Владимир Колганов
Вообрази свой мир! Из жизни гениев и психов

Часть I. Надежды и разочарования

Глава 1. Помогите Гене!

Все мы немножко психи. Хотя бы потому, что не можем контролировать свой мозг, а он временами выделывает такие фортели, что хоть в петлю лезь или накройся простынёй и ползи на кладбище. Но это крайности, а чаще возникает ощущение, будто кто-то управляет тобой, вертит так и сяк, получая от этого неописуемое удовольствие. И ты поневоле совершаешь поступки, на которые не решился бы находясь в здравом уме и твёрдой памяти. Во всяком случае, трижды подумал бы, прежде чем такое сотворить. Ещё более странно, когда человек что-то делает вопреки логике – заранее знает, что не прав, что может быть разоблачён в своём стремлении исказить достаточно очевидное представление о реальности, однако упорно следует словно бы кем-то предначертанному пути, подчиняясь строгому приказу. Попробуем разобраться, в чём тут дело – это нечто вроде предисловия к более серьёзному анализу проблемы.

Геня – это выдуманный мною персонаж, однако на его примере удобно рассмотреть некоторые странности, которые происходят в жизни, но часто ускользают от нашего внимание либо же мы стараемся их не замечать. Речь пойдёт не только о побудительных мотивах тех или иных поступков, но более всего о причинах, которые не позволили Гене полностью реализовать свои способности. Можно было бы назвать Геню неудачником, однако язык не поворачивается – всё потому, что он ни в чём не виноват, так уж сложилась жизнь или, точнее, кто-то так её устроил, что слава обошла Геню стороной. Это тем более обидно, что в паспорте он значится как Гений.

Начнём с самого утра, впрочем, пробуждение и прочие дела, которые происходят как бы сами собой, «на автомате», опустим за ненадобностью. Итак, представим, что Геня добрался до некоего учреждения, где служит много лет, поздоровался с коллегами и уселся за свой стол, чтобы приступить к работе. Здесь тоже не к чему придраться – всё как обычно вне зависимости от того, в чём конкретно заключается служение Гени своему Отечеству. Так продолжалось несколько часов, с законным перерывом на обед, вплоть до того момента, когда Геню вызвали к начальству.

– Гений Петрович! Мне тут доложили, что по вашей теме намечается срыв директивных сроков. На два месяца выбились из графика.

– Так оно и есть, Матвей Захарыч! Но я тут ни при чём.

Начальник непреклонен:

– Вы же руководитель темы, с вас и спрос.

– Матвей Захарыч, дорогой! – чуть не плачет Геня. – Да я ночей не сплю, всё думаю, как ликвидировать это отставание. Но что поделаешь, если соисполнители подводят?

– И кто же виноват?

– Отдел Прошкина упирался, мол, слишком сложное задание, им не потянуть. Пришлось кое-что доработать, уточнить… На это потребовалось время, – тут Геня сделал паузу, словно бы раздумывал, стоит ли произносить следующую фразу, а затем всё-таки сказал: – Матвей Захарыч, у меня сложилось впечатление, что Прошкин не справляется, не тянет. Это как в принципе Питера, когда человек делает карьеру и наконец доходит до уровня некомпетентности.

Начальник задумался, а у Гени от сердца отлегло. Что тут поделаешь – свалил вину на своего товарища, хотя на самом деле… Ещё минуту назад готов был признаться в собственных ошибках, однако некий внутренний голос возопил: «Не делай этого! Подумай о себе, о своей карьере. Вали всё на Прошкина, будто он и виноват!».

Дело закончилось тем, что Прошкин остался без квартальной премии, а Гений Петрович продолжал навёрстывать отставание от графика, всё реже вспоминая о том разговоре со своим начальством. Впрочем, вдаваться в подробности не будем, а перенесёмся на много лет назад.

Геня рос в достаточно благополучной семье – хоть и не катался, как сыр в масле, но грех жаловаться. И впрямь, всё шло к тому, что школу закончит с золотой медалью, а там университет, аспирантура, защита диссертации… Одно смущало: Геня так и не смог понять, зачем ему всё это нужно. С другой стороны, ну не идти же в армию вместо того, чтобы поступать в университет. Вот и тянул лямку по мере сил – золотой медали не получил, но в остальном постарался не огорчить своих родителей. Что же до прочих радостей бытия, то с этим далеко не всё складывалось гладко.

Геня не то чтобы с женщинами был очень робок, однако даже в мыслях не допускал, что сможет подойти к девушке на улице с намерением познакомиться. Допустим, подошёл, но что сказать? А вдруг она пошлёт куда подальше? Мужику знал бы, как ответить, а тут… Если у завзятого «ходока» есть несколько способов знакомства, запас проверенных стандартных фраз, то Геня, несмотря на привлекательную внешность, таким опытом не обладал, а рискнуть и подойти так и решался. Ляпнешь что-то невпопад, а девица прилюдно тебя высмеет! И что потом? Так ведь можно усомниться в собственных достоинствах, а потом и до беды недалеко – слышал, импотенция будет обеспечена либо кое-что похуже. Тут надо пояснить, что интимной близости между мужчинами Геня не допускал – в этом он был твёрд и непреклонен.

Не удивительно, что нашего героя прибрали к рукам – девица из отдела информации долго обхаживала, но Геня не сдавался. И вот как-то на корпоративе выпил лишнего, а очнулся в постели вместе с той девицей. Долго потом пытался понять, как такое получилось, но в итоге смирился и со временем стал получать удовольствие от совместной жизни. И даже пришёл к выводу, что так и было предначертано – короче говоря, смирился. Правда, родители были слегка разочарованы его выбором – девица-то явно не из их круга. Но когда у Гени родилась дочь, прежние сомнения были отброшены.

Всё бы ничего, но с недавних пор Геня стал ощущать что-то вроде угрызений совести – более точного определения он не нашёл. Дело в том, что не мог уразуметь, почему в своей жизни поступал так, а не иначе. С этой мыслью он засыпал, а утром продолжал искать ответ, пока чистил зубы и сбривал щетину. Прежде, глядя в зеркало, твердил: «Я талантливый! Я умный! Я умнее всех своих коллег!» Это помогало собраться с силами, чтобы держать в ежовых рукавицах поднадзорный коллектив и не терять мужества в присутствии начальства. Теперь же, когда стали одолевать сомнения, даже своей жене не решался возразить – соглашался со всем, чего ни предлагала: хоть плитку в ванной заменить, хоть пойти в кино на какой-то занудный фильм или устроить вечеринку для её подруг. Их болтовни Геня на дух не выносил – такие же старые девы, как до недавних пор его жена, а он словно бы приданная им обслуга. Видимо, эти девишники и стали последней каплей для него.

Было бы здоровье покрепче, непременно б запил, а тут даже курить жена не позволяет. Оставалось одно – обратиться к психоаналитику. И вот однажды, предупредив жену, что должен задержаться на работе, – якобы у них запарка по случаю конца квартала – отправился по адресу, который нашёл на сайте в интернете.

– Так чем могу помочь? – так психоаналитик начал разговор.

Вообще-то, Геня надеялся увидеть старца с бородой, что-то вроде Зигмунда Фрейда, а тут мужик не старше сорока. Всю дорогу Геня прикидывал, что следует сказать, а пришёл и в голове всё перепуталось – и надоевшая бабья болтовня, и посуда, которую приходилось мыть, хотя предпочёл бы отдохнуть после работы…

Психоаналитик пришёл ему на помощь:

– А вы начните с самого начала. Вот родились, начали ходить, первый раз сказали: «Мама»…

– Да что тут говорить? Детство, как у всех.

– Прекрасно! Тогда припомните, не было ли травм, не бил ли кто в детстве по вашей голове. Известен такой случай, когда малыш выпал из окна, пролетел пять этажей, но так и не разбился. Повезло! А через тридцать лет ему аукнулось – тяжёлая депрессия, попытка суицида…

– Да нет, ничего такого не было.

Психоаналитик развёл руками, скорчив недовольную гримасу:

– Тогда на что вы жалуетесь?

Что делать, пришлось собраться с мыслями:

– Да вот возникло подозрение, будто кто-то мною управляет. Словно бы в голову вживили чип, а некто, сидя перед монитором с джойстиком в руках, заставляет делать то, что мне совсем не хочется.

– А поконкретнее?

– К примеру, на своего товарища возвёл напраслину, женился, хотя и мысли такой в голову не приходило. То есть мысль была, я бы не прочь жениться, но только не на этой… Но самое ужасное в том, что вот сижу, а в голову ни одной гениальной мысли не приходит.

У психоаналитика глаза на лоб полезли:

– Это как?

Дальше полилось, как из рога изобилия. Геня перечислил свои «достижения» за последние пятнадцать лет, не забыв упомянуть, что все научные статьи писал в соавторстве, а в довершение исповеди, слегка потупив взгляд, признался, что в диссертации использовал отрывки из чужих работ, даже не сославшись на реальных авторов… Тут он запнулся и с опаской поглядел на психоаналитика – как бы не донёс! И снова возникла та же мысль: ведь не хотел об этом говорить, а кто-то будто вынудил…

Психоаналитик слушал и кивал, а потом вдруг хлопнул себя по лбу:

– Я понял! Вы оказались в плену у своего alter ego!

Словно бы подтверждая вывод психоаналитика, Геня почувствовал, что опять оказался в ступоре – надо как-то реагировать, но что тут скажешь? Если alter ego им руководит, тогда всё предельно ясно – вместо того, чтобы выдать гениальную идею, предлагает чёрт-те что!

Только после долгой паузы Геня выдавил из себя:

– Спасибо!

Заплатив за услуги, отправился домой, по дороге повторяя одну и ту же фразу:

– Тут с одним «я» никак не справишься, а что делать, если двое?

На следующее утро вместо того, чтобы поехать на работу, Геня направился в парк, что располагался неподалёку, сел на скамейку и стал ждать. Что если дельная мысль придёт в голову и станет ясно, почему с ego ему так не повезло? А ведь другого неоткуда взять!

Тут на скамейку рядом с Геней подсел какой-то старичок. Слава богу, не похож на Фрейда – не хватало ещё снова напороться на психиатра-аналитика! Им лишь бы озвучить свои завиральные идеи, а помочь ничем не могут. Тем временем старичок тихим голосом стал что-то говорить, словно бы беседовал сам с собой. Геня прислушался, и вот что он услышал:

– Помню, как-то на бульваре вечером подсели к подвыпившей девице. Её кавалер побежал искать такси, ну а мы тут как тут. Ребята её тискают, она смеётся, а я не знаю, что мне делать. Смотрю вроде в сторону, а краем глаза за ними наблюдаю. Так и не смог понять, почему так поступил. И ребят не пристыдил, и к девице не решался прикоснуться, – старец тяжело вздохнул и после паузы продолжил: – А ещё был случай. Как-то на переменке ребята устроили форменный бедлам. Заперли девчонок в классе и стали к ним приставать. Заводилой был отпетый хулиган, его все побаивались. И вот я смотрю, как он лапает девчонку, которая мне нравилась, и ничего не могу поделать. То ли драться с ним, то ли позвать учителей… Такого унижения сроду не испытывал.

Тут Геня не выдержал и спросил:

– Но почему?

Вопрос был столь невнятно сформулирован, что можно было подумать, будто Геня спрашивает, почему вертится Земля. Однако, судя по всему, старец Геню понял. И вот, не поворачивая голову, стал говорить:

– С давних пор философы ломали головы в поисках ответа на вопрос: почему один человек совершает скверные поступки, а другой даже в мыслях допустить такое не способен. В итоге пришли к выводу, что есть где-то внутри человека некое нравственное начало, данное ему с рождения, но одним больше повезло, а другим досталось с гулькин нос. Объяснение этому так и не нашли, хотя исписали тонны бумаги. На самом деле, никакого там начала нет и не было.

Геня был крайне огорчён таким ответом, поэтому не удержался и спросил:

– А что же есть?

– Есть только два основных инстинкта – инстинкт самосохранения и инстинкт продолжения рода. Проблема в том, что инстинкт самосохранения может привести к предательству, а инстинкт продолжения рода, понимаемый в широком смысле, может стать причиной воровства, если у человека нет иных возможностей обеспечить материальное благополучие своим потомкам, – старец замолчал, словно дав возможность Гене осмыслить только что услышанное. – Почему же одни люди поступают нравственно, а другие нет? С инстинктами всё ясно – они даны человеку от рождения, это основа нашего существования и гарантия продолжения рода человеческого. А вот понятие о нравственности человек приобретает только на основе жизненного опыта – за дурной поступок последует наказание, за хороший поступок – поощрение. В итоге и формируется то, что условно можно назвать нравственностью человека.

– То есть любого человека можно перевоспитать?

– Не так всё просто. Казалось бы, страх наказания способен удержать человека от таких проявлений инстинктов, которые принято называть дурными поступками. Но всегда есть надежда наказания избежать, поэтому имеет смысл рискнуть, особенно, если судья и прокурор тоже готовы рисковать, спасая виновного от наказания, причём не безвозмездно. Тут уж как повезёт. Что же до поощрения, то этот способ воспитания нравственности годится только в детстве и отчасти в юности, а в зрелом возрасте от него мало толку, особенно если учесть, что ордена и звания нередко раздают кому попало. Поэтому со временем человек теряет веру в справедливость и тогда сфера проявления нравственности сужается до минимальных размеров. Ну там семья, друзья… Словом, ближайший круг общения.

«Толково объясняет – подумал Геня. – Но причём тут alter ego, то самое, которое помыкает мной?» Вслух Геня ничего не сказал, но, видимо, старец читал его мысли:

– Видите ли, в чём дело… Бывает, что ego человека слабое, теряется в непривычных ситуациях, не находя нужного решения. И вот на помощь приходит «второе я», которое есть у каждого из нас где-то в подсознании, а существует оно по своим понятиям, проще говоря, ему на все наши нравственные заморочки наплевать. Задача alter ego – спасти вас и себя, а уж каким способом, ему без разницы. Тут уж вам придётся выбирать – либо признаться в слабоумии, либо подчиниться alter ego.

Геня понял, что обречён жить под властью своего «второго я», но кто знает, может быть, оно и к лучшему? Поэтому снова обратился к старцу:

– А вот способно ли это «второе я» оказать мне помощь в одном деликатно деле? Я тут недавно прочитал, что именно там, в подсознании возникают гениальные идеи.

Старец усмехнулся:

– Тут всё зависит от уровня его развития. Если подсознание недоразвито, пиши пропало! В этом случае нечего надеяться на то, что в голову придёт интересная идея, ну а ростки таланта, если они были, со временем наверняка зачахнут.

Вот, оказывается, в чём дело! Что-то было сделано не так ещё в раннем возрасте – видимо, родители неумело воздействовали на его подсознание. Обласканные властью, они были уверены, что и сыну повезёт, и потому только твердили постоянно: «Ты у нас самый умный и талантливый, станешь знаменитым учёным, действительным членом Академии наук, тебя будут приглашать на телевидение, печатать твои интервью в журналах и газетах, ты женишься на победительнице конкурса «Мисс Россия», а мы будем нянчить внуков». В итоге Геня словно бы оказался в мире, придуманном не им самим, и в этом мире от него не требовалось никаких усилий – жил на всём готовом. Пожалуй, нужно было создать свой мир, добиваться всего своими силами, тогда мог бы стать писателем или художником – в юности неплохо рисовал, писал статьи для школьной стенгазеты. Но то ли чего-то не хватило, то ли alter ego не позволило…

Когда Геня очнулся от раздумий, старца рядом уже не было, и некого спросить: неужто всё так безнадёжно? Или есть надежда что-то изменить? Говорят, что гением надо родиться. Но уже родившись Гением, можно ли им стать?

Глава 2. Жажда славы

Что заставляет человека отдавать все силы творчеству, нередко жертвуя своим здоровьем? Первое, что приходит в голову – желание прославиться. Но можно ли считать это психозом? Если славу заслужил, то есть сделал что-то полезное для людей, за что они безмерно благодарны, в этом нет ни малейших признаков отклонения от нормы. А вот если вы хотите славы во что бы то ни стало, тут надо призадуматься – не стоит ли обратиться к психиатру, пока это неуемное желание не довело вас до безумия.

Кто только о славе не мечтает! Писатель, учёный, композитор, актёр стремятся завоевать признание своих коллег, представителей власти или широкой публики, поскольку это обеспечит благосостояние семье и подвигнет к достижению новых высот на том пути, который был выбран изначально и стал единственным смыслом жизни. Однако фортуна изменчива и весьма капризна, а прорваться сквозь толпу конкурентов не каждому дано. Вот потому ищут обходные пути, нередко готовы пуститься во все тяжкие, лишь бы обратили на них внимание и возвели на пьедестал.

Особенно трудно приходится писателям, поскольку пишут все, кому не лень – от седого старца до юной де́вицы, мечтающей о возвышенной любви, и вот она пытается воплотить мечту в жизнь хотя бы на страницах своего романа. Мне как-то удалось поговорить на эту тему с представителем довольно известного издательства – было это на книжной ярмарке, посетители обходили стенд «Вагриуса» стороной, поскольку там издавали уж очень серьёзную, можно сказать, элитную литературу. Так вот, на мой вопрос, какие у меня шансы, чтобы напечатать свой роман, я получил ответ: «Да никаких!» И далее последовало пояснение: произведения никому не известного писаки никто не станет издавать, а чтобы имя «раскрутить», требуются очень большие деньги либо надо найти влиятельного покровителя.

У меня таких денег не было, ну а идти к кому-то на поклон – это не в моей натуре. Если бы не удалось раскрыть тайну имени загадочной К. из дневников Михаила Афанасьевича Булгакова, так бы и ходил по издательствам без малейшей надежды на успех. Но в итоге повезло – к юбилею Булгакова напечатали статью в «Литературке», благодаря этому обратил на себя внимание в издательстве Центрполиграф, и понеслось: за три года издали шесть моих книг, в том числе и книгу о Булгакове, а потом и самый первый мой роман! Увы, известности это мне не принесло, тем более что Центрполиграф не имел возможностей для рекламы своих авторов, и я решил, что буду раскручивать своё имя сам. За основу взял известный метод: «играть на грани фола», то есть попытаться эпатировать публику, спровоцировать если не скандал, то что-то в этом роде. И вот написал книгу о Дмитрии Быкове – вроде бы достаточно серьёзно, но с изрядной долей иронии изложил его биографию, проанализировал творчество, политические взгляды и прочее, и прочее. Не стану вдаваться в подробности, поскольку уже приходилось об этом писать, но книгу «завернули» – сработала либеральная цензура по принципу «своих мы не сдаём и не позволим над ними надсмехаться». На этом отношения с Центрполиграфом закончились несмотря на то, что другие мои книги нравились и главному редактору, и владельцу, а директор говорил, что у меня недюжинный талант. Но вот оказалось, что принципы превыше всего, ну а литература на последнем месте – после мнения акционеров, приятелей с Болотной площади и т.д. и т.п. Вывод из этого один – если хотите стать популярным автором, ищите покровителя.

Льву Николаевичу Толстому было гораздо проще – род графов Толстых известен с давних пор, и присутствие многочисленных побочных ветвей на генеалогическом древе, лишённых графских привилегий, его достоинств ничуть не умаляет. И вот представьте, присылает некто в редакцию журнала «Современник» свою рукопись, там видят на титульном листе фамилию Толстой и думают: «А что, может быть, и в самом деле граф?» Попробуй такому отказать, тем более что написано неплохо.

Куда сложнее было добиться популярности Борису Пильняку – мало того, что нет никакого титула, так ещё и фамилия изрядно подкачала. Ну кто во время первой мировой войны станет издавать в воюющей России рассказы никому не известного автора по имени Бернгард Вогау? Пришлось фамилию и имя изменить, рассказы напечатали, но этого ему показалось мало – в апреле 1921 года Пильняк приезжает в Петроград в надежде найти себе влиятельных покровителей в столице. Там он каким-то образом знакомится с Горьким и Луначарским, и вот что позже писал о Пильняке нарком просвещения большевистского правительства: «Если обратиться к беллетристам, выдвинутым самой революцией, то мы должны будем остановиться прежде всего на Борисе Пильняке, у которого есть своё лицо, и который является, вероятно, самым одарённым из них». Что уж тут говорить, если даже Сталин с одобрением отозвался о романе «Голый год», опубликованном в 1922 году. А в трудные времена, когда Пильняк попал в опалу, на его защиту встал сам Лев Давидович Троцкий. Возможно, эта связь и стала причиной трагической развязки, так что выбирать покровителя нужно с крайней осторожностью.

Но даже в том случае, когда нет нужды толику таланта у кого-то занимать, без благосклонности властей предержащих трудно продвинуться по карьерной лестнице. Режиссёрское дарование Мейерхольда проявилось ещё в начале прошлого века, когда он поставил множество спектаклей на сценах театров Петербурга и Херсона, но приглашение в Александринку в 1908 году состоялось только благодаря директору императорских театров Владимиру Теляковскому. Мейерхольд был весьма признателен благодетелю и уже гораздо позже, при советской власти, предоставил бывшему директору постоянное место в своём театре – Теляковский пользовался этой привилегией вплоть до своей кончины в 1924 году. Однако существование театра Мейерхольда было бы невозможным без поддержки Троцкого и Луначарского. Рассчитывая на покровительство властей, Мейерхольд даже сформировал при театре художественно-политический совет из партийно-правительственной верхушки во главе с тем же Троцким. «Первому красноармейцу» он посвятил и свой спектакль с весьма впечатляющим названием «Земля дыбом». Тучи стали сгущаться в 1936 году, когда уже не было рядом с Мейерхольдом ни Троцкого, ни Луначарского.

Юрию Герману повезло несмотря на неблагозвучную фамилию. Причина в том, что он нашёл покровителя в лице человека с непререкаемым авторитетом, стоящего вдали от политических интриг. Во время работы в фабричной газете юный журналист набирался новых впечатлений, но так уж случилось, что судьба столкнула его с неким инженером. Словоохотливый немец много рассказывал Герману о своей жизни, о работе, о семье, оставшейся в Германии, и вот Герман решил написать роман об иностранном специалисте, как тогда говорили – об инспеце. Роман «Вступление» напечатали, но реакция прессы была ужасной – роман назвали «вылазкой классового врага». Это и понятно, поскольку главный герой не принадлежал ни к пролетариям, ни к беднейшим слоям русского крестьянства. Вот состоял бы в партии большевиков, тогда другое дело, а тут вроде бы ни к селу, ни к городу. Припомним, что аналогичные претензии предъявляли автору «Собачьего сердца» и «Белой гвардии». К счастью, Германа надоумили обратиться к Горькому, показать ему своё последнее творение, и случилось так, что молодой журналист чем-то приглянулся пролетарскому писателю. Алексей Максимович высказал немало претензий к тексту сочинения и предложил Герману заново переписать роман, однако нашёл возможность похвалить начинающего литератора. В то время пролетарский писатель в основном занимался тем, что пытался улучшить быт литераторов, помогал им, чем только мог, так что визит Германа к нему оказался очень кстати – Юрий Павлович, что называется, попал в струю.

Думаю, не надо пояснять, что протекция, заступничество или рекомендация влиятельных людей играют огромную, если не решающую роль и в наше время. Писателей сейчас хоть пруд пруди, однако далеко не каждому удаётся покрасоваться на телеэкране: вот он я, прошу меня любить и жаловать! Правда, «экранное время» можно и купить, но мало кому такая роскошь по карману – приходится рассчитывать лишь на протекцию политических соратников, единомышленников и приятелей. У Юрия Германа не было ни денег, ни влиятельных знакомых. Да и основным средством информации в те времена были не телевидение и интернет, а обыкновенная газета. Но если похвала начинающему автору напечатана в центральной прессе, да ещё и со ссылкой на мнение знаменитого писателя – такую путёвку в жизнь не сможет дать даже телевидение. Мало того, что реклама, это ещё и указание для тех, кто только для того и поставлен на своё место – чтобы слушать и читать распоряжения, ну и конечно исполнять. Вот как рассказывал об успехе своего отца Михаил Герман:

«После похвалы Горького отец получил все мыслимые и немыслимые блага, пайки и пропуска – его удачные и не очень – вещи издавались и переиздавались и массовыми тиражами, и в "подарочных" вариантах в роскошных переплётах и с иллюстрациями, шли фильмы по его сценариям».

Восшествие Юрия Германа на пьедестал началось после речи Горького весной 1932 года. На встрече в Московском до¬ме учё¬ных с ту¬рец¬ки¬ми пи¬са¬те¬ля¬ми он за¬явил:

«Всё ча¬ще и ча¬ще мы име¬ем яв¬ле¬ния ис¬клю¬чи¬тель¬но¬го ха¬рак¬те¬ра. Вот вам при¬мер: де¬вят¬над¬ца-ти¬лет¬ний ма¬лый на¬пи¬сал ро¬ман, ге¬ро¬ем ко¬то¬ро¬го взял ин¬же¬не¬ра-хи¬ми¬ка, нем¬ца. На¬ча¬ло ро¬ма¬на про¬ис¬хо¬дит в Шан¬хае, за¬тем он пе¬ре¬бра¬сы¬ва¬ет сво¬е¬го ге¬роя в сре¬ду удар¬ни¬ков Со¬вет¬ско¬го Со¬ю¬за, в ат¬мо¬сфе¬ру эн¬ту¬зи¬аз¬ма. И, не¬смо¬т¬ря на мно¬гие не¬до¬стат¬ки, по¬лу¬чи¬лась прекрасная кни¬га. Ес¬ли ав-тор в даль¬ней¬шем не свих¬нёт шеи, из не¬го мо¬жет вы¬ра¬бо¬тать¬ся круп¬ный пи¬са¬тель. Я го¬во¬рю о Юрии Гер¬мане».

Понятно, что речь пролетарского писателя была опубликована в газете «Правда», а потому все чиновники от литературы при обращении к ним Германа если не брали услужливо под козырёк, то уж во всяком случае, не препятствовали публикации его произведений.

Итак, неуемная жажда славы вовсе не обязательно приводит к отклонениям от нормальной психики ввиду отсутствия жизненных перспектив – надо лишь найти верный ход, точнее подход к будущему покровителю. Дмитрию Быкову это не сразу удалось, поэтому какое-то время талантливый журналист был занят тем, что пытался привлечь к себе внимание самыми разными способами – ещё немного и мог бы выбежать на Тверскую голышом. Впрочем, это из разряда ничем не обоснованных предположений. К счастью, Дима понял, что в деле создания неповторимого собственного имиджа имеет смысл воспользоваться опытом предшественников: Набоков написал «Лолиту», Лимонов заявил о себе, как о скандальном Эдичке. Быков решил пойти гораздо дальше – разразился матом.

Всё началось с издания совместно с Александром Никоновым «матерной газеты». Можно предположить, что тут сказались последствия службы в армии. Это было приложение к еженедельнику «Собеседник» и называлось оно весьма претенциозно – «Мать». Быков позже объяснял, что это была первоапрельская шутка – вроде бы там были вполне политкорректные статьи, однако с матерной терминологией:

«Там были чисто первоапрельские материалы. Серьёзная экономическая статья, выдержанная в этих терминах. "Вследствие таких-то действий правительства настанет полный такой-то!" Серьёзная статья о чеченской войне. И всё это с широкими вкраплениями мата. Статья по истории мата, теория мата. И, наконец, якобы обнаруженные в ленинских архивах его пометки на полях, тоже матом».

Это своё самовыражение Быков пытался как-то оправдать, но уже гораздо позже: «Иногда, если реальность не лезет ни в какие ворота, для её описания годится только мат». Может быть, и так, но стоит ли превращать в площадную брань свою неспособность адекватно описать происходящее? Иногда лучше промолчать, однако, насколько я могу понять, это не в характере Быкова. Стоять с закрытым ртом, когда кругом бог знает что творится – для этого требуются неимоверные усилия и развитый инстинкт самосохранения, которым Быков в те годы ещё не мог похвастать. Трудно сказать, добился ли Быков-матершинник желаемого результата, но фигурантом уголовного дела стал именно за употребление нецензурных выражений в периодической печати. Вслед за двухдневной отсидкой в КПЗ наступило и раскаяние.

В своём увлечении матершиной, критикой сайентологии и визитами в винный магазин Дмитрий не забывал и об иных возможностях самовыражения. С юных лет он писал стихи, даже издал малым тиражом две тоненькие книжечки на собственные сбережения, так что совсем неудивительно, что к двадцати четырём годам стал членом Союза писателей СССР:

«Рекомендовал меня Вознесенский по собственной инициативе, в 1989 году, прочитав “Чёрную речку”. Была такая маленькая поэма, я ему показал её при знакомстве. Он к моим довольно консервативным стихам относился с удивительной для авангардиста доброжелательностью. Он вообще был человек добрый».

В признании Быкова меня несколько смутил акцент на «собственной инициативе» Андрея Вознесенского. Вроде бы никто не утверждал, что известного поэта заставили это сделать под угрозой смерти или, не дай бог, используя шантаж. Скорее всего, не было и рекомендации от влиятельных людей – наверняка Быков воспользовался своим статусом журналиста, чтобы повстречаться с Вознесенским, ну а тут в кустах очень кстати обнаружился «рояль», то есть книжечка со стихами Быкова.

Надо полагать, найдутся и такие недоброжелатели, которые получение официального звания писателя объяснят чуть ли не родственными связями Быкова с признанным поэтом. И правда, можно ли рекомендовать малознакомого юношу в столь важное учреждение, как СП СССР, прочитав всего лишь несколько строф из написанной им тьмы тьмущей поэм, стихотворных пьес, ну и, конечно же, сонетов, хотя за последнее никак не поручусь? Наверняка другие страждущие годами добивались свидания с Вознесенским, Ахмадулиной или Евтушенко, и только Быкову несказанно повезло. Так с какой стати именно ему выпала удача? Оказывается, благодарить надо бы не случай и не только Андрея Вознесенского. К доброму делу приобщились и другие люди:

«Мои стихи знал Успенский. Они ему понравились, и он предложил мне написать цикл стихотворений для их [А.Г. Лазарчука и М.Г. Успенского] романа "Погляди в глаза чудовищ". И когда я их написал, то поскольку роман стал абсолютно культовым и тираж его был огромен и переиздание бесконечное, то эти стихи постепенно стали знать, и вот так я под гумилевским покровительством [Быков занимался исследованием жизни и творчества Николая Гумилёва], под успенско-лазарчуковским дружеским надзором вполз в литературу. А то бы так и сидел бы в журналистике».

Ну вполз и вполз – всё хорошо, что хорошо кончается. Главное, чтобы читатель был доволен. Ну а странные изгибы психики, от матерщины до невиданного многословия, поклонники Быкова уже давно ему простили.

Глава 3. Муки творчества

Каковы истоки творчества? Почему одни люди пишут книги, делают научные открытия, а другим всё это словно бы в диковинку? И впрямь, зачем что-то создавать, придумывать, изобретать, если готовую вещь можно купить, не сейчас, так позже, были б только деньги. Как мы убедились, одним из стимулов творчества может быть желание прославиться, однако, если человек бездарен, никакой покровитель не поможет. Гораздо интереснее понять, почему человек отказывается от карьеры чиновника, научного работника или офицера и берётся за перо.

Вот запись, сделанная Львом Толстым 17 марта 1847 года в палате клиники при Казанском университете:

«Вот уже шесть дней, как я поступил в клинику, и вот шесть дней, как я почти доволен собою. Les petites causes produisent de grands effets [маленькие причины приводят к серьёзным последствиям]. Я получил Гаонарею [гонорею] <…> от того, от чего она обыкновенно получается; и это пустое обстоятельство дало мне толчок, от которого я стал на ту ступень, на которой я уже давно поставил ногу».

Да это даже не толчок – это удар, от которого не всякий юноша оправится. Сведущие люди утверждают, что с этой болезнью имели несчастье познакомиться и другие литераторы, в частности, Антон Чехов и Владимир Маяковский. Однако с ними это случилось уже в зрелом возрасте, а тут восемнадцатилетний юнец оказывается в столь неприятной ситуации. Надо избавиться от тяжких мыслей, но как? Чтение тут не поможет, поскольку трудно найти книгу, которая бы настолько увлекла, что позволит забыть обо всём на свете. Здесь нужно что-то другое, и вот Лёва, сам ли или с чьей-то помощью, нашёл – он стал описывать в дневнике свои переживания и в скором времени почувствовал, что боль куда-то уходит. И чем больше он писал, тем легче становилось на душе – словно бы он перекладывал свою боль на плечи другого человека. Но это случилось уже после того, как он увлёкся беллетристикой и продолжал писать, поскольку стоило остановиться, и возвращалось чувство вины за то, что успел когда-то натворить:

«Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэль, чтоб убить; проигрывал в карты, проедал труды мужиков; казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяние всех родов, пьянство, насилие, убийство… Не было преступления, которого бы я не совершал».

Сознание порочности своей натуры побудило Толстого к поиску причин – он «препарировал» свой характер, пытаясь разложить его на составляющие и понять, чем вызваны те или иные поступки. Кто знает, может быть, так и не смог в этом разобраться, но опыт самоанализа позволил ему, когда потребовалось, описать художественными средствами характеры героев своих произведений. Толстой продолжал писать, пока хватало сил, и только это помогло спастись от угрызений совести и желания покончить с жизнью.

Всеволод Гаршин тоже мог кое в чём себя винить, а началось с того, что в его жизни случилось событие, которое поделило жизнь на «до» и «после» – разрыв родителей тяжко отразился на здоровье Севы. Но только к тридцати годам у Гаршина, в то время уже популярного писателя, появились явные признаки психического заболевания – в таких случаях обычно говорят, мол, нервы у него ни к чёрту. Однако это ещё полбеды, а вот когда читаешь строки из письма Гаршина другу, возникает подозрение, что дело тут значительно серьёзнее:

«Более всего угнетает меня безобразные мучительные воспоминания последних двух лет. Господи, как извращает человека болезнь! Чего я только не наделал в своём безумстве. Хотя и существует мнение, что человек с больным мозгом не ответствен за свои поступки, но я по себе вижу, что это не так».

Казалось бы, больного человека трудно в чём-то обвинять, но несомненно, что в минуты просветления Гаршин чувствовал, будто стал обузой для родных. Проблема ещё и в том, что, находясь в неадекватном состоянии, он не мог писать, и потому единственным спасением стал бы уход из жизни. И вот однажды он вышел из своей квартиры и бросился в лестничный пролёт. Судя по всему, причина самоубийства в том, что из-за болезни он уже не мог жить в том мире, который попытался создать своим пером, а другой мир его нисколько не устраивал. В отличие от Льва Толстого, у Всеволода Гаршина не было сил бороться за его переустройство.

Фридрих Ницше тоже не преуспел в этой борьбе, но вот что удивительно: как смог человек, страдающий сильнейшими головными болями, критически переосмыслить то, что происходит в мире, и своими философскими идеями хотя бы попытаться что-то изменить? Возможно, в этом помогли опиаты, которые он принимал, – тогда не стоит удивляться его работоспособности и обилию выдвинутых им метафизических идей, положенных в основу философских произведений. Сам он описывал это время следующим образом:

«Среди пытки трёхдневных непрерывных головных болей, сопровождавшихся мучительной рвотой со слизью, я обладал ясностью диалектика par exellence, очень хладнокровно размышлял о вещах, для которых в более здоровых условиях не нашёл бы в себе достаточно утончённости и спокойствия».

Выходит так, что лишь болезнь заставила Ницше задуматься о том, как несовершенен этот мир, как слаб человек, вынужденный жить по законам общепринятой морали и навязываемых ему духовных ценностей. Вот что он писал в книге «Утренняя заря, или мысли о моральных предрассудках»:

«Вопрос о добре и зле разрешался до сих пор самым неудовлетворительным образом: решать его было слишком опасное дело. Привычка, доброе имя, ад не позволяли быть беспристрастным: в присутствии морали нельзя мыслить, ещё менее можно говорить: здесь должно – повиноваться».

Ницше считал способность преодолеть себя и свои болезни, превратив страдание в силу, признаком «высших натур», но так и не преуспел ни в борьбе с болезнью, ни в попытках заставить людей взять за основу его собственное понимание духовных ценностей.

Для Франца Кафки литературное творчество стало способом спастись от опостылевшей реальности – от «любящих родителей», от принуждения, на котором основано существование любого государства, от подруг, в общении с которыми он так и не обрёл душевного покоя. Своё критическое отношение к этому миру он выразил в своих произведениях, но в результате создал нечто, захватившее его в свои объятья, из которых он вырваться не смог. Вот строки из его «Дневников»:

«Я не могу спать. Только видения, никакого сна. Странная неустойчивость всего моего внутреннего существа. Чудовищный мир, который я ношу в голове. Как мне от него освободиться и освободить его, не разрушив?»

Попытки в одиночку переустроить мир, направив людей на путь истинный, не доводят до добра. Вот и Жан-Жак Руссо в результате конфликта с властью после выхода в свет его книги «Эмиль, или О воспитании» стал ощущать себя одиноким воином, противостоящим невежественной толпе. Ему всюду мерещились заговоры, ему казалось, что коллеги и друзья что-то злоумышляют против него либо подозревают в совершении мерзких поступков. Увы, образование и интеллект не гарантируют защиты от психических расстройств, особенно если этому способствуют определённые черты характера.

Среди тех, кто пытается если не переустроить мир, то хотя бы разобраться в том, как устроена его материальная основа, особое место принадлежит физикам. Человечество должно снять шляпу перед Исааком Ньютоном и основателями квантовой механики. Но какие же муки пришлось испытать первопроходцам в попытке доказать собственную правоту! К счастью, рациональный ум редко подвержен психическим заболеваниям – он в состоянии разобраться в том, что происходит с ним, и избежать печального конца. Однако бывают исключения из правила.

Американский математик Джон Форбс Нэш-младший, закончив Принстонский университет, увлёкся теорией игр, дифференциальной геометрией и уравнениями в частных производных, сделав немалый вклад в развитие математики. Но к тридцати годам у Нэша начали проявляться признаки психического заболевания – судя по всему, его мозг не выдержал непомерной нагрузки. Нэш провёл несколько лет в психиатрических больницах, проходя лечение от параноидной шизофрении, и только через десять лет его состояние стало постепенно улучшаться вопреки предсказаниям лечащих врачей. Как ни странно, Нэшу помогло возвращение к занятию математикой – он вырвался из замкнутого круга мыслей о своей болезни, о семейных проблемах и занялся любимым делом. В середине 1980-х годов Нэш вернулся к полноценной работе, а в 1994 году стал лауреатом Нобелевской премии по экономике – её присудили ему и двум экономистам «за анализ равновесия в теории некооперативных игр».

Есть версия, будто люди с нестабильной психикой ещё в юности выбирают математику как убежище от трудного и непонятного им внешнего мира, то есть используют мир абстракций как защиту от реальности. Иначе говоря, не математики сходят с ума, а наоборот, потенциальные психи выбирают математику как область своей профессиональной деятельности. На самом деле всё не так – есть более глубокие причины, хотя куда уж глубже, если залезли в самый мозг. Развитое ассоциативное мышление, вызванное особенностями строения мозга, чревато тем, что некие защитные механизмы не срабатывают под влиянием большой нагрузки. Тут важно вовремя остановиться, дать отдых своим мозговым извилинам, да где там – увлечённый возможностью раскрыть некую тайну, сделать научное открытие, учёный уже не может контролировать себя, и тогда остаток жизни придётся провести в психиатрической лечебнице.

Глава 4. За что пьём?

Ван Гог преподнес возлюбленной своё отрезанное ухо. Хемингуэй страдал манией преследования. У Гоголя были приступы тяжелой депрессии. Всё это как бы издержки творчества, вызванные перенапряжением ума и чрезмерной эмоциональной нагрузкой. Как спасти себя от безумия? Нередко на помощь приходят алкоголь и наркотики.

Есть такое объяснение пьянству: якобы люди пьют, поскольку в этом находят спасение от той действительности, которая им категорически не нравится. Вот и Венечка Ерофеев, автор поэмы «Москва-Петушки», по отзывам знавших его людей, что называется, не просыхал, напиваясь до беспамятства, и только в пьянстве находил успокоение. Пил и Николай Рубцов – иначе тонкая душа поэта не способна была выдержать удары злой судьбы. Скотт Фицджеральд, чувствуя, что талант его полностью исчерпан, только с помощью спиртного поддерживал в себе веру в то, что ещё способен создать что-либо достойное внимания просвещённой публики.

Как-то психиатра Дональда Гудвина попросили описать характерные черты алкоголика, на что он сказал: «Американец, писатель, лауреат Нобелевской премии». Под это определение подходят и Уильям Фолкнер (стал лауреатом в 1949 г.), и Джон Стейнбек (1962 г.), и Юджин О’Нил (1936 г.), и Эрнест Хемингуэй (1954 г.). Причины пьянства разные, но одна из самых главных – это необходимость заниматься литературной подёнщиной, только бы прокормить семью, а в этом деле без выпивки никак не обойтись.

В Советском Союзе всё было иначе – талантливого писателя, способного прославить страну строящегося социализма, поднимали на такую высоту, которая простому работяге и не снилась. Так появились «литературные генералы» Алексей Толстой, Юрий Герман, Борис Пильнях, Александр Фадеев. Им выделяли квартиры, машины, дачи в Переделкино, платили огромные гонорары – только пиши, воспитывая подрастающее поколение в духе верности своей Отчизне и идеалам коммунизма. Теперь такого уже нет – ни идеалов, ни привилегий, есть только желание издателей получить прибыль от продажи произведений популярного автора, какую бы ерунду он ни писал.

О писателях, имевших пристрастие к спиртному, пишут всякое, но трудно разобрать, где правда, а где ложь. Однако не вижу смысла сомневаться в том, что Эрнест Хемингуэй изобрёл собственный коктейль – писатель и впрямь был неравнодушен к выпивке. На Кубе он предпочитал пить ром, в Париже – абсент или шампанское, так что коктейль под названием «Смерть после полудня» вполне мог быть побочным результатом его творчества. И в самом деле, профессия журналиста непроста, приходится общаться со многими людьми, чтобы выудить хотя бы крохи информации. А что способно развязать язык лучше, чем хорошая выпивка? Но и после того, как Хемингуэй полностью посвятил себя литературе, его привычки мало изменились.

Уильяма Фолкнера «сгубила» литературная подёнщина – писал сценарии для Голливуда или дорабатывал то, что сочинили тамошние бездари. Писал до тридцати страниц в день, воспринимая эту работу как напрасную потерю времени – времени, которого всё меньше оставалось для подлинного творчества. Его романы не пользовались успехом у широкой публики, до всемирного признания было ещё очень далеко, вот и приходилось писать сценарии для детективных фильмов и слезливых мелодрам. Но можно ли писать такую ерунду, не имея под рукой бутылку виски?

Почему Джон Стейнбек пристрастился к выпивке? Поначалу его романы не нашли признания у публики, что не способствовало хорошему настроению, да и денег не было, даже пришлось работать сторожем – как тут не запить? Ну а потом пил просто по привычке.

Понятно, что пили не только лауреаты Нобелевской премии. Драматург Теннесси Уильямс прожил непростую жизнь – тут и безуспешные попытки вылечить сестру, страдавшую тяжёлым психическим расстройством, и нетрадиционная сексуальная ориентация, чреватая тем, что потеря партнёра иной раз воспринимается как жизненная катастрофа, как конец всему. Насколько я могу понять таких людей, им нужен близкий человек, готовый выслушать, всё понимающий, то есть партнёр и друг в одном лице – печальный опыт убедил их, что женщина на это не способна. Впрочем, это лишь одна их множества причин. Так это было или как-нибудь иначе, но талантливый драматург пристрастился к выпивке, в поисках вдохновения «взбадривал» себя наркотическими препаратами и постепенно талант Теннесси Уильямса угас, хотя он продолжал писать до самой смерти.

О’Генри (Уильям Сидни Портер) прославился своими чудными рассказами, но и ему не повезло – судебное преследование за предполагаемую растрату в банке, закончившееся более чем трёхлетним сроком заключения в тюрьме, испортило ему лучшие годы жизни. Лучшие только в том смысле, что сорок лет – это самый продуктивный возраст для человека, который решил стать писателем, хотя есть немало исключений из такого правила. Не мудрено, что О’Генри начал пить, пытаясь таким образом набраться сил, чтобы наверстать упущенное. Это ему удалось – он написал около трёхсот рассказов, но вскоре умер от цирроза печени.

А вот Джеймс Джойс, судя по всему, пил потому, что он ирландец. Драчун и забияка, не признававший никаких правил, господствующих в цивилизованном обществе, он и в своих творениях был не похож на собратьев по перу. Не добившийся признания при жизни, благодаря роману «Улисс» он останется в памяти многих поколений.

На Эдгара По вдохновение снисходило только после изрядного подпития – возможно, такая мысль возникала у некоторых из читателей его произведений. Вот и Шарль Бодлер объяснял болезненное пристрастие По к алкоголю не только «несовместимостью с общественной средой», но и «внутренней творческой потребностью». И впрямь, довольно мрачное содержание его стихов и прозы иначе трудно объяснить, хотя нельзя исключать и такой вариант – как и Джеймс Джойс, По хотел, чтобы его произведения не походили на творения других писателей, иными словами, он нашёл свою нишу в литературе, которую и заполнял, создавая рассказы где-то на грани трагедии и фарса, реальности и мистики. Ко всему этому следует добавить трудные отношения с отчимом, финансовые трудности, тяжёлую болезнь жены, ну а спасение от депрессии По искал в вине, что нередко приводило к увольнению с работы. Тут следует учесть и его тягу к нарушению запретов, этому феномену он дал название «бес противоречия» – иными словами, если общество осуждает пьянство, это значит, что нужно пить. Нежданная слава настигла По только после того, как он создал своего «Ворона» – содержание этого стихотворения и его стиль были непохожи на всё, что выходило из-под пера поэтов прежде. Однако По не хватило душевной стойкости, чтобы развить успех – вслед за неудачами следовали запои, один из которых закончился трагически.

Но вот на что следует обратить особое внимание – человек, погрязший в пьянстве, не смог бы написать «Эврику». Это поэма в прозе, а идеи, изложенные в ней, на много лет опередили появление теории Большого взрыва, концепции разбегающихся галактик и пульсирующей Вселенной, не говоря уже о гипотезе конечности Вселенной при бесконечности пространства. Так что пьянство в данном случае – это издержки творческих исканий изощрённого ума и следствие неприятия их цивилизованной общественностью. Вот с чем можно поспорить, так это со статьёй Эдгара По, которая названа весьма претенциозно, «Философия творчества», хотя к философии она не имеет никакого отношения – об этом пойдёт речь в следующей главе.

Эрих Мария Ремарк – автор романов, которыми я зачитывался в юности: «Три товарища», «Триумфальная арка», «Время жить и время умирать». У Ремарка была трудная судьба – сначала участие в первой мировой войне, затем проблемы в личной жизни. Однако в отличие от писателей, которых побудили к пьянству финансовые трудности, Ремарку повезло – первый же роман под названием «На Западном фронте без перемен» сделал его знаменитым и богатым. Почему же он пил? Да потому что богатство и слава не являются эквивалентом счастья – нужно ещё что-то такое, чего он так и не нашёл. В своём дневнике Ремарк писал, что в трезвом состоянии не может общаться ни с людьми, ни с самим собой.

Трумен Капоте всю жизнь боролся с депрессией – лечился от неё не только с помощью виски, но и наркотическими препаратами. В 1965 году была опубликована глава под названием «La Côte Basque 1965» из его незаконченного романа. Многие из подруг Капоте были представлены там в весьма неблаговидном свете, но только некоторые из них под псевдонимами. Говорят, что «La Côte Basque 1965» показала «грязное белье» элиты тогдашнего Нью-Йорка, поэтому неудивительно, что её автор подвергся остракизму со стороны бомонда. Говорят, что одна из его бывших подруг, заблаговременно узнав о предстоящей публикации и содержании «La Côte Basque 1965», покончила с собой, приняв цианид. Не исключено, что именно нежданные последствия публикации «La Côte Basque 1965» вынудили Трумена Капоте вновь обратиться к помощи наркотиков и алкоголя.

Пристрастие Сергея Есенина к выпивке уже давно не секрет ни для кого. Конечно, это могло отразиться на отношении к нему любителей поэзии, однако произведения поэта живут как бы сами по себе. Жизнь безалаберная, беспробудное пьянство, но удивительно хорошие стихи! Как это уживалось в одном человеке? Похоже, что крестьянского парня погубили соблазны городской жизни, а ещё больше слишком раннее признание и общение с литературной и артистической элитой. Останься он жить в деревне, глядишь, и не было бы ни пьянства, ни суицида в тридцать лет.

Сергею Довлатова жизнь в СССР не удалась – сначала служба конвоиром в исправительно-трудовых лагерях, затем попытка стать признанным писателем, закончившаяся полной неудачей. В Америке на первых порах ему тоже не везёт, поэтому Довлатов старается излить всю желчь на окружающих его людей. Вот фраза из письма на родину: «Люди здесь страшно меняются, Парамонов стал черносотенцем и монархистом…» Мне уже не раз приходилось писать о том, что, если не хватает вдохновения, его заменит злость – так было и с Довлатовым. Вот что он писал своему приятелю, признавая, что в чём-то был не прав:

«Единственное, с чем я могу согласиться – это моя страшная раздражительность и невоздержанность, которые не полностью, но хоть процентов на 50 связаны с насильственной трезвостью, но с этим я согласен, хотя все-таки надеюсь, что между раздражительностью и ненавистью есть большая разница… Справедливо и то, что по натуре я очернитель, как бы я ни старался представить этот порок – творческим занятием, но это – правда».

По отцу Довлатов был евреем, однако путь в советскую литературу ему закрыли по другим причинам. Об этом весьма образно написал писатель Валерий Попов в своей книге о Довлатове: «Если бы жизнь всегда и всюду была такой, как в довлатовских сочинениях, она давно бы захлебнулась алкогольной отрыжкой». О причинах этой своеобразной творческой манеры предельно откровенно сообщил читателям Евгений Рубин, один из сотрудников газеты «Новый американец», которая издавалась в Нью-Йорке: «Довлатов имел один страшный недостаток, поэтому подозреваю, что он был не жилец. Сережа – запойный. Жуткий алкоголик! Пил не регулярно, но если уж запивал, то исчезал на две недели». А если бы не пил, что ему оставалось – удавиться?

Лауреат Нобелевской премии Михаил Шолохов тоже не избежал столь пагубного увлечения, но для этого была весьма серьёзная причина. Убеждённый сторонник советской власти, он не мог смириться с тем, как проводилась принудительная коллективизация на Дону, однако на активный протест так и не решился. Впрочем, в его письме Сталину есть такие строки: «А вы бы поглядели, что творится у нас и в соседнем Нижне-Волжском крае. Жмут на кулака, а середняк уже раздавлен… Беднота голодает…»

Увы, время было такое, что пили многие. Вот и литературовед Андрей Арьев утверждает, что это было более-менее массовое явление:

«Хотя в богемной и просто литературной среде это было распространённое явление, но то, как пили все эти лауреаты Сталинских премий и мастера социалистического реализма – так это уму непостижимо. Мы им в подмётки не годились. Просто они пили где-то за своими голубыми заборами до очумения, а нам приходилось перемещаться из магазина в магазин, доставать где-то деньги и всё прочее».

Помимо перечисленных выше литераторов, к тем, кто не смог избавиться от пристрастия к выпивке, молва причисляет Александра Блока, Леонида Андреева, Иосифа Бродского, Александра Фадеева, Николая Успенского, Джека Лондона, Ивлина Во и Шарля Бодлера.

В конце концов, писатели тоже люди, и личные неудачи, тяжёлые переживания вкупе с изнуряющим писательским трудом нередко приводят к мысли, что только выпивка поможет сохранить способность к творчеству и преодолеть невзгоды.

Глава 5. В поисках спасения

Конечно, беспробудное пьянство ни к чему хорошему не приведёт, но трезвость как жизненный принцип – тоже не подарок. Если шарахаться от компании, где каждое застолье не обходится без вина, возмущаться при виде рюмки водки, можно потерять связь с реальностью. А реальность такова, что люди пьют и даже в стельку напиваются по тем или иным причинам.

В сущности, писатель ходит по лезвию ножа – эмоциональная реакция на то, что происходит в мире, станет основой для создания произведения, которое может сделать его знаменитым, но в тоже время хрупкий организм рискует не выдержать психологической нагрузки, поскольку приходится работать буквально на износ. По сути, писатель стоит перед неизбежным выбором – либо продолжать снимать стресс с помощью спиртных напитков, рискуя скатиться туда, откуда нет возврата, либо поберечь себя, попытавшись сдержать эмоции даже в ущерб качеству того, что выходит из-под его пера.

Не лучшим способом сохранить свою способность к творчеству, является самообман. Ведь так можно не заметить, что талант близок к угасанию – тут самое время предпринять какие-то усилия, чтобы окончательно его не потерять, а вместе с ним и славу, если удалось её добиться. Если «трезво» взглянуть на вещи, сравнив то, что в последнее время написал, с тем, что вышло из-под пера в зените славы, тогда появится возможность что-то изменить. К примеру, вместо сочинения романов хотя бы на время обратиться к публицистике, или попробовать написать сказку для детей. Вот и в учёном мире полагают, что более пяти лет грешно работать над одной темой, крапая одну статейку за другой. Надо же иметь совесть – нельзя доить одну корову всю оставшуюся жизнь! Если ты и впрямь учёный, докажи, что тебе подвластно всё и начни сначала. Так должен поступить интеллектуал, иначе у коллег возникнет мысль, что ты всего на всего халтурщик, не способный даже взять элементарный интеграл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.