдёт беспощадное лето:
трава порыжеет, а в небе – темней.
Горячего времени песенка спета,
как жизни бездарной и глупой твоей.

ФОТОАЛЬБОМ

Сникли фотографии в альбоме,
что давным печатались давно.
И теперь осталось в старом доме
лет минувших смутное пятно.

Хоть его проветривай, хоть стисни —
фото не становятся ясней.
В каждом взгляд уже ушедшей жизни,
в каждом звук почти забытых дней.

Блеклость и размытость чёрно-белых,
с цветом неестественным цветных.
А когда-то с них душа глядела
всех друзей, знакомых и родных.

Время потрудилось, постаралось,
чтобы с прошлым связь разорвалась
и в альбоме медленно стиралось
то, что помнить надо бы сейчас.

Потому что в лицах и фигурах,
в складках напряжённого чела
отразился дух эпохи хмурой,
той, в которой наша жизнь прошла.

Всё ж бумаги хрупкая основа
сохранила чей-то светлый лик.
А вот снимки века цифрового
можно пальцем уничтожить вмиг.

Так что пусть на памятных страницах
под обложкой дольше проживут
горя испытавшие сторицей
и счастливых несколько минут.

«Снова день сгорает, как свеча…»

Снова день сгорает, как свеча,
в темноту стекает, утомлённый.
Не суди о прошлом сгоряча,
ты его наследник и поклонник.

Но по правде, я давно устал,
над минувшим раздвигая тучи,
чтобы возвести на пьедестал,
что-нибудь из древности дремучей.

Вроде смог о чём-то рассказать,
где-то сносно, где-то слишком скудно.
А теперь себя мне не узнать:
замолчал, то хмурясь, то тоскуя.

Кажется, всё близкое, твоё,
не спеша написано и честно.
Но кому сегодня интересно
наше стариковское нытьё…

Потускнел тех лет иконостас,
так зачем же на него молиться.
Будем жить и здравствовать сейчас,
расправляя сморщенные лица.

Осень в тёплом свете октября
головой качнула златокудрой.
Может, в прошлом бродим и не зря,
но живём, вставая с новым утром.

«Был инфантильным и был молодым…»

Был инфантильным и был молодым.
Верил, смеялся, любил и надеялся.
Время прошло. И рассеялся дым
юности светлой, и мрачным я сделался.

С грустной усмешкой взираю вокруг.
В битву душа не рванётся, не бросится.
Лучше молчанья спасительный круг,
чем бестолковая разноголосица.

Часто сижу, недовольно ворча:
толку-то что? И сражаюсь с сонливостью.
Хочется, правда, порою сплеча
вдруг рубануть – чтобы по справедливости.

Возраст старенья. Сомненье грызёт:
сколько осталось? Но жизнь не сознается…
Нет ощущенья, что кончилось всё,
есть ощущенье, что всё начинается.

Игорь Шестков / Берлин /

Игорь Шестков (Igor Heinrich Schestkow) родился, вырос и жил до эмиграции в Москве. После окончания МГУ 10 лет работал в НИИ. Занимался самообразованием, рисовал, в восьмидесятых годах участвовал в выставках художников-нонконформистов. В 1990 году выехал как турист в ГДР и на родину больше не вернулся. Живет в Берлине. Пишет рассказы и эссе по-русски.

Присутствие

Раньше меня часто спрашивали: «Зачем ты пишешь?»

Незачем объяснять, почему этот вопрос неприятен автору. Но я все-таки объясню. Вопрос этот свидетельствует о том, что спрашивающий настроен скептически, что он вовсе не убежден в том, что «все это» стоило писать и публиковать, множить сущности, заставлять бумагу терпеть и засорять и без того крайне засоренное виртуальное пространство сумасшедшими словесными эскападами.

Вопрос этот вынуждает автора оправдываться.

Мол, пишу, потому что не могу не писать, пишу для себя, пишу для славы, для публики, для истории…

Ради сохранения языка… сохранения воспоминаний… памяти…

И каждый раз после ответа на этот вопрос у меня возникало чувство стыда и неудовлетворенности. Потому что я понимал, что обороняюсь, да еще и не очень успешно, а это означает, что на самом деле я не знаю, зачем пишу. Вроде как графоман или идиот.

И это горькая правда.

Это было нестерпимо. И вот, в ответ на это мучение у меня выработался своего рода безумный ритуал: каждый день, просыпаясь, я еще и еще раз отвечаю незримому интервьюеру на этот проклятый вопрос.

И сегодня тоже… ответил.

И ответ этот был непригляден и прост как правда.

Да, да, я пишу свои тексты и публикую книги всего лишь для того, чтобы…

Так ответить побудил меня приснившийся мне сегодня ночью сон. Длинный и странный. Попробую его пересказать. Хотя это и трудно, уж очень не от мира сего, и одновременно – сон этот и есть мой настоящий мир, мир, который я многократно пытался воспроизвести в виде текста, мир, который всякий раз триумфально противостоял моим попыткам.

…

Представьте себе большое овальное помещение, разделенное на что-то вроде ячеек… как это бывает на археологических раскопках. Стены между ячейками невысокие – метр, полтора. Из римского кирпича.

Потолок помещения напоминает потолок планетария.

Звезды, планеты, туманности. Все в движении.

Воздух в помещении теплый, но не совсем прозрачный. Декоратор напустил туману.

Где-то оркестр играет. Звучит его музыка, однако так, как будто музыканты еще не играют, а настраивают свои инструменты. Ля-ля-ля…

В ячейках – столы, стулья, комоды, картины, пыльная рухлядь. Там стоят и сидят люди. Много людей. Одеты празднично. В руках у них бокалы с шампанским. Это гости. Они беседуют. Жестикулируют.

Но не все. Некоторые молчат, они погружены в себя.

Напряженно думают о чем-то. О чем?

Все ждут чего-то. Нет, Годо никто уже давно не ждет. И мальчик не прибегает, чтобы оповестить всех о его приходе. Кажется, Годо уже приходил, но его не заметили. Не удивительно.

Гости ждут ивента, события. События без черточки после «о». Чего-то обыденного, обыкновенного, рутинного. Но возбуждающего, щекочущего нервы.

Событие это как-то связано со мной.

Я во сне не похож на отражение в зеркале. Какой-то я. Одна из моих вариаций, часто меняющих внешность, судьбу и все остальное. Ведь я оборотень…

Брожу по помещению, захожу в ячейки. Раскланиваюсь. Здороваюсь с гостями. Обмениваюсь ничего не значащими репликами. Жму руки, приветливо улыбаюсь. Гости внимательно смотрят на меня. Доброжелательно оценивают. Делятся друг с другом впечатлениями. Кивают головами. Но некоторые – хихикают. Почему?

Многие ищут глазами кого-то. Кого?

Я знаю, кого. Того, невидимого. Я ощущаю его властное присутствие своим телом. И боюсь его и жажду встречи с ним. Он не человек, не зверь и не чудовище. Он неотъемлемая часть этого пространства.

Я не знаю, кто он.

Археологи ищут его в земле. Деликатно скребут глиняный пол скребками.

Одетый в черное священник служит ему, читает проповедь с небольшой кафедры.

Театральный пожарник чистит свою каску. Он видит его в своем отражении.

Попугай в клетке пытается разгрызть орех. И понять его сущность.

Я догадываюсь – это смотрины. Или что-то вроде смотрин. И в одной из ячеек сидит на стуле скромная девушка в белом платье, моя невеста. Ее окружают плотной стеной братья, сестры, родители.

Ищу глазами невесту и нахожу в отдаленной ячейке. Ловлю взгляд ее прекрасных печальных глаз.

Жалею ее, ведь она похожа на скелет, так исхудала.

Ее кожа стала прозрачной как молодой лед.

Иду к ней.

Или это похороны?

Некоторые женщины плачут. Они оплакивают его. Но он не умер!

Мужчины отводят глаза.

Плотник строгает рубанком крышку гроба и напевает непристойные куплеты.

Вход в ячейку преграждает носорог, отец невесты. Каменный истукан с глазами удава. В скверно сшитом фраке и засаленном цилиндре. Волосы напомажены. Усы как у фюрера. Золотое пенсне.

Отец шипит: «Вам сюда нельзя! Нельзя. Позже, все позже. Идите к гостям, сударь мой, уважайте наши традиции. Или примите ванну и натритесь одеколоном. А о приданом даже не мечтайте. Таким как вы и наследства не полагается. Устарели, господин хороший. На осину, на осину…»

Какой негодяй! Ухожу от него подальше. Хочу вернуться и ударить его.

Но смиряю себя и продолжаю играть свою незавидную роль. По инерции, как манекен.

Брожу, брожу, киваю…

Знаю, что где-то тут – мои умершие родители, потерявшиеся друзья, бывшие возлюбленные.

Они ждут меня, но я не могу их найти.

Где я? Где мы все? Что это за помещение?

Что за комета скользит по потолку, как змея?

Что за смех слышится мне, несмотря на шум оркестра, звон бокалов, шушуканье, крики и шарканье ног?

Кто пригласил этот оркестр? Почему он так и не начал исполнять увертюру?

Почему на мне только старая дырявая ночная рубашка и полосатые носки?

Где мои остроносые туфли и белые кожаные перчатки, которые я когда-то так любил?

Как я сюда попал? Почему не могу вспомнить прежнюю жизнь?

Куда все подевалось?

Почему отяжелели кузнечики и зацвел миндаль?

Почему дрожат стерегущие дом и осыпался каперс?

В одной из ячеек – только одна гостья. Стоит, спиной ко мне. Внезапно я узнаю ее.

Это моя жена. Она ничего не говорит, но я чувствую, что она вне себя от горя. Дрожит, бедняжка.

И испускает такие звуки, как сломанная музыкальная шкатулка.

Решительно подхожу к ней, беру за плечи и поворачиваю лицом к себе, как куклу. Какой ужас! Это действительно кукла. Она моргает своими искусственными веками из алебастра. Из опаловых глаз текут слезы.

Или это не жена, а моя давно умершая бабушка?

Не могу вспомнить ее лицо. Мне так ее не хватает.

Осторожно кладу куклу на пол и бреду дальше.

Ощущение его присутствия болезненно усиливается.

Сон превращается в кошмар.

Ячейки в помещении становятся камерами пыток в гигантском лабиринте-лупанарии.

Гости оборачиваются демонами и демоницами.

По потолку бегают зловещие рогатые существа.

Оркестр производит чудовищную какофонию, сквозь которую до меня доносится его самодовольный хохот. Его.

Я бреду по лабиринту.

Георгий Яропольский / 1958–2015 /

Поэт, переводчик. Родился в Новосибирске, жил и писал в Нальчике. Автор восьми поэтических сборников и поэтического переложения Апокалипсиса (Откровения Иоанна Богослова). Переводил поэтов Северного Кавказа и Закавказья: Галактиона Табидзе, Кязима Мечиева, Кайсына Кулиева, а также современных кабардинских и балкарских авторов. С 2001-го занялся переводами с английского стихов Роберта Фроста, Филипа Ларкина и других англоязычных поэтов. Перевел на русский язык более двадцати романов современных англоязычных писателей.

Транзит

Город Nальчик

Игорю Терехову

Хоть в мечеть обратился «Ударник»,
хоть реклама повсюду в чести,
хоть все больше фасадов шикарных, —
от тебя, слобода, не уйти.

Пусть три слоя гудрона налягут
здесь на землю подобьем оков,
но проступит и прежняя слякоть,
и булыжники прошлых веков.

Пусть малюет хоть кто не по-русски:
Pizza, Club, Vavilon ли, Vivat, —
на углах, как и раньше, старушки
сядут семечками торговать.

Даже если и буду сподоблен
Корбюзье изощренных затей,
не поверю в кончину колдобин,
закоулков, трущоб, пустырей.

Светляки до сих пор не потухли,
хоть, конечно, неону – мерси.
Нацепив италийские туфли,
самотечную грязь помеси.

Коль налипнет саманная глина,
захолустье винить не спеши:
не провинция в этом повинна,
а особое зренье души.

Мир обманной завесой окутан,
но черты его сквозь ширпотреб
прозревает художник Колкутин —
и все прочие, кто не ослеп.

«Вдруг захотелось снега. Чтобы он…»

Вдруг захотелось снега. Чтобы он
светился затаенно и печально.
И чтоб – ни звука. Чтобы только звон
в ушах от ненасытного молчанья.

И чтобы окна – гасли. И следы,
в снегу сойдясь, застыли бы ничейно…
А дворник, взявшись утром за труды,
не понял бы их знойного значенья!

Пустырь как цитата

По соседству с термитным кварталом
лёг и в сон погрузился пустырь.
Он дарован зверушкам картавым,
ржавым тросам да травам густым.

Он изрыт, как ломоть, что оторван,
он изрезан небрежным ковшом.
По сырым и извилистым тропам
я не раз, спотыкаясь, прошел.

Оступлюсь – он тяжёлые веки
приподнимет – и снова смежит.
Он не ищет любви в человеке
в этом веке; он просто лежит.

Он не знает ни поз, ни ужимок,
навсегда он решился уснуть.
Пусть впечатался след мой в суглинок —
он его не затронул ничуть.

Весь в репьях, выходил я к асфальту.
Было странно легко на душе.
Я его заучил, как цитату,
но откуда – не вспомнить уже.

Транзит

Что остается в амальгаме,
когда смыкается земля?
Я отражаюсь вверх ногами
в крапленой карте февраля.

Здесь нет меня как такового,
есть штемпель смазанный: транзит.
По полю зренья бокового
бесшумно ящерка скользит.

Певческий импульс

Когда исчерпается к черту твой певческий импульс,
досадливо лапкой помашешь: мол, не до олимпу-с,
я лучше со мхами смешаюсь да с листьями слипнусь, —
древесная жизнь, она тоже шурует по жилам;
приятней шуршать, чем опять обнаруживать ляпсус
в своих же стишках, вслед за чем только тыкву облапишь:
в чужие салазки почто, бедолага, залазишь?
пора бы заткнуться, под стать остальным пассажирам.

Заткнуться, замкнуться, и пусть роговеет короста…
Казалось бы, все справедливо, разумно и просто,
но фото припомнишь трухлявого Роберта Фроста,
что был голосистей тебя даже под девяносто, —
и сызнова старые одолевают напряги,
опять приникаешь, коряга, к дисплейной бумаге,
спускаешь в словесные залежи памяти драги,
скребешь и царапаешь донышко… так – до погоста.

А что до находок, то дело, вестимо, в породах,
в излучинах русла, в живых и отравленных водах,
в прекрасных удавах, во вдовах и годах-удодах:
обмен здесь возможен, но глина намного дороже,
чем все драгоценности, ибо она изначальна, —
пластична, как слово, и столь же нежна и печальна,
за что вобрала в себя душу, послушно-зеркальна,
чтоб снова отдать ее в миг искупительной дрожи.

Тебе этот миг предначертано множить и множить,
поскольку не раз то, что прожито, должно итожить,
чтоб нежить изжить, раздробить, истребить,
уничтожить —
и вычерпать полностью то, что от воли, от света…
Но как объяснить, для чего и кому это надо?
Мотив зарождается – нет никакого с ним слада,
дарить ему горло – в одном только пенье награда,
страда и отрада… покуда не все еще спето.

Не думай о сроке, но, выглянув утром с балкона,
порадуйся молча проворности антициклона,
что за ночь до блеска отдраил настил небосклона,
на коем октябрьское солнце к тебе благосклонно, —
и, щурясь от дыма трескучей своей сигаретки,
возьми на заметку, какой дерзновенной расцветки,
пускай стали редки, но сделались листья на ветке
еще не опавшего, не оголенного клена.

«Окно открыто в дождь. Черно лоснятся листья…»

Окно открыто в дождь. Черно лоснятся листья.
Конечно, я его забуду… Но пока
дождю ещё не час, шурша сонливо, литься —
недаром день-деньской томились облака.

Окно открыто в дождь. Четыре тихих слова.
А я ищу других, не в шёпот чтобы – в крик!
Но, может, напишу спустя полжизни снова:
«Окно открыто в дождь». И – выключу ночник.

«Опять собака сдохла под балконом…»

Опять собака сдохла под балконом —
такая же, как сдохла прошлым летом.
Что молвить мне при зрелище знакомом,
почти никем на свете не воспетом?

Тот цензор, что внутри, пищит: «Да надо ль?
Ни ода здесь не сложится, ни фуга.
Один Бодлер осмелился про падаль,
но у него там – лошадь и подруга…»

Молчи, зоил! Скорбеть пристало ныне:
подумать о щенке, его восторгах —
и как повергла жизнь его в унынье,
пройдя на грязных улицах и стогнах.

Но, впрочем, что мы знаем о собачьем
(киническом!) принятии кончины?
Болтая, страхи собственные прячем,
навеянные духом мертвечины.

Быть может, не гнетет их бремя наше —
и смена дней не кажется им знаком —
и не подносят гефсиманской чаши
часов не наблюдающим собакам?

«Мерцает мне разгадки торжество…»

Мерцает мне разгадки торжество —
так звезды днем видны со дна колодца.
Что понял? Прописное: для того,
чтоб к вам дойти, распять себя придется.

Не ново? Что ж, и весь мой путь не нов.
Весь мир не нов, меняясь поневоле.
Пусть выведут в нем розы без шипов,
но красота немыслима без боли.

Набор слов

Среди лубочных облаков,
чей облик ласковый так лаком,
крест самолётика готов
прикинуться небесным знаком.

Но там, я знаю, звон турбин,
раздолье праздным опасеньям.
…Лет в десять ездить я любил
в аэропорт по воскресеньям.

Тоска по странствиям прошла,
менять края неинтересно:
другие заняли дела
ребяческих стремлений место.

Не ведаю, как их назвать —
недосягаемые дали,
когда мои отец и мать
друг друга рядом не видали.

Дотянешься ли в ту же тишь,
а может, в ангельское пенье,
набором слов? ведь это лишь
ещё одно стихотворенье.

Fin de ciecle

Снег шуршит, словно «ша» в слове «финиш».
Над метафорой кружится снег.
Этот занавес ты не раздвинешь,
мой безумный, возлюбленный век.

Снег, не тая, ложится на лица,
а когда образуется наст,
слезы, лозунги, эта страница —
все в единый спрессуется пласт.

У «сбылось» есть синоним: «забыто».
Тишина – вот венец всех шумов.
Свет погашен. И книга закрыта.
И охотник вернулся с холмов.

Лера Мурашова / Москва /

Родилась и живет в Москве. Автор трех поэтических книг и участник нескольких коллективных стихотворных сборников. Стихи и статьи публиковались в журналах «Мегалог» (Пятигорск), «Сияние» (Ставрополь), «День и ночь» (Красноярск), «Зинзивер» (Санкт-Петербург), «Ковчег» (Ростов-на-Дону), «Edita» (Гельзенкирхен, Германия), «Дети Ра» (Москва), «Литературная Кабардино-Балкария» (Нальчик), а также в «Литературной газете».

Невозобновляемый ресурс

Митридат VI Евпатор

Где в аду сухих прибрежий
средь камней античность брезжит,
ароматами лагуны
и наивностью легенды
ты мечты мои опутал,
Митридат Шестой Евпатор.

В сны заглядывая робко,
плещут маленькие рыбки —
золотые кизикины —
как же я тебя покину?

Девяносто их и девять —
как же мне в тебя не верить?
Хоть веков минуло двадцать,
как же мне с тобой расстаться?

То же море, тот же ветер,
что же ты меня не встретил?
Не дождался что ж меня ты?
Хитрость древнего менялы
подарила эту встречу.
Загораюсь, не перечу
воле древнего светила,
что огнём нас охватило.

Лето. Солнечный экватор.
Митридат Шестой Евпатор.

Иерусалим

На губах остатки шоколада…
Солнце раскалило добела
розовые камни колоннады,
рвущиеся в небо купола.

С головою никакого слада,
кажется, что век я здесь жила.
Старый город, большего не надо
счастья, чем сгореть с тобой дотла.

Словно детское воспоминанье,
оживает древнее преданье
и тотчас становится – своим.

Как бы далеко я ни умчалась,
навсегда душа с тобой осталась,
сердце мира – Иерусалим!

«Никогда среди вечных холмов…»

Холмы forever…

Г. Я.

Никогда среди вечных холмов
не дождётся Иуда прощенья,
и продлится броженье умов:
воскрешение – не возвращенье.

Снова точно в назначенный срок
разгорается точка востока.
Так ли ты в небесах одинок,
как я здесь – на земле одинока?

Невозобновляемый ресурс

Чем же пахнет осенью так сладко?
Не понять, да и не в этом суть,
просто за кладбищенской оградкой
хочется на лавочке заснуть.

Сколько ни заглядывай украдкой,
сколько ни загадывай тайком,
жизнь течёт своим простым порядком —
сладким, словно в детстве, молоком.

Время и пространство это просто —
их от колыбели до погоста
преодолевать, известен курс.

Жаль, что бесконечна лишь дорога,
времени отпущено немного —
невозобновляемый ресурс.

Окна в сад

За этот чад,
За этот бред
Пошли мне сад
На старость лет.

М. Ц.

Живут во мне, тревожат, голосят,
как счастие, что так и не случилось,
сирень, закат и домик – окна в сад —
мне так и не подаренная милость.

Не дальних стран пески или моря,
мне нынче, как и годы раньше, снилось —
заросший сад и три окошка в ряд —
мне так и не подаренная милость.

Мелькают годы, страны, города,
и знаю – уж не будет никогда
О! – даже и не света, а покоя,
когда над головою – небеса,
и радуются птичьи голоса,
и окна в сад, и я опять с тобою.

Не от мира сего

Г. Я.

Он никогда в стихах не торопился,
он знал, что у него в запасе вечность.
Он знал, что звук и слово так же важны,
как мысль и чувство.
К жизни относился
с неистощимым жадным интересом,
какой бывает только у ребёнка,
и чуда ждал всегда и ото всех.
Жаль, что чудес на свете не бывает…

Наверно, и на смерть он посмотрел
своими близорукими глазами
с таким открытым детским любопытством,
что та смутилась и на миг один
застыла с занесённою косой.

В тихом омуте…

Не допускай погрешности,
не совершай оплошности,
не пожелай моей нежности —
не попадёшь в мои сложности.

Я не волна морская
и не молва людская —
острая с самого края
корочка ледяная,

в чаще глухой и косной
омута чёрный космос.
В нём все мечты утонут —
не пожалеет омут.

Анапа

Как медвежья тяжелая лапа,
облака нависли над морем.
Ты – медвежий угол, Анапа,
и об этом даже не спорим.

Убегая от эскулапа,
мы в твою забиваемся щель.
Ах, курортный город Анапа,
похлебай санаторских щей!

Говорят – турецкая крепость,
говорят, мол, – греческий полис,
что нам нынче древняя грекость,
я об этом не беспокоюсь.

Здесь почует душа другое:
нет ни эллина, ни иудея.
Я по рваной кромке прибоя,
от предчувствия холодея,

разбегусь и над стылым простором
чайкой раненой полечу,
краснодарским горьким настоем
плоть озябшую залечу.

Долго будет сниться, наверно,
что под зимним солнцем и ветром
от волны ещё не просох
золотой анапский песок.

«На задворках железной дороги…»

На задворках железной дороги
коротать мне свой век суждено,
и грохочут железные дроги
в растворённое на ночь окно,
и гогочет железная лошадь…
Правду Венечка как-то сказал:
хочешь в Кремль и на Красную площадь —
попадаешь на Курский вокзал.

«…а ты менялся, словно Божий свет…»

…а ты менялся, словно Божий свет,
ты утекал сквозь пальцы, ускользая.
Мы любим то, чего на свете нет,
мы ловим отзвук памяти о рае.

Нам не сгубить любовью мотылька
трудней, чем обнаружить ключ Кастальский.
И снова непослушная рука
хватает крыльев спаренные пяльцы.

И снова где-то падает звезда,
оплакивая бедного скитальца,
и остаются с нами навсегда
пыльцой блестящей тронутые пальцы.

Леся Тышковская / Париж /

Фото В. Базана

Леся Тышковская родилась в Киеве. Окончила филологический факультет Киевского университета им. Т. Шевченко и Московский Институт Гештальта и Психодрамы. Кандидат филологических наук (монография «Мифы Марины Цветаевой»). Член Союза писателей Украины. Автор трех музыкальных альбомов, семи поэтических сборников. Стихи вошли в антологии «Освобожденный Улисс», «Антологию русского верлибра», «Киев. Русская поэзия. ХХ век», «Январский дождь. Поэты русского зарубежья», «Тени Европы», «Современный русский свободный стих» и «Русский стих Украины» и другие. Актриса театра и кино, автор-исполнитель моноспектаклей – one man show, объединивших пантомиму, книжную поэзию и театральную песню в «Театр Автора». Живет во Франции.

Ее дерево

– …А как ты себя чувствуешь? – голос подруги заражал бодростью и оптимизмом.

– Только начинаю себя чувствовать, представляешь? Столько лет душа пыталась говорить со мной через тело, а я не слышала её голоса.

– Тогда я очень рада за тебя – ты на верном пути. А физически?

– Ну, я только начинаю идти, поэтому ещё не исцелилась окончательно… Но мне гораздо лучше. – Она поспешила закончить разговор, чтобы выйти из душной машины. Но едва отойдя, почувствовала головокружение и замедлила шаг. И вдруг увидела пожилого человека, фотографирующего на планшет дерево. Это было её любимое дерево, которое она снимала много раз весной, удивляясь, насколько оно похоже на страдающего от боли человека. Как ни странно, соседнее дерево с ровным стволом не привлекало её внимания и попадало в кадр только ради сравнения. Она с гордостью показывала фотографии окружающим, пока не услышала:

– А почему ты фотографируешь больные деревья? Разве ты любуешься больными людьми?

Тогда она не обратила внимания на фразу подруги, и только сейчас она всплыла, давая понять, что это дерево, так же, как и все другие, которые притягивали её внимание последнее время, были отражениями её души. Ты больна! – кричали они ей языком жестов. Но она оставалась глуха.

– Это дерево я фотографировала много раз, – бросила она фразу человеку, стоявшему с планшетом.

– Вот как? – доброжелательный тон его голоса, тем не менее, вовсе не говорил о желании остановить съемку и продолжить разговор.

Она прошла ещё несколько метров и поняла, что далеко уходить опасно: можно упасть в любую минуту. Посмотрела под ноги, чтобы убедиться в твердой опоре и почувствовала себя уверенней.

Я смотрю на дорогу, – повторяла она, чтобы зацепиться за слова и не упасть. А потом изменила фразу: когда я концентрируюсь на дороге, у меня меньше кружится голова. А потом изменила ещё: Когда я иду своим Путем, у меня перестает кружиться голова!

Она так обрадовалась найденной фразе, что посчитала прогулку завершенной и повернула обратно.

– Так вы говорите, что фотографировали это дерево? – мужчина складывал планшет в рюкзак.

– Да, но не понимала, зачем. А сейчас понимаю: оно несло для меня персональное послание.

Я фотографировала все высохшие и больные деревья, не понимая, что это моя душа больна. Вот, видите – следствие? – она смущенно указала на свой ошейник.

– Да, это дерево, несущее послания, – подхватил он, не заметив её жеста. – Его хотели срубить, но я заклеил метку клеем. Только вы никому не говорите. Вот, смотрите. Я нашел на земле и наклеил кору на метку.

– О, здорово! Огромная вам благодарность от этого дерева от людей, которым оно ещё может принести послания. Было бы обидно, если бы его срубили.

– Да, человечество больно́ и нуждается в посланиях…. А вы видите это место, которое я заклеил?

Это тоже послание. Посмотрите внимательно.

– Сейчас сфотографирую и посмотрю на снимок дома. А как вы его заклеили?

– Обыкновенным клеем для дерева. Видите?

Я надеюсь, они не заметят…

– Похоже на слезы…

– А потом я залез наверх…

– Как же вам это удалось?

– Просто карабкался! Голыми ногами и руками.

Она вспомнила, как сама не так давно забралась на ветку плакучей ивы – правда, та была более доступна – и с каким удовольствием сидела там, не желая опускаться на землю. А потом смеялась, рассказывая друзьям:

– Представляете, это же надо было провести в университете восемь лет и всю жизнь сгибаться над письменным столом, чтобы в конце концов понять, что быть обезьяной на ветке – не так уж плохо.

– Ну, какая же ты обезьяна! Ты, скорее, дриада, – отвечали самые продвинутые.

Она посмотрела на ноги мужчины. Он носил сандалии без носков. Наверное, чтобы карабкаться в любую подходящую минуту.

– Невероятно! – наконец отреагировала она на его реплику.

– Сейчас найду видео…

– Да я вам верю. Вопрос в том, для чего вы это сделали: для дерева или для себя?

– Я вскарабкался, чтобы просто взглянуть сверху на то, что происходит внизу… Поскольку в повседневной жизни я растворен в прошлом настоящем и будущем…

– В каком смысле – растворен?

– Я хочу сказать, что нет прошлого, настоящего и будущего, а есть…

– Одновременность?

– Да! И чтобы увидеть эту линейность человеческого мышления, нужно подняться над ним, обрести измерение.

– А разве невозможно его обрести, приставив лестницу и не рискуя своей жизнью?

– Нет. Поскольку чтобы трансцендировать, нужно усилие. Я вам скажу больше: когда я оказался там, я понял, что смогу в будущем перелезть с одной ветки на другую на соседнем дереве…

– А не проще перейти от одного дерева к другому, тем самым сократив путь?

– Конечно проще. Это то, что делает всё человечество. Но это кратчайший путь. В нем нет отстранения и измерения, которое появляется, когда человек преодолевает, поднимаясь над плоской картиной, а потом преодолевает ещё и ещё… Человечество слишком привыкло жить в комфорте. В замках, огороженных глубокими рвами. Со всеми предоставленными удобствами…

– Простите, я вынуждена вас оставить. Вы мне уже подарили столько посланий, что мне нужно их срочно переварить.

– Конечно! – он совсем не выглядел обиженным. – И не забудьте про послание на стволе!

– Не забуду. Но для меня оно может быть отличным от вашего.

– Конечно. Все люди разные.

Она повернула к машине. Теперь прогулка была действительно исчерпана. Она с благодарностью думала о тех, кто спас её этим летом и вспоминала другое дерево, которое фотографировала десятки раз, перед тем, как однажды прийти к нему, но увидеть срубленный ствол, из которого уже прорастала новая жизнь. Её оставили жить в этом теле на этой земле, а её больное дерево постепенно выпрямляло спину и покрывалось зелеными листьями. Она, конечно, знала, что и это дерево когда-либо всё равно снесут, и что мужчине удалось продлить ему жизнь только на короткое время. Но уходя от образа всё дальше, повторяла: я – уже не это больное дерево, я разогну свой позвоночник, научусь опираться на себя, свою силу, напитывать себя соками земли и тянуться к небу, насыщаясь дождями и ветрами, радоваться жизни. И я не дерево рядом. Мне не нужно выбирать между ними. Просто подняться и посмотреть сверху вниз, объединяя ровное и кривое, здоровое и больное.

Она шла по тропинке, и ей казалось, что головокружение уменьшилось. Дома, посмотрев на фотографию, на которой были запечатлен заклеенный участок ствола, она ничего не обнаружила. Больные деревья больше не несли ей посланий.

О восхождении

По дороге к вершине она часто останавливалась…

В начале пути, когда жизнь благоухала цветами и улыбалась счастливыми приветливыми людьми, собиравшими их в скоротечные букеты, её привлекали шумные, беззаботные компании. Подходя к ним, она вскоре забывала, для чего вышла из дома и допоздна наслаждалась разноцветием и дурманящими ароматами. Наутро всё повторялось: день, не приносивший ничего кроме бесплодного веселья, был как две капли воды похож на прежний.

Тогда она пообещала себе не смотреть по сторонам, выходя из дома. Оказалось, это совсем несложно: не отвлекаясь на суету, просто идти в новый день. Так она и шла, пока перед глазами не возник дом с уютными окошками, и мысль о ночлеге не вынудила её постучать. Молодой мужчина, открывший дверь, впустил её в просторную пустоту комнат, как будто ждущих её появления. И они остались вдвоем посреди ночи, а потом – посреди дня и новой ночи. И так было, пока время оставалось за стенами.

Но однажды она проснулась в одиночестве, вышла на крыльцо и огляделась. Земля иссохла от зноя, плоды падали, так и не дождавшись заботливой руки, и только легкий ветер напоминал о когда-то выбранном направлении. Оставив короткую записку – «Когда-нибудь я вернусь» – она снова двинулась в путь и вскоре забыла о доме, приютившем её в странствии и о том, кого столько времени называла любимым. Она обладала легким сердцем и памятью, где не задерживается прошлое.

Поднимаясь всё выше, она с радостью открывалась новым ощущениям. Воздух посвежел. Вдохнув полной грудью ветер свободы, она запела. Но едва песня полилась из груди, как посторонние звуки донеслись откуда-то извне. Прислушавшись, она различила далекие голоса и свернула с дороги: ей не терпелось поделиться со встречными нахлынувшей мелодией. Но то, что она увидела, прервало поток вдохновения: обитатели этих мест выглядели несчастными и жалкими. Почти у каждого был какой-то изъян или увечье. Кто опирался на палку, кто держался за голову, кто просто стонал. Она пошла навстречу этим людям, стараясь изо всех сил улыбаться и напевать родившийся у неё мотив, но казалось, встречные были глухи. Так что все старания её оказались напрасными и ликование уступило место усталости.

Теперь ни о каком пути не могло быть и речи.

Нужно было набраться сил, прежде чем отправляться в дальнюю дорогу. Но чем дольше находилась она среди этих людей, тем меньше у неё оставалось желания двигаться. Проснувшись в один из невеселых дней, она посмотрела на своё отражение в зеркале – и в ужасе отпрянула, различив на лице черты несчастных, населявших это место. Тогда она решила продолжить начатый когда-то путь и заставила себя сделать несколько шагов от дома, ставшего для неё временным пристанищем. Некоторые её окликали. Они привыкли к ней и сожалели об уходе. Другие по-прежнему не замечали, погруженные в свои проблемы и немочи. Она старалась не оглядываться, как в первый раз, когда покидала счастливых людей, хотя на сердце было тревожно и тяжело. Слабость и неуверенность поселились в нём за то время, что она провела здесь. Но чем дальше она отдалялась от печального поселения, тем легче ей становилось идти, и вскоре память снова стала свободной, а сердце легким, как прежде.

Она продолжала путь, но теперь подъем не казался легким. То и дело она останавливалась и подолгу не отрывала взгляда от вершины, казавшейся совсем близкой, манившей своей лучезарностью и обещанием чего-то большего, чем счастье и несчастье, которое она уже испытала. Это обещание было настолько прекрасно, что хотелось его запечатлеть. Путница достала альбом и краски – в таких историях они обычно появляются по первому желанию, – присела на упавшее дерево и стала рисовать. И снова время потекло, не жалея себя. Ночь сменяла день, а звезды – солнце.

И всё служило источником и освещением.

Но однажды краски закончились, а вдохновение иссякло. Земля пестрела разбросанными набросками, но ни один из них не удовлетворял автора, поскольку не отражал величия жизни, таившейся в оригинале.

Она ещё раз взглянула на вершину, и ей почудилось, что своими попытками запечатлеть красоту она как будто отняла у неё часть силы – та казалась не такой лучезарной, или, может быть, это просто туман, облокотившийся о пик… Осень, – повеяло мыслью о холоде. А с мыслью подкрался страх: она пришла из теплого края, а здесь, вблизи вершин появлялся снег и лед делал неуступчивыми тропинки. Время жизни неминуемо близилось к зиме и стоило подумать о надежной защите. Зачем я покинула теплую весеннюю долину и летний сердечный дом? – чуть не пожалела она, но, подобрав эскизы и запахнув плащ, двинулась дальше.

А дальше исчезало очарование природы. Приходилось всё чаще прятаться от ветра в темноту капюшона, погружаясь в безрадостные мысли. Наконец изнеможение стало невыносимым. Она в отчаянии огляделась – и тут заметила пещеру, в которой горел тусклый огонь. В глубине неподвижно сидел человек.

Она разглядела только седую голову, выступающую из темноты. Получив утвердительный кивок на вопрос, можно ли погреться, она подумала, что Бог никогда не оставляет идущего своим путем и рано или поздно посылает спасительный свет. На следующий день она попробовала продолжить восхождение, но едва сделала несколько шагов, как потеряла всякие ориентиры – небо заволокло туманом, сыпал мелкий снежок, готовый перерасти в снегопад. Тогда она поспешила вернуться к пещере, где по-прежнему теплился тусклый огонек жизни, и робко остановилась на пороге: перспектива провести зиму с тем, кто ни жив, ни мертв была для неё также мучительна, как путь вверх в одиночестве и без ориентиров. Раздался еле слышимый вдох – и она поняла, что старец находится в состоянии глубокой медитации.

А что ещё делать тому, кого зима застигла в пути? Ждать наступления тепла, чтобы возобновить восхождение. Если только время не распорядится иначе, вновь окунув в круговорот пройденного, и соблазны радости, любви, сострадания и творчества не остановят на пути к вершине. Наподобие молчаливого старца, которого зима когда-то застигла в пути, она села в позу ожидания, и через некоторое время увидела, как отдаляется всё дальше, пока не осталась наедине со своим путем. Она продолжала идти – и внутренние шаги отдавались в ней стуком сердца.

Она понимала, что сердце остановится, как только затихнут шаги, и что с каждым днём будет всё тяжелее поддерживать воображаемый ритм в неподвижном теле. Но продолжала свой путь, не чувствуя наружного холода и внутреннего оцепенения, и зная, что у неё теперь не одна тропинка к вершине, а столько, сколько нарисует воображение, и только от неё зависит, какой из них она пойдет дальше и выше.

А может быть, с наступлением тепла ей снова захочется спуститься в долину и отпраздновать новый круг жизни.

Александр Спренцис / Киев /

Александр Спренцис родился в 1956 году в Киеве. В 1975 году окончил Киевскую среднюю специальную музыкальную школу им. Лысенко. В 1981 году – Киевскую государственную консерваторию им. П. Чайковского. В настоящее время преподает в Национальной музыкальной академии Украины им. П. Чайковского. В поэтике А. Спренциса ощутимо влияние восточной поэзии, русского авангарда и современной русской поэзии.

Et cetera

-

О ветры!
Они унесли песни юрт, дым костров,
шелест и шорох барханов,
звуки гор, крики птиц за чертой горизонта…
А темный камень – граница порыва.

-

О нежность!
Тонкие ладони прикоснулись
к матовому стеклу – причудливые знаки!
A в глубине – белые бумажные цветы
слились с темной комнатой.
Они как бы говорят:
«Нас нет, мы спим, и снятся нам белые сны!..»
И пальцы тянутся к цветам,
хотя и не верят, что когда-нибудь
смогут прикоснуться к ним…
Так голос иногда
прошелестит рядом – и угаснет…
О темные пальцы на матовом стекле!..

-

скромные сухие цветы —
синие, желтые, красные…
мои последние друзья…

-

…я допил кофе и закрыл глаза…
За окном смеялись дети,
где-то далеко пролетел самолет…
лаяли собаки и скрипели качели…
…и всё это сливалось в какую-то
неясно-волшебную музыку…

-

что жизнь? как чашка кофе —
два-три глотка и…

-

и что же сейчас?

сижу…
пером царапаю бумагу…
листки,
листочки,
бумажки,
фразы,
фразочки…
жалуюсь жалуюсь…

книга
чай
конфеты
солнце в окне

кто знает
что́ он знает?

-

ах!
как некстати мои беды!

молчат об этом Веды!..

-

я, уставший от собственной тени,
оглядываюсь по сторонам —
вдруг если что?
ведь дураков везде хватает
а впрочем – все равно!..
кино
вино
весло
бревно…
et cetera

-

У него была мечта —
по утрам пить кофе и читать газеты…

Солнце с трудом пробивалось сквозь тучи,
как бы нехотя, лениво насыщая землю

теплом и светом (темное золото в чашке кофе)…
Шум машин раздражал и мешал думать…

…у него была мечта…

-

не жизнь – а лохмотья
серое сменяет черное
и наоборот…
потом всё опять возвращается…

-

мой кофе…
он никогда не остынет!..

-

летний вечер…
запустение…
нет никого

горизонт сбежал от меня —
не захотел со мной иметь дела…
прощай, друг!

-

я в стороне
я в стороне от всего
я рядом и нигде
где б спрятаться?
исчезнуть навсегда…

-

Поле…
лежу…
не то сплю, не то просто так дремлю…
я в роскоши золота и синевы…

-

Небесное царство?
Нет, это не для меня!
Это для женщин или детей.
Меня устроит что-нибудь попроще!..

-

а человечество —
лишь легкая волна,
падающая в бездну.

-

Я утверждаю: лучше не рождаться!
Тебя нет.
Ты – ничто.
Ты не страдаешь,
не борешься в хаосе ненужных дел.
Ты никому не нужен,
и о тебе никто не знает.
Это – больше чем Рай!
И больше чем блаженство!

Хвала нерожденным!

-

Мартовское раннее утро серое и прохладное…

Одуревшие воро́ны своим брутальным «кар-р-р!»
рвут на куски утреннюю тишину…
Больница. Я стою у окна
и равнодушно смотрю на прохожих…
. . . . . . . .
«Кар-кар-р-р!»

-

город завернут в жару
как покойник в саван

небо сошло с ума
а земля – тихо скончалась

улицы
люди
дома – в тине безволия

время застыло
пространство сжалось

кто умер? никто не умер
кто жив? никто не жив

-

Борису Марковскому

На вечернем, почти ночном, небе —
ветки дерева: куст на небе!

…Я сижу на кухне и рассеяно ковыряю вилкой…

Целый день я мучил друга своими стихами
и разговорами, и он сказал,
что все не так уж плохо…
Я обрадовался.

Затем мы пошли пить чай в сотый раз…
– Не строй иллюзий! – сказал друг, —
ты не японец и не китаец.
Вот те на! А я так надеялся!..

…хозяйка дома пожаловалась, что табак нонче плох
и трудно выбрать, да и дорого…

Потом другу позвонили, и он убежал…
а я улетел в окно

-

дождик идет серенький,
и я иду, серенький,
дождь закончится, серенький,
и я закончусь, серенький…
«…придет серенький волчок и…»

--

Я о себе – лишь в превосходных степенях!..
Я – Мастер Высших Знаний
кое о чем
кое-где
и как-нибудь…
И уж точно – когда-нибудь
я в чем-нибудь стану гением
и сверхталантом в постижении
Божественных Тайн!
О да! Я подтверждаю!
Я точно стану «сверх»!!!
И таким образом, друзья, я оправдаю
Надежды сверхчеловечества!
А иначе кто даст мне сверхзнание т о г о
и сверхзнание э т о г о?
Правда, недавно мне открыли
одну сверхтайну:
что если
поверх мясца
горчички положить
и все это на медленном огне…
лучок редисочка
сто грамм
или не сто
как разрешит жена
или любовница-змея
(или наоборот – запутался!)
то ты войдешь в Блаженство Храма!
Да, да! В Блаженства Храм!
Мне так об этом поведали жрецы
из соседнего подъезда

--

Вчера я написал свое лучшее стихотворение. Замечательное стихотворение! Да! Но писал я его уже довольно поздно, почти ночью… плохо было видно… я там его быстро нацарапал и лег спать. Утром встал, решил прочитать, насладиться. Взял в руки листок – а прочитать не могу! Мелко-мелко так написано – ничего не разобрать, ужас какой-то! И так и сяк вертел – ничего не понятно! Я так расстроился, что чуть не заплакал! Это ж надо! Вот дурная голова!

Поэтому я решил впредь быть умнее и предусмотрительнее. И как только мне надо было записать мое новое лучшее стихотворение, я взял самый большой лист бумаги в мире и самую большую кисть и записал самыми, буквально громадными буквами стихотворение. Вот! И лег спать.

Спокойно спал, а утром встал и сразу кинулся читать стихотворение. Но вот незадача! Оно было такое большое, что я мог видеть только отдельные буквы – а весь текст – нет: он куда-то уходил все дальше и дальше, из комнаты, на улицу, в соседние кварталы… короче, кошмар!

Я – отступаю, но весь текст все равно не вижу! Ужас! Вот так я и во второй раз не смог прочитать мое лучшее стихотворение, которое я написал!

--

В поисках бога (или Бога, всё равно) я обшарил всю Вселенную, заглянул во все глухие места, но… напрасно! Я нигде не мог Его найти! Обратился к знакомым, они напряглись, дали пару адресов.

Я обрадовался, и в сердце расцвела надежда! Но!.. Но я нигде не мог Его застать! Я все время слышал: «Извините, отсутствует». «Придите завтра». «В командировке». Или: «Вышел покурить!» «На конференции». Один раз чуть Его не застал: «Только что вышел. Ждите!» Я ждал – час, два, три… Потом ушел – понял, что не дождусь и умру с голоду!

Меня жалели: «Не грустите! Зайдите через неделю…», «…через месяц…».

Я заходил. В одной приемной вообще отшили: «А что это вы так запросто? Где ваша рекомендация? Без неё никак!». Я достал рекомендацию, но – напрасно! Нет Его! У меня опустились руки, и я впал в отчаяние. Ну не везет мне!

У меня просьба – если кто увидит или услышит, сообщите мне.

Друзья! Не опоздайте!

Бунюэль, Борхес и я…

Мы сидим втроем и пьем грог. Изредка курим.

В зале полутьма.

Борхес, не мигая, смотрит в полумрак залы.

Бунюэль саркастично жует табак.

Все мы думаем о прекрасных женщинах, о которых в Коране сказано: «…пашите».

В зале вдруг появляется андалузский пес.

Борхес поднял палец и сказал: «Будда».

Бунюэль заказал еще аперитив.

«Что вы, друзья, думаете о смерти?» – спросил отрешенно Борхес. Бунюэль ответил: «Лорка знал, но его убили. Спросить не у кого». Я молчал.

Пес, повиляв хвостом, убежал.

«Чертовски жарко, вы не находите?» – спросил Бунюэль. Борхес, помолчав, сказал: «Нечего писать. Я уже обо всем и за всех написал».

Бунюэль меланхолично ответил: «А я еще сниму парочку картин о нашей метафизически скотской жизни». И рассмеялся.

Я сидел в кругу великих и внимал голосу вечности.

1990, 2019–2021

Виталий Амурский / Париж /

Москвич 1944 года рождения. Во Франции без малого полвека. Разумеется, не местом жительства определяется внутренний мир человека, пишущего же – особенно, но, несомненно, ничто не проходит бесследно. В моих стихах, вообще в том, что и о чём пишу, конечно же, какие-то отражения этого. Я рад, что получил приглашение принять участие в этой антологии – подобных площадок в Русском Зарубежье сейчас кот наплакал.

Невозвращенец

1

С земляком в стенах пивного зала
Случаем в беседе я увяз.
Что ему язык вдруг развязало,
А меня растрогал тот рассказ?

Не имею ясного ответа.
Не было тогда и ныне нет.
Может быть, искал я тень без света.
А искать мне следовало свет?

2

«Сам я родом из Электростали,
Знаешь, это около Москвы.
Сорок лет назад его оставил,
А оставив, с прошлым сжег мосты.

Помню тот предзимний день понурый
Со снежком мерцавшим, как металл, —
Как с ракетодрома Байконура,
В неизвестный мир я стартовал.

ТАСС не сообщал тогда, понятно,
Как меня несёт за облака,
Но свою страну без белых пятен
Я увидеть смог издалека.

В проволоке лагерной и вышках,
Начисто лишённой многих книг,
О которых прежде только слышал,
Даже взглядом не касаясь их.

Боже, понял я, в какой же яме
Прозябает мой родной народ —
Нет, не без альбомов Модильяни
И колбас – без прав на кислород.

В капсуле, в полёте раскалённой,
Не пришлось тогда вернуться мне
(Как позднее многим Крикалёвым[1],
Чтоб найти свой дом в иной стране).

Жизнь, как будто, открывал сначала
И, казалось, даже с огоньком,
Но, случалось, так порой качало, —
Всё вокруг летало кувырком!..»

3

Дальше, извините, не припомню,
Где и с кем был он тогда душой.
Слушал я с печалью, только что мне
Было до неё, увы, чужой!..

Будто в зал, реально ж – дальше, мимо
Он смотрел, уже не говоря.
– Повторите нам по кружке пива, —
Попросил официанта я.

Возле ног этюдник чуть поправив,
Он глазами улыбнулся лишь.
За его спиной в оконной раме
В лужах и огнях блестел Париж.

«Который месяц словно те же маски…»

Который месяц словно те же маски,
Не отличишь – твоя или моя,
Но вот уже, пройдя январь, савраски
Нас тащат за пределы февраля,
Где впереди распутица, понятно,
Привычная, увы, из года в год, —
Бескрайних луж мерцающие пятна,
Среди которых вечно ищешь брод.
В такие дни понять бы надо: где мы,
Не сбились ли с пути в узлах дорог?
Нет, не сейчас, ведь врубелевский Демон
Об этом же задумываться мог.

«На антикварных рынках…»

Сестре Татьяне

На антикварных рынках
Встречались мне в бумагах
Военных лет открытки
И письма из Гулага.

Писавшиеся с болью,
Достоинством и честью
Тем, кто ушедших помнил
И тем, кто враз исчезли.

Тут – крепкие объятия,
Там – раненое сердце.
Как гвозди из распятия,
А ныне – для коллекций.

Какими каталогами
Оценишь боли схожие?
Какими эталонами,
Когда – мороз по коже!

Смотрю на те, что собраны
И дорожу которыми, —
В них жизни за засовами —
За штампами конторскими.

Неважно, что помарки
И труден глазу почерк —
Лежат в соседстве с марками,
Которых нет на почтах.

Альбомные страницы
Пронзило их дыхание,
Отсутствуют границы
С тем, что отныне – давнее.

А всё же не минувшее,
Ведь душу жжёт поныне
И лучшее, и худшее,
И то, что между ними.

«О, город мой, давным-давно не я ли…»

Незнакомым россиянам, зачисленным

властью в «иностранные агенты»

О, город мой, давным-давно не я ли
Любил смотреть в рождественские дни,
Как снегирями в мокрый снег ныряли
Твоих автомобилей стоп-огни.

О, город мой, давным-давно не мне ли
На Пресне или у Москвы-реки
Порою сквозняки печально пели.
Твои, а не чужие сквозняки.

О, город мой, мне так давно неведом
Ни свежий воздух твой, ни новый смог,
Но сердцем я к твоим причастен бедам,
А, значит, «инагентом» зваться б мог.

Москва, Россия, мы давно не вместе,
Не жалуясь же, впрочем, на судьбу,
Быть «инагентом» счёл бы делом чести,
Я говорю, имея вас в виду.

«Смотреть вперёд? Да, что же там увидишь!..»

Смотреть вперёд? Да, что же там увидишь! —
Но, может, лучше терпкое винцо
Пить, вспоминая тех, кто, будто, в Китеж
Уехав, не напишет письмецо.

Или, покуда день лениво киснет,
В туман сентябрьский солнце унося,
Причёсывать растрёпанные мысли, —
С растрёпанными дальше ведь нельзя.

Одно лишь понимаю – нынче с толку
Я сбит и малость, кажется, раскис
Средь огоньков, разбитых на осколки,
На мокрых тротуарах городских.

Печальной скрипкой влажный ветер плачет,
И шляется за мною по пятам,
А наступивший вечер пуст и мрачен,
Как выжженный пожаром Нотр-Дам.

Мир без друзей пустеет понемногу,
И вянут дни, как осенью цветы.
С минувшим веком мог идти я в ногу,
Но спотыкаюсь с нынешним, увы.

«Знать, эпоха не та…»

Знать, эпоха не та
Или нравы не те, —
Пустота, пустота, —
Я один в пустоте.

Город в лужах блестит,
Тусклы лишь фонари.
Сколько раз: отпусти, —
Пустоте говорил.

В лабиринтах пустых
Этих улиц без чувств,
Отпусти, отпусти, —
В ночь глухую шепчу.

Пустота по стопам
То за мной, то – во мне,
А душа, как стакан,
Где ни капли на дне.

Живерни[2]

В часы, когда для сердца нет комфорта,
Припомни пруд, где лилии цветут,
Чьи лепестки, как будто газ в конфорках,
И там – поодаль, и поближе – тут.

Они тебя наверняка согреют,
Пускай не так, как в кухне иногда,
Когда метель случалась и в апреле,
Не выпуская землю из-под льда.

Но не о том я времени и месте
Или, вернее, о местах не тех,
Где, зябнув в одиночку или вместе,
Винить судьбу считали б, право, – грех.

Нет, тут я о цветах, что были летом.
Недавним. Только память оживи,
Как сразу же появится в берете
Моне, японский мостик в Живерни.

И будет снова воздуха дрожанье,
Балет стрекоз, зависших над водой,
Палитра сада – та, что, право, жаль лишь,
Поскольку невозможно взять с собой.

Володе Загребе, прощальное

Поэта – далеко заводит речь

М.Цветаева

Скрылся в небе верблюд крылатый,
«Плач-парад»[3] отзвучал и стих.
Под наркозом в больничной палате,
Может быть, думал ты и о них.

Как на марле кровавые сгустки,
Мне казались твои слова,
Словно с неким клеймом петербургским
И дантесовского ствола.

Прежде шутками, пусть горьковатыми,
Всё же чаще был мечен твой слог.
Только слишком далековато
Этим летом всё унесло!

А во мне, право, что-то треснуло…
Да, такая вот карусель:
Голова остаётся трезвая,
Лишь глаза как трава в росе.

Август, 2021

Елена Улиссова-Пианко / Париж /

Родилась в Ленинграде. Живет в Париже с восьмидесятых годов. Окончила романское отделение университета имени Жданова. Защитила в Сорбонне диплом (D.E.A) по французской и сравнительной литературе. Преподавала русский язык в лицеях разных городов Франции. С 1994 года по 2010 год – активный член ассоциации Le Temps du tango. Устраивала вечера, давала уроки аргентинского танго. Опубликовала несколько статей о танце в La Salida, журнале ассоциации. Волшебство и магия художественной мысли и движения танца манили, давали дыхание и заманчивый поиск их соединения. Публикует рассказы в альманахе Из Парижска. Русские страницы (Париж). В 2020 г. рассказ о русских поэтах тридцатых годов в Париже опубликован в Тургеневском ежегоднике (Орёл). Награды: Лауреат Международного Конкурса им. Эммануэля де Ришелье 2020, премия Алмазный дюк в номинации Проза. Награждена памятной медалью 150-летие И.А.Бунина (Орёл).

Ледяная звёздочка

Посвящается моей маме, Надежде

Улиссовой, которая знала об этой

сказке, но не успела её услышать.

Мать-облако

Спокойная, безмятежная осень. Тихим днём на небе жемчужно белели облака. Медленные, они оставались подвижными и постепенно меняли свои очертания: то сжимались, то вытягивались, то распадались на части. Одно из них, окрашенное солнцем в розовато-жёлтые тона, сияло своей юностью, как будто устремлялось в вечность.

Однако ненастье неумолимо надвигалось, превращая облака в тёмные тучи. И как ни хотело облачко сохранить радостную молодость, ему приходилось лишаться светлых красок и темнеть.

«Только бы не попасть в число собратьев, оказавшихся в опасных местах, где воздух буен и капризен, только бы не разрешиться сплошным холодным ливнем», – думало оно, стремясь набирать силу в более стабильной атмосфере.

Страшно было подумать, что крошечные капельки, слившись вместе, могут превратиться в серую разрушительную жидкость. «Родить тяжёлый сплошной ливень, разрывающий опасные овраги и бросающий в потоки рек вырванные с корнем деревья? Нет-нет, надо было всеми силами избежать этого!» – мечтало облачко и обращалось к небесной богине Фриг:

«О всесильная богиня туманного чертога! Ты, что терпеливо прядёшь золотые нити, ветрами превращённые в оранжевые ткани, ты, что оберегала меня до сих пор, внемли моим словам! Помоги обратить накопившуюся во мне влагу в неповторимые кристаллики-снежинки!»

Затем оно молило Перуна:

«Ты, всемогущий бог Перун! Не дай мне истечь горькими слезами-дождём! Укроти ветры буйные, ветры буйные, суровые, помоги мне родить детушек, чтобы были все красавицы, чтобы все сверкали красками в день их первого полёта!»

И боги вняли мольбе-заклинанию. Они милостиво позволили облаку заняться выращиванием снежинок, оставив его в холодной вышине.

Теперь облачко, такое безмятежно-вольное в погожие дни, становилось заботливой и внимательной мамой. Жидкие капельки облака, испаряясь, превращались в пар и кормили ледяные кристаллики.

Мама-облако переговаривалась со своими детишками-снежинками:

– Девочки мои, хорошо ли, удобно ли вам в моей утробе?

– Да, мамочка, нам уютно и приятно, но немного скучно, как хочется увидеть большой свет! Будем ли мы вечно жить в тебе?

И облако отвечало нетерпеливым:

– Подождите, деточки, у вас есть ещё время стать красавицами и улететь. Придёт ваш жених, подхватит на свои крылья и унесёт на божий свет.

– Мама, а что за ветер заберёт нас у тебя?

– Есть разные ветры, – начинало свой рассказ облако. Самый сильный, самый неистовый из них – бог ветров Аквилон. Когда он летит, то в гневе ломает деревья и срывает с домов крыши. Его любимый брат Далю наделён демонической властью и приносит зимой сильный холод. Ему помогает другой брат, Галерн, он налетает злыми ледяными порывами, которые трудно предвидеть. Но всё же иногда появление братьев предвещает Монтаньеро. Высоко-высоко в небе, он предупреждает о наступлении зимних холодов мрачными жалобами и зловещими стонами.

– А есть ли у нас возможность встретить других женихов?

– Может быть, вы улетите с другими ветрами.

Например, Борей – враг Аквилона, тоже очень смелый ветер, но менее жестокий. Сын Титана и Авроры, он появляется с моря и любит кружиться и танцевать. И есть ещё один ветер, но он редкий гость в наших краях. Его зовут Зефир. Как и Борей, он приходит с моря. Добрый и нежный, он ласково баюкает в своих объятиях невест.

Но подождите, не торопитесь. Растите и хорошейте, a пока я вам спою песенку:

– Тучи, тучи!
Огромные, чёрные тучи!
На город они налетают,
Затем убегают,
Отметив дороги следами дождя

– Мама, а что это такое, дождь? – спрашивали любопытные снежинки.

– Девочки мои, дождь, – это влага. Вы были когда-то влагой, пока не родились.

– Значит, дождь – наш родной брат? – не могли угомониться дочери облака.

– Не совсем так, – отвечала им мама. – Знайте, что дождь и вода опасны для вас. Но я не хочу вас пугать, пока вы здесь, никакая злая сила вам не грозит.

Снежинки стремительно хорошели. Их малюсенькие тела вытягивались и принимали необычные формы. Одни разрастались в длину, другие в ширину. Они были сёстрами и поэтому похожими. Созданные из воздушных пылевых частиц и водяного пара, у многих из них сердца напоминали правильный шестиугольник. Но потом начинались различия.

Мотивы вокруг прямоугольника, уникальные, разнообразные, походили на широко раскрытые лепестки примулы, льна, нарцисса, гемерокалисса или лилии. Но, в отличие от цветов с их пятью, шестью, восемью или ещё большим количеством лепестков, у снежинок их было постоянно ровно шесть. Некоторые снежинки-звёздочки напоминали хрупкие иголочки, заканчивающиеся лучиками. Их веточки походили на папоротник. Другие снежинки из крошечной сердцевины «листьями» разрастались вширь, как крупные азалии и рододендроны. А некоторые не имели в середине шестигранник: их сердца состояли из тонких шести лучей, от которых вырастали широкие лепестки.

Снежинка-красавица превзошла всех многообразием форм: сердцевина её была шестиугольником с широко раскрытым цветком. Длинные веточки папоротника дополняли цветок. Сплетение сложных архитектурных конструкций напоминало драгоценность, созданную руками гениального мастера. Сёстры-кристаллики не были завистливыми и бескорыстно восхищались её совершенством.

Превращаясь в необыкновенные создания, наиболее воинственные восхваляли Аквилона.

Их хрупкие романтические сёстры желали тихо и спокойно парить, несомые Зефиром.

Другие мечтали улететь как можно дальше, чтобы посмотреть мир, и обращались к Борею. К ним принадлежала и наша снежинка.

День полёта

Однажды ранним утром что-то грозное почувствовалось в воздухе. Ветер крепчал.

– Мама, что это? – встревоженно-радостно закричали снежинки, понимая, что наступил роковой момент. Как зовут ветер?

– Борей, мои деточки, к вам пришёл Борей! – прокричала в ответ мама.

Звук её голоса таял в неистовом шуме. Тут порыв ветра яростно смял облако и, разрывая и ломая его на части, вобрал в себя миллиарды сестёр-снежинок.

«Только бы ветер меня не погубил!», – подумала в испуге наша снежинка.

Но, как ни странно, несмотря на бешеный вихрь, кристаллики снега вокруг неё оставались прекрасными и лёгкими. Сначала снежинка ничего не различала, она вся отдавалась стремительному движению. Но вскоре она успокоилась и стала наблюдать за картиной, которая открывалась перед ней.

Северная природа лежала внизу во всём своём величии. Снежинка видела и бескрайние поля, вытянувшиеся длинным полотном, и густые леса, и луга, белеющие островками среди тёмных лесов.

Метель играла в романтическом буйстве. То она катилась на полях и лугах и сильным дыханием вздымала верхний слой снега, который некоторое время приподнимался над землёй холодной синеватой волной, то неслась над темнеющими лесами. Деревья, как огромный оркестр, отвечали ветру разными голосами. Осины и берёзы с оголёнными ветками, покрытыми седым ледяным инеем, хрустально звенели. Густые ветви елей ревели низкими голосами, а верхушки сосен качались, рыдали и плакали.

Снежинке очень хотелось побольше остаться с деревьями, рассмотреть их неповторимую прелесть.

Но, увы, ветер нёс её всё дальше.

Конец снежинки

Теперь Борей проносился над городом. Снежинка заметила золочёный шпиль с корабликом и изящные здания вдоль широко раскинувшейся реки.

Края реки, затянутые льдом, были немного припорошены её сёстрами-снежинками. А середина реки зловеще чернела. «Какая могучая и страшная бездна», – подумала наша путешественница, и ей стало немного не по себе. И вспомнились ей песенка о туче и слова матери-облака: «Вода опасна для вас, деточки. Хотя и вы тоже были влагой, пока не родились».

Ветер вынес снежинку на площадь и промчался над колонной. Снежинка успела мельком увидеть золочёного ангела с мягкими чертами, склонившегося с добротой к тем, кто бежал, спасаясь от колючего ветра. Борей стремительно мчался дальше.

Пролетев над светло-жёлтой аркой, он оказался на широком проспекте. Ехали машины, витрины магазинов подмигивали прохожим, выставляя напоказ меха, кожаные сумки, зимнюю обувь. Всё смешалось в один короткий аккорд, а снежинке так хотелось, чтобы ветер приостановил свой неистовый бег и позволил ей разглядеть здания и строгие линии улиц!

Снежинка приближалась к вокзалу. Быстро шагали люди, спешили на поезд, тянули за собой тяжёлые чемоданы, входили в вагоны, отряхивались от снежной пыли. Молодые люди спортивного вида, гордясь силой и здоровьем, упругой походкой выходили на перрон. Снег под их ногами хрустел, кристаллики ломались, скользя друг о друга, и их песня-жалоба была слышна снежинке.

Тут ветер бешено закружил ледяную звёздочку. «О, что же это?» – не успела подумать она. Все бежали, торопились, мелькали высокие сапоги, толстые кожаные ботинки, женские ботики с меховой опушкой, и снежинка испугалась, что её вот-вот раздавят.

Но тут ветер опустил её на рукав куртки мальчика лет семи. На фоне своих сестёр она особенно привлекла внимание ребёнка. Он замер на месте, рассматривая природное чудо. Людской поток полился вокруг него. А мальчик шептал: «Какое диво!

Постой, звёздочка, не тай!» Он успел рассмотреть тонкий рисунок снежной красавицы, её вытянутые формы, совершенные линии. Но тут, увы, снежинка растаяла, испарилась, исчезла.

Мама потянула мальчика за руку: «Антон! Что ж ты стоишь? Быстро на поезд!» Он покорно пошёл следом, но грациозная, чудесная снежинка заполняла его воображение.

Прошла зима. Как-то раз, ранним весенним утром, Антон выбежал в сад на даче, куда ехал в зимнюю метель с мамой. В то роскошное сияющее утро лучи солнца щедро делились своим светом с растениями. На траве мигала алмазами роса. Её капельки переливались всеми огнями радуги, жёлтым, зелёным, синим, красным, фиолетовым, оранжевым.

«Похоже на бриллиантовую брошь, которую мама надевает в торжественных случаях!», – подумалось ему.

Погружённый в созерцание росы, мальчик вспомнил снежинку. Зимняя звёздочка была намного сложнее и прекраснее по форме, чем её летние сёстры-росинки. Весенние красавицы оставались одинаковыми, отличаясь друг от друга лишь размерами.

«Почему природа, создавая такое совершенство, как моя ледяная звёздочка, так легко и беспечно его уничтожает? Наверно потому, – утешал он себя, – что творчество природы безгранично».

С того памятного года снежинка-звёздочка, как ценный клад, стала навек богатством его души.

Мальчик вырос и стал художником-пейзажистом.

С возрастом пришли техника и знания. Но главным было то, что он сумел не потерять своё детство, свежесть и некоторую наивность, которая помогала ему передавать яркость и индивидуальность увиденного. По мере роста его сознания он научился ещё внимательнее смотреть на природу, отражая явления самостоятельные, единичные. Его картины можно было читать, как поэзию. То это было весеннее пробуждение леса и тихое пение ручья, то тёплое дыхание изменчивой летней рощи с игрой светотени, то грусть заросшей мхом лесной просеки.

Зимняя звёздочка вела его по жизни. Ведь живописец – это тот, кто умеет передать разные тайны природы.

Евгения Босина / Нагария /

Евгения Босина родилась в Киеве, окончила филфак Киевского госуниверситета (по специальности: «Русский язык и литература»). В 1990 г. вместе с семьёй репатриировалась в Израиль. Живёт в г. Нагария, преподаёт русский язык. Стихи начала писать на Святой земле. Член Союза русскоязычных писателей Израиля, лауреат премии СРПИ им. Д. Самойлова, автор 5-ти поэтических сборников. Печаталась в израильских и зарубежных изданиях: «Время и место» (Нью-Йорк), «Иерусалимский журнал», «Бульвар Ротшильда» (Тель-Авив), «Дальний Восток», «Южное сияние», «Балтика-Калининград», «Литературная газета», «Эмигрантская лира» и др. Победитель, лауреат и финалист различных международных литературных конкурсов.

«Кто-то небо усыпал крошкой…»

Кто-то небо усыпал крошкой,
Мелкой-мелкой, цветной, холодной…
Я лечу над лесной сторожкой,
Я невидима и свободна.

Подо мной – серебрится зелень,
Надо мной – голубеют воды.
Станет скучно – гляжу на землю,
Станет трудно – держусь за воздух.

Я лечу – над мостом и пашней,
Я над словом лечу и делом,
Над тобой, над собой вчерашней
И над тем, что вчера болело,

Я лечу, потому что вереск
Пожелтел, значит, скоро стужа,
Потому что всё дальше берег,
А река всё темней и глубже,

Я лечу, потому что полночь,
Потому что душе угодно,
Потому что однажды вспомню:
– Я невидима и свободна!

«Опять, опять тоска по снегу…»

Опять, опять тоска по снегу
Грозит сезонным обостреньем:
Неровным пульсом, плачем, смехом…
Но, врач и мастер сновидений,

Пришёл январь, взмахнул рукою
И распахнулись, как когда-то,
Лесов приёмные покои,
Полей пресветлые палаты…

Плыл снег, летел, как белый аист,
Крылом касался осторожно,
И жар спадал, и сны сбывались —
То внутривенно, то подкожно,

Кружились звёзды и не гасли
В своей завьюженной купели…
А я спала, мне снилось счастье:
не свет, а снег в конце туннеля.

И пахло счастье утром стылым,
Сосной, нетопленою дачей
И почему-то… детским мылом —
Тем, от которого не плачут.

«Шкаф, потолок, тумбочка, старое одеяло…»

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…

И. Бродский

Шкаф, потолок, тумбочка, старое одеяло…
Как ты был счастлив! Господи, чего тебе не хватало?
Книги, окно, зеркало, парочка репродукций…
Вышедшему однажды больше нельзя вернуться.

Некуда, понимаешь? Даже мечтать нелепо.
Всё изменилось начисто, пока ты ходил за хлебом.
Так что и не пытайся. Ключ отошлёшь почтой.
Что изменилось? Мало ли: время, пространство – вот что.

Знаки, слова и помыслы… Разве ты сам – прежний?
Дальше – непредсказуемо, неразличимо, снежно,
Ветер качает облако, словно огромную зыбку…
Не возвращайся в комнату. Не совершай ошибку.

Сказка о глиняном человечке

По камешкам, точкам, по строчкам неловким,
по лесенкам шатким – на ощупь…
Ну что ж,
иди, человечек, как есть, без страховки,
иди, удивляясь тому, что идёшь.
Ах, мой человечек, ни в чём не повинный!
Не то, так другое, не ты, так другой:
немножечко праха, немножечко глины —
ну, что там случится ещё под рукой?

Расплющу, сомну, из кромешного мрака
достану, назначу пространство, судьбу
и время,
и выжгу три огненных знака —
три буквы горящих на глиняном лбу.

Пойдёшь, спотыкаясь, по кромке бумажной —
на слабеньких глиняных ножках малыш,
и станет тебе одиноко и страшно.
О, как ты заплачешь, о, как закричишь,
и вырастишь звук,
и добудешь словечко,
себя загоняя, любимых губя…

А я… я опять сочиню человечка,
чтоб был хоть немного счастливей тебя.

Сказка наоборот

Так слушай… Из завьюженных пустот,
из тех краёв, где обитают зимы…
О, в этой сказке всё наоборот,
неправильно, вовек непоправимо!

Ах, Сказочник, опомнись, Бог с тобой!
Зачем твой взор невидящ и прозрачен,
зачем осколок, крохотный и злой,
не мальчику, а девочке назначен?

Нет-нет, жива – без жара и без слёз,
давным-давно привыкшая к осколку,
а мальчик… мальчик, что ж… всё мёрз и мёрз,
и тосковал, и плакал втихомолку.

И был январь – внутри и за стеной,
и город в этом снежном липком тесте…
Раскол, оскал, осколок роковой,
ошибка, затерявшаяся в тексте.

И кажется: ведь только-то и дел —
чуть-чуть исправить слово или фразу,
но Сказочник ужасно постарел,
не видит букв…
Ну, в общем, не до сказок.

Людмила Маршезан / Париж /

Родилась и получила высшее образование в Харькове, но по национальности парижанка с русской душой; с 1984 года проживает в Париже. Три книги в соавторстве с мужем опубликованы по-французски. По-русски издается: в «Русской Мысли», «Из Парижска», «Смена», «Крещатик» и др. В 2018 году вышла книга «Рассказы из Парижа» (Алетейя СПб). В 2020 году лауреат международного конкурса имени дюка де Ришелье в номинации эссе «Бриллиантовый дюк». В 2021 году награждена медалью Джека Лондона за творческую изобретательность и вклад в развитие современных литературных традиций.

Гений без головы

У неё всё было ангельское, кроме характера. Она непринуждённо доводила меня до кипения. Охлаждения. Возбуждения. Своей энергией могла убить всё живое или возродить мёртвое. Не колеблясь, бросалась на защиту униженных и оскорблённых.

Её родители, остроумные ребята, нарекли единственную дочь Orage, в переводе – Гроза. Нас, русских, иногда удивляют французские чудачества в именах. Например, композитор Бизе, при рождении получивший три императорских имени: Александр, Цезарь, Леопольд, при крещении был титулован ещё четвёртым: Жорж, под которым его и знает весь мир. Известное французское выражение гласит: «Зачем делать что-то просто, когда можно сложно».

Для покорения Грозы я выбрал русские ходы.

«Иду на Грозу», – предупреждал друзей. Они, смеясь, советовали, что если девушка мешает работе, брось её. Вот я и бросил. Работу. А ведь композитором был уже известным и, как писала критика, – талантливым. Но у неё, как всегда, было собственное мнение: «В твоей музыке много воды, а идею нельзя замешивать на H2O»! Мне неловко было напомнить ей, что я – Водолей. Она, конечно, была чистой Девой. Я дарил Грозе исключительно астры, подчёркивая её редкую профессию – астробиолог. Мне удавалось говорить с ней в «астральном стиле»: «Вода в жидком виде является одним из условий жизни на любой планете, поэтому моя музыка – это сама жизнь!» «Разумный разум» – так окрестила меня она, намекая, что творчество – это безумие, ведь настоящая музыка – это полёт к звёздам, в иные миры. Меня ужасно злило, что, отрастив крылья, я подчинялся земному притяжению.

В любой компании Гроза сворачивала всё пространство и сияла солнцем, вокруг которого вертелись присутствующие. У неё был дар овладевать душами людей, а некоторые предлагали даже тела. Её это расстраивало до невозможности. Она говорила, что шанс вступить в контакт с неземными цивилизациями более высок, чем построить нравственное, справедливое общество на нашей замусоренной планете.

Небитая морда быта продолжала засасывать людей в водоворот общества потребления, далёкого от гармонии. «У людей всё есть, только гормонов добра и совести не хватает», – произносила Гроза, выгибая левую бровь и глядя в потолок неба. Глаза у неё были неземные. Вы когда-нибудь видели анилиновые очи? Совершенно бесцветные, которые насыщаются окружающими красками. В день зелёный под вишней спелой они были красноречиво зелёными. В волнах Атлантики – аквамариновыми, а лучи заходящего солнца превращали их в золото. Круто, не правда ли? Но она не придавала этому никакого значения. Однажды, пытаясь сделать приятное, назвал её музой. «Я – музыка! Вслушайся в меня и запиши нотами». Но невозможно уловить неуловимое. Её сочувственный взгляд, утончённость и недоговорённость медленно убивали меня. Что-то непостижимое, ускользающее и тем не менее драгоценное, было в ней.

Однажды мы заглянули в известное заведение, бывшее местом встречи русских художников и поэтов. Здесь пил кофе Владимир Маяковский, который запечатлел – запечатал навечно это кафе в своём стихе.

Париж,
Фиолетовый,
Париж
В анилине,

Вставал
За окном
«Ротонды»

Лицо Грозы стало ликом Грёзы: «Именно эти стихи я тебе напоминала, но ты не реагировал, а ведь они для тебя».

А надо рваться
В завтра,
Вперёд,

Чтоб брюки
Трещали —
В шагу.

Мне пришлось приложить немало усилий, дабы не заржать жеребцом, вспомнив приятеля, сумевшего прочесть эти строки без пафоса: «Чтоб джинсы трещали в паху». Были две причины, заставившие меня наступить на горло собственному смеху: Гроза ещё недостаточно владела русским, но уже достаточно мной. Это исключало всякие «гусарские» шутки, которые пришлось бы долго и нудно растолковывать, видя в «грозовых» глазах неземную тоску и слышать вздох о том, что где-то есть другая жизнь. Вот, что значит иметь дело не просто с биологом, а астро. Остро чувствует и ещё острее пронзает моё сердце фразой-шпагой: «Я так верю в тебя, что тебе ничего не остаётся, как стать гением». А мне хотелось просто жить. Зачем узнавать новое, пугающее своей новизной, неизведанностью? Куда спокойнее вернуться к успокаивающим излюбленным повторениям. Разве в буре есть покой?

В утробе неба слабо светился зародыш солнца.

Милосердный дождь аккомпанировал звукам моего рояля. Я исполнял для неё свои старые, известные всем мелодии. Но трепета её души не чувствовал. Тогда рискнул сыграть что-то новенькое. Гроза вдруг встрепенулась, подняв голову к люстре и, превратив глаза в брызги хрустального света, спросила: «Это Бизе?» Ничего более унизительного в своей жизни мне не приходилось слышать.

– Если имеешь в виду пирожное на блюде, то угадала, – закипая, ответил я.

– Нет, я думаю о Жорже Бизе. Невозможно сопротивляться покоряющей прелести его музыки.

Мне жаль, что, умерев так рано, в 36 лет, он не узнал, что его «Кармен» покорила мир. «Черт возьми, а меня ей не жаль доставать своим Бизе?» – подумал я, теряя голову. Не разряжаясь раздражением, любезно, до приторности, ответил:

– «Кармен» – не его. Ты, конечно, мне не поверишь и помчишься в Национальную библиотеку Франции в поисках истины. Я тебе помогу. Посмотри оригинал гитарной пьесы испанского композитора Себастьяна Ирадиера, и ты сама убедишься, что Жорж Бизе её полностью содрал. Не надо так переживать, лучше вспомни нашу поездку на Кубу. La Habana (исп.) – днём и ночью живущая музыкой. Очень естественно твоя походка превратилась в танец, потому что в Гаване даже камни мостовой стонали от страстной музыки любви. «Хабанера» – само название указывает на место рождения. Темперамент ритма музыки далёк от тишайшего Буживаля Бизе, где мухи дохли на лету от липкой скуки.

– Если это плагиат, то гениальный, – не сдавалась Гроза, молниеносно совместив несовместимое.

– Плагиат, моя дорогая, в переводе с латинского звучит как воровство, кража, грабёж, жульничество в присвоении авторства.

– А может быть, это испанец вдохновился Бизе? – победоносно произнесла Гроза, сверкнув застёжкой-молнией.

– К сожалению, Себастьян Ирадиер покинул этот мир на десять лет раньше рождения «Кармен».

В воздухе запахло грозой. Но Гроза умеет выходить сухой из воды. Стоит ей взглянуть на небосвод, и тут же безумие представляется благоразумием, выливаясь в неплохой ответ.

– В опере «Кармен» помимо «Хабанеры» есть ещё и «Цыганская песня» и много всего волшебного.

Скажи честно, это Бизе сотворил сам?

– Нет. С Божьей помощью.

Она облегченно вздохнула, и отблеск внутреннего сияния отразился в глазах. Мне даже захотелось напеть что-нибудь из «Кармен», но слова не подходили. А может, вовсе обойтись без слов, без славы и лавров?

Гроза открыла маленькую сумочку, набитую необыкновенными мечтами, вернее вещами, и достала скромный белый платочек. Смахнув им потные нотные капельки на моём лице, вдруг одарила звёздным поцелуем. Comment ne pas perdre la tête?

(«Как не потерять голову»… строка известной французской песни.)

Светлое румяное утро. Безмерная синь неба. По запутанным, как жизнь, улочкам старого Парижа мы бродим с Грозой. На мне – элегантная мужественность, у неё – женственные вопросы.

– Тебе не кажется, что Париж – это приманка, дающая надежды на постижение чего-то непостижимого?

– Согласен. Это ловушка, вроде тебя.

– Париж, как и ты, не имеет соперников.

– Париж, как и ты, снисходителен к слабым.

Гроза заразительно смеётся. Она всегда открыта для острой, дерзкой мысли и удачной шутки. Быть рядом с ней постоянное испытание – искушение. А соперник у меня есть: серьёзный и блистательный. Самый большой в мире телескоп с монолитным зеркалом. Находится он на Северном Кавказе, в какой-то дыре, вернее, горе: Нижний Архыз. Даже не верхний! И вот туда ей надо позарез. Проверить свои научные гипотезы. Ведь Гроза не просто биолог, а астро, да ещё и с амбициями. Что можно увидеть в телескоп? Наличие биопродуктов на других планетах? Если бы она пожелала выйти в открытый космос, кто бы волновался. Так нет, ей надо в Черкесскую республику! Ничего не смысля в телескопах, но хорошо зная менталитет кавказских джигитов, я уговаривал Грозу отказаться от поездки, объяснив, что по своему политическому статусу, я не имел права её сопровождать. Но кто может остановить Грозу? Ведь у неё всё легко и просто (любимое слово). «Любовь – это так просто», – проговорила она, сообщив мне о своём увольнении из научно-исследовательского института и готовящейся одиссее на Кавказ. Моя беда в том, что я не могу думать, как французы и понимать, как они думают.

Тяжесть предстоящей разлуки была тяжелее моих гантелей. Накачивая мускулы, выкачивал непосредственность молодости, заставляя себя «просто» улыбаться, отвечая на её «простые» вопросы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сергей Крикалёв – последний советский космонавт, который в 1991-м году, во время прекращения существования СССР находился в полёте, вернувшись уже в, по существу, новую страну.

Вернуться

2

Деревня в Нормандии, где жил и работал художник Клод Моне.

Вернуться

3

«Летающий верблюд» – роман В.Загреби, «Плач-парад» – видеозвуковая композиция, созданная на основе его стихов и существующая в нескольких версиях.

Вернуться