# Иллюзия чистого листа

Дмитрий Владимирович Ледовской

Будучи заурядным архивным работником, Олег жил обычной ничем не примечательной жизнью пока внезапно не столкнулся с могучими неведомыми силами. Ему становятся известными тайны мироздания, жизни после смерти, сосуществования параллельных миров. Олег получает неожиданное предложение и соглашается на сотрудничество с параллельным миром. С этого момента у него появляются возможности, о которых он мог только мечтать, а жизнь наполняется приключениями. Но через некоторое время перед ним встает важный выбор, от которого зависит судьба его и близких ему людей.

Стоит только жизни прекратиться, как она снова возникает в каком-нибудь другом образе

(Джон Голсуорси, из книги «Лебединая песня»).


ИЛЛЮЗИЯ ЧИСТОГО ЛИСТА


ПРОЛОГ


С момента своего появления на Земле люди соседствуют с другой стороной нашего общего мира, той, которая в свое время стала праматерью человечества, вскормившей свое дитя, но не державшей его на руках, а внимательно и с огромным интересом наблюдавшей за собственным ребенком как бы со стороны. Детище это, предоставленное матерью себе на самовоспитание, не видя и доподлинно не зная о ее существовании, лишь догадывается о ней, подозревает, что она есть, строит гипотезы, большинство из которых абсурдны, но отдельные близки к истинной сути. Но порой мать незримым перстом указывает на частичку своего чада, на маленького человеческого индивидуума, тем самым избирая его для выполнения конкретной роли, которую ему необходимо сыграть, но сделать это на добровольных началах.

Так случилось, что мне лично пришлось тесно соприкоснуться с этим таинством.


I


Полтора месяца назад в ноябре произошло событие, коренным образом сменившее вектор моей жизни. Оно произошло внезапно, и ничто не предвещало того, что это могло случиться. Если бы мне в то время кто-нибудь поведал о невообразимых последствиях, которые за всем этим последуют, я бы не поверил. Как и любой другой вменяемый человек.

Началось все с того, что мне позвонил мужчина, который, представившись нотариусом Егоровым Сергеем Игоревичем, сообщил, что имеет ко мне разговор, связанный с недвижимостью, в наследство которой мне необходимо вступить. Это было неожиданно и выглядело настолько странно, что даже по окончании разговора я продолжал какое-то время сидеть с ошарашенным видом и телефоном у уха. К тому же шел рабочий день, я находился в своей конторке и делал очередной отчет по архивной работе. Дело это крайне нудное, и я время от времени едва не проваливался в сон, но брал себя в руки, встряхивался, понимая, что отчет имеет сроки подготовки, проглатывал чашку дешевого растворимого кофе и продолжал изучать цифры, различные данные по социальным и экономическим показателям за прошедший квартал, вносить их в разнообразные колонки. Занимался я этим без особого энтузиазма, поскольку работу свою не любил, тяготился ей, в общем тянул ежедневную рутину, целью которой было получение два раза в месяц заработной платы, размер которой стыдно озвучивать. Двадцатого числа мне на банковскую карточку поступал аванс, пятого – основная зарплата. Ежедневный порядок был такой – отбыл рабочий день в душном, плохо проветриваемом помещении, пахнущим старой мебелью, ворохом бумаг с пожелтевшими краями, скомпоновал собранные данные из поступивших справок, телефонных разговоров и иных способов получения информации, разнес данные по графам, оформил пачку справок по запросам, пару раз выпил чай или кофе с двумя женщинами пожилого возраста, сидящими со мной в одном кабинете, один раз до обеда, второй раз – после, и в семнадцать часов со спокойной душой ушел домой. И вот только тогда для меня начиналось подобие жизни.

Этой работой я занимался очень давно, уже больше десяти лет, и иного заработка у меня не было. Со своими обязанностями я справлялся неплохо, с грамотностью у меня было все в порядке, и на меня никто не жаловался. Напротив – начальница меня хвалила и посматривала с душевной теплотой. К сожалению, от работы удовольствия я не испытывал. Другой человек в моем случае может быть не сидел, как я, в этой жалкой конторе, а нашел что-нибудь иное, более интересное и денежное. Тем более, что тринадцать лет назад я закончил педагогический институт, получив высшее образование и специальность учителя истории и социально-политических дисциплин, и мог пойти работать по специальности либо найти что-то еще. Но я, подобно неподъемному валуну, ничего не предпринимал, закатившись в собственную тихую жизненную нишу и намертво застыв. Хотя в душе томился, считал, что достоин большего, и нечто значимое еще ожидает меня впереди, тешил себя мыслью о перспективном грядущем, которое придет само, без моего участия. Но я ошибался.

Когда позвонил упомянутый нотариус, я заполнял колонку, связанную с розничной продажей промышленных товаров за квартал, поэтому в начале разговора часть моего внимания была сосредоточена на отчете. Но, когда мой телефонный собеседник приступил к сути своего звонка, отчет в моей голове затуманился, а потом испарился. Сергей Игоревич предложил мне подойти к нему в офис завтра к пятнадцати часам. Особых подробностей по телефону он мне не сообщил, только – главное и адрес, куда мне следовало прийти. Когда я отключил трубку, то отчет уже был где-то за горизонтом моих мыслей, и до конца рабочего дня мне думалось только о том, что из этого выйдет. Я не понимал, причем тут какая-то недвижимость, откуда взялось завещание.

Из разговора было понятно, что на дурацкую шутку это не похоже. Хотя ощущение подвоха или розыгрыша все равно оставалось. Выглядело все как-то нереально, да к тому же несколько банально. Как в дешевом фильме, где поживал некий герой, и которому вдруг сообщили, что умер один его богатый родственник, и вот, дескать, надо получить наследство. Не верилось.

Но я подумал, что схожу к Сергею Игоревичу и все узнаю. Главное, быть начеку, чтобы не попасться мошенникам, которые путем обмана могут лишить всех имеющихся денег, виртуозно обобрать до нитки, поэтому не хотелось влипать в сомнительные истории. С другой стороны, было понимание, что отказываться от встречи, не разобравшись, а потом мучиться сомнениями, нельзя. Поэтому я решил сходить.

После работы, как всегда, ровно в семнадцать часов я, уже одетый, закрыл за собой дверь рабочего кабинета и почти мгновенно вытряхнул из головы отчеты, графики с показателями, колонки и цифры. Женщины-коллеги ушли на минуту раньше меня, заспешили домой через магазины. Выйдя из здания архива советской постройки, я вдохнул запах улицы. Не смотря на ее оживленность, после архивного кабинета воздух казался свежим. Я неспешно пошел в сторону дома. Он у меня располагался недалеко, и ехать посредством городского транспорта не требовалось. Меня ждала однокомнатная съемная квартира на пятом этаже пятиэтажного кирпичного дома, в которой я жил совершенно один. Желудок требовал пищи, и сковорода на газовой плите, где томились в ожидании моего прибытия кусочки обжаренной вареной колбасы в рисе с луком и морковью, казалась мне необыкновенно желанной. Невольно сглотнув слюну, я ускорил шаг, но затем вновь мои мысли переключились на сегодняшнюю новость, с мыслями о которой я зашел в небольшой продуктовый магазинчик на углу перекрестка улиц. Почти автоматически я купил хлебобулочные изделия, десяток яиц, свежие помидоры и огурцы. В таком же состоянии я пришел в свою квартиру, где вновь вспомнил про сковороду. Вернее, она сама напомнила мне о себе навязчивым запахом, распространившимся по всей квартире.

Я быстро переоделся, прошел на кухню, зажег газовую конфорку и поставил греться сковороду. Пока еда подогревалась, прошел в ванную, умылся и вернулся на кухню. Только я сел перед тарелкой с дымящимся рисом с колбасой, зазвонил мобильник. Это звонил мой давний друг Вячеслав Никодимов. Сглатывая голодную слюну, я принял звонок.

– Привет, Олег, – прокричал в трубку Вячеслав. Судя по звукам из трубки, он ехал на своей грузовой машине за рулем, – как дела?

– Да вроде ничего, – ответил ему я, с гастрономическим удовольствием взирая на содержимое тарелки.

– Послушай, – Вячеслав торопился, – в пятницу в баню идем?

– Во сколько?

– Можно к семи!

– А почему бы и нет, – ответил я.

Каждую неделю или через две мы по пятницам или субботам ходили в ближайшую общественную баню. Иной раз, вдвоем, а бывало, что к нам присоединялись еще двое – трое человек – наших общих знакомых. Время мы проводили душевно. Брали с собой пиво. Я предпочитал светлое лагерное с легкой горчинкой. Баня, правда, была старенькая, видавшая виды. Ее построили лет пятьдесят-шестьдесят назад, и с тех пор капитального ремонта она не видела, даже косметического не было заметно. Вдоль стен по периметру зала, где люди переодевались, стояли потертые давно не крашенные деревянные скамейки со спинками. Такие же скамейки стояли в два ряда по центру зала. Здесь мы находили свободные места, чтобы расположиться и сидеть вместе, раздевались и шли в помывочный зал. Там мы выбирали себе свободные тазы, наполняли их водой, ставили на специальные постаменты, а рядом приспосабливали шампуни и мыло. Если этого не сделать, то место будет не обозначено, и таз могут взять, подумав, что он ничей. А дальше можно было преспокойно идти в парилку, что мы и делали. А в парилке по-разному – кто-то парился веником, кто-то просто стоял или сидел и грелся. Время от времени с верхних ступенек и полок раздавались просьбы к стоящим внизу у печи подбросить воды на камни. Разогревшись, мы выходили в помывочный зал, окатывались водой и шли в первый зал, где рассаживались по скамейкам, завернувшись полотенцами, и не спеша пили пиво, лениво раскурочивая пальцами вяленую рыбу. После разогрева пиво из самой первой кружки, бутылки или банки шло как божественный напиток.

Не смотря на то, что баня была видавшей виды, для всех посетителей существовали негласные правила, такой банный кодекс, который никто не нарушал. В бане не орали, не мусорили, вели себя по отношению к другим посетителям вежливо. Короче, царил миролюбивый и степенный порядок. Здесь ты мог, действительно, расслабиться и отдохнуть морально и телесно. А сколько разных историй рассказывается во время этих посиделок!

В общем, в эту баню и звал меня Слава. Против этого я ничего не имел. И, действительно, чего сидеть дома.

– Слушай, Слав, давай только часом раньше – к шести, дольше посидим, – предложил другу я.

– Давай, – ответил Слава и прервал телефонную связь.

Конечно, были и другие варианты. Например, Алена. Можно было и с ней встретиться. Но я подумал, что лучше в пятницу с друзьями посидеть, а с Аленой провести время в субботу. К тому же на прошлой неделе мы в баню не ходили. А уже в субботу к Алене хоть с обеда. Надо только с ней созвониться.

Это я уже обдумывал, поедая рис с колбасой. С полным ртом я встал и включил чайник. Как же без чая. К нему у меня были баранки и яблочное варенье из деревни.

Я перешел к чаепитию. Передо мной стояла кружка с дымящимся крепким черным классическим чаем. Я отламывал от мягкого баранка кусочек, макал его в яблочное варенье, отправлял его в рот и запивал обжигающе горячим напитком. Я любил пить именно очень горячий чай. Эта привычка у меня была с детства. Попивая чай, я вспомнил о том, как мы встретились с Аленой. Отношения с ней у меня длились уже около трех месяцев, а познакомились совсем случайно. Она училась на втором курсе филологического факультета педагогического института. Три месяца назад у них праздновался день факультета, в основном здании прямо в фойе проходила дискотека. Я туда вообще не собирался. Просто мне нужно было занести деньги одному знакомому, который работал на факультете преподавателем, отдать долг. С электронными денежными переводами он не дружил, поэтому хотел возврата долга в наличном виде. Мы с ним созвонились, и он предложил занести деньги вечером прямо в их здание, дескать, у них день факультета, праздник, и он будет там допоздна. Я так и сделал. Около восьми вечера я подошел к старинному трехэтажному зданию на улице Некрасова, поднялся по лестнице. Сначала постоял снаружи, тем более, что день был теплый, светило солнце. Мимо сновали люди и машины. На душе было неплохо. Знакомый, не смотря на мой звонок, пока не выходил, а внутри слышалась громко играющая танцевальная музыка, сквозь стекла виднелись танцующие люди, делать мне было нечего и, чтобы не стоять на крыльце, я решил ненадолго зайти посмотреть, пока знакомый не выйдет.

Я открыл большие массивные с красивыми старинными ручками двери и вошел внутрь. За дверьми меня ожидало фойе, за которым следовал большой зал, битком наполненный людьми, преимущественно девушками. Думаю, в основном это были студентки и их подружки. Были тут и парни, на каждого из которых приходилось примерно по десять девушек. Предо мной предстал настоящий разнокалиберный цветник. Блондинки, брюнетки, шатенки, комбинированные, высокие, низкие, толстые, худые, в очках, без очков, фигуристые и неочень. Большинство присутствующих танцевало, занимая почти весь зал. Но многие стояли и подпирали стены по периметру. Если с быстрыми и веселыми танцами все было понятно, то с медляками начинались проблемы. Имеющиеся в наличии парни либо устремлялись танцевать медленные композиции со своими девушками, либо мучились выбором, поскольку он был, действительно, велик, и здесь можно было найти себе пару на любой вкус. Некоторые парни уже во время быстрых танцев обозначили себе партнершу для медленной композиции и возможного ухаживания, а некоторые морщили лбы, и их глаза блуждали от одной красавицы к другой. У девушек же были другие проблемы – крайняя нехватка парней.

Я встал с краю и просто наблюдал за происходящим вокруг посреди бушующей громкой музыки. В принципе, я был одет неплохо, и мое облачение вполне подходило случаю. Но, хотя настроение мое было приподнятым, этого не совсем хватало для того, чтобы пуститься в демонстрацию своих танцевальных возможностей. К тому же в этом вопросе я не считал себя большим специалистом.

Пока я стоял и рассматривал окружающую обстановку, то сразу не подумал, что не только находящиеся люди могут быть объектами моего внимания, но что и я сам могу легко стать таким объектом для других. Внешностью я не был обижен. И мама, и бабушка говорили мне, что симпатичный мальчик. Рост у меня выше среднего, телосложение атлетическое. Всю жизнь я занимался каким-либо видом спорта – то футболом, то восточными единоборствами, то конным спортом, то плаванием на байдарке. Но так на чем-то одном и не остановился, не найдя своего настоящего спортивного увлечения. Засмотревшись на группку девчонок, я не заметил, как слева ко мне кто-то подошел и легонько дотронулся до руки. Я вздрогнул и повернул голову. Возле меня стояла высокая девушка, с мой рост, смотрела мне прямо в глаза и, наклонившись ко мне, стараясь перекричать музыку, насколько возможно громко предложила мне потанцевать. Девушка была довольно миловидной и фигуристой, вполне могла быть удостоенной моего внимания, но вот когда она мне делала предложение потанцевать и говорила, я не смог ничего с собой поделать, но увидел огромные, еле помещающиеся во рту зубы. И сразу она напомнила мне лошадь.

Девушка подошла ко мне вовремя, потому что в это время закончилась быстрая музыка и началась интересная музыкальная композиция, зазвучал приятный мужской голос в сопровождении не менее благозвучной мелодии. Мне стало жаль девушку, я взял ее под локоть, и мы пошли танцевать. Пока танцевали, мы не разговаривали, только сообщили друг другу свои имена. Девушку звали Диана. Во время танца краем глаза я поглядывал на нее, и, пока молчала, она была даже симпатичной. Но перед глазами у меня стоял ее разверстый рот, приглашающий к танцу. Я был не в силах противостоять себе. Дотанцевав, я вежливо склонил голову и проводил Диану к месту, с которого началось наше знакомство. Хотя я уже знал, что на этом оно и завершится.

Пока длился танец, я не переставал поглядывать в сторону фойе, вдруг придет знакомый. Но он пока не приходил. Возможно, задерживало какое-то дело. И уже когда закончилась эта медленная композиция, и я благодарил Диану за танец, я заметил стоявшую у стены девушку. То, как она стояла, ее красивое лицо, волосы, фигура вмиг полностью захватили все мое внимание. У меня появилась полная уверенность, что я обязательно должен к ней подойти, предложить танец, а потом как получится. Обязательно. Она стояла неподалеку, блуждая глазами по залу, и меня не видела. Я цепко впился в нее взглядом. Я решил, что как только зазвучит мелодия, похожая на медленный танец, я подойду.

Но потом была длинная череда веселых легкомысленных песен, под которые весь зал активно плясал. Незнакомая девушка тоже танцевала.

В этот момент у меня завибрировал телефон, и я с огорчением подумал, что сейчас придется не вовремя отвлечься и пропустить нужный мне момент. Я поднес телефон к уху и услышал:

– Олег, подожди еще пяток минут. Тут просто запара случилась. Можешь?

– Без проблем, можешь неочень торопиться, – ответил я ему и отключил телефон.

Время веселых танцев кончилось, и вот настал ожидаемый мною момент. Полились начальные звуки медленной композиции, и я тут же двинулся к заинтересовавшей меня девушке. Рядом с ней стоял парень, но он явно был не с ней. Тем не менее, я поспешил, чтобы пресечь возможные нежелательные вероятности.

Я подошел к девушке. Она смотрела в сторону, но потом повернула голову и посмотрела мне в глаза. Я ничего не говорил, просто жестом предложил пойти со мною. Она кивнула, я взял ее под руку, а потом мы танцевали. Во время танца я узнал, что ее зовут Алена. Так мы и познакомились. После танцев я пошел ее провожать до общежития, где она жила. А потом мы начали встречаться.

Сегодняшний вечер прошел совершенно обычно. Лег я спать пораньше, чтобы как следует выспаться, что мне и удалось. Утром следующего дня крепкозаваренный кофе с бутербродами меня освежил, и на работу к восьми часам я пришел в приподнятом настроении, готовый к любым новостям.

Ничего примечательного и необычного до обеда не было. Между графиками и справками я заглянул в кабинет к начальнице Эвелине Владимировне, массивно восседающей на кресле за рабочим столом, и отпросился по личным обстоятельствам на послеобеденное время примерно до четырех часов дня. Но Эвелина Владимировна, женщина лет шестидесяти, продолжающая работать на пенсии, наверно питающая ко мне какие-то полуматеринские чувства, добродушно взглянув на меня, сказала, что я могу после обеда не приходить, что девочки помогут доделать, раз уж у меня обстоятельства.

«Девочки» не обрадовались этой новости, но особо возмущаться не стали. Все-таки должна быть взаимовыручка, и в следующий раз я приду кому-нибудь из них на помощь.

К назначенному времени, вернее, за десять минут до трех часов дня я уже подходил к нотариальной конторе, располагавшейся недалеко от Октябрьского проспекта. Она находилась в старинном трехэтажном здании девятнадцатого века постройки, но входные двери у здания были совсем неуместные – современные дешевые металлические. Я не стал ждать на улице, а сразу зашел внутрь, где меня ждала тоже не старинная, но вполне уютная обстановка. В фойе было чисто, по углам в больших кадках стояли цветы. Далее шел коридор, по левой стороне которого располагались большие окна, а справа – двери кабинетов с табличками. Я двинулся по коридору и уже на второй по счету двери обнаружил табличку с именем пригласившего меня нотариуса – Егоров Сергей Игоревич. В коридоре кроме меня еще находились люди. Это были две женщины и двое мужчин, прибывших сюда явно по одному вопросу и сидевших на скамейке, обитой коричневым дерматином, возле окна напротив одной из дверей. Напротив двери моего нотариуса не было никого.

Я встал спиной к двери и лицом к окну между скамейками и принялся наблюдать, как на улице за окном пожилая женщина что-то эмоционально объясняла мужчине примерно такого же возраста. Оба были плохо одеты. Бедненькая невзрачная одежда, старая заношенная обувь. Я стал фантазировать, кто они друг другу, где и как живут. Представилась комната в коммунальной квартире, старенькая мебель, металлическая кровать, тумбочка в углу с телевизором, накрытым матерчатой салфеткой. Почти послевоенный вариант. В этот момент меня позвал женский голос. Я обернулся и увидел перед собой молодую женщину. Она спросила, кто я, а когда я назвался, пригласила в кабинет.

В современно обставленном помещении меня встретил Сергей Игоревич, мужчина примерно пятидесяти лет. Он не стал тянуть время и сразу перешел к делу. Из разговора, точнее его монолога, стало ясно, что мне предстоит вступить в наследство недвижимостью, принадлежавшей умершей полгода назад моей троюродной бабушке по маминой линии Васильевой Лидии Илларионовне, ушедшей из жизни в возрасте девяносто двух лет. Причем вступить в наследство мне предстояло по завещанию. Недвижимость представляла собой двухкомнатную квартиру площадью девяносто квадратных метров с большой кухней, такими же ванной комнатой и прихожей в старом доме в центральном районе города Санкт-Петербург. И это было такой негаданной новостью, что я очень удивился, ведь с Лидией Илларионовной мы не виделись лет двадцать, все это время не общались даже по телефону. Ситуация была незаурядной, потому что по установленным правилам решать вопросы по поводу наследства необходимо было у нотариуса по месту жительства наследодателя. Но в данном случае не меня приглашали к нотариусу в Санкт-Петербург, а документы по наследованию были направлены конкретно Сергею Ивановичу для максимально быстрого решения вопроса с моим вступлением в наследство. К тому же он получил соответствующие устные инструкции из нотариальной палаты области. Все выглядело очень странно и необычно, даже Сергею Ивановичу, потому что оставалось неясным, кому вообще понадобилось ускорять этот процесс. Было любопытно, но я не стал вникать во всю эту казуистику, а доверился Сергею Ивановичу, которым мне было разъяснено, что троюродная бабушка завещала квартиру именно мне. На первый взгляд, было не совсем понятно, почему именно мне выпало получать недвижимое имущество по завещанию. Но в дальнейшем, ситуация прояснилась. В этом мне помог нотариус.

Сергей Игоревич объяснил мне, что Лидия Илларионовна жила совершенно одна, можно сказать, всеми забытая. Из родни у нее остались моя мать и я. Но, поскольку с мамой у нее сложились натянутые отношения, и они не виделись примерно двадцать лет, то оставался я. Казалось бы, я тоже не одаривал ее особым вниманием, и сам на протяжении всех этих двадцати лет не вспоминал о ее существовании. Однако, как оказалось, этот человек, доживавший старость в глухом и беспросветном одиночестве, помнил обо мне, не забыл о том случае, когда, будучи подростком, я две недели ухаживал за ней после того, как приключился несчастный случай, во время которого она упала в строительный котлован и сломала обе ноги. Ухаживал я по просьбе мамы, пребывавшей в это время в служебной командировке, которая не могла помочь лично. Мы были в той самой квартире, владельцем которой мне предстояло стать, расположенной на втором этаже пятиэтажного здания на улице Моховой, дом двадцать два.

Полторы недели я жил со своей троюродной бабушкой, которая тогда была на двадцать лет моложе. Ходить она не могла, поэтому все тяготы ухода легли на мои плечи в полной мере. Это было непростое для меня время, непривычная для меня маленькая жизнь, которую я прожил достойно, исполняя все, что от меня требовалось. А потом я уехал домой, и меня сменила мама, вернувшаяся из командировки и взявшая отпуск.

Вроде и я, и мама ухаживали за бабушкой, мама даже больше меня, но что-то в конце произошло, о подробностях чего я не знаю, что привело практически к разрыву отношений бабушки и мамы. Конфликт, наверное, после которого обе чувствовали себя крайне обиженными и перестали общаться. Мама тогда сильно повлияла на меня, и я тоже ушел в сторону, приняв ее позицию, и с Лидией Илларионовной не общался.

Те две недели, что я ухаживал за Лидией Илларионовной, уже почти стерлись из моей памяти, а она, выходит, ничего не забыла, и, чувствуя близость ухода из нашего мира, решила отблагодарить меня. Или просто не хотела, чтобы ее квартира осталась непонятно кому. Уж лучше горе-родственнику.

В пятницу, как и договаривались, мы встретились со Славой возле входа в общественную баню на Конной. Купили входные билеты и сразу завернули в местное пивное кафе, расположенное здесь же в здании, где взяли по литру местного лагерного пива и соленый арахис. Сначала, как и раньше у нас водилось, мы с Вячеславом и еще двумя нашими знакомыми, которые тоже решили погреться в бане, пошли в парную. Та была полна людей, которые кто грелся, кто парился веником. Я не любил париться, поэтому просто стоял и исходил потом. Затем мы пошли в душевые кабинки и вышли в общий зал, где по нашей устоявшейся традиции стали пить пиво и разговаривать на самые разные темы, касающиеся внутренней политики и экономики в нашей стране, ситуации в мире, а потом перешли к теме автомобилей, женщин и прочего. Что касается политики, то это была моя любимая тема, на которую я мог разглагольствовать со знанием дела и очень долго.

Мы еще сделали несколько заходов в парилку, а потом уже помылись и пошли в упомянутое кафе еще посидеть за кружечкой пива. Когда наши двое приятелей удалились домой, я рассказал Славе об истории с питерской квартирой, о походе к нотариусу, о своих мыслях об этой ситуации.

Пока я это все говорил, а он слушал, мы выпили по несколько кружек пива, заедая его вяленной рыбкой, орешками и сухариками. Слава при этом слушал меня внимательно, лишь иногда перебивая уточняющими вопросами, а в конце он высказал свое мнение, из которого следовало, что мне очень сильно повезло. Это как выиграть лотерею. Сказал, что, будь он на моем месте, то квартиру ни за что не продавал бы, а поехал бы и попробовал себя на новом месте.

– А что, – говорил Вячеслав, отламывая пальцами кусочек от вяленной рыбы и кладя его в рот, – зачем тебе прозябать в этом архиве, в дыре. Сидишь по самые уши в макулатуре, которая мало кому нужна. Эти бумажки потом на полках пылятся, а деньги тебе платят, как кот наплакал. Я бы точно поехал на твоем месте. Что касается моего – я все-таки предприниматель, ИП, свой бизнес у меня. Уже столько лет занимаюсь. Жалко бросать. Да и зачем – жилье у меня есть, семья – то же, стабильный заработок. А тебе и карты в руки.

Я соглашался с ним, в задумчивости потягивая из кружки пиво. Подобная мысль первой пришла мне в голову, но меня терзали сомнения, и давала знать моя извечная нерешительность. К тому же были и другие варианты.

Когда мы выходили из банной кафешки, наступило девять часов вечера, и были мы, мягко, говоря, не совсем трезвые, поскольку за пивом в наши желудки попала еще порция водочки.

Спускаясь по ступенькам, я не рассчитал расстояние, наверное, ногу поставил чуть дальше, и растянулся прямо на ступеньках. Причем не сказал бы, что я был совсем пьян. Но что-то мой организм дал сбой в плане координации, и я упал. Стукнулся темечком о край ступеньки и на секунду отключился, выпал из жизни. Когда очнулся, меня поднимал Вячеслав. В глазах у меня были радужные круги, все качалось вокруг, но как-то быстро прошло.

– Ты в норме? – озадаченно спросил меня Слава.

– Да вроде, – ответил я, приходя в себя. И уже через пару минут мы, не торопясь, шли на автобусную остановку, чтобы ехать по домам, я к себе, а он к себе.

Когда я приехал на свою съемную квартиру, то уже почти стал забывать про случай с моим падением. Болело только темечко, да и то, если до него дотронуться. А в остальном все было хорошо. Главное, что я теперь знал позицию Славы, и к ней склонялся. Да и посидели сегодня хорошо.

В общем, в дальнейшем после всех необходимых процедур в максимально короткие сроки квартира была оформлена на меня, я стал ее собственником. Пришлось уплатить немалую пошлину за наследство. Лично у меня таких денег не было, поэтому пришлось воспользоваться кредитной картой. Когда документы и ключи были у меня на руках, мне оставалось решить, что делать с квартирой, продать или оставить, сдавать в аренду или самому поменять жизнь и уехать в Санкт-Петербург на постоянное место жительства. Кроме Славы, я посоветовался с матерью, знакомыми, с Аленой. Несколько дней все обдумывал и вот что решил. В отпуске поеду в Питер, поживу в своей новой квартире, осмотрюсь, и, возможно, останусь. Ну, конечно, закончу свои дела по прежнему месту проживания, и переберусь в северную столицу нашей страны.

Я радовался, что у меня появился шанс изменить мою жизнь, которая меня мало устраивала. О чем в ней можно было жалеть? О съемной квартире? О скучнейшей работе, от которой с первой минуты рабочего дня можно порвать рот от сонного зевания? К тому же зарплата максимально маленькая. А мне тридцать пять лет. Еще молодой, но уже не мальчик. А в Питере много возможностей. Можно найти себе работу поденежней и интересней. Жить в своей квартире, находящейся в самом сердце Санкт-Петербурга, самого красивого города в нашем государстве.

Мне Питер очень нравится. И нравился всегда. Сколько я ни приезжал сюда, всегда восхищался этим городом, где каждое здание старого города было уникальным, не похожим на другие. Где можно бродить с утра до вечера по улочкам, наслаждаясь видами, сливаясь с людским потоком, на время представляя себя петербуржцем. От этого города я получаю огромное эстетическое удовольствие. В разное время я перебывал во всех музеях. Наверное, это восторженность человека, не жившего в Питере с рождения или, по крайней мере, продолжительное время. Я знаю, что есть петербуржцы, живущие далеко от центра, и не бывающие там годами, отмеряя изо дня в день лишь расстояние от дома до работы и обратно. Спросишь его о чем-нибудь значительном, расположенном в исторической части города, а он почешет затылок и скажет, что сам в тех краях давненько не был и поэтому не знает, как там сейчас.

Я разговаривал с Аленой по поводу возможного переезда. Мне было важно знать, как она к этому отнесется. Я чувствовал, что, не смотря на возрастную разницу в пятнадцать лет и непродолжительность нашего знакомства, нас уже что-то связывает, крепко. У нас оказалось много общего. Во взглядах на жизнь, на окружающую действительность, в подходах к тем или иным вопросам, в том числе бытовым. И самое главное – мы просто нравились и подходили друг другу. Мне давно было пора устраивать свою личную жизнь, и рвать отношения из-за квартиры в Питере я не собирался. Я твердо знал, что если возникнет вероятность прекращения отношений из-за моего переезда, то я скорее всего отложу вопрос с квартирой и переездом до лучших времен, в конце-концов, сдам ее каким-нибудь постояльцам и буду жить как жил. Но Алена решила не ставить меня перед категоричным выбором. Вот здесь мы и сошлись на том, что я в своем отпуске поживу в своей новой квартире, а дальше видно будет.

Двухнедельный отпуск по графику у меня значился в декабре. Такие у нас на работе правила, впрочем, как и у многих других, – две недели отпуск в теплое время, две недели – в холодное. Летом свои положенные две недели я отдыхал в июне. Теперь мне предстояло воспользоваться правом на отдых в первом зимнем месяце. Не самый лучший период в году, но и не самый худший, однозначно.

Две недели назад я написал заявление на отпуск с первого декабря. Теперь внес плату за свою съемную квартиру на месяц вперед, провел в ней генеральную уборку, оплатил в онлайн-режиме все платежи по квартплате. Таким же образом в режиме онлайн заранее купил билет на поезд до Питера на второе декабря. Поезд отходил в шесть часов утра и прибывал на Балтийский вокзал через три с половиной часа – в девять тридцать.

Первого декабря весь вечер мы провели с Аленой, после чего я проводил ее домой. Было не поздно, потому как я хотел лечь пораньше спать, ведь мой поезд уходил ранним утром, и заставлять Алену провожать меня с утра пораньше было неправильно.

Встал на следующее утро я в половине пятого. Можно было бы подняться и попозже, однако, я проснулся еще до звонка будильника, и мне не спалось. Позавтракав бутербродами с кофе, я в очередной раз проверил вещи. Брал с собой минимум – не люблю больших сумок в дорогу. К пяти пятнадцати вызвал такси, и уже в половине шестого я подъезжал к железнодорожному вокзалу. На дворе стоял четверг, и город уже проснулся, чувствовалось транспортное оживление.

Подъезжая к вокзалу, я увидел, что мой поезд стоит на первом пути. Далее прошел через рамку вокзального металлодетектора, пропустив свою небольшую сумку по транспортерной ленте, где ее просветили, пересек здание и вышел на перрон к поезду. На улице было прохладно, но, не смотря на начало зимнего периода, снега не было совершенно. Дышалось легко, воздух был свежим, и лишь иногда потягивало тепловозным дымком от стоящего неподалеку локомотива с товарным составом.

Большинство пассажиров уже зашли в вагоны, но еще не все. Возле каждого вагона стоял проводник в униформе вагоновожатого и встречал пассажиров. Я нашел свой вагон, предъявил проводнице свой паспорт. Та быстро провела сверку в ручном терминале, напомнила мне о моем пасадочном месте и пропустила внутрь вагона.

Весь поезд состоял из сидячих мест, разница состояла лишь в том, что часть из них представляла собой стандартные места, часть – бизнесс-класса. Я ехал в обычном стандартном вагоне, и одноразовых тапочек с входящим в стоимость билета завтраком мне не полагалось.

Войдя в вагон, я сел на своем месте возле окна и оглядел пассажиров. Большинство из них, как только сели, сразу же уставились в свои смартфоны. Смотреть, что там за окном, было неинтересно, потому что с одной стороны вагона виднелся пустой перрон, а с другой поблескивающие рельсы и темнота.

Минута в минуту ровно в шесть тридцать поезд очень плавно тронулся с места и медленно покинул привокзальную территорию, проехал под виадуком и не спеша двинулся в сторону выезда из города. Поезд был новым, современным, оборудованным всем необходимым и считался скоростным. Какое-то время за окном проплывали огни города, а потом исчезли, когда городская черта осталась позади, и мимо окон понеслись леса, поля и полустанки. Покинув город, поезд разогнался до скорости ста пятьдесяти километров в час, о чем свидетельствовало электронное табло под потолком. Оно также показывало время и температуру воздуха за бортом.

Поскольку поезд бежал по рельсам очень мягко, и кресло было вполне удобным, а я чувствовал себя невыспавшимся, то скоро задремал и проспал без снов до середины пути – до города Луга Ленинградской области. Там я проснулся, сонно поглядел на выходящих и входящих пассажиров, а когда поезд продолжил путь, я снова уснул. И во сне мне почему-то приснился эпизод из старого советского фильма-сказки про чудо-юдо, в котором это чудо-юдо болотное напоминает царю-батюшке про должок и грозит пальцем из воды озерца. В моем сне в роли царя-батюшки выступал я сам. Все выглядело очень реалистично и настолько по-сонному страшно, что я проснулся. До Питера к тому времени оставалось совсем немного. За окном начало сереть, я выпрямился в кресле, потянулся, протер глаза и дальше уже не спал.

Поезд бежал по рельсам очень быстро, и порой его скорость, согласно табло, достигала ста девяносто километров в час. Мимо по-прежнему проносились темные поля, пока еще не покрытые снегом, и еще более темные леса, населенные пункты с домиками, любопытно взирающими своими светящимися окнами-глазками на проносящийся состав.

Я смотрел в окно и размышлял. Зачем-то вспомнилось, как мы с Аленой недавно ходили в драматический театр на спектакль «Ревизор» по мотивам произведения Гоголя, но со своим режиссерским видением. Всё, начиная от декораций до сюжета, от одежды актеров до их отношений на сцене, было необычным. События в спектакле происходили в наше время, но с отсылом к прошлому, к гоголевским временам, но в нем настолько жестко показывались отдельные негативные стороны человеческих отношений, что к концу представления становилось гадливо на душе, появлялся неприятный осадок, как-будто ты извалялся в какой-то грязи. При этом игра актеров была великолепной и, с моей точки зрения, безупречной. Когда спектакль окончился, и актеры вышли на край сцены к зрителям, взявшись за руки, поведение зрительского зала разделилось примерно на две ровные части. Одна часть зала вяло хлопала в ладоши или вообще ничего не делала, сидя в креслах, вторая эмоционально аплодировала, стоя, и скандировала «браво». Причем некоторые из восторженных зрителей, аплодируя, с удивлением и негодованием смотрели на другую часть зрителей и вслух задавались вопросом, почему остальные не аплодируют. Алене представленная режиссерская интерпретация не понравилась. А мне показалось, что постановка не так и плоха, как может показаться на первый взгляд. Просто непривычность способов сценического донесения до зрителей своего видения отпугнула неискушенных зрителей, пришедших посмотреть классику, хотя в афише про это было написано, и возраст зрителя ограничен пометкой «восемнадцать плюс». Выходя из здания театра, Алена сказала мне, что у нее такое чувство, будто бы она испачкалась, и жалеет, что пошла на этот спектакль. У меня тоже был осадочек, но я не жалел проведенного в театре времени.

Чтобы улучшить настроение, мы тогда зашли в кофейню и, не смотря на позднее время, съели по пирожному с чаем. А затем мы отправились ко мне в квартиру, где еще больше улучшили себе настроение, но уже другим занятием.

За размышлениями я обратил внимание, что вдалеке потянулись питерские многоэтажки. Поезд замедлил ход, через некоторое время въехал на привокзальные пути и остановился.

Я повесил свою дорожную сумку с вещами через плечо и, попрощавшись с проводницей, вышел из вагона на перрон.


II


До чего же унылой и неполноценной представляется зима, когда вместо снежной белизны вокруг, морозного пощипывания носа и щек на улице встречает неприглядная серость, грязные лужи, сырая промозглость, которые вызывают у человека упадническое настроение, депрессию и взявшуюся ниоткуда грусть. Даже попадающиеся по дороге домашние животные выглядят невесело и своим настроением походят на своих хозяев, идущих рядом. Погода совсем не радовала, и, когда я очутился на перроне, то у меня возникло ощущение, будто я шагнул в невидимое облако сырости, и сразу стало зябко и неуютно. Я не стал задерживаться и, подтянув на шее шарф, двинулся в людском потоке в сторону здания Балтийского вокзала.

Поскольку утром в пять часов перед поездом я лишь слегка позавтракал, то сейчас уже чувствовался голод, и надо было где-то перекусить. Сначала, я думал подзаправить свой организм в самом вокзале, но, когда зашел внутрь огромного помещения с большими в полкруга окнами и увидел идущие вдоль одной из стен ларьки со всякой всячиной, множество идущих или стоящих людей, то мне перехотелось принимать тут пищу. Поэтому решил идти в метро, доехать до своей станции, выйти и где-нибудь в кафе у своего дома поесть. А уже потом идти домой. Если бы я вознамерился закупиться продуктами и готовить еду дома, то это было бы слишком долго, а мой желудок требовал пищи.

Я покинул вокзал через боковую дверь, обогнул его и вошел в здание станции «Балтийская» Санкт-Петербургского метрополитена. В одной из касс купил разовый жетон и двинулся к эскалатору. Народу было немало, и, возможно, многие из следовавших по эскалатору вглубь метро людей были пассажирами моего поезда. Очутившись на перроне метро и ожидая поезд, я внимательно рассмотрел схему метрополитена, чтобы понять, как мне добраться до своего адреса. Когда-то, понятное дело, мне уже приходилось преодолевать этот путь, но прошло так много времени, что некоторые детали стерлись из памяти за ненужностью, освободив место для новой информации.

Здесь в метро атмосфера уже была не уличная и не унылая. Помещение, по обе стороны которого шли облицованные серым мрамором колонны, хорошо освещалось.

Судя по схеме, мне переходить на другие станции не нужно, а выйти надо было на пятой остановке на станции «Чернышевская», наиболее ближней к моей квартире.

В это время подошел поезд, и я, подождав, когда прибывшие пассажиры выйдут из вагона, вошел внутрь.

Через некоторое время эскалатор вывез меня из чрева станции метро «Чернышевская», и я очутился опять в той же депрессивной и совсем не зимней погоде на проспекте Чернышевского. На улице было оживленно, и лишь это сглаживало унылость серого дня.

Далее, пешком я проследовал до улицы Кирочной, по которой и побрел не спеша, высматривая кафешки, где можно было перекусить. А пока шел, думал. В Питере живет мой бывший сослуживец и армейский друг Дмитрий Синицын. Он на три года моложе меня. Когда после института я был призван на службу в армию, он уже прослужил год. Меня, рядового солдата, определили в учебную роту для последующей службы в роте охраны одного секретного объекта, а он был в роте обеспечения и занимал должность санитарного инструктора в санчасти в звании младшего сержанта. Примерно через неделю службы я до крови стер ногу в неправильно замотанной портянке, в результате чего в рану попала грязь, и нога распухла как у слона. Меня, конечно, отправили к врачу в санчасть.

Врач, мужчина лет сорока пяти, в форменной одежде, поверх которой был надет белый халат, из-за чего я не мог определить его воинское звание, осмотрел ногу и пришел к выводу, что возвращаться с такой ногой в роту мне нельзя, позвал санинструктора и дал поручение ему обработать мою раздувшуюся ногу, приобретшую красно-синий устрашающий цвет, и поместить меня в одну из палат санчасти.

Санинструктор был грубоват и почти с ненавистью на лице обрабатывал мне ногу, потом нанес мазь Вишневского и туго забинтовал. Проделывая всю эту работу, он все время беспричинно окрикивал меня, мол, чтобы я так и сяк поворачивал ногу, стоял и не дергался. Потом хлопком руки скинул мою ногу с подставки, на которую я ставил ее для проведения процедур, и мрачным кивком головы приказал следовать за ним. Он поместил меня в палату для двух пациентов.

Последующие три недели я лежал в нашей санчасти, пил таблетки, а санитарный инструктор обрабатывал и бинтовал мне ногу. Вот за этот период мы с ним познакомились и даже стали друзьями. Началось все с того, что он узнал, что я не просто рядовой восемнадцатилетний боец, а двадцати двухлетний молодой человек с высшим образованием, и на службу я пришел не после школы, а, соответственно, после высшего учебного заведения. Потом мы во время одной из перевязок разговорились, и он узнал, что я помимо прочего на первом курсе прошел еще и медицинский учебный курс, на котором нам преподавали азы первичной медицинской помощи. После этого он окончательно сменил гнев на милость, встречал меня на процедуры доброжелательно, к концу первой недели уже сажал с собой в кухонном блоке завтракать, обедать и ужинать вместе, а с середины второй недели я стал помогать ему делать солдатам перевязки. На протяжении последующих полутора недель я настолько натренировался и показал себя с самой лучшей стороны, как способный начинающий медицинский работник первичного звена, что обо мне уже знали не только врачи санчасти, но и вышестоящей организации – военного госпиталя, откуда на прием солдат-пациентов приезжали военные врачи. Потом руководство решило оставить меня в санчасти в качестве санитара, и в свою учебную роту я после присяги и уже полностью вылечившись, больше не вернулся, остался в санчасти.

Продолжая раздумывать, я шел по улице Кирочной и продолжал выискивать какую-нибудь кафешку, хотелось все же разобраться с голодом, и увидел на противоположной стороне кафе «Виза», куда и направился. Внутри было тепло, и вкусно пахло едой. Не успел я занять свободный столик, каких здесь было в избытке, как рядом со мной очутился молодой официант, положивший передо мной меню. Долго я листать не стал и на красочной странице увидел творожную запеканку с изюмом, подозвал официанта и заказал запеканку и кофе «американо». А когда мне принесли, то с удовольствием стал поглощать вкусно приготовленный напиток и заедать его свежей творожной запеканкой, вновь погрузившись в мысли.

Около месяца мы отработали с Димой Синицыным в санчасти и в результате – подружились. Но затем наша совместная служба на медицинском поприще совершенно неожиданно завершилась. А дело было так. Как-то Дима отлучился из санчасти по своим делам, причем сделал это самовольно. Я знал, куда он пошел – в батальонный клуб культуры к своим друзьям, так же, как и он, служившим в роте обеспечения, но обслуживающим клуб. Они были по профессии и призванию художниками, поэтому им вменили в обязанности заниматься оформлением разных стендов, рисованием картинок, подготовкой досуговых солдатских мероприятий, показом фильмов по выходным. Дима ходил к ним часто и задерживался надолго. Так же было и в этот раз. Был вечер, и ничто не предвещало тяжелых последствий его временного ухода из расположения нашего маленького медицинского учреждения. Но как раз около семи часов в санчасть вздумалось зайти особисту батальона майору Чистову. Он вообще появлялся здесь крайне редко, да и то лишь для того, чтобы поточить лясы с начальником санчасти. А тут он оказался дежурным по батальону и, походя, зашел проверить обстановку в санитарной части.

Надо сказать, что врачи-офицеры, включая начальника санчасти старшего лейтенанта Громова, присутствовали в санчасти с восьми утра до шести вечера, а потом в начале седьмого уходили домой. И на все вечернее и ночное время санитарный инструктор оставался за старшего с самыми широкими полномочиями. Он мог самолично по своему усмотрению определять солдат на стационарное лечение, а также выписывать их по окончанию лечения или за недисциплинированное поведение. Этим частенько пользовались друзья санинструктора. И, когда утром приходил начальник санчасти, Дима докладывал ему, что положил на лечение тех-то и тех-то. Кого-то по делу в связи с болезнью, а нередко своих дружков. Старший лейтенант Громов был хорошим человеком, относился к таким вещам с пониманием и закрывал на это глаза.

С уходом Дмитрия в клуб санчасть временно оставалась без руководителя. А ведь все десять коек были постоянно заняты больными. Дима ушел, попросив меня, как санитара, за всем приглядеть.

Я сидел в приемном кабинете, когда почувствовал еле заметный сквозняк от входной двери, пробежавший по коридору. Кто-то зашел в санчасть, и я не знал, кто. Это мог быть солдат, пришедший за медицинской помощью или на перевязку, что часто случалось после окончания официального приемного времени. Я встал со стула из-за приемного стола, за которым сидел и смотрел армейский журнал, когда в дверном проеме, неслышно крадучись, появился майор Чистов. Войдя в кабинет, он быстро пробежал глазами по углам, как-будто хотел сходу найти что-нибудь неправомерное, но не увидев ничего для себя интересного, вцепился взглядом в меня.

– Где Синицын? – с предусмотрительной подозрительностью спросил он, сузившимися глазами взяв меня в прицел.

– Вышел по делам. Скоро вернется, – ответил я, немного опешив от этого внезапного и неожиданного вторжения, вытянув на всякий случай руки по швам и стоя без движения.

– Я посижу подожду, – сказал особист и, потеснив меня, уселся на стул, на котором я сидел еще минуту назад.

А мне ничего не оставалось, как уйти в процедурную, где я стал перекладывать медицинские инструменты в лоток для кипячения и стерилизации. Я, конечно, был расстроен, потому что никак не мог предупредить Дмитрия. Никаких шансов.

Дима не приходил, и тогда майор Чистов «поднял на уши» весь батальон, чтобы найти санинструктора. Отправить меня на поиски он не мог, так как в этом случае в санчасти никого из медицинского персонала не осталось бы.

Дима нашелся. Он, естественно, был в клубе, когда до него докатилась поисковая волна, и с ошалелым видом прибежал в санчасть к сердившемуся особисту.

Следующие пять суток Дмитрий Синицын провел на гауптвахте, откуда в санчасть уже не вернулся – его с роты обеспечения перекинули в роту охраны, и оставшийся срок службы он проводил с автоматом в руках на охранных вышках по периметру охраняемой засекреченной военной зоны.

В этот момент перед начальником санчасти был поставлен вопрос, а кто же вместо Синицына будет занимать должность санитарного инструктора. Тот с ответом не замедлил и назвал меня, как главного и единственного кандидата. К тому времени я полностью вошел в доверие медиков санчасти и госпиталя, и уже демонстрировал кое-какие умения. Узнав о моем прохождении медицинского курса в институте, вышестоящее начальство против моей кандидатуры возражать не стало, и мое назначение прошло быстро. На должность санитара поставили чудаковатого парня девятнадцати лет рядового Кваскина Василия. Вот так внезапно я стал санитарным инструктором, что, в общем-то, было полезно для меня, поскольку на этой службе я приобрел немалые медицинские практические навыки.

С Дмитрием мы оставались друзьями. Он регулярно захаживал ко мне в санчасть в гости, а разок как-то я его на десять дней определил якобы на лечение, и он неплохо отдохнул на больничной койке. С той поры после демобилизации мы долго не виделись, но время от времени общались по телефону. Правда, с последнего нашего разговора прошло немало времени. Я решил, что позвоню ему, но попозже.

Я доел запеканку, допил кофе, после чего подозвал официанта, расплатился и вышел из кафе на улицу.

Возле кафе «Виза» я свернул и двинулся по переулку Радищева, прошел мимо Преображенского собора, и дальше мой путь лежал по улице Пестеля до улицы Моховой. Уже совсем недалеко мне оставалось до моей квартиры.

На повороте на Моховую на перекрестке со светофором, ожидая зеленого света, стоял худой мужчина в коричневом пальто и держал на поводке средних размеров серую собаку. Собака сидела справа от него и ждала, когда пойдет хозяин. Со спины она казалась совершенной дворнягой. Остроконечные уши ее были прижаты назад и своим видом напоминали сложенные крылья птицы. Когда я собирался уже сворачивать, то увидел, как собака повернула голову и внимательно посмотрела мне в глаза. Морда у нее оказалась совсем не дворняжная, благородные брыли свисали по обе стороны головы, взгляд казался суровым и проницательным, уши по-прежнему плотно прижаты к голове. Я очень удивился такому несоответствию собачьей морды остальному ее туловищу.

Я миновал эту парочку, прошел мимо аптеки метров сто, и вот он – мой дом, зажатый между такими же старинными зданиями, Моховая, двадцать два. Я окинул дом взглядом сверху донизу, когда услышал за спиной хрусткие шаги, и тихий мужской голос меня спросил:

– Простите, а вы не подскажете, где находится дом двадцать два по улице Моховой?

От неожиданности я вздрогнул, обернулся и увидел перед собой того самого мужчину с собакой. Оказывается, он не перешел улицу, а последовал за мной. Собака стояла и все так же внимательно смотрела мне в глаза.

Мужчина выглядел по возрасту лет на пятьдесят пять. Был худощав, лицо слегка отдавало желтизной, имел пальто, застегнутое на огромные темно-коричневые круглые пуговицы, а на голову была напялена старомодная шляпа, наверное, шестидесятых годов.

– Не подскажете, где дом двадцать два, – переспросил он меня все тем же тихим голосом, как будто боялся показаться чересчур громким.

– Да вот же он, – ответил я с удивлением и показал на дом, на котором прямо перед нами висела табличка «улица Моховая, 22».

Он повернул голову, посмотрел на табличку, сделал обрадованное лицо, отчего оно сморщилось в гармошку, и слишком эмоционально воскликнул:

– Спасибо вам большое. А я думаю, где эта улица, где этот дом? Ну, как в песне, помните? Спасибо вам за помощь.

– Пожалуйста, – ответил я и отвернулся, собираясь идти ко входу.

Я подошел к решетчатым воротам, чтобы пройти во внутренний дворик, и обернулся. Мужчина с собачкой невозмутимо шествовали прочь от меня к пешеходному переходу, возле которого я их впервые увидел. Они явно собирались переходить на другую сторону улицы.

– Странный человек, – подумал я и опять повернулся к дому. Он имел светло-коричневого цвета фасад с розовыми вставками, между окнами первого этажа которого висела мемориальная гранитная доска с барельефом: «В этом доме с 1980 по 1995 год жил и работал композитор Валерий Александрович Гаврилин». Еще мне было известно, что раньше это был доходный дом архитектора Пеля А.Х. Проходя через ворота, я вспомнил, что еды в квартире вообще нет, и надо бы купить. Но потом решил, что сначала зайду в свое новое жилище, в котором не был около двадцати лет, осмотрюсь, а потом решу, что делать дальше.

Под аркообразным сводом я миновал распахнутые решетчатые старинные чугунные ворота и вошел во внутренний прямоугольный двор, по периметру которой располагались припаркованные автомобили. Вокруг дома и во дворе за двадцать лет особо ничего не изменилось. Поменялись только мусорные урны да скамейки. Свернув налево, я прошел вдоль стены и приблизился к подъезду. Две недели когда-то я жил здесь, по несколько раз на дню выходил и входил в этот подъезд и даже, кажется, помню его запах. Я подошел к металлической запертой двери, достал из сумки связку ключей, выбрал электронный ключ, приложил к домофону и вошел внутрь. Войдя, я понял, что здесь тоже мало что поменялось. Перила вроде покрасили. В подъезде меня встретила широкая лестница с затертыми ступенями с углублениями от тысяч и тысяч ног вдоль перил, кованные чугунные лестничные ограждения, увенчанные деревянным перилами с закруглениями на поворотах. Побеленные потолки с лепниной в виде диковинных растений. По углам с потолка на меня смотрели лепные головы сатиров с открытыми ртами. Их лица были искажены хохотом, будто они смеялись и вопили от веселого восторга. Но при этом глаза их оставались серьезными, контрастируя с нижней ликующей частью лица. В подъезде было тихо, чисто, сухо и пусто. Пахло какими-то засушенными растениями и борщом. Как тогда, давно.

Двадцать лет назад я был тут в гостях, а теперь, спустя много лет, пришел хозяином. Как-то до сих пор не верилось. Поднявшись на второй этаж, я повернул направо и уткнулся в дверь своей квартиры с хорошим номером – тридцать три. Дверь не была заменена на металлическое барахло, а оставалась та самая, старинная, которой уже больше ста лет, с резьбой и медной витиеватой массивной ручкой с маленькой головой льва на конце. Я стоял перед дверью, прислушиваясь к тому, что внутри квартиры. Там стояла полная тишина. В подъезде тоже было тихо, не слышны звуки с улицы. По сравнению с этой тишиной даже мое дыхание казалось шумным.

Я выбрал в связке ключ, вставил в замочную скважину старомодного замка, дважды крутанул и, открыв дверь, шагнул внутрь. Закрыв за собой дверь, я поставил на пол сумку и осмотрелся.

Ничего в прихожей не изменилось за десятки лет. Вообще ничего. Помещение образовывало ровный квадрат с высотой потолков три с половиной метра. Справа стоял старинный дореволюционный шкаф, за ним следовало трюмо с зеркалом. Слева тоже шкаф, такой же древний, а за ним виднелась дверь на кухню. С потолка, по периметру украшенного лепными узорами, на метр свисала люстра в пять рожков. Я включил свет, и все пять лампочек загорелись, сделав прихожую хорошо освещенной. Поскольку на улице стоял день, а помещение было достаточно светлым и без электрического света, я погасил люстру. Постоял в тишине, ощущая теплый запах давно запертого и непроветриваемого жилья. В воздухе чувствовалась смесь запахов старой мебели, одежды и прочих тряпок, лекарств.

Дальше, предварительно разувшись и скрипя подзатертым паркетом, я обошел квартиру. Налево от прихожей следовала кухня того же размера. Мебель здесь была такой же столетней и выполненной в одном стиле. Еще с той поры, когда я ухаживал за бабушкой, у меня было такое ощущение, будто вся мебель покупалась в стародавние времена одномоментно. Я спрашивал об этом у бабушки, но она как-то умудрялась подробности своей жизни и быта опускать и переводить разговор на другие темы. А так как я считал подобный вопрос неважным, то и не приставал. Посреди кухни стоял круглый стол, накрытый светлой матерчатой скатертью с бежевым узором, изображавшим греческих воинов времен аргонавтов. Вокруг стола на равном удалении друг от друга замерли деревянные стулья с высокими резными спинками. Стол стоял пустой. Зато по левой стороне кухни от окна до раковины в углу по шкафчикам, полочкам и тумбам размещалось огромное количество разной посуды и приспособлений для готовки еды. И посуда, и раковина были абсолютно чистыми. На противоположной стороне от входа располагалось высокое окно с очень широким подоконником, на котором стояли три горшка с засохшими комнатными цветами. В правом углу безмолвно высился холодильник, довольно современный. Пожалуй, он, телевизор, стиральная машина и пылесос с утюгом в квартире были единственными предметами, соответствовавшими нашему времени.

Были еще две раздельные комнаты, входы в которые вели из прихожей. Площадь первой от кухни комнаты составляла тридцать метров, второй – двадцать. Большая комната служила гостиной, маленькая – спальней. Окна кухни и большой комнаты выходили на улицу Моховую, а маленькой – во дворик. Между комнатами проходил небольшой коридор, являвшийся проводником к ванной комнате, в которой была ванна и туалет. Это помещение площадью составляло примерно шесть метров.

Обойдя квартиру, я решил, что надо бы ее проветрить и устроить небольшой сквозняк. С этой целью открыл окна в большой и маленькой комнатах, а потом еще и на кухне. Створки старых деревянных окон открылись послушно, но с треском. В квартиру сразу ворвался холодный воздух, и стало легче дышать. В большой комнате я сел в кресло, в подобном которому запросто мог сидеть Ульянов-Ленин, взял со стола телефон и набрал Алену. Ей сообщил, что добрался до адреса нормально, что уже в квартире, и сейчас буду наводить порядок. Разговор закончил словами о том, что скучаю и жду встречи. Потом позвонил маме и рассказал то же самое.

Весь день я занимался бытовыми вопросами. Сходил в ближайший продуктовый магазин, где купил продукты, мыло, гель для душа, шампунь, набор бритвенных одноразовых станков, туалетную бумагу, бумажные полотенца и прочее необходимое.

В квартире до самого вечера занимался уборкой, вытер пыль, подмел и помыл полы, залил моющими средствами унитаз, раковины и ванну. Перемыл и без того чистую посуду. В общем, привел свое новое жилище в комфортное для себя состояние. Оглядел квартиру и остался доволен. Пока все это делал, не заметил, как наступил вечер.

Не смотря на то, что весь день провел на ногах, я решил пройтись по вечернему городу проветриться. Я немного устал, поэтому готовить не хотелось, и в честь первого дня захотелось зайти в какое-нибудь кафе слегка отметить событие. Я оделся, выключил свет, запер квартиру и вышел на улицу. К моему удивлению, шел снег, и даже образовалось небольшое белое снежное покрывало, накрывшее землю, скамейку, машины.

Из спокойного и замершего двора я вышел на Моховую. Было шесть часов вечера, небо стало по ночному черным, но от хорошего освещения на улице было светло как днем. От дома я свернул налево, дошел до улицы Пестеля, перешел дорогу и неспешно двинулся в сторону Гагаринской улицы. Падал легкий снежок, мне навстречу шли или обгоняли меня спешащие домой с работы люди. Мимо сновали автомобили, часто и нервно сигналя друг другу или неаккуратным пешеходам. Вдоль домов по первым этажам тянулись витрины магазинов. Мне вспомнилось, как в раннем детстве мама, идя с работы вместе со мной, заходила в магазины. А я все ждал, что мы зайдем в единственный в нашем городе универмаг, где есть отдел игрушек. И, когда мы подходили к универмагу, я не просил зайти туда, а просто с надеждой думал, зайдем или пройдем мимо. И для меня было подарком, когда мы все же заходили, да еще именно в отдел игрушек, и мне что-нибудь перепадало, хотя бы по мелочи. Это был маленький праздник. На частые такие посещения рассчитывать не приходилось, потому что мама воспитывала меня одна, без отца. Вот эти вечерние светящиеся вечером большие окна магазинов напоминали мне то время.

Я дошел до Гагаринской улицы и на углу увидел небольшое кафе с названием «Вилка». Выглядело оно уютно, поэтому захотелось туда заглянуть. Внутри, как и снаружи, все выглядело довольно приятно. Половина столиков была занята. Хотелось сесть у окна. Я увидел один свободный стол у окошка и сел за него. Хорошее место, угол улиц Пестеля и Гагаринской хорошо просматривался, и можно было понаблюдать. Официант принес меню и удалился. Долго выбирать не хотелось, и я заказал отварной картофель со свиной отбивной, капустный салат, сто граммов коньяка и черный чай.

Когда принесли мой заказ, я выпил часть коньяка и принялся за еду, поняв в этот момент, что очень голоден. Мне было не скучно, мне вообще сейчас никто не нужен был. Хотелось быть одному и никому не звонить. Даже если мне сейчас кто-нибудь позвонил бы, то я бы не ответил. За исключением, мамы и Алены.

Я допил коньяк, доел картошку с отбивной и не спеша выпил чай. Торопиться мне было некуда, дома никто не ждал. На часах было начало восьмого вечера.

Расплатившись, я вышел на улицу и решил немного пройтись, далеко не уходя.

Побродив по вечернему городу примерно час, я вернулся домой. Во дворике я огляделся. Половина окон была темной. Пока бродил, ничего по поводу своего будущего бытия окончательно не решил, оставил на потом.

Войдя в квартиру, я запер дверь на ключ и небольшой старинный засов, прошел в большую комнату, включил телевизор и улегся на пузатый с деревянными подлокотниками диван, подложив под голову диванную подушку. Весь день я провел на ногах с самого раннего утра, от чего они ныли. Так я пролежал до десяти часов, смотря телевизор, а потом решил лечь пораньше.

Спать я собирался в маленькой комнате. Ну как маленькой, по сравнению с той квартиркой, которую я снимаю, это довольно большая комната, даже больше единственной комнаты в съемной квартире.

В центре спальни у стены стояла двуспальная массивная кровать с мощными закругленными деревянными ножками, слегка выступающими над кроватью. Постель была аккуратно заправлена и накрыта темно-коричневым одеялом. Я снял покрывало и постельное белье с кровати, отнес к стиральной машине в ванную. Поискал в комоде свежее стиранное белье, достал его и постелил. Раздевшись, я положил свои вещи на стул, стоящий возле угловой печи. Квартира, конечно, давно отапливалась батареями центрального отопления, но печь осталась нетронутой, как декоративный элемент комнаты. От пола до самого потолка она была покрыта узорной отполированной сине-белой плиткой. Топка плотно закрыта чугунной дверкой. Такая же дверка, но уменьшенных размеров, закрывала поддувало, расположенное под топкой.

Я включил торшер с матерчатым грибообразным балдахином и погасил верхний свет, сходил проверил закрыта ли входная дверь и, убедившись, что она закрыта, вернулся, лег в постель, укрывшись одеялом до подбородка, погасил торшер.

Не смотря на усталость, не спалось, я лежал и думал в темноте. Было тихо, только на кухне тикали настенные часы. Впервые я совершенно один спал в этой чужой для меня квартире. Я понимал, что со временем я привыкну, и это жилье перестанет быть для меня чужим. Мне, конечно, очень повезло, ведь не каждому неожиданно перепадает недвижимое имущество стоимостью около двадцати миллионов рублей. И тут фантазия начинает рисовать картины дальнейших перспектив. Продажа этой квартиры, затем покупка где-нибудь не в центре жилья поновее и вложение оставшихся денег в какой-нибудь бизнес. В этом месте картина распадается на сюжетные подкартинки. Другой вариант рисует продолжение жизни в этой квартире в историческом живописном районе северной столицы. На работу в Питере устроится легче, чем в моем городе. С этим проблем не должно быть.

Так мысли мои безмятежно текли и как ручейки ответвлялись и разбегались от основного русла в разные стороны. В какой-то момент, лежа в этой комнате своей квартиры, я почувствовал чье-то присутствие. Это понимание пришло внезапно и молниеносно. Я физически ощутил, что в помещении кто-то есть. В следующий момент периферическим зрением я уловил темное пятно на фоне двери. Все так же оставаясь по подбородок под одеялом, я тут же повернул голову в сторону входа в спальню. Волосы мои сами по себе зашевелились на голове. Волна нервных импульсов иголочками пробежала по телу от пяток до макушки от ужаса, нахлынувшего на меня в одну секунду. В мгновение мое тело бросило в жар, а глаза расширились до предела, чтобы максимально увидеть возникшую передо мной картинку. Я четко увидел темный человеческий силуэт на фоне дверного проема. Сам проем не был освещен, а темное пятно было темнее черноты проема. Кроме силуэта ничего невозможно было разглядеть. Я отвел глаза, потому что элементы темного на темном трудно уловить, а периферическое зрение порой может выделить важные детали.

Стояла полнейшая тишина, и все это длилось долгие секунды. Я лежал, не издавая звуков, боясь своими действиями спровоцировать на движение то, что в темноте угадывалось как человеческий силуэт. Сердце колотилось в груди, в жилах на висках мощными толчками била кровь. Вмиг возник вопрос к себе, может я забыл запереть входную дверь, и какой-то человек с непонятной целью вошел в квартиру и вот стоит. Но я вспомнил, как недавно проверил дверь и видел, что она заперта не только на ключ, оставшийся в замочной скважине, но и на внутренний засов. И, чтобы зайти внутрь, требовалось вынести дверь напрочь. Очень странная и нелепая ситуация крайне испугала меня и заставляла судорожно держать вспотевшими руками края одеяла, как будто оно могло спасти меня в случае нападения.

Но никакого нападения не было. Черный силуэт по-прежнему стоял, не шелохнувшись.

И только я захотел открыть рот, чтобы спросить – кто здесь, – как к своему ужасу увидел, что человеческий контур небольшими шажками двинулся ко мне. Помимо этих шагов я услышал цокот когтей. От всей этой необъяснимой ситуации и ужаса инстинктивно возник позыв скатиться с кровати и притаиться за ней, но что-то удерживало меня от лишних движений. Мой вопрос застыл на губах, а неизвестное существо остановилось у кровати, будучи все так же в деталях невидимым для меня. Просто темное человекообразное пятно.

Затем я увидел, как силуэт наклоняется ко мне. В этот момент вырисовалась шляпа на голове и знакомый мне голос тихо, как бы стесняясь, спросил в тишине:

– Извините! Вы не подскажете? Я ищу улицу Моховую, двадцать два. Это она?

Я не ответил, только утвердительно кивнул головой в темноте. По-видимому, увидев мой безмолвный ответ, прозвучал следующий вопрос:

– А какая квартира, не подскажете?

Тут я разлепил губы и пробормотал:

– Тридцать три.

– Огромное вам спасибо! – ответ прозвучал с неподдельной благодарностью. – Вы очень мне помогли! Спасибо!

Было очень темно, но я как будто четко увидел сложившееся в гармошку улыбающееся лицо. Хотя на самом деле увидеть в такой тьме было ничего невозможно.

– Спасибо! – и тень в шляпе двинулась прочь к выходу. Слева от него цокала по паркету тень небольшого четвероногого существа.

Выйдя из спальни, они свернули в сторону входной двери в квартиру, и все стихло.

Ни жив ни мертв, я выдернул руку из-под одеяла, схватил веревку, включающую свет торшера, и дернул, но свет не зажегся. Я попытался встать, но силы от ужаса меня оставили. Тогда я закричал и открыл глаза. По настоящему. Это был кошмарный сон.

Я лежал в темноте, а сердце продолжало бешено колотиться. Я будто чувствовал, что здесь рядом со мной вот только что было движение, что воздух еще наэлектризован чужим недавним присутствием и даже улавливается посторонний запах.

Включив свет, я вскочил с кровати и быстро вышел в прихожую. Входная дверь, конечно, была в том же состоянии, в каком я ее оставил, когда запирал. Тогда я зашел в кухню и посмотрел на настенные часы. Они спокойно себе тикали и показывали два часа ночи. Было очень тихо, и звуки улицы не проникали сюда. После такого кошмара, который еще гудел у меня в голове и не давал успокоиться, было трудно уснуть. Даже свет не хотелось выключать, как будто с темнотой видение вернется. Я лежал под одеялом с включенным торшером и размышлял. К чему этот сон. Наверное, целый день на ногах, новое место, новые впечатления сказались на моем сновидении, в котором меня посетил тот человек с собакой, встретившийся мне возле дома. Их странное поведение. Про адрес спросили, а потом ушли. Хотя, с другой стороны, ну спросил человек меня про дом, уточнил и так очевидную вещь, которую, может, не заметил, и пошел по своим делам, чтобы потом сюда вернуться. А моя память его зацепила и причудливо воскресила во сне.

Успокоившись, я погасил свет и через некоторое время уснул.


III


Утром я проснулся около девяти часов. Встал, сделал зарядку, умылся и пошел завтракать. На сковороде по-быстрому пожарил яичницу с сырокопченой колбасой, в турке заварил кофе. Пока завтракал, решил, что сегодня изучу и проведу что-то вроде инвентаризации содержимого шкафов и прочей мебели квартиры. Лишнее выброшу, а то, что представляет ценность в дальнейшем использовании, оставлю. Допив кофе, я приступил к намеченному делу.

На обнаружение каких-то реальных ценностей я особо не рассчитывал, потому что помнил, как скромно и без излишеств жила бабушка.

Сначала, я изучил содержимое шкафов обеих комнат. Мощные створки открывались с тугим скрипом. В шкафу маленькой комнаты я не обнаружил ничего интересного. Там лежали стопки постельного белья, пара одеял и пара подушек. Постельного белья была так много, что можно было сделать вывод о проживании в квартире не одного человека, а по крайней мере пяти, или бабушка набрала белья про запас. Во второй части шкафа висели старые, но чистые халаты, несколько бабушкиных платьев, юбок и кофт.

В одном из отделов шкафа большой комнаты были старенькие пальтишки, зимняя шубка из неопознанного мною зверька, в другом отделе стопками лежали книги. На первый взгляд, это были только художественные книги. На стопке книг стоял старинный глобус с бронзовым горизонтальным обручем посредине. А за глобусом у стены стояло что-то вроде средних размеров картины, накрытой темным покрывалом. Я достал картину, ощутив ее немалую тяжесть, положил на пол и снял покрывало.

Под материей оказалась не картина, а зеркало овальной формы, по контуру обрамленное позолоченной окантовкой. Во всяком случае, она имела золотистый цвет. По виду зеркало было очень старым. Я перевернул его с целью обнаружить что-нибудь интересное с обратной стороны. Но там не было ни надписей, ни этикеток, в общем, того, что проливало бы свет на время и место изготовления зеркала. Но мне показалось, что это дорогое изделие, за которое в случае продажи можно выручить неплохие деньги. Не то, чтобы я обязательно собирался его продавать, но просто отметил это обстоятельство про себя.

Мне показалось странным, что зеркало лежало в шкафу, ведь в ванной зеркала не было, а над раковиной из круглой пробки торчала крупная шляпка гвоздя, на котором явно когда-то что-то висело, и скорее всего это было именно зеркало. Тем более стиль оформления ванной комнаты очень подходил зеркалу, обнаруженному мною в шкафу. И я решил, что повешу его там, где ему самое подходящее место.

Я тщательно протер зеркальную поверхность и окантовку, отнес зеркало в ванную и повесил на гвоздь. Оно смотрелось так, будто здесь оно и должно висеть.

Вернувшись в комнату, я еще раз окинул взглядом распахнутый шкаф, но больше не обнаружил там ничего интересного.

Затем я перешел к письменному столу, стоявшему возле окна, из которого открывался вид на Моховую. За окном текла повседневная жизнь.

Стол представлял собой массивное тяжеловесное сооружение, стоящее на двух мощных тумбах, держащих толстую толщиной в пять сантиметров прямоугольную поверхность, покрытую зеленым сукном. На столе стояла старая, но не старинная настольная лампа, включающаяся шнурком, свисающим из-под стеклянного пузатого бело-мутного плафона. Поверхность стола смотрелась идеально чистой, будто ее недавно убирали. Даже пыль не видна. Вообще казалось, что стол этот сразу после покупки новым принесли в квартиру, поставили на это место, и с тех пор он недвижимо стоит здесь уже сотню лет.

Я подошел к тумбам и выдвинул поочередно ящики сначала одной, потом другой. Внутри лежали письменные принадлежности времен Хрущева. Много перьевых ручек, пара чернильниц, шариковые ручки, линейки, карандаши, стиральные резинки, скрепки. Пачка старых пожелтевших конвертов с письмами, аккуратно перетянутых шпагатом, с неизвестных адресов. Также в столе я нашел очень старые, дореволюционные фотографии, затертые от времени и многочисленных просмотров.

Я взял их и сел в кресло-качалку, стоявшую под пледом в углу у окна. Покачиваясь, начал смотреть. Я вообще очень люблю смотреть старые фотографии. Причем чем старше, тем лучше. Они действуют на меня магнетически. Мне в этих затертых изображениях все интересно. И предметы, и пейзажи, но больше всего люди, их лица, мимика, позы. Меня все это настолько завораживает, что я могу очень долго сидеть и рассматривать, каждую деталь. Другой человек посмотрел бы да положил. Но мой интерес не угасает так быстро. Я могу возвращаться уже к просмотренным фото, чтобы еще раз взглянуть, понять тот миг, когда сделан снимок, определить по лицам, какое у людей в то мгновение настроение. Вот я смотрю на фотографию, на которой изображена группка детей возле каменной стелы. На обороте снимка читаю – тысяча девятьсот тринадцатый год. Стела побелена и окружена крупными металлическим черными цепями. Между стелой и фотографом размещаются дети – девять мальчиков и четыре девочки. Четыре мальчика одеты как матросики, в белых брючках, таких же курточках, в разрезе которых торчат тельняшки, на шее матросские синие платки-галстучки с узелками. Так модно было одевать мальчиков в те времена. Кто-то из ребят смеется, кто-то хмурится от яркого света дня. На переднем плане на ступеньке сидит девочка лет девяти. Вид у нее немного сердитый, смотрит в сторону, упрямо подперев кулачком подбородок, как будто ее обидели или рассердили. С той поры прошло больше ста лет. Никого из них давно нет в живых. Они все выросли, прожили наверняка непростую жизнь, состарились и ушли из этого мира. А фотография навсегда оставила их детьми, на этом снимке. Всегда просмотр таких фото вызывает у меня грусть. Что-то похожее я испытываю возле поросших мхом могил. Жизнь, которая была, а затем прошла, остались только фото и могильные плиты. Но на тех снимках все еще живет, все еще впереди.

Больше ничего интересного в столе не было, и ценного тоже. Все, что достал из ящиков, я положил обратно в том же порядке.

Незаметно подошло время обеда, и я пошел на кухню. Долго возиться с приготовлением пищи не хотелось, поэтому я вскипятил в кастрюле воду, посолил и бросил в нее пельмени, одновременно поставил на огонь чайник.

Пообедав, я решил прогуляться, развеять голову. Выглянув через окно на улицу, увидел, что люди идут, зябко вжав голову в плечи, невольно демонстрируя, как им холодно. Поэтому я оделся потеплее, на голову нахлобучил теплую круглую темно-синюю шапку с надписью на английском языке – «спорт навсегда». Эта шапка у меня была не новая и осталась с каких-то соревнований по лыжам. На тех соревнованиях всем участникам давали такие. Она была хорошего качества, и вот уже несколько лет в холодные зимы согревала мою голову.

Выйдя на Моховую, я сразу понял, почему жались в одежду люди. Со вчерашнего дня очень похолодало, выпал и небольшим слоем лежал снег. Температура воздуха ушла в глубокий минус. К тому же в просеки улиц дул сильный по-холодному колючий ветер, от которого хотелось не гулять, а зайти в первый же попавшийся магазин или кафе, чтобы не шастать на свежем воздухе, а погреться в хорошо отапливаемом помещении. Но я не стал малодушничать, а, втянув голову в плечи, дошел по Моховой до улицы Чайковского, повернул налево и через некоторое время вышел на берег реки Фонтанки. Здесь я встал перед выбором – свернуть направо и дойти до Невы или повернуть налево и двинуться в сторону Невского проспекта. Но размышлял я недолго, потому что со стороны Невы порывисто подул ветер, и мысль взглянуть на главную реку города отпала. Повернувшись спиной к ветру, я не спеша пошел вдоль Фонтанки. Холод мешал наслаждаться прогулкой, но спиной к ветру брести было все же лучше, и я даже умудрялся наслаждаться архитектурными изысками зданий одного из самых красивых городов мира.

От взгляда на воду могло стать еще холоднее, но взор мой невольно опустился на водную поверхность, и тут я к своему удивлению увидел, что вода успела со вчерашнего дня за такое короткое время покрыться тонким слоем льда. Лед был открытым и темным, но кое-где ветер перемещал снежную крупу. Вид ее походил на то, будто кто-то пригоршней веерно рассыпал ее по ровной глади льда, покрытой белой сеткой трещинок.

Глядя на эту темную ледяную поверхность, я вспомнил случай из детства, когда мы с одноклассниками в четвертом или пятом классе пошли бродить в наш городской парк. Это было в Прейли, маленьком латвийском городке, в котором я вырос. Парк располагался в непосредственной близости от школы. Одного урока у нас не было, и мы решили не болтаться по школьным коридорам, а пойти побродить по парку.

Прейльский парк старый и очень красивый. В девятнадцатом веке его обустроил немецкий барон Борх. На его территории находится большой дом в неоготическом стиле, стилизованный под средневековый замок, каменная конюшня, дом слуг, семейная каплица или усыпальница для баронского рода. Через весь парк проходит местная речка Прейльупе, искусственно разветвленная в водную систему с островками, полуостровами, заливами, мостиками. Войти в парковую зону можно было через любые из трех ворот, открывающих подходы с разных сторон парка. В главные ворота парка упирается бульвар Яна Райниса, являющийся как бы уличным отрезком между воротами парка и Прейльским католическим костелом.

Тогда и сейчас парк был отличным местом отдыха, такой лесопарковой зоной, где одному или в компании можно побыть в красивом, уютном, хорошо обустроенном, но в то же время похожем на лес, месте. Этот участок как бы выхватили у чащи и обустроили, оставив смешанный лес и речку главными составляющими парка. А все остальное, постройки и прочие рукотворные воплощения человеческой художественной мысли, органично вписалось в созданную среду. Бесчисленное количество дорожек и тропинок делают пребывание в парке разнообразным. Я очень люблю наш парк и считаю его одним из самых лучших парковых мест. Во всяком случае, из тех, которые мне приходилось видеть. И, когда я бываю в Прейли, посещение парка является обязательным мероприятием в моей гостевой программе.

Так вот, я с другими мальчишками моего класса, всего нас было человек шесть или семь, отправились погулять по парку. На дворе стоял январь или февраль. Было холодно и снежно. Вообще, мы нередко в свободное время ходили сюда, где в холодное время играли в снежки, а в теплое – просто бродили и дурачились. Тогда как раз был подобный случай, когда мы просто не знали, чем заняться. Поэтому долго не думали. Куда идти? – а давайте в парк.

Вся парковая зона испещрена речными рукавами, наполненными медленно текущей, а кое-где стоящей водой цвета крепкого чая. Зимой в морозное время речка, конечно, одевала ледяной наряд и была либо просто подо льдом, либо подо льдом со снегом. В тот день лед был открытым, снега на нем не было вообще. Почти как сейчас на Фонтанке, когда я брожу вдоль этой питерской реки, берега которой одеты в гранит.

Сначала, мы просто носились по парку, смеялись, бросались снежками, фехтовали выломанными в кустах прутьями, толкались, ставили незаметно подножки, в общем, валяли дурака. Так мы прошли мимо полуразрушенной баронской конюшни, на которой висела табличка «охраняется государством», мимо мрачно торчащей из-под земли припорошенной снегом краснокирпичной кладки подвала, оставшегося от прежнего более старого барского дома. Дом был деревянный и очень давно сгорел, а кирпичный подвал остался. Внутри подвала валялись кирпичи, камни и высохшая листва. Потом мы миновали баронский дом-замок, угрюмо стоявший посреди серых деревьев, пустыми окнами-глазницами и провалами дверей глядящий на проходящих мимо людей. В конце семидесятых годов прошлого века там располагалась школа, и тогда замок сгорел из-за нерадивости уборщицы, неуследившей за растопкой печи. Она неудачно затопила печь и ушла проводить уборку помещений здания. Замок внутри полностью выгорел, в последующие годы почему-то не ремонтировался и представлял собой неприятное и даже зловещее зрелище, особенно в вечернее и ночное время.

Далее мы прошли небольшой искусственный речной канал, по тропинке углубились в парк, а потом двинулись между деревьев вдоль извилистого берега речного водоема. В центре одного из участков речной парковой системы высился островок, к которому вел деревянный мостик. На самом островке находилась круглая деревянная площадка, используемая как смотровая, а в прежние времена как танцевальная.

Но мы на островок в этот раз не пошли, а встали на противоположном берегу. Какое-то время мы стояли, обдумывая, что дальше делать, но потом кто-то сказал, что нам пора возвращаться в школу. И тут, не помню у кого, родилась идея не идти обратно в обход водоема, а пересечь его по льду напрямик, сократив тем самым расстояние до школы.

Некоторое время среди нас царило сомнение, стоит ли пробовать лед на прочность, и мы с опаской смотрели на открытую и свободную от снега ледовую поверхность. Сразу было видно, что лед недостаточно толстый, под ним виднелась темная вода. Я думал, что эту идею никто не одобрит, и мы пойдем в обход. Но, к моему удивлению, большинство согласилось, и, не долго думая, первый из нас понесся по льду к противоположному берегу, расположенному примерно в семидесяти – восьмидесяти метрах. Это был Сергей, и мне показалось, что лед пошел волнами под его весом. Он все время хрустел, пока Сергей бежал к другому берегу. Добравшись до заснеженной земли, самый храбрый из нас парень развернулся, громко выдохнул и развеселился.

– Давайте сюда. Все нормально, – заорал он нам, прыгая на месте.

Мы еще немного посомневались. Некоторые из нас откровенно трусили, ведь все видели, как прогибался и хрустел лед. Но через мгновение уже побежал Валера. Он несся как угорелый, а за ним явственно бежала белая трещина. Достигнув цели, он тоже крикнул нам:

– Бегите так же, по одному. Лед выдержит.

Так, по одиночке ребята стали перебегать. И с каждым разом трещина становилась явственней. Вокруг не было ни души, кроме нас. И я подумал, а что произойдет, если кто-нибудь провалится. Глубина в середине была около двух – двух с половиной метров. Не очень глубоко, но достаточно, чтобы даже взрослый человек мог утонуть, ведь выбраться на такой тонкий лед обратно представлялось почти невозможным. На нашем берегу остались только я и Вадим. Мы оба понимали, что бежать последними очень опасно. Под тяжестью перебежавших ребят образовавшаяся трещина выглядела пугающе.

– Ну что, трусы, чего стоите? – закричал с другого берега Серега.

Все перебежавшие засмеялись. Лед они миновали, рисковать больше им не надо было, страх прошел, и теперь веселились.

Но мы бежать не торопились, напряженно вглядываясь в ледовую поверхность, выискивая в ней ответ, можно бежать или нет, насколько опасно.

Я не успел уловить момент, когда Вадим решился и бросился со всех ног на другую сторону реки, где ребята махали руками и кричали – давай, давай.

Мне показалось, что хруст стоял неимоверный, а в трещину пролилась вода. Лед глубоко прогибался под весом Вадима, и я решил, что он не успеет добежать, даже отвернулся, чтобы не видеть этой ужасной картины, а исход определить по возгласам одноклассников. Через несколько секунд Вадим стоял на другом берегу среди ребят. Вид у него был крайне напуганный, и он не мог отдышаться от быстрого бега.

Я понял, что настала моя очередь и еще раз внимательно посмотрел на лед. Мне казалось, что он был настолько тонок, что его почти не было видно. Он угадывался только по трещинам, застывшем в нем мелким пузырькам и идеально гладкой поверхности, которой не могло быть у простой поверхности воды. Подо льдом на дне я видел застывшие в воде водоросли, уходящие вниз в глубину. Я представил себе, как бегу, лед трещит у меня под ногами, и на середине я проваливаюсь в ледяную воду и устремляюсь к водорослям на илистом дне, покрытом останками дохлых лягушек. Водоросли обволакивают меня, через толщу воды я вижу вверху застывший лед и пролом в нем, через который я очутился в воде. Даже через воду я слышу дикие крики своих одноклассников и понимаю, что никто из них не сможет мне помочь, они даже не смогут попытаться. Начнут звать взрослых на помощь, но вокруг никого нет. А когда они кого-то найдут, то будет поздно. Я буду лежать на дне старого водоема в мерзлой воде. А потом будут похороны, и весь класс будет грустно, уныло понурившись, стоять у вырытой могилы возле деревянного гроба. Вся эта чудовищная череда возможных событий вмиг пронеслась у меня в голове, страшные картинки молниеносно сменили друг друга. И я отчетливо для себя и бесповоротно понял, что нельзя этого делать, ни в коем случае нельзя бежать по льду. Страх сдержал меня, я развернулся и пошел в обход водоема от этого неприятного места.

Словно сквозь пелену я слышал, как ребята кричали: Олег трус. Но это было за пределами моего тогдашнего состояния. Я не пробежал по льду, но мое воображение сделало это за меня и ввело в такой шок, что я не заметил, как один дошел до школы. Там я и встретил одноклассников, тут же подвергших меня всяким дурацким шуткам и приколам. Потом они еще долго мне это вспоминали. Чувство досады за ситуацию у меня было, но все же я не жалел, что не ступил тогда на лед, и никому потом эту историю не рассказывал.

Я почти дошел до Невского проспекта, когда у меня зазвонил телефон. Пока я его доставал, мне примерещился тот мужичок с собакой в толпе. Пригляделся – показалось.

– Привет, Олежонок, – услышал голос Алены, которая, поприветствовав меня, тут же веселым голосом упрекнула меня, что, дескать, уже вторая половина дня, а ты мне не звонишь.

Она меня почти с первого дня называет Олежонок. Больше никто никогда меня так не называл. Я ей ответил, что все в порядке, с утра закрутился с делами в квартире, а сейчас вот решил пройтись по свежему воздуху, если воздух мегаполиса можно назвать свежим. Во всяком случае, не квартирным.

Алена начала мне рассказывать про свою учебу, про подготовку к зимней сессии. И пока она щебетала, я понял, что мне ее не хватает, ее присутствия, что я соскучился. И она в конце разговора изменившимся голосом сказала, что тоже скучает, ждет встречи. Я попросил ее приехать, как сможет, в какие-нибудь ближайшие выходные, сказал, что целую. А она ответила, что тоже меня целует. Отключив телефон, я почувствовал грусть. Окружающий меня город помрачнел, как-то внезапно порастерял последние краски. И вот в таком внутреннем меланхолическом состоянии я вышел на Невский проспект. Домой идти не хотелось, а само собой решилось еще побродить по городу, пока тоска не развеется и не оставит в покое внезапно нахлынувшая хандра.

Ничего вокруг не замечая, я некоторое время брел по Невскому проспекту среди вышагивающих по своим делам прохожих. Ноги вывели меня к реке Мойке, потом повернули, и я медленно без всякой конкретной цели пошел вдоль реки. Я ни о чем не думал, шел в грустном забытье. Но это только в этот момент. Обычно я даю волю своему воображению и мысленно рисую перед собой фантазийные картины, какие-то жизненные ситуации, иной раз совсем фантастические. Например, я вдруг ощущаю себя самым могущественным человеком в мире. Мимо проносятся люди и машины, но никто не удостаивает меня даже взглядом, не хочет уделить даже малейшего внимания, потому что думает, что я обычный человек. Но я то знаю, что являюсь центром этого мира, и, если мне заблагорассудится, то могу враз изменить жизнь этого города, населяющих его вот так вот просто бегущих мимо людей, сделать так, что все они будут заискивать передо мной, пытаться исполнить все, что я захочу, дабы заслужить хотя бы взгляда, мимоходного моего внимания. Все будут понимать, кто для них самый главный, самый важный человек, от которого зависит все, существование, стиль жизни, их самих и всех, кто им дорог. Я начинаю замечать для себя, что мой вид при этом меняется. Я важно и степенно вышагиваю по улице, мои движения становятся вальяжно-плавными, взгляд мудрым, всепонимающим, как бы таящим в себе знание о том, как все вмиг может измениться, стоит мне только захотеть. При этом я знаю, что ничего менять не собираюсь. Потому, что не хочу. И только в этом все дело, просто в отсутствии такого желания.

Так продолжается до тех пор, пока какое-нибудь резкое движение в толпе, сигнал автомашины или что-то подобное не вырвет меня из этого погружения в себя, фантазийное наваждение исчезает. Я понимаю наивность и даже детскость этих мыслей, но ничего с ними не могу поделать. Они как внезапно нахлынули, так и ушли.

Могу мысленно переконструировать место, в котором нахожусь в данный момент. Например, увижу некомфортный сквер или парк и начинаю фантазийно обустраивать дорожки, ставить вазончики с цветами. Вот там вот разместится фонтан, а там удачное место для скамеек.

Примерно еще два часа я прошагал по улицам, бездумно сворачивая то на одну, то на другую. И тут увидел, что нахожусь на Моховой. Огляделся, рядом столовая, почувствовал голод и зашел. В столовой я взял тефтели с пюре, салат из свеклы и компот из сухофруктов. Пока ел, понял, что невкусно. Я вообще заметил, что в наших столовых редко, когда бывает вкусно. Они будто выполняют функцию простого набивания желудков. Съел человек что-то, даже вкуса не поняв, утолил голод и ушел. Мне кажется, это неправильно.

После столовой я сразу пошел домой. Зашел в квартиру, ноги, только миновав порог, внезапно стали тяжелыми, и только в этот момент я понял, как устал. Сняв верхнюю одежду в прихожей, я прошел в комнату и переоделся в свой черный спортивный костюм, который когда-то купил для бега или езды на велосипеде. Затем лег на диван, включил телевизор и не заметил, как после протяженной прогулки задремал.

Дремал я недолго, проснувшись, пошел в ванную комнату ополоснуть и освежить лицо.

В ванной включил холодную воду и в неярком освещении посмотрел на висящее передо мной старинное зеркало. По краям зеркального овала чернели многочисленные точки, свидетельствовавшие о старости или о плохом хранении зеркала, возможно, о том и другом одновременно. Зеркало было заправлено в позолоченную раму, подобной тем, в какие вставляют картины. Рама была потертой, покрытой мелкими трещинками, представляла собой переплетение золотистых лилий. В целом, зеркало создавало впечатление детища кропотливой и трудоемкой работы хорошего мастера, выглядело добротно, богато и вычурно. Поразглядывав этот любопытный предмет, я склонился над раковиной и пригоршнями воды охладил себе лицо, смывая сонное состояние. Постояв так согнувшись, я еще раз сполоснул лицо, взял с крючка на стене полотенце и хорошенько вытер физиономию, ощущая, как проходит сон, и приходящую свежесть.

Повесив полотенце на крючок, я снова взглянул на себя в зеркало.

Проявившуюся перемену я заметил не сразу. Но, когда она выплыла на поверхность, я поначалу не понял, в чем дело. В зеркале я стоял, опершись на раковину обеими руками, и вглядывался в свое отражение. Вроде все то же самое, но ощущение произошедшей метаморфозы меня не продолжало покидать. Я все понял, когда встретился сам с собой глазами. И в тот же момент отпрянул от зеркала и выбежал из ванной комнаты, задев и уронив с крючка полотенце. Это было настолько ошеломительно и странно, что я опомнился только в большой комнате, где очутился в мгновенье ока.

Лишь остановившись у окна, будто бы ища у открывшейся улицы поддержку для себя, я смог обдумать и понять увиденное. Определенно, то, что смотрело из зеркала на меня, был не совсем я. Практически во всем это было, конечно, мое отражение. Но единственной деталью, заставившей меня выскочить из ванной, были глаза. Вернее, глаза не были моими. Не то, чтобы они изменились. Это вообще были не мои глаза. Сквозь них на меня внимательно глядел совсем другой человек. Взгляд был жесткий, но в то же время умный и проницательный. Еще он показался мне суровым, но не враждебным. Вообще, что за чушь! Сюрреализм какой-то!

Медленно я вернулся к ванной комнате. Дверь осталась приоткрытой, струйка воды из крана продолжала литься, через щель в двери я видел, что свет продолжает гореть, поскольку я его не выключил, а на полу лежит упавшее полотенце. Я приоткрыл дверь и с опаской сбоку посмотрел на зеркало. В нем виднелось отражение противоположной стены, покрытой керамической белой плиткой и ванная занавеска. Шаг за шагом я вышел перед раковиной, встал напротив зеркала, выключил воду и медленно поднял глаза на свое отражение.

Все тот же чужой взгляд был устремлен мне прямо в глаза. Тусклый свет не давал мне рассмотреть цвет зрачков, но их настроение я определенно понимал. Взгляд был живой, осмысленный, я бы даже сказал, мудрый какой-то. Он был по-прежнему суров, но в нем появилась едва заметная тень добродушия. Глаза не мигали, просто глядели на меня, а мои собственные будто бы растворились и куда-то подевались в зеркальном отражении. Все настолько было противоестественно и дико для меня, что я не выдержал и вышел из ванной, выключил свет и через считанные минуты, уже одетый потеплее, стоял на улице под окнами своего дома.

Возвращаться в квартиру категорически не было желания. Увиденная в зеркале жуть пугала меня. Рука сама нащупала в кармане телефон, и я набрал своего армейского приятеля Дмитрия Синицына. Тот быстро ответил:

– О, привет, Олег! – приятель что-то жевал. – Ты где сейчас?

– В Питере. Ужинаешь?

– Да, дружище, только сел после работы. А что в Питере делаешь? Дела или проездом?

– Нет, у меня теперь здесь свой объект недвижимости образовался. Вот второй день как я в своей новой квартире осваиваюсь.

– А что за квартира, где?

– Слушай, может встретимся сейчас? Ты сильно занят? Могли бы все и обговорить.

– Да ну, я живу один, – долго не раздумывая, ответил Дима, – сейчас ничем не занят. Вот сел поесть, да телевизор смотрю. Давай, приезжай.

– Хорошо. Скинь мне свой адрес на всякий случай по СМС.

– Ок, жду, – и Дима отключил связь.

Телефон звякнул, я открыл сообщение, прочитал адрес и пошел к станции метро «Чернышевская».

Дима жил недалеко от станции метро «Автово» на улице Маринеско в девятиэтажном доме на седьмом этаже. К нему я приехал около девяти вечера. Поздновато вроде, но бесцельно блуждать по холодному вечернему городу в данный момент не было ни малейшего желания. То, что Дима жил один и не был обременен семьей, для меня сейчас оказалось на руку. Пока ехал в метро, а потом добирался до дома приятеля, я все думал о случившемся. Мне нужно было разобраться, что произошло. Вариантов было несколько. Первый и нежелательный – я тогда возле бани на ступеньках судьбоносно приложился затылком, и теперь с моим мозгом не все в порядке. Тем вечером я кратковременно выключился, а теперь вот появились галлюцинации, которые, возможно, будут продолжаться и досаждать мне. Если эти видения повторятся, то понадобится обратиться к врачу. В этом нет ничего хорошего, и неизвестно, что в связи с этим будет ждать меня в дальнейшем. Второй вариант представлялся мне зловещим и мистическим – все дело в зеркале. Оно явно старинное и таит в себе некую тайну, которая начинает проявляться, и опять же непонятно как это все дальше себя покажет, насколько это опасно. Недаром зеркало хранилось, будучи спрятанным в шкафу. Третий вариант тоже зловещий и непонятный – дело не в зеркале, а в квартире. Зеркало лишь часть и первая демонстрация мистической паутины, которая может проявиться в любом месте моего нового жилища, когда ей заблагорассудится. Жить, постоянно ожидая каких-то жутких случаев, крайне неприятно и нежелательно. Кроме этих трех вариантов мне пока ничего не приходило в голову. Все это портило настроение. Вот тебе и квартира в центре Санкт-Петербурга. Жилье с обременением, так сказать. Зато даром, с горечью думал я. Да уж. К дому Дмитрия я подходил уже совсем в состоянии уныния. Может быть зеркало убрать обратно в шкаф, и на этом все кончится? Небольшая надежда. Хотя, если дело в проблемах с моей собственной головой, тогда это ничего не решит.

На лифте я поднялся на седьмой этаж и позвонил в квартиру. Дмитрий открыл дверь, впуская меня внутрь своего жилища. В прихожей мы крепко по-товарищески пожали друг другу руки и обнялись. Мы не виделись очень давно, и мне сразу бросилось в глаза то, что димина черная шевелюра превратилась в лысину. Как и прежде, он был худ в плечах, потому что не любил спорт, да и просто имел такой физический склад. Мой приятель был на три года моложе меня. Когда я пришел служить в армию после института, он уже отслужил год, и ему было девятнадцать, а мне двадцать два. Сейчас я отметил про себя, что нахожусь в лучшей физической форме, чем он. Из одежды на нем была серая майка, висящая на плечах, но обтягивающая круглый крепкий живот. Еще на нем были черные спортивные штаны, на ногах шлепанцы.

Дима был очень рад встрече. Жил он в малогабаритной квартирке один. Женщины в его жизни присутствовали, но ни разу он не был женат. Его все устраивало, жил как хотел, никто его не контролировал. Родители проживали отдельно и не рядом.

Я дома был у него впервые. Квартира простенькая, без евроремонтов, особо ничем не примечательная. Когда я прошел в большую комнату, то увидел, что Дима за время моей поездки к встрече подготовился. У дивана перед телевизором стоял столик, накрытый большой салфеткой. На нем стояли тарелки с нарезанной колбасой, сыром, свежими огурцами и хлебом, открытая полулитровая банка с маринованными корнишонами. Помимо этого, виднелись две пустые тарелки с покоящимися возле них вилками и ложками. Посреди стола важно стояла бутылка финской водки с двумя рюмками.

– Олег, проходи и садись, – жестом добряка-хозяина он пригласил меня сесть на диван, – сейчас я принесу нам картошечки с тушенкой. Будем есть и говорить.

С этими словами он ушел на кухню и через минуту вернулся с кастрюлей, из которой валил пар. Водрузив ее на подставку на углу стола, большой ложкой Дима положил картошку в тарелки, потом накрыл кастрюлю крышкой и сел на диван.

– Ну что, надо сначала за встречу, – объявил он, разливая по рюмкам водку.

Мы чокнулись, выпили. Не дожидаясь, пока приятель меня начнет расспрашивать о моем житье-бытье, я, как вежливый гость, попросил его рассказать о себе. Дмитрий сообщил мне, что на жизнь зарабатывает тем, что работает в фирме по установке натяжных потолков. Не сильно большие деньги, но жить можно. Есть у него старенький автомобиль «Опель». Сообщив о наличии транспортного средства, Дима подвел меня к окну и указал на длинный ряд припаркованных автомобилей, дескать, вон он, седьмой справа. Я не разглядел, но кивнул, мол, понятно. Дмитрий по-прежнему живет один, хотя, возможно, это временно. Есть у него женщина, возрастом тридцати двух лет. Они встречаются около полугода. Вполне может быть, что в ближайшем времени они начнут жить вместе на его квартире. Но полной уверенности в его словах я не почувствовал. Видно было, что колеблется с решением, недостаточно ему оснований пока, но он почти готов. А в остальном у него без изменений.

– Ну, рассказывай, как живешь, чем занимаешься, что с квартирой в Питере, – пригласил он, в свою очередь, меня пооткровенничать и выложить, что накопилось.

Поэтапно, шаг за шагом и не торопясь, я рассказал о своей жизни, прошедшей с момента нашего последнего разговора, как о новой непросмотренной Димой серии моего личного сериала. Собственно, больших достижений в моей жизни пока не было. Личная жизнь, благодаря Алене, начала вот только сейчас складываться. Поскольку мне не терпелось поделиться новостями и посоветоваться по поводу питерской квартиры, я максимально сжато осветил свой жизненный путь и перешел к тому вопросу, который меня сейчас по настоящему волновал. Я рассказал о бабушке, о наследстве, о квартире, о том, где квартира находится и что из себя представляет, в каком состоянии, как я вступил в наследство. А потом уже я выложил ему информацию о случившемся со мной сегодня происшествии.

Пока я рассказывал, мы почти допили бутылку водки. Я говорил, Дима задавал вопросы по ходу рассказа, и примерно через равные промежутки времени я замечал, что рюмки в очередной раз наполнены.

Когда я договорил о взгляде из зеркала, Дима помолчал, внимательно на меня посмотрел и долил останки водки. Мы выпили, закусили и некоторое время молчали.

– Я думаю, – глядя на меня, сказал мой армейский приятель, – дело в тебе, а не в мистике. Люди слабые существа. Легко подвержены физическому воздействию. Спрыгнул не так – сломал ногу, свалилось что-нибудь на руку – перелом. Ударился или ударил кто-то в живот – разрыв, например, селезенки. Нам очень легко причинить вред. А голова, пожалуй, одно из самых слабых мест. Твоя проблема, вполне возможно, связана с тем падением. После удара с тобой что-то произошло. К тому же смена обстановки, старинная квартира, старые вещи, твоя впечатлительность. Все это наложилось и дало такой эффект. Мистика тут не причем. Ситуация со стороны выглядит фантастично, но, думаю, здесь все банально и связано с твоим организмом.

– И что мне дальше делать, – спросил его я.

– Пока ничего. Поживи, посмотри. Если что-нибудь подобное опять случится, то тогда только к доктору. И, знаешь что, на всякий случай, убери зеркало обратно в шкаф. Или избавься, продай. Короче, надо, чтобы оно исчезло из твоего поля зрения. Возможно, оно провоцирует этот твой психологический слом. В зеркале, конечно, ничего нет, просто так на него реагирует твой мозг. Давай вот что, мы с тобой еще выпьем.

Тут Дмитрий, не дожидаясь моего ответа, встал и ушел на кухню, а вернулся оттуда с запотевшей бутылкой все той же финской водки. Приятель с хитринкой подмигнул мне и снова уселся рядом на диван.

– А тебе завтра не надо на работу? – с сомнением спросил я.

– Сегодня же пятница. Значит завтра – суббота, выходной, – удивленно глядя на меня, сказал он.

– Забыл. А можно у тебя сегодня переночевать, – спросил я, – а то сейчас особо не тянет возвращаться. Да и поздно.

– Да без проблем, – ответил Дмитрий и обвел окружающее пространство рукой, – уж для одного гостя места здесь хватит.

После этого он откупорил бутылку и разлил водку по рюмкам. Я посмотрел на это с повторным сомнением, но потом мысленно махнул рукой – а может оно и к лучшему сейчас.


IV


Утром я проснулся на диване в большой комнате, где спал без спальных принадлежностей, накрытый пледом и с диванным валиком вместо подушки. Голова после вчерашнего не болела – вот что значит хорошая финская водка. Столик еще с вечера мы убрали. По квартире плыл запах кофе, а на кухне погромыхивала посуда.

Я встал, потянулся и зашел на кухню.

– Здорово, – поприветствовал меня армейский приятель, – кофе будешь?

– Здорово, я не против, – зевнув, ответил я.

Мы выпили по кружке свежесваренного натурального кофе и съели по паре бутербродов с колбасой и сыром.

– Дим, а ты не хотел бы проехаться со мной до моей квартиры, – спросил я, – а то как-то одному туда возвращаться неочень хочется.

Дмитрий подумал и ответил, что в общем-то он не против, но не надолго, потому что нужно съездить к родителям помочь собрать новый купленный вчера ими комод. Я этому обрадовался. Мы собрались и на автомобиле приятеля отправились ко мне на квартиру.

Когда мы зашли в мое жилище, Дмитрий, осмотревшись, не без явной зависти, сообщил мне, что квартира впечатляет в хорошем смысле, просторная и удобная, а еще больших денег стоит. А потом он попросил меня показать ему ванную комнату, в которой располагается эпицентр моих страхов.

Мы подошли к ванной, я включил свет и открыл дверь. Дмитрий с невозмутимым видом зашел внутрь, встал перед раковиной и посмотрел в зеркало. В ту же секунду его лицо исказилось в диком ужасе, и он закричал. Я в панике собрался сорваться с места, но крик приятеля сменился смехом.

– Да успокойся. Я пошутил, – сказал он, смеясь, – нет тут ничего. Сам посмотри.

– Тоже мне шутник, – в сердцах ответил я, заходя в ванную.

Не без опаски я заглянул в зеркало, пытаясь в тусклом свете увидеть чужой взгляд. Но вместо суровых глаз я рассмотрел свои собственные, которые испуганно и немного ошалело пялились на меня из глубины зеркального овала. Я в своем отражении был такой как есть, и никаких метаморфоз с моим лицом не происходило.

Дмитрий глядел на меня с сожалением.

– Да уж, дружище. Встряхнуло тебе голову. Сразу видно, что тебе и в самом деле что-то привиделось. Поэтому, во избежание рецидива, рекомендую зеркало убрать, чтобы не мерещилось разное.

Я почти успокоился, но в зеркало смотреть избегал. И меня можно понять. Представьте, вы, будучи абсолютно один в квартире старого дома в вечернее темное время, видите, как из старинного потрескавшегося от времен зеркала на вас смотрят не принадлежащие вам чужие глаза. И это зеркало не новодел, в который можно вмонтировать какую-нибудь голографическую шутку, целью которой является подурачиться и слегка напугать человека, а очень старая работа. Кто сможет к такому спокойно отнестись?

После того, как Дмитрий ознакомительно осмотрел квартиру, мы прошли на кухню, где попили чай. Затем армейский приятель пожелал мне эмоционально не перенапрягаться, сказал, что ему пора к родителям, оделся и пошел к двери.

– Если что, звони, – заявил он мне на прощание, пожал руку, подмигнул и вышел.

Общение с Дмитрием и его посещение моей квартиры на меня положительно повлияли. Во всяком случае, на душе стало спокойнее. Но не вполне. Проблема-то, будь она психического свойства или мистического, оставалась и могла проявиться в любой момент.

Нужно развеяться, решил я, оделся и пошел в Музей музыки – Шереметевский дворец, расположенный между Невским проспектом и улицей Чайковского на набережной реки Фонтанки. Я много где бывал, а там не приходилось, но давно хотел туда сходить. Располагался дворец неподалеку, поэтому путь мой был недолгим. Его желтое здание располагалось в глубине улицы между соседствующими домами. Территорию при дворце от улицы ограждал забор с массивными воротами посередине. Просмотрев в течение двух часов экспозицию из разнообразных музыкальных инструментов и ознакомившись с внутренним убранством одного из самых старинных дворцов Санкт-Петербурга, я снова отправился бродить по городу. Зашел в Казанский собор, в темном зале которого я нашел икону Николая Чудотворца и поставил свечку, попросив у святого поддержки. Потом снова очутился на улице. Было холодно, по ощущениям примерно минус пять градусов. На дворе было четвертое декабря, полдень субботы. В выходной день толпы людей без особой суеты двигались по Невскому проспекту.

Небо сплошь было покрыто низкими тяжелыми облаками, отчего здания казались серыми и невеселыми. В душе у меня тоже не было веселья. Я брел по Невскому проспекту, лавируя между встречными людьми, и думал. О себе. Вот мне сейчас тридцать пять лет, это, наверное, середина жизни. Семьей, детьми пока не обзавелся. На свое жилье самостоятельно не заработал, на автомобиль – то же, зарплата нищенская. Работа не нравится. Что я хорошего в жизни сделал, чем и кому запомнюсь? Как там в литературе, во мне проснулись терзания маленького человека? Хожу один маленький человечек по большому городу огромной страны. Вот в моей жизни нарисовалась квартира, ставшая моей. Чья это заслуга? Моя? А сам чего добился? Превратился в архивного червя. Так неприятно стало на душе, будто кто-то схватился за невидимую меланхолическую струну, расположенную где-то во мне, и стал по ней стеклянным осколком водить, и пошли неприятные тоскливые колебания по всему телу. От этого стало еще холоднее. Я шел и кутался в куртку, в шарф, глубже нахлобучил свою шапку с глупой надписью. В моей жизни не видно было никаких перспектив. Во всяком случае, раньше. Но сейчас проявилась возможность что-то поменять. Личная жизнь налаживается, есть Алена. К тому же я стал счастливым обладателем собственной квартиры. И неважно, как она стала моей, главное – честно. У меня появилась реальная и может быть единственная возможность начать жизнь как бы по новой, с чистого листа. И строить так, будто раньше ничего не было, этого серого и никчемного существования без перспектив. Я буду жить в другом, большом городе, там, где мне нравится. Нужно только мобилизоваться и придумать, что делать дальше. С прежней работы я уволюсь и перееду сюда, в Питер. А что меня держит на прежнем месте? Пустота там только. Вполне возможно, что здесь настоящая жизнь только и начнется, без буксования вхолостую на одном месте. Теперь все наладится.

Не давала покоя мысль про зеркало. Прав, наверное, Дмитрий, надо от него избавиться. Убрать обратно в шкаф? Продать? Оно может хороших денег стоить. По крайней мере, так оно выглядит. Надо с кем-нибудь посоветоваться или показать. Продешевить тоже нельзя. А для начала все-таки надо удалить из поля зрения, дабы неприятных повторов не было и не нервировало. Ежели я у бани повредился головой, чего не хотелось бы, то это в любом случае проявится. Тогда придется идти к соответствующему специалисту. Выходит, мистика предпочтительнее для меня, чем внезапно возникший физический дефект. Хотя это полный бред.

От мыслей, а может немного и от вчерашнего застолья, стал чувствовать головную боль. Она проявилась в виде пульсацией в висках. Может быть, кровяное давление повысилось. В последнее время оно стало часто меня беспокоить, в особенности, когда понервничаешь. Посмотришь новости по телевизору и чувствуешь, как голова тяжелеет, столкнешься с житейскими неприятностями – то же. Я даже купил тонометр и мерю себе давление ежедневно. Прибор демонстрирует, что у меня не все в порядке со здоровьем. Хотя вполне молодой еще, веду здоровый образ жизни, не курю. Сходил не так давно к врачу, он прописал мне соответствующие таблетки. Теперь их пью, иногда пропуская приемы.

Придя в квартиру, разделся, прошел в маленькую комнату, где у меня лежал тонометр, взял прибор и измерил давление. Как и ожидалось, оно было повышенным. Сварил макароны с сосисками, пообедал. Потом выпил таблетку, решил почитать, достал книгу Уилбора Смита и лег на диван. Этот автор пишет легко, в приключенческом ключе, и, когда его читаю, отдыхаю. Прочитав пару десятков страниц, я почувствовал, как глаза мои слипаются, отложил книгу и через короткое время уснул.

Проснувшись, я увидел, что на улице стемнело, встал, прошел в большую комнату и включил настольную лампу на письменном столе. Свет лампы таким образом высветил из сумерек комнату и преобразил ее вид, что у меня на секунду создалась иллюзия, будто я переместился во времени на сто лет назад. Таинственные густые тени выглядывали из-за всех предметов, стояла тишина. И только современный телевизор мешал полноте моего фантазийного погружения.

Надо было освежить лицо, и я пошел в ванную комнату. Вся квартира пребывала во мраке, кроме большой комнаты, где горела настольная лампа. От этой темноты было неприятно, да и недавнее видение не давало покоя, поэтому я включил свет в прихожей, а потом уже в ванной. Не без опаски, я вошел внутрь и встал перед зеркалом. Поднял глаза и посмотрел на себя. Как это ни было дико, но на меня опять взирал все тот же чужой взгляд. Внутри у меня все упало, надежда оборвалась. Получается, проблема никуда не делась и, наверное, не денется, если я сам ее не решу. Прямо сейчас. Надо снять зеркало и убрать его обратно в шкаф, где оно и покоилось. Странно, что от него раньше не избавились, а просто спрятали. Впрочем, вполне вероятно, что оно имело какую-то семейную ценность, и окончательно от него избавляться никто не собирался. Хотя проблема эта определенно существовала и раньше, что повлекло помещение зеркала в глубину шкафа. Но если все таки дело не в зеркале, а в моей голове.

Чужие глаза продолжали внимательно смотреть на меня. Я решился и протянул руки к зеркалу, намереваясь снять его с гвоздя.

– Не нужно, – услышал я негромкий хриплый голос. Он раздался внезапно в полной тишине.

Мои руки застыли на половине пути, а сам я удивленно глядел на себя в зеркало.

– Не нужно, – повторил голос, и мои руки сами по себе опустились, а волосы начали шевелиться на голове от ужаса.

– Что? – спросил я неизвестно у кого, ведь кроме меня в ванной, да и во всей квартире, никого не было.

– Нам стоит поговорить, – предложил хриплый голос. Он звучал доброжелательно, но твердо, – пройдите, пожалуйста, в большую комнату. Там нам будет удобно.

– Кто это говорит? – слабо спросил я.

– Идите – идите в комнату, – вновь предложил голос, и я понял, что бесполезно спрашивать, а надо идти.

И я пошел. Лоб и ладони вспотели от страха и нереальности ситуации, но я безропотно пришел в большую комнату, сел на диван и стал ждать, что будет дальше.

В комнате я был один. Тени от мебели, казалось, приобрели зловещий вид, как будто были не на моей, а на чужой стороне. Хотелось включить верхний свет, но у меня возникла убежденность, что не надо этого делать.

Я сидел и ждал.

В какой-то миг, не уловил, в какой именно, шестым чувством я отметил чье-то присутствие в комнате, где только что находился совершенно один. И я абсолютно точно знал, что в кресло в углу кто-то сел. Никакого движения не было и в помине. Ни звуков, ни движения воздуха. Визуально ничего не сместилось. Просто я знал и все. Еще я понимал, что присутствующее здесь нечто возникло только сейчас. Это понимание пришло само по себе, но более мне ничего не открылось.

По-прежнему царила тишина. За окном был вечер, шел снег, на улице горели фонари, шум города сюда не проникал. Я молчал, ожидая продолжения. И оно последовало.

– Добрый вечер, Олег Сергеевич, – нарушил тишину тот же хриплый тихий голос, – настала пора нам познакомиться.

Недолгая пауза.

– Меня зовут Илларион Федорович. Вам меня не нужно бояться. Даже скажу больше, и опасаться тоже. Хотя, думаю, вам пришлось немного испугаться. Впрочем, это и понятно. Я вовсе вам не враг, а наоборот. И разговор наш, как вы можете догадываться, происходит неспроста. Вы большой молодец и смелый человек. Другой бы на вашем месте бросился прочь из квартиры куда подальше. А вы даже не выглядите таким уж напуганным. Хотя это внешняя сторона. Ваше реальное внутреннее состояние я знаю. Честно говоря, о вас мне все хорошо известно. Вся ваша жизнь передо мной как подробная анкета, поэтому мне и спрашивать у вас, собственно, нечего. Вижу продолжающееся естественное непонимание в ваших глазах. Поэтому кое-что поясню.

Голос замолк, и я как будто бы снова остался в комнате один. Но я знал, что это не так. Пока я слушал этот монолог, мне показалось, что голос принадлежит не старому, но и не молодому человеку. Ну, может, я дал бы ему от сорока пяти до пятидесяти пяти лет.

– Хочу заверить, что я не являюсь галлюцинацией для вас, – продолжило невидимое существо, – это не проблема вашего психического расстройства, и тот удар о ступеньку возле бани вообще тут не причем. Психически вы здоровы и все воспринимаете адекватно. Вы сейчас сидите на диване в своей вновь обретенной квартире, а я восседаю, как вы правильно поняли, прямо напротив вас в кресле. Вот ровно так, как вы сейчас все воспринимаете, в том числе и мой голос, все и обстоит на самом деле.

Я почти физически ощутил, как существо качнуло в кресле ногой, а голову подперло правой рукой, локоть которой покоился на подлокотнике кресла. Я не понимал, как все это вижу, поскольку видеть это было невозможно.

Когда существо замолчало, я, разлепив слипшиеся и пересохшие от волнения губы, спросил:

– Вы меня извините, просто выглядит все так странно и нереально, что мне даже как-то нелепо говорить с пустотой. Я вроде вижу вас. Вижу, конечно, не на самом деле, а чутьем что ли. Вы невидимка?

– Это как в триллере? – не смотря на наивность вопроса, голос продолжал оставаться серьезным, – ну если я не видим, то меня, наверное, можно так назвать. Но это совсем не то, что вы видели в кино. Скорее всего, вы думаете, что участвуете в каком-то мистическом действе. Это странно для вас прозвучит, но в том, что в настоящее время происходит в этой комнате, мистики нет. То есть, со стороны непосвященному покажется, что есть, а на самом деле, уверяю еще раз, это не так. Хотя все это выглядит необычно и загадочно.

– А кто же вы тогда? Вы и имя свое назвали.

– Да, это редкое сейчас имя. Илларион. Просто в то время, когда я появился на свет, детей так нередко называли.

– Значит, вы человек? И когда же вы родились? – страх у меня начал проходить.

– Давно, и мне очень много лет. Но сразу скажу, что я не совсем человек. И не душа умершего, которая приходит в этот мир и блуждает по заветным местам. Что-то отдаленное есть, но не совсем так. Давайте вот что. Я вам сейчас кое-что расскажу, вы меня послушаете, а затем мы с вами кое о чем договоримся. Хорошо?

Я кивнул. А существо, невидимо сидящее передо мной, расположилось в кресле поудобнее и заговорило.

– Для любого человека, Олег Сергеевич, самое важное значение имеет его настоящее – его текущая жизнь. Он будто бы пришел из небытия и канет туда же. Родился, прожил свою жизнь и умер. Вот и вся история. И пока человек живет, он для самого себя центр мира. Остальное важно для него в той или иной степени или вообще не играет никакой роли. Для нормального человека естественно не хотеть своей смерти, поскольку он думает, что за порогом жизни его ждет тьма и небытие, или страшится неизвестности и понимает, что со смертью отрезок жизненного пути, которым он идет от рождения до окончания жизни, безвозвратно закончится. А то, о чем он читал в книгах и смотрел в кино о загробном мире, всего лишь домыслы. Кто-то верит домыслам и строит свое существование, исходя из них. Кто-то плевать хотел на то, что там за гранью, и живет в уверенности, что жизнь ему дана одна, а после смерти ничего нет. Иные люди верят, что жизнью в этом мире ничего не ограничивается, и дальше следует бытие в другом мире. Я знаю, что происходит с людьми после смерти. Мне эта тайна открыта уже давно. И, если мы с вами кое о чем договоримся, то она откроется и вам. И, поверьте, знания этой тайны вас не огорчат. Теперь я хочу сказать вам о другом.

То, о чем говорило существо, меня крайне заинтересовало. Я нередко задумывался, как и любой другой человек, о загадке смерти, о том, что она открывается только тому, кто безвозвратно перешагнул грань и скрылся из этого мира, оставшись лишь прошлым, постепенно стирающимся из памяти живых. Страха перед невидимым существом у меня уже не было, я расслабился, облокотившись на боковушку дивана и смотрел в темный угол с покоящимся в нем креслом. За окном продолжался снегопад, а свет уличного фонаря создавал проекцию окна на потолке комнаты в виде скособоченной трапеции с перегородкой.

– Родился я давно, – голос стал еще более хриплым, – в позапрошлом веке. Был, как и все, обычным человеком и жил заурядной жизнью, ничего особенного. Это продолжалось до тех пор, пока я не переехал с женой в этот дом, в эту самую квартиру. Было начало двадцатого века, дом только что построили. И именно тогда я столкнулся с силами, частью которых потом и стал. Все начиналось примерно так же, как и наше с вами общение. Мне тогда многое открылось и поступило предложение, с которым я согласился. Вот вы довольно часто терзаете себя упадническими мыслями о своей жизненной слабости, о том, что в вашей жизни нет ничего такого, за что можно было бы себя уважать или хвалить. Я вас прекрасно понимаю. То, как вы живете, вызывает жалость. И вы себя жалеете, внутренне надеясь, что все наладится и преобразится, ждете чуда, которое все изменит. Ну, вот, считайте, что у вас появился шанс. Я все это проходил лично и советую вам им воспользоваться. Итак, о чем, собственно, речь. Мне нужен человек, который займет мое место и тем самым даст мне возможность уйти. Поверьте, оно того стоит. То, на что вы согласитесь, сделает вас из слабого существа могущественным человеком. Конечно, там есть определенные условия, но они посильные. Просто, будучи наделенным, скажем так, большими возможностями, вам необходимо будет сдерживать себя. Тут дело в самоконтроле, который потом перерастет в привычку и перестанет быть проблемой.

В ванной раздался какой-то шум. Я услышал, как на пол со стиральной машины упал пластиковый тазик. От неожиданности я дернулся. Потом все стихло. Я захотел пойти посмотреть и приподнялся с дивана, но мой гость уверенным голосом остановил меня:

– Не ходите туда. Все в порядке. Потом поймете, что к чему.

Я опять расслабленно уселся на диване и спросил.

– Скажите, а что вы сами из себя сейчас представляете? Вы сказали, что были человеком. А сейчас? Почему вас не видно?

– Таково мое текущее состояние. Да, я был таким же человеком, как и вы. Прожил долгую жизнь в обычном человеческом обличье, а потом со мной произошли перемены. Было бы странно, если бы я тогда в свои семьдесят лет выглядел пятидесятилетним. Сейчас мне значительно больше, а внешность все та же. Мы ведь вращаемся среди людей, не находимся в вакууме. Как ни крути, а общество начинает подмечать странные вещи. В один прекрасный момент мне пришлось официально исчезнуть из мира людей.

– Вы бросили близких и пропали?

– Нет. Так получилось, что моя первая семья погибла. Очень давно. Через несколько месяцев после переезда в эту квартиру мои жена и сын отправились в Швецию к родственникам. Я тоже должен был плыть с ними на корабле, но дела не дали мне такой возможности. В Балтийском море разразился шторм, и корабль со всеми пассажирами и экипажем затонул, не дойдя до Стокгольма сотню километров. А еще спустя полгода мне поступило то самое предложение. Потом, уже значительно позже, когда я окончательно оклемался после потери семьи, я женился повторно. Несколько лет мы с женой жили вдвоем, а в тысяча девятьсот двадцать восьмом у нас родилась девочка, которую мы назвали Лидочкой. Это была ваша троюродная бабушка, кстати, которая умерла, оставив вам в наследство эту квартиру. Мы с вами родственники, Олег Сергеевич. И именно поэтому вы самый лучший, да в общем то единственный вариант для продолжения Дела. Именно по этой причине мы сейчас общаемся с вами. Примерно в начале шестидесятых годов я должен был исчезнуть – оставить свою человеческую оболочку и продолжать существовать, не имея физического тела. Я сосуществовал со своей семьей, при этом не выдавая себя. Так получилось, что женщине эти возможности переходят в крайне редких случаях. Не потому что они хуже, нет, конечно. Они во многом лучше нас, мужчин. Просто такое крайне редко случается. Это не я установил. К сожалению, так вышло, что между мною и вами родственников мужского пола не было. В нашей семье рождались одни женщины, которые не подошли, вы – первый мужчина после меня. На эту роль может быть избран и не родственник, но сильный человек, обязательно связанный с нашей семьей.

– Так что же от меня требуется? – спросил я, толком не понимая, чего от меня хотят.

– Я уйду из этого мира, а вы продолжите мою работу. Собственно, ничего особенного и не требуется. Нужно наблюдать за всем происходящим вокруг вас. Не в квартире, конечно, или на улице, а в этом огромном городе и том, что окружает его на сотни километров. Территориально это вбирает в себя всю Ленинградскую область и часть граничащих с нею земель других областей. Административно-территориальное деление, на самом деле, в данном случае не имеет никакого значения. Я обрисовал условно. То есть, Санкт-Петербург является эпицентром той части мира, за которой вам необходимо будет наблюдать. Будете делать это вы единолично. То, что дальше, вас не будет касаться. Вам надо будет наблюдать, а потом, обретя силу, влиять на окружающую вас действительность, на происходящие вокруг процессы. И касаться это будет только людей, поскольку именно они своими действиями разрушают мир, в котором живут. Они не создатели, а потребители. Они не имеют права разрушить то, чего не созидали. Надо следить, чтобы люди не выходили за рамки и при необходимости поправлять их.

– Но как это делать? За чем именно наблюдать? Какими силами воздействовать? Я не понимаю, – проговорил я.

То, о чем говорил гость, выглядело так циклопично для меня, а масштабы задач настолько пугали своей величиной, что я сказал невидимому существу:

– все, что вы сказали, выглядит фантастично, и мне до конца не верится. Какие-то неслыханные задачи и возможности.

– Вот смотрите, Олег Сергеевич, в двух словах. Кстати, ничего, что я обращаюсь к вам на «вы», хотя мы родственники.

– Если вам так удобно, то мне все равно.

– Так вот. Вы остаетесь за меня. Наблюдаете, влияете на окружающий мир. Как? Это вы поймете. Подсказки будут приходить сами собой. Что-то, конечно, придется добавлять самому. Но, в целом, понимание того, что нужно делать, у вас будет. Не беспокойтесь по этому поводу. Постепенно вы обретете возможности, с помощью которых станете способны влиять на окружающее вас физически и нематериально. После того, как мы с вами договоримся, приход сил будет происходить около недели. За это время весь мир ополчится против вас. Все будут воспринимать вас, как возникшую ниоткуда мерзкую угрозу, которую непременно надо устранить. Этот период будет непростым. И в квартире отсидеться нельзя, потому что у вас с миром должны будут установиться новые связи, а для этого с ним необходимо постоянно контактировать, пока вы друг к другу не привыкнете, и у вас не установятся особые отношения. После этого окружающий вас мир станет как пластилин. Но, сами понимаете, с самого начала силы не появятся, и самостоятельно с агрессивной средой вы не справитесь. Вам будут помогать. Об этом тоже не беспокойтесь. Я об этом расскажу. Но через неделю, когда все кончится, вы будете совершенно другим человеком. Вы станете одним из центров, с которым будут считаться абсолютно все, независимо от социального положения. И не только люди, но животный мир и многое другое. В дальнейшем вы все поймете без подсказки. При этом никто не говорит, что вам нужно отказаться от семьи, друзей и простых человеческих радостей. Но всегда вы должны будете помнить об ответственности.

Невидимый гость помолчал, а потом спросил:

– Скажите, Олег Сергеевич, вас вообще заинтересовала сама возможность из обычного слабого и никому, кроме двух-трех людей, ненужного существа превратиться в могущественного человека, от которого зависит жизнь огромного количества людей, способного влиять, буквально, на все. Хочу повториться, что при этом вы можете жить так, как сочтете нужным. Одно условие – не покидать зону ответственности.

Об этом, о возможности измениться, я, честно говоря, думал на протяжении разговора. Но как-то все это казалось мне нереальным, запредельным каким-то.

– Звучит, конечно, заманчиво, – ответил я.

– Да. Тщеславие живет в каждом человеке. У одного оно дремлет, у другого постоянно вырывается наружу. Это очень притягательно быть значимым. Но здесь речь идет не только о возможностях, но также об обязанностях и ответственности.

– Но как мне поверить во все сказанное. Ведь я до сих пор не уверен, что у меня нет проблем со здоровьем моей психики. Вы мне говорите, что вы не галлюцинация, но, вполне возможно, что ею и являетесь. И в данный момент я разговариваю сам с собой.

– Ну хорошо, – проговорил хриплый голос, – вы сейчас удобно сидите?

– Да.

– Расслабьтесь и постарайтесь поменьше двигаться.

Я и так сидел расслабленным, поэтому в таком положении и остался. Я ждал, что же невидимый призрачный гость хочет эдакое предъявить, чтобы я убедился в реальности происходящего. Мои глаза были обращены в поглощенное сумерками пустое кресло. Стояла полная тишина, не нарушаемая никакими звуками. Казалось, даже улица замерла, дабы не мешать мне узреть нечто особенное.

Я продолжал ждать.

Неожиданно, когда я уже начал думать, что ничего не произойдет, я почувствовал тепло, медленно снизу вверх обволакивающее меня. Одновременно с ним будто приятные иголочки стали легонько и щекотно колоться под этим теплом. Я закрыл глаза, и пришла такая нега, что я стал проваливаться в дрему. Что происходит? – подумалось мне в короткий момент, но этот вопрос сразу же улетучился. Мне настолько стало легко и хорошо, что захотелось рассмеяться, просто от нежданного удовольствия. Одномоментно улетучилась давящая головная боль, за ней пропала тяжесть в животе, продолжавшаяся еще с обеда. А когда я открыл глаза, то показалось, что мне увиделся прозрачный силуэт человека, сидящего в кресле. Это видение было будто призрачным и нереальным. В теле образовалась легкость и одновременно проявилась некая повышенная физическая сила, словно мышцы стали крепче. Я сидел и нежился в обволакивающем тепле, а затем оно стало рассеиваться, уходить, улетучиваться. У меня даже возникла легкая досада на вынужденное расставание с уютным и приятным состоянием.

Еще мгновение, и я просто сидел на диване. Ощущения тепла исчезли, но осталась легкость и хорошее настроение.

– Как вы себя чувствуете? – раздался хриплый голос.

– Очень хорошо, необыкновенная легкость, – ответил я, – но что произошло? Это было необыкновенно и приятно. Сейчас чувствую, будто побывал в санатории на отдыхе.

– Ну что ж, можно сказать, что в ускоренном санатории. Вы стали, без преувеличения, абсолютно здоровым человеком. В современном земном мире нет совершенно здоровых людей. У каждого имеются те или иные проблемы, в том числе потаенные для него самого. Вы прошли ускоренный курс лечения, если это сравнение можно применить к тому, что с вами произошло. Я избавил вас от всего, что травит или нарушает полноценную работу вашего организма. Вы как будто заново родились. Отсюда, вы чувствуете необыкновенную легкость и одновременно крепость своего тела. Если мы с вами договоримся, то вы тоже станете обладать способностью оздоровления любого живого организма.

– Вы уже не раз сказали про договоримся. Что это значит? – спросил я.

– Это означает, что как только вы соглашаетесь заменить меня, то возникает некий уговор или договор, после которого начнется ваша новая, да и моя тоже, жизнь. Сразу скажу, что после этого отказаться уже будет нельзя. Но вы, поверьте, не пожалеете. После того, как вы согласитесь, я расскажу кое-что еще. До уговора в этом пока нет смысла.

Признаюсь, я был почти согласен, потому что хотел чего-то подобного. Раньше я постоянно мучился внутренними терзаниями по поводу убогости моего жизненного пути. Я не понимал его смысла. Прожить словно червяк всю жизнь. Зачем? Какой в этом смысл? Такой же как самого червяка. Появиться, глупо просуществовать и сгинуть. У меня постоянно было ощущение, что все это временно, что меня ожидает нечто особенное, для того я и появился на свет. А сейчас в этой комнате происходят вещи, на которые я втайне надеялся всю жизнь. А то, что мой собеседник сотворил несколько минут назад, ощутил на себе в полной мере. Вот это уже не подделаешь, и происходящему сейчас можно верить. Но одновременно меня настораживала предстоящая неизвестность и новизна. В общем-то я рисковал, ведь не знал, что в действительности будет дальше, предполагал это только со слов невидимого существа.

– Скажите, – обратился я, – а в чем заключается договор, и в какой форме он будет.

– Вы просто скажете мне, что согласны. Мы не в конторе, мне достаточно просто устного согласия. Вот и все. Ну так что, вы согласны?

– Нужно сейчас сказать?

– Вы уже готовы к ответу, поэтому зачем тянуть.

Да, я был готов.

– Можно я налью себе чаю? – вдруг спросил я.

– Как хотите.

Я в глубокой задумчивости пошел на кухню, поставил на огонь чайник, постоял рядом с газовой плитой, ожидая, когда он закипит. А существо сидело там в комнате. Я физически ощущал, где он. Вода в чайнике закипела, я бросил пакетик чая и кусочек сахара в большую кружку, налил воды, взял чайную ложечку и вернулся в комнату на диван.

– Я согласен, – сказал я. На душе было спокойно. В теле царила легкость, я чувствовал уверенность в себе. Определенно, недавнее воздействие на меня повлияло на это мое самоощущение.

– Ну что ж, договор состоялся, – торжественно отметил хриплый голос. – Теперь я могу говорить с вами как с моим преемником. Назад у вас пути нет. Если даже вы попробовали бы, то, увы, уже не вышло бы. Но пусть вас это не пугает. Отныне могу говорить вам уже все без утайки.

Я пил чай и внимательно слушал.

– С этой минуты вы стали на особый путь и по нему пойдете. Сколько это продлится, точно не могу сказать, потому что не знаю. Скажу о себе. Передав это, как бы сказать, место, я покидаю этот мир. Открою, что человек со своей смертью расстается с телом, но не более. Смерть касается только телесной оболочки. То, что человечество называет душой, устремляется в средний мир, чтобы из него в дальнейшем перейти в высший мир, в главное, так сказать, пристанище для всех нас. Средний мир – как прихожая. Из нее можно вернуться обратно в земной мир, но уже во вновь родившееся тело. Происходит так называемая реинкарнация. Пока вы находитесь в среднем мире, вы помните все, что с вами произошло в земной жизни, но при возвращении обратно в земную обитель ваша память полностью очищается от этих знаний во время перехода. Потом, уже вновь оставив человеческое тело и попав в средний мир, вы вспоминаете все то, что было с вами за все ваши жизни на земле.

– А почему кто-то возвращается обратно в земной мир, а кто-то идет дальше, то есть из среднего в высший мир? – спросил я, отхлебнув остывший чай.

– Потому что обратно в земной мир возвращаются только те, кто отвратительно вел себя на земле в предыдущей жизни. Негодяи и мерзавцы, падшие люди. Они не задерживаются в среднем мире, а почти сразу отправляются назад. Они проходят жизнь за жизнью, сколько потребуется, пока не очистятся и не станут другими. В высший мир попадают только те, у кого нет этого черного шлейфа за собой. Каждая новая земная жизнь проживается как по-новому. Для любого человека она будто единственная, хотя на самом деле это не так. Если бы вы сейчас рассказали это кому-нибудь, то, конечно, вам бы не поверили. Люди не знают, как на самом деле. Да им и не нужно. Это защита. Изначально земной мир существует как чистилище. Из высшего мира сюда отправляют худших его представителей на очищение, чтобы вытравить в них все негативное и таким образом улучшить свой дом. Человек, будем так говорить, через средний мир перемещался в земной, ну а дальше как пойдет. Если одна жизнь очистила его, то он возвращается домой, если нет, то следует повтор, а за ним еще один, сколько потребуется. Высший мир разрастается, и, соответственно, увеличивается число людей здесь в обычной для нас земной среде. Не получается искоренить зло и там, в совершенном мире. Не такой уж он и совершенный, как оказывается. Но старается быть таким, убирая на перевоспитание негодных детей своих.

– А кто создал эти миры – высший, средний и земной? – спросил я.

– Этого я не знаю. Я еще не дошел до такого уровня, чтобы обрести это знание. Могу сказать, что земной и средний мир создал тот, кто стоит над ними. Он все контролирует. Это высшая сила. Возможно, сам высший мир их и создал. Время от времени развитие человечества корректировалось. Например, в виде передачи идеи божественного происхождения всего сущего. С этой идеей были переданы основные законы, которым необходимо следовать. Не убивать себе подобных, не красть и так далее. Осуществлено это было в надежде на то, что люди будут совершенствоваться, становиться лучше, гуманнее, чище, и тем самым происходила бы их подготовка к возвращению в главный домашний мир. Дальше у людей само собой пошло разветвление по религиям. Совершенствование идет очень медленно, люди упорно держаться за инстинкты. Есть даже мнение, что это не совсем удачный эксперимент внедрять бесплотные высшие сущности в животные организмы на перевоспитание. Возникает борьба души и тела, и последнее нередко одерживает верх. В человеческом обществе пошли такие причудливые разветвления! Но скорости жизни в разных мирах различаются. Здесь на земле она течет очень быстро. Примерно сотня лет к одному году в высшем мире.