«Кто ты?»
Часть 2
Чингиз Алиев

Редактор и корректор Т. П. Попова

© Чингиз Алиев, 2022

ISBN 978-5-0056-5802-9 (т. 2)

ISBN 978-5-0055-3275-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Пока я учился в Ставрополе, наша инспекция при райисполкоме была ликвидирована, и меня вместе с другими работниками перевели на работу в опытно-показательное хозяйство, организованное вместо инспекции. Был хрущёвский период, и ничего удивительного, что всё постоянно ликвидировалось, организовывалось что-то новое – и так без конца. Помню по истории, как одному бывшему высокому партийному руководителю (кажется, Рыкову), которого судили в группе врагов народа в сталинский период правления, на суде задавали вопрос, чем он лично вредил государству. Так вот на этот вопрос подсудимый Рыков ответил: «Я занимался реорганизацией существующих властных и исполнительных структур и тем самым создавал неразбериху и хаос».

Примерно в таких условиях мы жили в то время, и я начал свою деятельность во вновь организованной структуре с азов племенной работы, а именно с татуировки и биркования животных. Мне стоило большого труда убедить закостеневших руководителей колхоза имени Кирова, на базе которого было организовано опытно-показательное хозяйство, в необходимости этого мероприятия как первого шага к ведению племенного дела, да и вообще к созданию эффективного учёта и отчётности в животноводстве.

В разгар этой работы я читал в газете, что Азербайджанский научно-исследовательский институт объявляет конкурс на поступление в аспирантуру по ряду специальностей, в том числе и по специальности «биология размножения сельскохозяйственных животных». У меня был неиспользованный отпуск за год учёбы в Ставрополе, да и этот год подходил к концу. К великому удовольствию руководителей хозяйств, я получил отпуск, приготовил необходимые документы и уехал в город Кировабад, где находился институт, объявивший вакансии на поступление в аспирантуру. Продолжение работы по нумерации животных я поручил руководству и зоотехнику хозяйства, хотя отлично знал, что не только никто ничего не будет делать, а максимум через неделю все инструменты и реактивы бесследно исчезнут. Может, кому-то нужна налаженная работа, но только не этим. На азербайджанском языке быть правильным человеком звучит как быть «ровным», и мой ставропольский приятель Карим, если кто-то призывал его к порядку, всегда отвечал, что ровным может быть стадион или площадка, а не человек. Так что пусть живут и работают как хотят. У меня совесть чиста.

Приехав в исследовательский институт, я сдал документы, и оказалось, что уже четверо подали свои документы на одно это место. Конечно, в этом ничего особенного не было, такие вещи без конкуренции не обходятся, но меня весьма насторожило поведение секретарши. Она никак не хотела принимать мои документы на это место, предлагая выбрать любую другую вакансию. Чувствовалось, что она что-то знает, что-то хочет сказать, но боится. В конце концов, она пожала плечами и, сказав: «Как хотите», приняла документы и выписала мне экзаменационный лист.

Откуда мне знать, что именно это место было заказным. То есть Министерство сельского хозяйства выделило это единственное место не как плановое, а под определённого человека, с условием, что на это место поступит именно он, а никто другой. Вот почему секретарша так странно вела себя. Ей было жаль меня, но в то же время сказать откровенно об этом она не решалась. В последующие дни я увидел четверых моих конкурентов. Это были богато одетые, солидные дяди лет сорока и выше, которым обычно дипломы, будь они об окончании института или аспирантуры, нужны только для формальности, а не для знаний. Они никогда ничего не знают, кроме двух вещей: над нижестоящим по должности надо глумиться, а перед вышестоящим – поклоны бить. И чтобы больше глумиться, чем поклоняться, нужна должность, а для этого нужен диплом. Вот и все знания.

Как ни крути, четверо из нас вернутся отсюда ни с чем. Так как место одно, и туда всех пятерых не примут. Я знал, что если будет объективный подход, то биологию размножения и философию я сдам на «отлично», а вот третий экзамен, английский язык, я знал неважно. Правда, в свободное от работы время я занимался изучением его с помощью Фикрата, близкого товарища, недавно окончившего институт иностранных языков, но уверенности, как по другим предметам, у меня не было. Есть такой уровень знания, когда не можешь доказать, что знаешь предмет, и всё зависит от экзаменатора. Он может оценить этот уровень на «отлично», а может и на «двойку». И в том и в другом случае он будет прав, всё зависит от его подхода. Это очень скользкое положение, и я очень не люблю оказываться в таких ситуациях. Разумеется, я понимал, что мои конкуренты тоже не англичане и наверняка язык этот они знают намного хуже, чем я, или вообще не знают. Но это уже не моё дело. Каждый отвечает за себя, и я надеялся, что всё же сдам экзамен по этому предмету хотя бы на «тройку».

Экзамен принимали в зале заседания. Как обычно, я зашёл первым, взял билет и сразу же начал отвечать. Комиссия для приёма экзамена состояла из пяти человек. Председательствовал заместитель директора по науке. Говорили все: я отвечал на вопросы, а члены комиссии обсуждали между собой какую-то проблему, да так, что мне приходилось перекрикивать их. Ответив на первый вопрос, я остановился, ожидая вопросы. Но на меня никто не обращал внимания. Так прошло примерно минут пять, может даже больше. Наконец председатель повернул голову в мою сторону и сказал:

– Очень хорошо. Положите билет, и вы свободны.

– Но я ответил только на первый вопрос, – изумился я.

– Всего-то? – спросил он. – Так переходи к следующему, – бросил он и тут же подключился к своим собеседникам.

Я начал отвечать на второй вопрос. Вопрос этот был очень сложный и спорный. У меня была особенность: чем сложнее предмет или вопрос, тем он легче давался мне. Я отвечал обстоятельно, несмотря на то, что члены комиссии были заняты разговорами между собой. Открылась дверь, и в зал зашёл директор института, мужчина средних лет, готовившийся к защите докторской диссертации по биологии размножения животных. Он был в сером макинтоше, а шляпу такого же цвета держал в руках. Он подошёл к своему заместителю, что-то ему сказал и собрался уходить, но, видимо уловив что-то нестандартное в моём ответе, остановился. Примерно минуту слушал меня стоя, затем сел на свободный стул.

– Вас будут ждать, Эйюб Баламамедович, – напомнил ему его заместитель.

Директор института неопределённо махнул шляпой, которую пока ещё держал в руке, и продолжал слушать. Вопрос, на который отвечал я, касался нейрогуморального регулирования процесса оплодотворения. Это было поле битвы между тремя направлениями (школами), существующими в то время в биологии размножения. Я знал отношение всех этих трёх направлений к данному вопросу. Знал я и то, что директор института Баширов Эйюб Баламамедович был воспитанником и сторонником самого мощного из этих направлений, а именно школы академика Милованова. Чувствуя интерес со стороны, я обстоятельно анализировал процесс оплодотворения с самого начала до получения зиготы, объясняя в каждом отрезке процесса роль нервной и секреционной систем, указывал специфику подхода к этому учёных различных направлений, приводил примеры из конкретных исследовательских работ. Говорил я много, примерно час. В зале заседаний стояла гробовая тишина, продолжавшаяся ещё и пару минут после того, как я, закончив отвечать, остановился, ожидая возможные вопросы. Наконец директор встал и, обращаясь к председателю комиссии, сказал:

– Ставьте ему «отлично».

– Но… – хотел возразить тот.

– Я сказал: ставьте ему «отлично», – твёрдо ответил директор и, обращаясь ко мне, добавил: – Пойдёмте со мной.

Мы поднялись на второй этаж и зашли в его кабинет. Здесь он досконально расспросил меня: кто я, откуда, где учился и многое другое. Узнав, что я недавно обучался у доктора Лопырина, он переспросил:

– Вам преподавал сам Анатолий Иванович?

– Да, он сам, – ответил я.

Задав несколько вопросов, касающихся самочувствия Лопырина, и пожалев по поводу его слепоты, он сказал:

– Не стану скрывать, что место, куда вы собираетесь поступать, заказное. Его нам выделил родственник одного из ваших конкурентов, который занимает большую должность в Министерстве. Сам министр лично позвонил мне и велел, чтобы на это место приняли его человека. Но если вы сдадите и два остальных экзамена, я пойду на риск и приму вас. Не каждый день к нам обращаются такие подготовленные люди, как вы. Только никому ни слова о нашем разговоре, и если к вам будет применена несправедливость, что вполне может быть, то обращайтесь прямо ко мне. Впрочем, я и сам буду контролировать.

Троих из моих конкурентов вернули с первого экзамена, но одному также поставили «отлично». Значит, он и был тем человеком, под которого выделили эту вакансию. Потом мы с ним подружились. Звали его Мехтиев Сабир. Это был симпатичный мужчина средних лет с бойцовской фигурой, очень состоятельный. По специальности он был ветеринарным врачом.

Разумеется, исследовательский институт по животноводству, куда мы собрались поступать в аспирантуру, не имел своих специалистов по философии и английскому языку. Поэтому специалисты эти были приглашены из сельскохозяйственного института, находящегося также в Кировабаде, но в центре города. Накануне мы узнали, что экзамен по философии будет принимать доцент кафедры философии сельскохозяйственного института Курбаналиев совместно с теми членами комиссии, которые уже нам известны. Доцента Курбаналиева я знал. Он был сравнительно молодым учёным и преподавал мне в институте. Лекции по философии в институте читали двое: он и сравнительно пожилой, также доцент, Ахмедов. Большинство студентов старались попасть к Ахмедову, так как он умел объяснять законы и категории философии на понятном для всех языке. Курбаналиев же преподавал философию на философском языке, чем и завоевал уважение пусть малочисленных, но толковых студентов. Я учился в группе, где преподавал Курбаналиев, очень уважал его, и, насколько я понимал, это уважение было взаимно.

Вообще, философия была одним из немногих предметов, которые я любил и изучал не по принуждению, а по влечению. И я в корне не согласен с теми, кто считает её не точной, гуманитарной наукой. Хотя старик Эйнштейн говорил, что от философии создаётся впечатление, что «что-то жуёшь, а глотать нечего», но смею сказать, что любому разбирающемуся в философии человеку видна ошибочность такого утверждения. Философия весьма консервативная и точная наука, даже точнее, чем физика и математика. Недаром философия обращается к этим и другим точным наукам как к объектам своего изучения, а не наоборот.

Как потом выяснилось, доцент Курбаналиев был дальним родственником Мехтиева Сабира, моего конкурента. Поэтому, узнав, что экзамен у нас будет принимать он, Сабир вечером этого дня заходит к Курбаналиеву домой и, объяснив ситуацию, склоняет его, в общем-то довольно объективного человека, к тому, чтобы он меня срезал на экзамене или хотя бы поставил оценку ниже, чем ему. Доцент не знал, о ком речь идёт, но обещал Сабиру, что поступит в его пользу.

За пять минут до начала экзамена появился директор института и также зашёл в зал, где уже сидели экзаменаторы. Вызвали, и я, как обычно, зашёл первым. У Курбаналиева было свойство краснеть, если он замечал что-то неэтичное. Увидев меня, он стал пунцовым от неожиданности. Он даже привстал и, поздоровавшись со мной за руку, спросил:

– Почему ты не поступаешь в свой институт? Там тебя все знают.

Он имел в виду сельскохозяйственный институт. Я ответил, что попалось объявление этого института, ну и приехал сюда.

– На какую вакансию поступаешь? – спросил он меня.

Но за меня ответил директор института:

– По биологии размножения, в мой отдел.

– А вы знаете его?

– Нет. Здесь познакомился.

– Одно из его прозвищ – Гегель, так что философию он знает.

– Да, он подготовленный парень.

– А народу много, Эйюб Баламамедович? – спросил Курбаналиев у директора.

– Около десяти-двенадцати примерно, – ответил тот. – Тем более, нечего на этого время терять, – сказал он и велел мне взять билет.

Задав кое-какие вопросы по билету, он почти через пять минут написал мне «отлично», посмотрел налево, потом направо, спросил:

– Может, кто возражает?

Все молчали. Возражений не было.

Удовлетворив любопытство толпящихся у двери очередников, я отправился на автобусную остановку, чтобы поехать в город. В городе я снимал в частном двухэтажном доме небольшую комнатушку, правда, с прихожей и со всеми удобствами. Дом принадлежал очень высокой и дородной старухе, вернее, её сыну, который погиб в автокатастрофе, оставив дом старой матери и молодой, не менее дородной, жене. Детей у них не было, и они большую часть дома сдавали внаём и на это существовали. Рядом со мной жила одинокая дама. Она работала на мясокомбинате и продавала соседям вынесенные оттуда мясо и мясные продукты. Раза два она и мне предлагала по дешёвке купить у неё мясо или колбасы, но я отказывался. Мясо или другие продукты, спрятанные, чтобы вынести с мясокомбината, черт знает на какой части тела, вызывали у меня не совсем положительные ассоциации. Чуть дальше снимал такую же комнату какой-то начальник. Этакий здоровяк с квадратными усищами. Он тоже несколько раз предлагал мне сыграть в нарды, но я также отказывался под благовидным предлогом. Готовил я дома. Вообще, я не любитель ходить по кабакам. В Ставрополе я жил не один, да и условий не было, чтобы самому готовить, поэтому ходил в столовую. Здесь же я покупал продукты типа яиц, колбасы, цыплят и прочих легко приготовляемых продуктов и питался дома, но с соседями не общался. Они видели меня только тогда, когда я приходил или уходил.

И на этот раз, приехав домой из института, я на скорую руку пообедал и лёг на койку отдохнуть. Прошло около часа, и я хотел было выйти в город маленько погулять. В дверь постучали. Это был Сабир Мехтиев, мой конкурент. Мы сели за стол в кухне, я поставил на газ чайник. Он извинился, что вёл деятельность против меня, рассказав о том, что был у доцента дома, и о других неизвестных мне действиях, которые он предпринимал, чтобы завалить меня на экзаменах. Затем он досконально рассказал, как выбивал у Министерства эту вакансию, как договаривался со всеми, от кого зависело, что на это место поступит именно он. Для этого ему приходилось кое-кому платить, и даже довольно значительные суммы. Он честно признался, что никогда не имел особого влечения к науке и заниматься ею не собирается, а аспирантура нужна ему для формальности, для того, чтобы закрепиться на руководящих должностях, так как у него семья и двое детей, и ему надобно обеспечить их будущее.

– Я, конечно, понимаю, что ты намного грамотнее меня, – продолжал он, – и я уступил бы тебе это место, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что через два месяца мне исполняется сорок пять лет, после которых меня ни в какую аспирантуру не примут. Вот я и пришёл к тебе посоветоваться, как мне быть?

То, что он рассказывал, было правдой, и по всему вытекало, что только он один имеет моральное право занять эту вакансию. Я это понимал и поэтому спросил:

– Вы договаривались с преподавательницей английского языка насчёт оценки?

– Да, – ответил он, – она обещала поставить мне тройку, и этого мне достаточно, чтобы поступить.

– Давайте договоримся так, Сабир, – сказал я ему. – Вы решили вопрос с преподавательницей английского языка, и она вам ставит положительную оценку. Я же в английском не так силён, как по другим предметам. Может быть, я и не сдам экзамен. Чего заранее беспокоиться? Но если я сдам этот оставшийся предмет, я пойду к директору и попрошу, чтобы он перевёл меня в другое место. Я слышал, что по разведению животных на три места остался только один человек. Я попрошу его перевести меня туда, я могу и экзамен по разведению сдать. Все эти предметы я неплохо знаю.

– А если он не согласится? – спросил Сабир.

– Если он не согласится, я забираю свои документы – и прощай исследовательский институт. Мне двадцать три года, успею ещё. Устраивает вас это?

Он заметно повеселел.

– Я могу быть уверен в этом? – спросил он.

– На сто и более процентов, – ответил я.

– Вы настоящий человек, Чингиз. Век не забуду.

Он полез во внутренний карман пиджака и со словами «ты недавно работаешь, наверно, туго с финансами» положил на стол несколько купюр. Не знаю, что он прочитал на моём лице, но тотчас поспешно забрал свои деньги со стола и, извинившись, вышел из комнаты.

Преподавательница английского языка, которая приехала принимать у нас экзамен, пустила всех в зал, раздала листы, карандаши и по два текста – один для перевода, а другой для чтения. Тут же лежали несколько маленьких англо-русских словарей для пользования. Впрочем, всё было организовано так, что человек, имеющий представление об английском языке, вполне мог сдать экзамен и получить положительную оценку. Я и Сабир были спокойны. Я сразу понял, что отвечу на эти вопросы, а он знал, что тройка ему обеспечена. Остальные же соискатели бегали по залу, приставали друг к другу и преподавательнице со всякими дурацкими вопросами. Один почему-то потребовал, чтобы ему дали русско-азербайджанский словарь, на что преподавательница ответила, что она по-азербайджански не знает. В общем, полный бедлам.

Закончив перевод, я попросился отвечать. Прочитав мой перевод, она осталась довольна, тем более заметила, что я словарём не пользовался. С чтением тоже получилось неплохо, и преподавательница, сказав, что ещё чуть-чуть и я дотянулся бы до «отлично», написала мне «хорошо», и я вышел. Вторым ответил Сабир, и я решил ждать его, чтобы он не думал, что я сбежал. Вскоре вышел и он, и мы вместе поднялись на второй этаж. Директор института был один в кабинете и сразу принял нас. Узнав, что мы оба сдали последний экзамен, он обратился к Сабиру:

– Товарищ Мехтиев, как вам известно, я знаю, что место это выделено для вас, но и вы, наверное, понимаете, что Алиев более достоин быть зачисленным на него, чем вы. Но чтобы быть справедливым, я решил принять вас обоих. Я уже позвонил заместителю министра по науке и вашему родственнику. Оба они обещают помочь выделить дополнительно ещё одну вакансию по биологии размножения сельхозживотных. Я уже приготовил соответствующее ходатайство. Однако если посылать это по почте и ждать ответ также по почте, пройдёт уйма времени, а приказ по результатам приёма задерживать особо нельзя. Вот ходатайство, возьмите его и выезжайте сегодня же в Баку. Я вам даю три дня сроку. За это время приедете с положительным ответом – значит, всё хорошо, нет – пеняйте на себя, в приказе будет фигурировать Алиев, не вы. Всё понятно?

– Да, – ответил Сабир.

– Ну и с богом.

После такого поручения просить у него то, что мы задумали, было бы неуместно, во всяком случае пока.

Расстались мы с Сабиром в городе. Он торопился взять из дома кое-какие дорожные вещи и успеть на самолёт, а я – домой. Прощаясь, я сказал ему, что в случае неудачи договор наш остаётся в силе. Он обещал, что сделает всё, чтобы выторговать ещё одно место, и мы расстались.

Это был понедельник. А в пятницу уже висел приказ института по результатам конкурса, и мы оба были приняты в аспирантуру. Сам директор института взялся руководить нашими научными работами, а консультантом был определён академик Виктор Константинович Милованов, руководитель отдела биологии воспроизведения и искусственного осеменения сельскохозяйственных животных института животноводства в Подмосковье, один из основоположников этой науки в СССР.

По совету руководителя я должен был вести исследовательскую работу по вопросу возрастной динамики изменения половой сферы, как анатомо-физиологически, так и на клеточном уровне. Было договорено, что материалы для исследования я соберу в республике, а лабораторные анализы буду выполнять в Подмосковье. Хозяйствами для сбора материалов были определены колхозы «Славянка» и «Ивановка» Гедабекского района.

Основное население этих колхозов было духоборами. Они хоть и христиане, но обряды христианские не признают, кроме свадеб и похорон, и отказываются служить в армии и ряде других государственных учреждений. По этой причине Николай I и последующие правители в своё время гнали их из России. Большая часть этих людей нашли убежище в Канаде, а некоторые обосновались в хозяйствах Шамхорского и Гедабекского районов Азербайджана. Мне пришлось жить среди них и близко общаться с ними. Скажу, что это очень дисциплинированный и трудолюбивый народ. Стоило ли императору лишать Россию таких трудяг из-за каких-то пустяков!

Познакомившись с хозяйствами и сделав набросок методики проведения работы, я собрался ехать в Москву для окончательного согласования и утверждения методики у научного консультанта. В Баку я зашёл в Министерство и встретил там Сабира. Он сказал, что тоже собирается в Москву, и мы договорились поехать вместе на скором поезде Баку – Москва, который отправляется из Баку ночью. Не успели мы до конца договориться, к нам подошла симпатичная азербайджанка, как потом выяснилось секретарша министра, и сказала Сабиру, что тот его вызывает. Он попросил меня подождать его в приёмной, а сам зашёл в кабинет министра. Примерно через пять минут заработал селектор, и секретарша показала мне на дверь кабинета.

– Министр ждёт вас.

На такие вещи я не рассчитывал, придя в Министерство, поэтому в недоумении зашёл в кабинет. Когда я учился в институте, этот министр работал у нас, преподавал какой-то предмет на агрономическом факультете. Поэтому мы в некотором роде были знакомы, и он это сразу отметил, сказав: «Я так и предполагал, что это для тебя просят дополнительное место». Из дальнейшего разговора выяснилось, что ему нужно послать одной приятельнице в Москву несколько ящиков дефицитных для России фруктов, и, поскольку мы едем в Москву, то вполне можем их захватить.

– Фрукты в основном быстропортящиеся, поэтому поездом их свежими не довезёшь, да и вам незачем трястись двое с лишним суток.

Он посмотрел на часы и продолжил:

– Через три часа улетает самолёт Баку – Москва. Сейчас я дам указание, вас отвезут, куда скажете. Возьмёте свои вещи, затем в аэропорт. Там вам купят билеты до Москвы, погрузят ящики в багаж, а в Москве вас встретят. Думаю, что особого труда не составит вам выполнить эту мою просьбу.

С начальником какого-то главка мы поехали сначала на железнодорожный вокзал, взяли оттуда мой чемодан, потом куда-то за вещами Сабира, а затем в аэровокзал. Этими несколькими ящиками оказались штук не менее тридцати-тридцати пяти всевозможных картонных, фанерных ящиков разного формата, сумок и прочих ёмкостей, заполненных до отказа различными фруктами. Прилетев в Москву, мы услышали радиообъявление о том, что нам надо подойти к справочному бюро вокзала. Там нас ожидала молодая, модно одетая дама лет двадцати-двадцати пяти. Знаете, бывает такая фигура, как будто она не материальная, а воздушная и парит в воздухе. Вот примерно такой внешне была и эта дама. Она очень мило нас встретила и, узнав о количестве ящиков, позвала двух грузчиков. Дама приехала на машине «Волга». После погрузки части ящиков она с двумя грузчиками уехала, а мы остались караулить ящики. С последним рейсом она взяла и нас. Я пробовал отказаться, но она даже несколько бесцеремонно посадила меня в «Волгу», сказав, что ей приказано привезти нас с собой и она не смеет ослушаться. Мы не знали, кто это такая, а спрашивать было неудобно. То, что она не та, кому адресованы фрукты, я понял, так как та была известной кинозвездой, народной артисткой СССР. Думаю, что всё население Советского Союза знало её по множеству картин, в которых она снималась. В то время у неё была юная дочь, да и она сама, может быть, ещё жива, поэтому не будем называть её настоящего имени, а назовём условно артисткой. В конце концов, это не так уж и важно, да и не будем забывать, что говорить всё время правду так же неприлично, как и ходить голыми.

Так вот, мы не знали, кто такая эта дама, и это затрудняло наше общение. Лично я никогда не думал, что в наше социалистическое время где-то кто-то держит служанку, кем она и оказалась. Барыни и служанки были для меня терминами прошлого века, но, видимо, я ошибся. Для кого-то всё же делается исключение и при социализме. Представилась она Верой и, улыбаясь, уточнила:

– Одна из трёх символов любви.

Жили они в так называемом сталинском высотном доме на втором этаже. Вера показала нам комнату, расположенную с правой стороны прихожей, сказала: «Располагайтесь, это ваша комната» – и удалилась. Комната была средней величины с двумя роскошными диванами и не менее роскошными рисунками на стенах. В комнате находились телевизор, радио, телефон и круглый стол, на котором стояли различные фрукты южного или азиатского происхождения. Видимо, есть и другие поставщики у них, кроме нас. Мы поставили свои чемоданы за дверью около вешалки и подошли к единственному окну. Вид был ошеломляющий. Особенно поразило количество машин на улице. Невольно вспомнил я свою деревню с двумя полуторками. Правда, говорили, что Гындаф Акбер, который жил у нас в деревне и промышлял спекуляцией одежды, привезённой им из Армении, купил недавно старый «москвич». Но разве сравнить эту громаду с тремя жалкими машинами?

– Я подготовила вам душевую, – раздался голос Веры. – Пойдёмте, покажу.

Минут двадцать она инструктировала нас, для чего предназначен каждый флакон, а их было на мраморной стойке перед большим зеркалом не менее двадцати, а потом, указав на висящую чуть поодаль вешалку, сказала:

– После душа одевайтесь в эту одежду.

Здесь висел весь комплект одежды – от трусов до верхнего вечернего костюма; было даже несколько галстуков с блестящими запонками. Оставив Сабира здесь, мы перешли в другую комнату, точно такую же, как предыдущая.

– Можете не повторять, я найду, что мне нужно, – сказал я ей и показал на мыло, дав понять, что кроме мыла ничего мне не понадобится.

Надо отметить, что с первой же минуты нашей встречи она смотрела на меня подозрительно, и эта подозрительность у неё постоянно возрастала. Она очень точно определила мой волевой и ничего не признающий характер. Видимо, служанки социалистического строя ко всему прочему ещё и хорошие психологи. Наверное, в условиях, в которых жила эта милая служанка, всё подчинялось определённому этикету, и всякая вольность считалась невоспитанностью. Как бы там ни было, с самого начала нашего знакомства она чувствовала во мне что-то такое, что всё больше настораживало её, и она при необходимости что-то сказать всегда обращалась к Сабиру, игнорируя меня.

– У меня есть свой спортивный костюм для дома, зачем мне эти тряпки, да ещё с галстуками? – спросил я.

Она пришла в ужас, на несколько мгновений даже потеряла дар речи. Так мне, во всяком случае, показалось. Но вскоре взяла себя в руки и, довольно натянуто улыбаясь, спросила:

– Вы хотите, чтобы меня уволили?

– За что же? Господь с вами.

– Вы понимаете, что говорите? Спортивный костюм в приличном доме – слыханные ли дела? Да меня сразу же выкинут на улицу.

– А вы-то причём?

– За внутренний порядок отвечаю я, молодой человек, и прошу вас: сделайте всё так, как я вам говорю.

– Хорошо, а свою одежду куда девать? – спросил я.

– Вот вешалки, – указала она на несколько вешалок.

– Надеюсь, вы не подвергнете её термической обработке?

– Что вы, что вы!

Она была на грани помешательства. Её глаза блуждали, как будто искали, за что бы ухватиться. Видимо, в этом доме никто никогда не шутил, и всё сказанное воспринималось дословно.

Я ухмыльнулся и сказал:

– Хорошо, извините. Я так, в качестве уточнения-с.

– Понимаю, понимаю, – протянула она и стала почему-то задом выходить из душевой.

– А дверь изнутри не закрывается? – показав на гладкую поверхность двери, спросил я.

– Нет, зачем? Она и так хорошо закрывается, – недоуменно ответила она.

– Мало ли, – гнул я своё, – какой-нибудь сквозняк или неосторожное прикосновение…

– Что вы, что вы! Никаких сквозняков здесь не бывает, да и кроме гостей в эту часть дома никто не заходит. В настоящее время кроме вас никого здесь нет.

– Вы хотите сказать, что у вас есть свои отдельные душевые?

– Разумеется, – недоумевала она.

– Бедняги.

– Что?

– Ничего, – ответил я и отвернулся.

В детстве я с такими же, как я, ребятами мылся в горном озере. Брали кусок хозяйственного мыла – и в холодную и, как слезы, чистую воду. Зимой же мать мыла меня в скотном дворе. Подогреет ведро воды и в скотном дворе помоет, поставив под ноги большой алюминиевый тазик. Вот и все флаконы. Конечно, во время учёбы в институте и в Ставрополе я видел более совершенные методы мытья, но такую роскошь встретил впервые. Например, четыре оранжевых флакона с пульверизатором и витиеватыми изгибами предназначались, как она объяснила Сабиру, для орошения (она так прямо и сказала) ноздрей носа и ушных раковин. Когда я, смеясь, сказал, что для этого хватило бы и одного флакона, она удивлённо ответила:

– Как можно орошать четыре объекта одной ёмкостью?

Надо отдать должное Вере. Костюмы она выбрала точно по размерам. Я не хотел надевать галстук, но, вспомнив её опасения, всё же нацепил его и пришёл в комнату, выделенную нам. Сабира ещё не было, и я начал потихоньку пробовать виноград, поставленный на стол в двух больших вазах. Зашла Вера.

– Товарища вашего пока нет? – спросила она.

– Нет, – ответил я, – видимо, он пока ещё орошает свой объект, как вы изволили сказать.

Она прыснула смехом, но быстро собралась и довольно долго смотрела на меня.

– Я тебя хорошо понимаю, Чингиз, – почему-то перешла она на «ты». – Я сама из простой семьи. Но ты уж не иронизируй, пожалуйста, – положение обязывает. Я ведь нахожусь на работе.

– Говорят, в Москве много заводов и фабрик и платят рабочим хорошо. Неужели ты не могла где-нибудь устроиться, и работать по-человечески? – спросил я.

– Я выросла без отца. Он погиб где-то под Берлином. Мать работала день и ночь, чтобы содержать меня с братом. Он с молодых лет пристрастился к алкоголю и сейчас сидит в тюрьме где-то в Мордовии. Я же, видя мытарства матери, с седьмого класса поступила в педагогическое училище. По окончании устроилась в детский сад на шестьдесят пять рублей в месяц. Этих денег не хватало даже на содержание себя, не то что на помощь матери. Несмотря на возражения и слёзы матери, пошла и устроилась на завод «Серп и Молот», есть здесь такой завод. На первых порах приняли меня в моечный цех – потом, мол, посмотрим. Весь день работали в резиновых одеяниях с ног до головы, мыли детали водой и другими растворами температурой семьдесят и более. В двух метрах от себя ничего не было видно: кругом туман, влажность абсолютная. В конце работы выходила я оттуда как из настоящего ада, многие падали прямо на выходе от свежего воздуха, а платили нам за всё это в пределах ста тридцати – ста пятидесяти рублей. А ты говоришь, много работы. Работы везде много. Только вот хорошая работа для тех, у кого есть связи или другой блат, а для таких, как я, – моечная, дорогой мой Чингиз. Работай, парься, мучайся за сто тридцать рублей, кто тебе не разрешает? «Издыхайте псы, если вы недовольны», – говорят французы. Долго ли я продержалась бы на той работе, как ты думаешь?

– Я, Вера, не то чтобы против тебя лично, упаси бог, просто неприятно, когда общаешься с маской на лице.

– Мне самой противны все эти условности. Но такой этикет, Чингиз. Иначе нельзя работать. Такие люди, как ты, сюда не приходят, если только случайно, как сейчас, а все остальные требуют этикет. Так уж у них заведено. Иначе я и двух дней здесь не продержусь, а у меня старая и немощная мать. То, что она когда-то работала на износ, сейчас выходит боком. Два раза её парализовывало, еле двигается в доме, на улицу уже не выходит. Кто же её содержать будет?

– Как здесь с тобой расплачиваются? – спросил я.

– Как обычно. Я получаю зарплату, и неплохую, потом продукты, всякие там фрукты сама хозяйка заставляет брать с собой, дай бог ей здоровья. Хорошие импортные лекарства в дефиците – тоже она достаёт. Она очень хороший человек, и я нигде так не смогла бы устроиться. Так что я дорожу своим местом.

– Ты замужняя?

– Нет, конечно, мне давно пора, но…

На этом месте пришёл Сабир, весь красный. После некоторых дежурных церемоний относительно удобств в душевой и прочего, Вера объявила, что ровно в семь часов хозяйка с дочкой будут ждать нас в столовой, где мы и будем ужинать, и ушла. Я из предыдущего опыта знал, что в таких домах за столом как следует поесть невозможно. Поэтому ещё до прихода Сабира попросил Веру, чтобы она на ночь поставила нам на стол чайник чая и немного хлеба с сыром – дескать, на всякий случай. Она обещала, что сделает, и показала на кнопку около двери, чтобы, если она будет нужна, нажимать на эту кнопку.

Хозяйка встретила нас, стоя за самой дальней стороной огромного стола. Рядом с ней стояла девчонка лет десяти-одиннадцати – вероятно, дочь. После того как мы познакомились, она поинтересовалась здоровьем своего друга, как он работает, и вообще как развивается народное хозяйство в Азербайджане. Получив на все свои вопросы исчерпывающие ответы от Сабира, ибо говорил один он, она показала, где нам сесть, и нажала на такую же кнопку, как в нашей комнате.

Столовая представляла собой огромное помещение величиной почти с баскетбольную площадку и вся была напичкана мрамором и дорогими люстрами. На всю длину этого зала тянулся массивный стол старинной работы, сделанный из красного дерева. Любой хозяйственный магазин позавидовал бы изобилию разнообразной посуды, вилок и ложек, которыми был сервирован этот стол. Улучив момент, я спросил у хозяйки: «Все ли квартиры в этом доме такие?» Она довольно улыбнулась и ответила, что в каждом так называемом сталинском доме имеется две-три такие квартиры для особо заслуженных людей и что эту квартиру им дали недавно по личному указанию самого Хрущёва, а раньше они жили в этом же доме, но в другой, значительно меньшей, квартире. Далее она сказала, что муж её, тоже народный артист СССР, сейчас находится на Украине, так как там снимается какой-то исторический фильм, в котором он приглашён сыграть одну из главных ролей. Она сообщила, что, следуя давно сложившимся правилам, завтра у неё приёмный вечер, в котором будет участвовать весь свет искусств и ещё кое-кто из больших людей. Она посоветовала нам также приготовиться к этому вечеру.

– Костюм или смокинг можете подобрать в нашем гардеробе, – сказала она и велела Вере, чтобы та показала нам гардероб.

Почти никогда я не надевал чужие вещи, и по мне лучше бы нас поругали последними словами, чем предлагать такое. Попробовав кое-что, я встал и, ссылаясь на недомогание, вышел из столовой. В комнате я первым делом переоделся, аккуратно сложив всю их одежду, повесил на вешалку и лёг на одну из диван-кроватей. Через некоторое время зашла Вера с подносом. Она принесла несколько бутербродов с икрой, хлеб, сыр и большой чайник чая. Увидев, что я переоделся, она села на стул и вопросительно посмотрела на меня.

– Послушай, Вера, плевать я хотел на всё, что здесь принято. Твоя хозяйка больше меня не увидит, можешь не волноваться.

– Как не увидит?

– Очень просто. Завтра рано утром я уеду в Подольск.

– Не делай этого, Чингиз. Да и товарищ твой обещал присутствовать на вечере.

– Товарищ волен поступать как хочет, а я – как я хочу. Я сюда не на маскарад приехал. Почему, интересно, не поступить мне по-своему? Что я кому-нибудь должен, что ли?

– Не в этом дело.

– А в чём же?

– Я уже говорила тебе, что она очень хорошая женщина, но у каждого человека, особенно у человека из их круга, есть свои привычки, которые они ценят больше, чем жизнь. Так вот, моя хозяйка не терпит ослушания от кого бы то ни было, и, уверяю тебя, она дойдёт до крайности, чтобы не только навредить, нет, а просто уничтожить тебя. Зачем тебе это?

– Зачем мы нужны твоей хозяйке? Вот лично я – зачем я ей нужен?

– Этого я не знаю. Может быть, вы просто ей понравились, а может, ещё что-то, но я знаю, что раз она сказала, чтобы вы присутствовали на вечере, – значит, вы должны быть там. Второго мнения не должно быть.

– Послушай, я приехал сюда в институт по своему делу, и пошла твоя хозяйка со своей привычкой куда подальше. Нас просили сопровождать груз, что мы и сделали. Что ещё нужно?

– Если ты откажешься от приглашения на вечер, она примет это как личное оскорбление.

– Ну и пусть. Что она мне сделает, съест, что ли?

Вера долго смотрела на меня.

– У тебя есть родные на родине?

– Есть, ну и что?

– Я не знаю, от кого эти приношения, но первые лица почти всех союзных республик знакомы с ними, семейно и очень близко знакомы. Представь себе, что она позвонит первому лицу вашей республики или в тот же институт, в который вы приехали, и как бы между прочим укажет на твою невоспитанность. Как ты думаешь, как они будут относиться к тебе после этого?

Я приподнялся и сел на койку.

– Ты думаешь, что она способна на такое?

– Я уверена в этом. Эти люди, когда задето их самолюбие, бывают смертельно опасными. За их сладкими улыбками покоятся гремучие змеи, и горе тому, кто их расшевелит.

– Ты считаешь, что мне надо остаться на вечер?

– Конечно. В конце концов, твой институт никуда не убежит. День раньше, день позже – какая разница? А на таких вечерах иногда очень даже интересно побывать.

– Серьёзно?

– Разумеется. Тут за один вечер можно узнать столько, сколько не узнаешь за весь год. Они давно знают друг друга. Давно уже всё сказано и пересказано. Поэтому новые лица для них просто находка. На нового кидаются все – и мужчины, и женщины, всем хочется быть первыми и самыми значимыми. Так что вам придётся ещё и отразить осаду.

– А о чём они говорят, Вера?

– Ну конечно, первым делом о себе. При этом он окажется самым-самым, а все остальные – так себе. Ни в коем случае их не перебивай. Когда они рассказывают о себе, перебивать их нельзя. Про другого ещё да, а про себя – нет.

– Почему?

– Потому что о себе они рассказывают как о загадочном персонаже и преподносят это так, как будто ты первый человек в мире, которому он или она доверяют раскрыть свою автобиографию, как некое сокровище. На самом же деле все они знают друг друга как облупленные. Но так уж принято, что надо обязательно предельно внимательно слушать их болтовню о себе и ни в коем случае не перебивать.

– Интересно.

– Ну да. А затем могут рассказать какую-нибудь чепуху, ну, скажем, как он спас жену Хрущёва от наводнения или что-то в этом роде. Всё надо слушать внимательно, с таким видом, как будто ты давно догадался, что он здесь самый главный, а остальные так себе-с.

– Да ты философ, Вера.

– Я говорю вполне серьёзно. Почти все они любят задавать вопросы, самые разнообразные вопросы. Отвечать надо моментально, без раздумья. Так, как будто ты целый год ждал этого вопроса, но в то же время ничего не говорить.

– То есть как?

– Очень просто. Говорить надо слаженно, логично, чтобы всё сходилось, в то же время, чтобы ничего конкретного в словах твоих не было. Так, чтобы каждый понимал, как ему нравится. Это очень трудно, но разрешимо. Если хоть раз, хоть на один вопрос ответишь правильно и чётко, то ты навсегда потеряешь к себе интерес окружающих. Здесь мнение распространяется молниеносно. Чем более загадочен и неопределёнен твой ответ, тем больше люди будут таскаться за тобой, тем знаменитее ты будешь становиться.

– Ну и дурдом.

– Самый настоящий. Если, например, спросят, сколько тебе лет, сначала назови одно число и тут же уменьшай его года на три, на пять и настаивай на последнем. Это им понравится. Среди гостей будет один тип, впрочем, когда-то очень знаменитый человек. Захар Захаровичем его звать. Он народный артист СССР. Лауреат Ленинской и всех других премий, а уже лет пятнадцать алкаш алкашом. Так вот этот тип почти эдак лет двадцать всем говорит, что ему сорок лет. Почти все знаменитые артисты, в том числе и моя хозяйка с мужем, – его ученики. Очень уж знаменитым он был раньше. Но потом пристрастился к алкоголю и уже давно пропил всё, даже квартиру, которую имел в таком же доме, а сейчас ютится где-то на окраине в панельной квартире. Однако среди своих он остался таким же авторитетом, как и раньше, и ни одно мероприятие, тем более приёмные вечера, без него не проходит. Он-то наверняка первым и бросится на вас. Так что не обижайте старика.

– Не будем. А много народу собирается на приёме?

– Ну, человек шестьдесят-семьдесят наверняка будет.

– Кто же их обслуживает?

– За порядком смотрю я, а в зале обслуживают работники – выписанные специально для этого случая люди из ресторана. Мы обычно приглашаем людей из ресторана «Прага». Ещё есть вопросы, господин Чингиз-хан?

– Нет, госпожа Вера Батьковна, спасибо.

– Тогда я пошла. До завтра.

– До завтра! Ты замечательная девушка, Вера!

– Вот-вот, примерно так. Тренируйся, и спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Утром я встал рано. Перекусив оставшимся со вчерашнего вечера бутербродом и запив его холодным чаем, я собрался выходить на улицу.

– Куда ты? – сонно пробормотал Сабир.

– Хочу в библиотеку имени Ленина сходить.

– Смотри не заблудись.

На улице мне объяснили, как проехать в библиотеку, и я зашёл в метро, первый раз в жизни. Стоя в стороне, я наблюдал, как люди пользуются этим видом транспорта. Пожилая женщина в униформе, сидевшая до сих пор в стеклянной будке, покинула свой пост и подошла ко мне.

– Долго думаешь, молодой человек.

– Первый раз, поэтому сразу не решаюсь.

Она объяснила мне всю процедуру, провела через турникет, показала, как наступить на эскалатор, и, сказав «в добрый путь», пошла к своей будке. Согласно настенным указателям, на третьей остановке я должен был выходить. Пропустив несколько поездов и насмотревшись на то, как люди заходят в вагон и выходят из него, я направился в вагон очередного поезда. Я не стал проходить и садиться, хотя народу было мало и многие места в вагоне пустовали. Напротив двери, около которой я стоял, сидел с дипломатом на коленях мужчина неопределённого возраста с длинными волосами, пышными бакенбардами и тронутой сединой клинообразной бородкой. Как только я зашёл в вагон, мужчина этот быстро открыл свой дипломат, достал оттуда несколько чистых листов и, положив их на дипломат, начал поспешно рисовать. По тому, как он делал свои заметки, постоянно смотря на меня, было понятно, что он рисует мою физиономию. Немногие пассажиры, в основном женщины, сидевшие недалеко, также обратили на это внимание и стали шушукаться между собою. Я сначала хотел было среагировать на это, потом решил не вмешиваться – дескать, мало ли кто чем занимается. На третьей остановке, увидев, что я собираюсь выходить, мужчина чуть приподнялся и взял меня за локоть:

– Очень прошу, проедемте ещё остановки две, от имени всех пассажиров прошу, – сказал он и обвёл взглядом сидящих пассажиров, как бы зовя их на помощь.

Подошла высокая, хорошо сложенная молодая дама, до сих пор сидевшая в дальнем углу вагона и очень внимательно следившая за действием мужчины. Она перегородила мне выход и, слегка обняв меня за пояс, обернулась к мужчине:

– Яков Савельевич, рисуйте не торопясь. Я его не пущу, пока вы не закончите.

Посмотрев на моё удивлённое лицо, она мило улыбнулась, показав ряд здоровых и красивых зубов.

– Вы разве не знаете Якова Савельевича? – спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Он гордость нашего народа, художник, гений божьей милостью, и за рубежом его многие знают и ценят, неужели не знаете?

Я помотал головой, давая понять, что не знаю я никакого Якова Савельевича, но она быстро прихватила мою голову и процедила:

– Не шевелите головой – он рисует. И запомните: любой из нас в данный момент счёл бы за честь быть на вашем месте.

Закончив рисовать, Яков Савельевич убрал бумагу в дипломат, встал и, поблагодарив даму, вышел, даже не посмотрев на меня. Вышла и дама эта, оскалив зубы на прощание. Видимо, она всем показывала свои красивые зубы. Я, ошарашенный случившимся, проехал ещё несколько остановок и тоже вышел.

Я был сбит с толку и потерял ориентир. Я понимал, что мне надо вернуться обратно, но как это сделать в голову не приходило. Постояв немного, я решил поступить как все и вскоре оказался на улице. О, везение! Я стоял всего метрах в пятидесяти-шестидесяти от нашего дома. Видимо, пока меня рисовали, пока я приходил в себя, поезд сделал круг и вернулся обратно, подумал я и весело зашагал к дому. Совершенно уверенный, что это тот самый дом, я поднялся на второй этаж и толкнул дверь напротив лифта. Дверь была заперта. Отыскав кнопку звонка, я нажал на неё и стал слушать. Подождав минуту, я ещё раз нажал на кнопку, но уже понастойчивее. Дверь открылась, и тут же мне под нос упёрлась широкая воронка, узкий конец которой был вставлен в левое ухо маленькой старухи. Не успел я опомниться, как тонкие, как клещи, пальцы старухи охватили рукав моего пиджака и рывком потащили меня внутрь квартиры.

– А… появился, красавчик. Вторую неделю издеваетесь над старухой, бессовестные вы этакие. Я вам покажу, как издеваться над старым человеком! Вот приедет мой сын, он поставит всех вас на место. Он у меня большой человек, на самом верху его знают и уважают. Ваш начальник ещё поплачет за такое свинство, свиньи вы этакие! Чего так-то пришёл? Ты чего, танцевать со мной пришёл? Где твои инструменты, а?

– Какие инструменты?

Тут же была подставлена мне под нос воронка. Я повторил свой вопрос.

– Как какие? А чем ты работать будешь? Пальцем, что ли, а? Отвечай ты, окаянный, чем всё это чинить будешь? – говорила она, указывая в сторону окна.

Там, под окном, в два ряда лежала какая-то разобранная мебель, обёрнутая в бумагу. Увидев, что я смотрю на дверь и собираюсь выйти из квартиры, она истошным голосом завопила:

– Джилбас!

Из полуоткрытой двери смежной комнаты появилась голова, а затем и всё туловище огромного дога. Он лениво огляделся кругом, оценивающе посмотрел на меня, потом медленно двинулся к входной двери, лёг около неё на полу и принял безразличный вид. Видимо, он знал своё дело и в подсказках не нуждался. Тем временем хозяйка всё сверлила меня, ругаясь всякими уличными словами, и грозила сыном, который скоро приедет и разнесёт всех нас.

– Так чего стоишь-то? Не дам я тебе ни копейки, за всё заплатила, есть квитанции у меня. Начнёшь ты или нет? Проклятые! – провопила она и исчезла в кухне.

Через несколько минут она вернулась, неся в руке гранёный стакан, заполненный на две трети жёлтой жидкостью, и поставила на стол, на ближайший ко мне угол.

– На, давись, закончишь – ещё налью… гады, пьянчуги, у-у-у… – ныла она.

Видя, что я не проявляю никакого интереса к стакану и его содержимому, она ещё громче закричала:

– Нету у меня ничего на закуску, так обойдёшься! За что вам только деньги плотят? Две недели, целых две недели издевались надо мной, а теперь я ещё и должна кормить и поить его! Нет уж, хватит! Я сейчас позвоню вашему начальнику, выведу я вас на чистую воду, бездельники, только и знают содрать с людей последнее да и нажраться. Как вас земля держит? У-у-у, погодите, погодите, вот приедет сын…

С этими словами она достала какую-то допотопную сумку, вынула из нее записную книжку, подошла к окну и начала перелистывать её – по всей видимости, искала телефонный номер «моего» начальника. Это была очень старая и высохшая низкорослая женщина, не по годам подвижная, с цепким взглядом. Насколько можно было определить, скорее всего еврейка с характерными повадками. Объяснить ей, кто я и как попал сюда, было почти невозможно из-за её глухоты да и бесполезно, так как по всему видно было, что она не отпустит меня так просто. Она была занята поиском номера телефона «моего» начальника, стоя у окна лицом к улице, собака дремала у двери. Зазвонил телефон. Я сделал шаг к телефону, но собака тут же подняла голову и настороженно посмотрела на меня. Я очень мило улыбнулся ей и, не переставая улыбаться, потихоньку, всё боком и боком, приблизился к телефону и снял трубку. На том конце молодой девичий голос вопил:

– Бабушка, бабуля!

– Алло? – отозвался я.

Вопли прервались и через несколько секунд заново возобновились:

– Кто вы такой? Где бабушка?

– Девушка, успокойтесь, пожалуйста, я врач.

– Врач?! – ещё громче закричала она.

– Да, врач скорой помощи. Вы, пожалуйста, не беспокойтесь, у вашей бабушки случился микроинфаркт. Нам позвонили соседи, и я сделал всё, что необходимо. Сейчас ей хорошо, но будет лучше, если вы приедете немедленно. Вы откуда звоните?

– Из Люблино. Мы сейчас приедем. Папа, папа!

Я положил трубку и так же осторожно с улыбкой на лице отошёл от телефона. Название «Люблино» мне ничего не говорило, но обнадёживало то, что девушка эта сказала, что они сейчас приедут. Прошло примерно полчаса. За это время старуха просмотрела две записные книжки и взялась за третью. Раза два подбегала ко мне, всовывая мне под нос широкую часть воронки, но я каждый раз энергично мотал головой: дескать, я ничего, молчу. Видимо, до неё всё же доходили какие-то звуки с улицы, которые она принимала за обращение к ней. Последний раз она спросила, что я кричу и почему не выпиваю. На что я также помотал головой и отвернул лицо. Она, ворча: «Завелись тут всякие непьющие», опять взялась за поиск телефонного номера. Наконец-то нашла его и, подняв указательный палец вверх со словами «сейчас я вам покажу», кинулась к телефону. Но когда она поравнялась со входной дверью, раздался звонок, похожий на пулемётную очередь. Теперь мне стало ясно, как она услышала мой звонок в дверь: поставили, значит, специальный звонок для неё. Она остановилась, посмотрела на собаку, потом на меня и, подойдя к двери, подставила к ней ухо. Звонок повторился и больше не прекращался, пока она не открыла дверь. В квартиру залетел высокий, хорошо сложенный мужчина кавказской внешности. За ним, держа свои очки, вбежала она. При виде её, я перестал дышать. «Как она сюда попала?» – задал я себе вопрос и стал ждать, когда она заметит меня. Но никакой реакции на мою персону с её стороны не последовало, что меня очень удивило. Неужели она стала видеть ещё хуже? Помню, однажды я снял с неё очки и надел их сам. У меня голова закружилась от этого и, возвращая очки, я спросил её:

– Как ты ходишь в них?

– Так же, как ты без них, – громко смеясь, ответила она тогда.

А теперь она в упор не замечала меня или не хотела замечать, и, чтобы уточнить это, я спросил:

– Ты не узнаёшь меня, Римма?

Сказать, что она подпрыгнула почти до потолка, – значит, ничего не сказать. Она подбежала ко мне почти впритык, уставила на меня свои маленькие и круглые глаза, несколько раз сняла и надела очки. Всё те же глаза. Я всегда дразнил её, что у неё не человеческие, а рыбьи глаза. Они действительно были похожи на рыбьи: маленькие, почти без ресниц и с чуть красным оттенком.

– Вы знакомы, Римма? – донёсся вопрос откуда-то издали.

Она ещё раз внимательно рассмотрела меня, повернулась к мужчине и сказала:

– Первый раз вижу.

Я растолковал это по-своему. Я подумал, что, видимо, этот мужик, хоть и выглядит намного старше её, есть её муж, и она не хочет признаться при нём, что знакома со мной, тем более по их понятиям я оказался таким вот бандитом. Я подумал так и очень пожалел, что назвал её по имени.

– Значит, ты не так прост, как кажешься, и, прежде чем решиться на ограбление, не только уточнил местонахождение хозяев, но и кого как звать, – иронично заметил мужчина.

– Послушайте, я могу молчать перед немощной старухой, но на наглость таких верзил, как вы, могу реагировать иначе, даже несмотря на такого помощника, как этот, – ответил я ему, показав на огромного дога.

Видимо, он ожидал, что я буду кривляться, просить прощение и прочее. Поэтому, услышав от меня такое, он очень возмутился и, сказав: «Ах так! Ну посмотрим сейчас, какой ты герой!», подошёл к телефону и позвонил. Особенно он подчеркнул фамилию и положение хозяина квартиры и попросил быстрее приехать, а появившемуся через пять минут капитану и двум сержантам объяснил, что ещё чуть-чуть – и лежали бы здесь труп достопочтенной старухи вместе с трупом не менее уважаемой собаки. Он ещё раз отметил, что в квартире этой живёт не кто иной, как профессор Кейсерман, который в настоящее время находится в Германии в составе правительственной комиссии, на что капитан несколько униженно ответил, что он давно знает об этом. Но мужик, он же, как выяснилось потом, сын профессора и не менее важная фигура, не успокоился на этом и стал требовать немедленного и самого жестокого наказания для меня, отметив, что, если я останусь на свободе, может разыграться самая жуткая трагедия с членами их уважаемого семейства, так как я знаю всех их по имени и местожительству, а это, согласитесь, не из простого. Капитан уверял его, что одно то, что я нахожусь в квартире уважаемого профессора, обеспечит мне долгие годы заключения, и поэтому он и его многоуважаемые родственники могут спокойно жить и доживать. После этого мужчина заметно успокоился и, достав из кармана визитную карточку, протянул ее капитану:

– Я буду ждать вашего звонка, – заключил он.

Капитан низко поклонился, принял визитку и, обращаясь к сержантам, сказал:

– Уведите.

Ехали мы недолго. Через два-три квартала уазик наш остановился, и мы вышли из машины. Мы вошли в полутёмный проход через почти незаметную и очень низкую дверь. На двери и вообще нигде не было ничего, что указывало бы на то, что это милицейский участок. В конце прохода находились ещё две такие же неказистые двери, также без надписей. С правой стороны доносились отрывистые постукивания пишущей машинки, что подавало хоть какой-то признак жизни в этом подземном лабиринте. Постучав в левую дверь, капитан исчез, а через минуту открыл дверь пошире и пригласил меня войти, приказав сержантам оставаться в коридоре. Я оказался в довольно большом полуподвальном помещении без окон. На потолке тускнела почти невидимая от сигаретного дыма лампочка. Напротив двери за огромным столом с подставкой сидел монголообразный верзила средних лет. Его вид говорил о многочисленных днях и ночах, проведённых в этом неживом прокуренном помещении, его вид был видом совершенно разбитого человека. Создавалось даже впечатление, что ему стоит огромного труда держать на весу верхние веки, и вот-вот они закроются. Вся поверхность стола была заставлена многочисленными телефонами, все они беспрерывно звонили. От этих звонков в помещении стоял такой гул и треск, который мне не приходилось слышать даже на самых дикообразных танцплощадках. Пока мы с капитаном рассаживались, верзила этот успел ответить на несколько телефонных звонков. Он не разговаривал, а скорее давал короткие указания о том, кого надо преследовать, где сменяться и прочее, что ещё больше укоренило мои подозрения насчёт принадлежности этих людей и их организации, если можно было назвать организацией это подвальное помещение. Увидев, что мы уселись, он поднял одну из многочисленных трубок и властным голосом сказал:

– Нелли, отключи все телефоны. Я сам скажу, когда подключить.

Разом все телефоны умолкли.

– Значит, вот этот парень находился в квартире профессора Кейсермана?

– Да.

Прошло некоторое время, в течение которого он изучал меня пронизывающим взглядом.

– Ты ничего не путаешь, капитан?

– Никак нет, товарищ генерал, сам своими глазами видел.

– Но…

– Да, – перебил его капитан, – на преступника не похож. Но думаю, он объяснит своё поведение.

– Слушаю вас, – обратился ко мне генерал.

Я достал из кармана удостоверение аспиранта и ходатайство института к дирекции библиотеки имени Ленина с просьбой разрешить мне использовать научные труды и литературу по биологии размножения и отдал их генералу. Затем коротко, но чётко объяснил, как я оказался в Москве и в гостях у Вилковых, умолчав, разумеется, о приношениях. Так же коротко я описал приключения, случившиеся со мной по дороге в библиотеку и вплоть до прихода наряда за мной.

– Значит, этих людей ты вызвал по телефону? – спросил он.

– Да, – ответил я, – другого выхода освободиться от старухи не было, и мне пришлось обмануть их.

– Но как старухе удалось затащить в квартиру такого здорового человека, как вы?

– Я не ожидал ничего такого, товарищ генерал, да и старуха оказалась очень цепкая и, как всякие высохшие люди, довольно сильная. Не успел я опомниться, уже стоял в комнате, а там она позвала собаку, так что я при всём желании не мог покинуть квартиру.

Немного помолчав, генерал обратился к капитану:

– Все ли люди утверждали, что он залез к ним насильно?

– Нет, товарищ генерал, только сын профессора утверждал это. Одна юная особа, видимо, внучка профессора, которая находилась в квартире, всё время молчала и ни во что не вмешивалась, а старуха, кажется, вообще не понимала, что происходит. Когда мы стали уводить его из квартиры, она кинулась на нас и возопила, мол, куда вы забираете его, кто же будет собирать ей мебель. Так что сыну профессора пришлось удерживать ее, чтобы она не напала на нас.

– А разобранную мебель ты видел?

– Да, это была новая покупка. Точно не разобрал что, так как она была обёрнута в бумагу, но стояла она под окном.

– Вы умеете собирать мебель? – спросил меня генерал.

– Нет, – усмехнулся я, – никогда не приходилось.

– Я тоже, – признался он. – Вилковы, у которых вы гостите, живут в таком же доме?

– Да, точно в таком же доме, на том же этаже.

– Это не муж и жена, которые оба народные артисты СССР?

– Да, они.

– Откуда вы их знаете?

– Я их не знаю. С ними знаком мой товарищ, с которым я приехал в Москву и который, по всей вероятности, сейчас находится у них.

Генерал поднял трубку.

– Нелли, соедините меня с квартирой объекта номер одиннадцать. Нет-нет, обычным телефонным звонком.

Положив трубку, он как бы для себя отметил:

– Непонятно однако, почему сын профессора, вполне приличный человек, решил наговаривать на тебя да и нас ввёл в заблуждение?

– Он говорил со мной, как с бандитом, – ответил я. – Ну и я реагировал адекватно, а это ему не понравилось.

– Да, – глубокомысленно сказал генерал, – эти господа не привыкли получать сдачи.

Зазвонил телефон.

– Алло, это квартира Вилковых? Здравствуйте. Вас беспокоят из милиции. Скажите, пожалуйста, гостит ли у вас аспирант из Азербайджана Алиев? Что? Нет-нет, ничего особенного, никаких поводов, говорю. Просто заблудился человек и обратился к нашему сотруднику за помощью. Да нет же, говорю, ничего особенного. Я просто уточняю. Что? Нет, не нужно, не беспокойтесь, наш человек доставит его к вам. Да-да, через десять-пятнадцать минут он будет у вас целым и невредимым. Да-да, прощайте! Уф, – положив трубку, добавил он, – ну и эти народные!

Тем временем капитан, вытащив из кармана визитку, протянул ее генералу:

– Что это? – взяв бумагу, спросил генерал.

– Визитка сына профессора. Грозился, что если мы не накажем этого, то он обратится выше.

Генерал посмотрел на визитку со всех сторон и бросил далеко на пол.

– Пусть обращается куда хочет. Баловали мы этих…

Затем он сказал капитану:

– Лично сам доставишь его к Вилковым. Как говорится, передашь из рук в руки, понятно?

– Понятно, товарищ генерал.

– Надеюсь, ты-то знаешь, где они живут?

– Так точно, товарищ генерал.

Генерал обратился ко мне:

– Вы слышали, что я сказал?

– Да, – ответил я.

– Так вот, – продолжал он, – никаких Кейсерман и прочих. Ты подошёл к милиционеру на улице, и тебя привезли. Усёк?

– Да, товарищ генерал.

– Всё, прощайте, – сказал он нам и, подняв трубку, произнёс: – Нелли, соедините телефоны.

Мы ещё не успели выйти из помещения, как поднялся такой бедлам, что я чуть не упал, споткнувшись об порог у входной двери.

– Кошмар, а не работа, – вырвалось у меня.

– Что? – повернув голову ко мне, спросил капитан.

– Ничего, – ответил я.

Примерно через год с небольшим я ещё раз попал в этот подвал, но на этот раз не один, а с Сабиром. Причиной тому послужила почти такая же нелепая история, как и в первый раз. Проходя мимо ресторана «Останкино», мы захотели поужинать в нём, прежде чем отправиться в комнату, которую снимали в трёхкомнатной квартире в Черемушкинском районе Москвы. Сняли мы эту комнату на месяц, чтобы собрать материал для литературного обзора диссертации и чтобы не ездить каждый день в Подольск и обратно.

Мы и раньше несколько раз ужинали в этом ресторане. Здесь было попроще, кормили сытно и сравнительно дёшево. Мы не придали значения тому, что вместо старого, всего седого швейцара обслуживал людей молодой и высокий бугай, а официанты, все как один, стали на десять-пятнадцать лет моложе и значительно привлекательнее. Такой уж город Москва. Здесь ничему нельзя удивляться. Всё меняется в считаные минуты, и нежданно-негаданно могут произойти самые невероятные вещи.

Однажды, проходя мимо ГУМа, я видел, как один пьяный мужик справляет свою маленькую нужду прямо на Красной площади и при этом громко орёт похабную песню про Хрущёва. Совсем недалеко стоял милиционер и управлял движением автомобилей. Я подошёл к нему и укоризненно заметил:

– Разве вы не видите это безобразие?

Он посмотрел на пьяного, потом на меня и сказал:

– Вижу. Разве он мешает кому-нибудь?

Вот такой город Москва. Один китаец, который учился со мной на курсе английского языка в Тимирязевской академии, как-то заметил, что Москва – единственный в мире город, где совершенно незнакомый человек может подойти к тебе прямо на улице и на виду у всех дать тебе по морде. Здесь всё смешано и меняется со скоростью света. На моих глазах сосисочная на площади имени Кирова за считаные часы превратилась в комнату смеха, а будка на площади Курского вокзала, где торговали горячими пончиками, – в общественный туалет. Такой вот город Москва, и посему мы не обратили внимания на замену обслуживающего персонала и кое-какие интерьерные превращения ресторана «Останкино», а зря.

Оказывается, в этот вечер в ресторане была организована встреча аспирантов из капиталистических государств Европы, и мы попали в самую гущу событий. Позже, когда нас допрашивали, почему мы зашли именно в этот ресторан, я ответил:

– Мы-то как раз не знали об этой встрече, а почему вы нас впустили в ресторан?».

– Мы приняли вас за венгра, – был ответ.

– Но Венгрия вовсе не капиталистическая страна.

– Ну за турка, какая разница?

В России часто можно услышать подобные безрассудные высказывания даже на самом высоком уровне.

Главный корпус нашего института и наше аспирантское общежитие находились в посёлке Дубровицы Подольского района, а наша лаборатория, где я вёл исследовательскую работу, – в посёлке Быково. Маленький институтский автобус каждое утро возил аспирантов и других работников нашей лаборатории в Быково, а вечером – обратно, проезжая каждый раз через весь город Подольск. В один из первых дней моего пребывания в Дубровицах заместитель директора, профессор Баршов, попросил меня, чтобы я по пути обратно заехал в кинотеатр «Родина» и забрал там пригласительные билеты, выделенные сотрудникам нашего института для участия в юбилейном вечере М. Ю. Лермонтова. Водитель автобуса был в курсе, и мы заехали в кинотеатр. Я представился кассирше, женщине бальзаковского возраста, и объяснил ей цель своего приезда. Она весьма рассеянно взглянула на меня и сказала:

– На вечер встречи с Гоголем, что ли?

– Во-первых, не встречи – эти люди давно покойники – а юбилейный вечер, – ответил я, – а во-вторых, не Гоголя, а Лермонтова.

Когда я это говорил, она уже рылась в ящиках своего стола. Раздражённо сказав: «да какая разница?», она нашла лист с названиями организаций, поставила галочку напротив нашего института, посчитала нужное количество пригласительных билетов и отдала мне. Я пересчитал билеты, сложил аккуратно в кучку и положил во внутренний карман пиджака.

– Спасибо, сударыня, – раздельно отчеканил я, – работники колбасного цеха нашего мясокомбината, где я имею честь работать, будут очень благодарны вам за то, что вы нашли возможность и выделили нам несколько пригласительных билетов на вечер встречи с Квазимодой, или, если вам так угодно, с Держикраем.

Сказал и отошёл от кассы.

– Эй, ну-ка, вернись! Я тебе говорю, а ну-ка, стой! – доносился до меня её крик.

Но я уже вышел из кинотеатра. Не успел я дойти до автобуса, она догнала меня и вцепилась в левую руку.

– А ну, покажи документы, а потом уж будешь держать, хоть с края, а хошь и из середины – как знаешь, а пока документы, да побыстрее.

– Какие документы, сударыня? А Держикраев – фамилия известного русского князя…

– Как же, как же, будет тебе князь! Да с такой фамилией и собаки не бывает! – усилила она хватку. – Ты мне зубы не заговаривай, а покажи документы, иначе я заору так, что все милиционеры города сбегутся сюда, колбасник несчастный.

Пришлось отдать удостоверение. Не выпуская руки, она изучила моё удостоверение и отдала обратно.

– Тоже мне шутник, а говорил: колбасный цех!

– Да вам-то какая разница: что институт, что мясокомбинат, коли вы не знаете разницу между Гоголем и Лермонтовым? – сказал я и улыбнулся.

Наконец-то до нее дошёл смысл шутки:

– Ах, ты вот о чём! – громко смеясь, ответила она. – Да разве всех запомнишь, все-то пишут и пишут, тьфу! – И так же громко смеясь, убежала к своей кассе.

Так что такие штучки в России бывают, и мы давно привыкли к этому.

Свободных столов было всего два – в дальнем углу зала. Остальные столы были сдвинуты в несколько групп, за каждым сидела компания из десяти-пятнадцати молодых людей, в основном женщин. Только мы сели за один из свободных столов, тут же к нам прибежала очень миловидная и раньше нами здесь не замеченная девушка с подносом и стала выкладывать на наш стол всякого рода закуски и напитки. Закончив с этим, она на английском языке пожелала нам приятного аппетита и, сказав, что горячее будет минут через двадцать, ушла. Я по-английски знал довольно сносно и мог бы общаться с ней на этом языке. Но, не владея ситуацией, считал это лишним, да и часто принимали нас за иностранцев и обращались к нам по-английски. Поэтому я подозвал её и сказал по-русски, что, видимо, она перепутала и принесла нам чужой заказ. Несколько секунд она рассматривала нас, а потом, удивлённо уронив: «разве вы…», ушла, оставив на столе целую гору закусок, большинство из которых мы не только никогда не пробовали, но даже названий не знали. Тем временем нас уже пригласили на танец. Две девушки из сидящей рядом с нами группы, как потом выяснилось, аспирантки из Федеративной республики Германии, на своём немецком языке просили нас танцевать с ними. Плотная, спортивного телосложения немка, узнав, что мы из СССР, очень удивилась и начала задавать уточняющие вопросы. Название «Азербайджан» ей ничего не говорило, но город Баку был знаком.

– О, Баку?! Нефть?! Африка! – воскликнула она на не совсем правильном английском языке.

Я сказал, что насчёт Африки она малость загнула, но в Баку действительно добывают нефть. Вообще, я давно стал замечать, что иностранные учёные при хорошем знании своего предмета, которым они непосредственно занимаются, очень плохо знают общеобразовательные дисциплины, такие как литература, история, география и прочее, не говоря уже о таких областях, как поэзия, музыка и философия. Уровень интеллектуальности этих людей намного ниже уровня обычного школьника в Советском Союзе. Профессор Калифорнийского университета Джон Бернард, за которым я был закреплён как переводчик, никак не мог поверить, что в Советском Союзе есть места, где выращивают чай, а союзные республики он считал местами сборищ дикарей, над которыми властвует Россия, как ей вздумается. Я приводил примеры, противоречащие его убеждению по этому вопросу, перечислял фамилии множества учёных нерусской национальности, которые добились значительных успехов в его же области науки, то есть в биологии. В конце концов, я говорил ему о себе, как живом примере:

– Вот я, например, азербайджанец, из обычной семьи, учился за счёт государства нашего, окончил институт, скоро заканчиваю аспирантуру, объездил весь Советский Союз да и кое-какие зарубежные государства. Разве такое возможно в США или в каких-то других капиталистических странах?

Разговор шёл в небольшом ресторане «Баку» на улице Горького, куда мы часто ходили обедать из-за высокого качества азербайджанской кухни. Он немного помялся и ответил, что и ему и большинству американцев известно, что евреи в Советском Союзе принимают различные национальности (по этническому сходству), чтобы их не притесняли. То есть по его словам выходило, что я еврей и, чтобы меня не дёргали по национальным причинам, принял подданство Азербайджана. На что я громко рассмеялся, но спорить не стал. Бесполезно, не переубедишь. Таких примеров можно привести множество.

Я, да и Сабир тоже, уже понимали, что, говоря попроще, попали не туда, но как выйти из этого положения, не знали. К тому же бесконечные приглашения на танцы не оставляли нам времени на обдумывание и поиск какого-нибудь выхода из этого положения.

Немки и англичанки, опережая друг друга, приглашали нас танцевать, спрашивали всякую всячину, но ни одного вопроса секретного характера не задавали, да и мы ничего секретного не знали. Ко мне подошла высокая и хорошо сложенная девушка и пригласила на танец. Собственно говоря, это нельзя было назвать приглашением. Она просто схватила меня за подмышку и подняла на ноги. Дальше уже было дело техники, и, когда мы оказались в гуще танцующих, она на хорошем английском языке, но с явным воронежским акцентом повествовала мне, что имеет где-то в Ирландии большой и очень красивый замок, оставшийся от какого-то прадеда по наследству. Она как можно красочней описывала этот самый замок с его приусадебным хозяйством, розами и цветами.

– Но вот незадача, – сказала она, – мне нужно ещё как минимум год находиться в Москве, а близких родственников, кто бы мог как следует присмотреть за всем этим, нет.

Далее она заметила, что, несмотря на множество предложений, она пока ещё не вышла замуж, так как такого, примерно как я, молодого и симпатичного парня, среди её ухажёров нет. Она хорошо понимает, что в Советском Союзе такие браки не приветствуются, но у неё очень обширные связи, и все трудности она уладит самым лучшим образом. Она намекала на то, что ей также по наследству остался кругленький капитал, и всё это вместе с красивым замком перейдёт на моё имя, как полноценного хозяина. От меня же требуется всего ничего – моё согласие. Конечно, она понимает, что такие вопросы быстро не решаются, поэтому согласна дать мне свой адрес и номер телефона и ждать моего ответа.

Слушая её, я вспомнил, как однажды один наш бывший разведчик разоткровенничался и сказал, что самая хитрая разведка у англичан, а самая грубая и кровавая – у нас и у китайцев. Действительно, неужели найдётся хоть один кретин, который поверит во всю эту дребедень? Увидев, что она ждёт ответа, я на русском языке, разумеется тоже с акцентом, но уже с кавказским, сказал ей, что мы сюда пришли поужинать совершенно случайно и уже сами понимаем, что лучше бы этого не делали. Но встать и уйти просто так, без причины, вроде бы неудобно, а самое главное, что у нас нет столько денег, чтобы заплатить за всё то, что нам принесли без нашего желания.

– Впрочем, мы все это не трогали, – подытожил я.

Она без всякого смущения ответила, что охотно верит мне, и если трудности в этом, то мы можем не волноваться – она нам поможет. Договорившись, мы, танцуя, подошли к нашему столу, и я предупредил Сабира, чтобы он подошёл к выходу. Также танцуя, мы приблизились к выходу и здесь попали в руки здоровых ребят, которые притащили нас в маленькую комнатушку напротив раздевалки, на двери которой под красной бархатной занавеской обозначалось, что она является комнатой дружинников.

После долгих бестолковых допросов, смысл которых сводился к тому, что будет лучше, если мы сами признаемся, на кого работаем, какие конкретно задания выполняем и прочей белиберды, они решили отправить нас боссу (так они и выразились), так как он найдёт средства, чтобы мы оба во всём признались.

Я второй раз оказался в кабинете уже знакомого нам генерала. Он не только узнал меня, но даже назвал по фамилии, удивив тем самым Сабира и наших сопроводителей. Он махнул рукой верзиле, пытавшемуся объяснить ситуацию с нашим задержанием, и, сказав им: «вы свободны», обратился ко мне:

– Как живут Кейсерманы, товарищ Алиев?

– Кейсерманы? – переспросил я. – Наверное, хорошо.

– Я вполне серьёзно спрашиваю, – сказал генерал.

Я посмотрел на него. Сомнений не было: он знает всё, но каким образом?

– Неужели и за мной следят, товарищ генерал? – спросил я, указывая на неумолкающие телефонные аппараты.

– За вами – нет, – конкретно ответил он.

– Значит… – произнёс я и умолк.

– Значит, что? – спросил он.

– Товарищ генерал, – решился я, – можно вас спросить об одной вещи, которой я не нахожу объяснения.

– Валяй, – чуть улыбнулся он.

На этот раз у него было более доброе настроение, чем в прошлый.

– Когда я был в квартире у глухой старухи, Кейсерман младший набрал в телефоне номер ноль-два. Я это видел своими глазами, а на вызов приехали ваши люди. Как это понять? Ведь не скажете же вы, что управление милиции этого района находится здесь, в подвале, да и вы не похожи на работника милиции.

– Почему ты так решил? – спросил генерал.

Я замялся.

– Мне трудно объяснить это, но по всему видно, что у вас другая организация.

Он долго молчал, смотря в одну точку, и наконец чуть слышным сквозь телефонные звонки голосом произнёс:

– Видите ли, для некоторых семей, в том числе для большинства жителей сталинских домов, существует несколько иная система обеспечения безопасности. Вас удовлетворяет такое объяснение?

Теперь мне понятно, откуда генералу была известна моя связь с семейством Кейсерман.

– А теперь, – не дожидаясь ответа, продолжал он, – зайдите в комнату напротив. Там есть человек, который покажет вам, где скоротать оставшуюся часть ночи, а утром я вас отпущу.

В комнате напротив ходил из угла в угол целый шкаф. Именно это слово больше всего годилось для характеристики этого человека. На голову у него была надета какая-то диковинка, и он, похоже, внимательно слушал её. Увидев нас, он снял с головы аппаратуру, показал нам на дореволюционный стёртый кожаный диван, на кран, туалетную комнату, на чайный прибор на полке и, не уронив ни одного слова, исчез.

Был третий час ночи. Оставшуюся часть ночи мы провели за крепко заваренным чаем. Под утро немного подремали сидя. Сабир выдвинул мысль о том, что неплохо бы угостить генерала крепким чаем, но я отговорил его от этого, сказав, что выйдет сверхнахально, если «гость» будет угощать хозяина его же добром. Утром в половине девятого нас повели к генералу. Он по-прежнему игнорировал Сабира и обращался только ко мне.

– Кто такой Баршов, товарищ Алиев?

– Баршов – заместитель директора нашего института, – ответил я.

– Он всегда так рано приходит на работу?

– Да. Он отвечает за организационную работу в институте, поэтому приходит пораньше, чтобы к началу работы знать положение дел в лабораториях: кто в чём нуждается и прочее.

– А куда вы собираетесь отправиться отсюда? В институт?

– Нет, нам нужно еще несколько дней побыть в Москве, поработать с литературой.

– Ну что же, с богом, как говорится.

Мы встали, но не успели дойти до двери, как генерал позвал меня.

– Товарищ Алиев.

Я повернулся к нему лицом. Остановился и Сабир.

– Товарищ Алиев, – повторил генерал, – в первый раз вы, выходя в огромный незнакомый город, не сочли нужным взять с собой адрес дома или хотя бы номер телефона квартиры, где вы остановились. При встрече со мной вы даже не могли назвать имя хозяина квартиры. Я правильно говорю?

– Да.

– Так как же это называется, товарищ Алиев?

Я молчал.

– Во второй раз, зайдя в ресторан, где вам приходилось бывать неоднократно, вы не смогли заметить и правильно оценить произошедшие там изменения, вплоть до обслуживающего персонала. Вас даже не насторожило то, что в ресторане нет ни одного советского человека и все, с кем вы общались, являются иностранцами и разговаривают на чужом языке. Я правильно говорю?

– Да.

– Ну а как это называется, товарищ Алиев?

Я продолжал молчать.

– Это называется безалаберность, наивность, простота. Вот как все это называется. Так я говорю?

Я молчал.

– А слышал ты такую поговорку, что простота хуже воровства, а? Я тебя спрашиваю, товарищ Алиев, слыхал такое? Молчишь? Ну что же, воля ваша. Но знай: если ты ещё раз попадёшь сюда, я тебя накажу, даже если ты ни в чём не виноват. Независимо от этого накажу. За простоту твою накажу. Вы хорошо поняли меня?

– Да, хорошо.

– Ну тогда ни пуха ни пера, товарищ Алиев.

– К чёрту! – крикнул я в ответ и вылетел из комнаты.

Догнав меня на улице, Сабир сказал:

– Вот где ты, оказывается, был в тот раз, когда мы все искали тебя. А говорил, что к милиционеру какому-то подошёл на улице. Ничего себе милиционер в генеральском звании.

– А кто искал-то? Ты да Вера?

– Ну допустим. А что ты хотел, чтобы народный артист СССР тоже забегала по улицам в поисках твоей персоны?

Я ничего не ответил.

– А что за жидовская фамилия, которую генерал спрашивал у тебя?

– Кейсерман, что ли?

– Да.

– Разве ты никогда не слышал такую фамилию?

– Конечно, нет, – удивлённо ответил Сабир.

– Ты давно окончил институт? – спросил я у него.

– Давно, а что?

– Видимо, когда ты учился, его не было, но огневую подготовку в институте нам преподавал подполковник Кейсерман. Ребята между собой называли его Кей Сулейманом, приравнивая его к пророку Сулейману из Курана, прототипа Соломона из Библии. Он был очень толковым и требовательным преподавателем, впрочем знал и азербайджанский язык.

– Хорошо знал?

– Во всяком случае, два слова он повторял постоянно: «азбар» и «яддаш», что в его исполнении означало «запомнить наизусть».

– А откуда этот генерал знает его?

– Генерал знает не его, а его отца и младшего брата, которые, оказывается, являются большими людьми и живут в Москве.

– И ты успел с ними познакомиться, так, что ли? А то я ничего не понимаю.

– Видишь ли, примерно лет пять тому назад я выходил из Главпочтамта города Кировабада, где мы учились, а напротив входной двери прямо на тротуаре стоял подполковник Кейсерман. Он поздоровался со мной за руку и ни с того ни с сего пригласил меня к себе домой. Вообще-то преподаватели уважали меня за моё старание учиться хорошо, но, согласись, чтобы преподаватель пригласил в гости студента – случай неслыханный, и я обалдело смотрел на него, не зная, что ему ответить. Видимо, чтобы внести ясность своему действию, он спросил: «Ты ведь любишь эту очкастую девчонку?» Я совсем растерялся, хотя ничего удивительного в этом не было, так как почти весь коллектив института знал о наших дурацких отношениях с Риммой. Видя мою растерянность, он громко рассмеялся и, постучав мне по плечу, сказал: «Да ты не смущайся, просто я хочу сказать, что ко мне приехали гости из Москвы, и, если ты зайдёшь к нам, увидишь у нас нечто похожее с этой очкастой». С этими словами он вытащил из кармана визитную карточку и отдал мне: «Приходи, будем рады, – сказал он и ушёл вверх по улице „28 апреля“». Говорили, что он живёт где-то там. Так вот, тогда я ничего не понимал из всего этого и, постояв немного с карточкой в руке, решил, что, наверное, я не так понял его – сам знаешь, какой уровень знания у нас был по русскому языку, – и как можно спокойнее пошёл к себе. Но визитную карточку его не выбросил, а положил вместе с другими документами. Кстати, она и сейчас хранится у меня.

– Но всё это не объясняет, откуда ты знаешь этих московских родственников своего преподавателя.

– А это я не собирался объяснять, мой дорогой, это секрет.

– Ба, подумаешь, нужны мне твои Кей… Кей… тьфу. Как ты только выговариваешь эту псальму? Куда пошёл-то?

– Домой.

– А библиотека?

– Ты что, заболел, что ли? После такой ночи какая может быть библиотека? Пошли домой, отоспимся, а потом видно будет.

Проходя все неровности суетной жизни, я часто вспоминаю этого гиганта генерала. Работая в основном в министерствах, общаясь со всякими организациями, я убедился, что на каждом предприятии есть свои «генералы». Эти люди не кричат, не высовываются, не лезут в начальники, пламенные речи не произносят, они просто тащат весь груз, тихой сапой тащат и ничего взамен этого не требуют: никаких поблажек, никаких дополнительных льгот. За считаные минуты они решают такие проблемы, которых хватило бы всему коллективу на целую неделю. Они являются фундаментом любого коллектива, и от них зависит социальная значимость той или иной организации. Всемирный авторитет Советского Союза был результатом их труда, на их плечах стояла огромная мощь социалистического строя. Породить их и дать возможность им заниматься любимым делом не простой вопрос. На это уходило много сил и средств, что вполне оправдывало себя. Десятки томов выходят с предложениями восстановить былую мощь России. Все они имеют место быть использованными, но результаты от них мизерные, если этими и другими проблемами не будут заниматься такие вот «генералы». Восстановите их, породите новых таких «генералов», тогда и только тогда появится мощь и авторитет государства. Другого пути нет, спекулянтами авторитет не наживёшь, как бы они бойко ни торговали.

Глава 2

Мне было всё равно, где играть – дома или в школе, лишь бы сестра была рядом и чтобы меня не били. Но как это объяснить учительнице Саялы, которая вела первый класс, где училась сестра и присутствовал я? Дело в том, что нас было трое детей в семье. Старшая сестра старше меня на шесть лет, а значит, для меня, пятилетнего мальчугана, была уже взрослой. Другая сестра старше меня всего на два года, и я всё время находился с ней. Мы вместе играли, вместе гуляли, ну а когда пришла пора ей пойти в первый класс, то я находился с ней рядом как само собой разумеющееся. Но классная руководительница, она же и преподавательница, к моему удивлению, не хотела этого понимать и всякий раз, войдя в класс, выгоняла меня, поддав подзатыльник, иногда очень даже болезненно. Но я не сдавался. Постояв минуту-другую за дверью, я стремительно заходил в класс и как ни в чем не бывало занимал своё место около сестры, и так множество раз за день. Конечно, сестра тоже отпихивала меня от себя, но с ней я быстро справлялся. Два-три тычка в бок – и она замолкала. Такое случалось и в другие времена, и ничего нового в этом не было.

Однажды учительница, выгнав меня из класса, посадила на моё место другого ученика, довольно взрослого парня с хромой левой ногой. И когда я, постояв за дверью, в рефлекторно выработанное мною время вернулся в класс и увидел его лошадиную улыбку, с ходу кинулся на него. Не ожидая такого, парень еле унёс ноги, оставив на парте свои письменные принадлежности, с которыми я обошёлся жестоко. Увлёкшись расправой с оставленными трофеями, я не заметил приближения учительницы. Завладев обоими моими ушами, она потащила меня к выходу. Я, разумеется, сопротивлялся, и из корней ушей пошла кровь. Бить учеников в школе было обычным делом, но, как правило, до крови это не доходило. Увидев кровь и растерявшись, учительница выбежала из класса и через несколько минут вернулась с директором школы.

Директором школы был мой родной дядя, он же, собственно, и содержал нас. К их приходу оба моих плеча и грудь пропитались кровью, и, должно быть, выглядел я ужасно. Здоровой рукой подняв меня с пола, дядя донёс в свой кабинет и позвонил в больницу. Авторитет у дяди был огромный, и не только в деревне. Не прошло даже десяти минут, как больничная полуторка, свистя и пыхтя, остановилась около нашей школы. Приехала сама врачиха. После соответствующей процедуры она спросила у дяди:

– Завтра надо менять повязку. Куда мне приехать?

– Приезжайте в школу, он будет здесь.

Ещё долго после отъезда врачихи дядя ходил по своему кабинету, а затем сказал мне:

– Иди в класс.

Оставленные без присмотра, дети шумели как могли. Некоторые подходили ко мне и хотели притронуться к моим перевязанным ушам, но, получив тумак, отходили прочь.

Все шумели, галдели, в головы летели тетради, карандаши. Один я не участвовал в этом бедламе. Я сидел на своём месте и строил свои привычные палочные дома, защищая их и свои уши от летающих мимо предметов. Примерно через полчаса в класс зашёл учитель из другого класса и объявил всем, что сегодня уроков больше не будет, все могут идти домой, а завтра заниматься с нами будет он.

– Смотрите не опаздывайте, – сказал он под конец и отпустил нас.

Только дней через десять учительница Саялы вышла на работу. Кое-где на её лице были заметны следы побоев, и она сильно изменилась. На меня она не обращала никакого внимания, как будто меня вообще не было здесь. Благо я и сам ничем не выдавал своё присутствие, и это, видимо, устраивало всех.

Так прошло два года. Накануне первого сентября третьего года обучения дядя, вернувшись из района поздно вечером, дал мне несколько тетрадей, карандаши и книгу жёлтого цвета с рисунком правой руки на обложке.

– Завтра поедешь в школу, сынок, в первый класс. Ты уже большой мальчик, должен понимать, что учиться надо как все, а не как приложение.

Я очень обрадовался новоприобретениям. Теперь и у меня были предметы, с помощью которых другие дети выполняли задания учителей. Придя в школу, я, разумеется, прямиком прошёл в класс, где находилась сестра, и аккуратно сел рядом с ней, разложив перед собой книги и тетради. На первом же уроке появилась учительница Саялы и перевела меня в свой, то есть в первый класс. Короче, повторилось почти то же самое, что уже однажды было, но без избиений. В конце концов дядя, он же директор школы, велел учителям оставить меня в покое, но записать в журнал и спрашивать уроки с меня со всей серьёзностью. Легко сказать! Какие уроки можно требовать от человека, который буквы-то толком не знает? Учителя не дураки. Они это тоже хорошо понимали, а посему записали меня в журнал и навсегда оставили в покое.

В начале седьмого класса к нам в деревню приехал с семьёй новый преподаватель по физике-математике. Это был простоватый мужчина средних лет с университетским образованием и, как утверждали взрослые, дальний наш родственник. В первые же дни своего учительствования он, познакомившись с моим уровнем знаний, пришёл в ужас:

– Никогда в жизни не думал, что в седьмом классе может находиться ученик вообще без каких-либо школьных знаний, – сказал он мягким голосом и продолжил заниматься с другими учениками.

Когда я учился в аспирантуре, учительница Саялы, услышав, что я приехал домой, зашла к нам и во время чаепития рассказала, какой разговор произошёл между Аскеровым Али – так звали нового учителя по математике – и моим дядей в кабинете директора в присутствии большинства учителей:

– Послушай, Бабир, – так звали моего дядю, – что за дебиловатый мальчишка путается под ногами в седьмом классе и почему его фамилия значится в журнале?

– Потому что он ученик того самого класса.

– Послушай, Бабир, я не помню, чтобы ты был заядлым шутником, и какой я шутник, тебе тоже известно. Может быть, он единственный сын какого-нибудь высшего руководителя, и вам приходится терпеть его присутствие здесь?

– Он единственный сын Имрана.

– Какого Имрана?

– Моего старшего брата, который, как тебе известно, не вернулся с войны.

Как рассказывала Саялы, после этих слов преподаватель математики покраснел как рак, его глаза блуждали так, что можно было подумать, что они вот-вот вылезут из глазниц. Он не понимал, как от известного на весь свой народ историка и организатора, каким являлся мой отец, мог выродиться такой, как я, бездельник, и винил в этом дядю:

– Послушай, Бабир, – говорил он, – ведь если б не его отец, ты бы сейчас скотину пас или отары овечьи где-нибудь в горах. Разве ты не понимаешь это? Ведь я хорошо помню, как он заставлял тебя учиться. Помнишь, однажды ты, обидевшись на его натиск, убежал из дома? Тогда твой покойный брат, отец этого мальчугана, был директором средней школы. Так вот он бросил все свои дела и отправился по деревням искать тебя и не вернулся, пока не нашёл и не привёл обратно. Ты был задиристый, любил потасовки, и из-за этого тебя часто выгоняли из педучилища, где ты учился. Сколько раз бедному Имрану приходилось ездить в Агдам, где находилось училище, искать нужных людей и восстанавливать тебя в училище! Ты забыл всё это? А теперь, когда его нет…

– Послушай, Али, – перебил его дядя, – всё это и многое другое я помню. Ведь его отец, мой брат, и тебе помогал с учёбой…

– Он всем помогал.

– Вот об этом-то я и говорю. Я знаю, кем я был бы сейчас, если бы он не заставлял меня учиться, и видит бог, что я их не бросаю. Ведь ни для кого не секрет, что я их содержу, одеваю, обуваю. Того, что им платят за отца и два раза в неделю дают какие-то пайки, явно не хватило бы даже на питание. Старшая дочь Имрана с моей помощью заканчивает медицинское училище, другая дочь, сестра его, тоже учится хорошо, куда-нибудь поступит, а вот он сам не хочет учиться. Все, в том числе сидящие здесь учителя, свидетели, что я сделал всё, что мог, они тащили его как могли, но бесполезно – не хочет человек учиться. Что я могу сделать? Не возвращать же его в первый класс?

– Ну а дальше-то что? – не унимался преподаватель математики. – Ты хорошо знаешь, что с такими знаниями его в районную школу не примут. Так что же? Пусть остаётся дебилом?

– Нет, почему же? Дадим мы ему свидетельство об окончании седьмого класса, и пошлю я его в Кировабад. Там есть трёхмесячные курсы водителей. Пускай учится. Там-то знания не требуются.

– Сын Имрана будет баранку крутить – так, что ли?

– Другого выхода я не вижу. Если у тебя есть другое предложение – пожалуйста, выкладывай.

Новый учитель по математике оказался очень принципиальным и знающим свой предмет человеком. Его уважали и с ним считались в районном масштабе. Он органически ненавидел лентяев в учёбе, не бил их, как другие учителя, но оскорблял так, что многие ученики говорили, что «уж лучше бы он бил нас, чем так оскорблять». Ко мне он относился как все учителя, то есть никак. Но очень часто я замечал на себе его долгие взгляды. Такое впечатление, что он что-то спрашивал, но не получал ответа.

Наступила весна. Скоро и экзамены. Экзамены тогда сдавали начиная с четвёртого класса и затем каждый год. В начале мая овцеводы района уже трогались в путь к эйлагам – и я вместе с ними. Экзамены же начинались значительно позже. Поэтому я до сих пор не был ни на одном экзамене, не знал, что это такое и с чем его едят. И сейчас по указанию дяди мать стирала, штопала мои нехитрые пожитки, готовила меня к исходу. В один из таких дней наш учитель по математике велел мне остаться после занятий и подождать его.

Зайдя в класс, в котором кроме меня никого не было, он немного походил по нему, а потом сел рядом со мной и спросил:

– Ты помнишь отца?

Я покачал головой.

– Да, ты был совсем маленьким, когда он ушёл на войну. А ведь он мог и не пойти – ему как нужному специалисту давали бронь, но он отказался пользоваться ею. Тебе известно об этом?

– Мать иногда рассказывает, – ответил я.

– Что она говорит? – спросил он.

– Она говорит, что отец всё время нервничал, затевал скандалы без повода, говорил, что все нормальные мужчины воюют на войне, а он, офицер Советской армии, здоровый мужчина, отсиживает войну в кабинетах. Она рассказывает, что отец несколько раз ругался с первым секретарём райкома партии, с военным комиссаром района, требовал, чтобы сняли его с брони и отправили на фронт, и в конце концов добился своего. Правда, она больше плачет, чем рассказывает.

– Всё так и было. Ну а то, что она плачет – что же, тяжело ей приходится. Такая доля наших женщин. А ты знаешь, с каким трудом отец твой добился учёбы? Даже в Москву несколько раз ездил и добился, чтобы ему разрешили поступить в институт, а ведь не хотели его принимать в вузы.

– Почему?

– Видишь ли, твой дед, покойный Мухтар-бек, был крупным помещиком. Вот эта деревня, где мы живём, и несколько близлежащих деревень, были его собственностью. Фундамент колхозов при коллективизации составили его поголовье скота, люди и земли, бывшие в его подчинении. Он был очень богатым человеком, получил в молодости военное образование и служил при царе каким-то большим военачальником. При всём том он был очень прогрессивным и мягкодушным человеком. Он помогал всем, финансировал детские приюты, причём не только в Азербайджане, но и в России. На его стипендии училось большинство интеллигентов, ставших потом народными комиссарами. На его деньги и с его поручительствами многие из двадцати шести бакинских комиссаров, и даже сам Сталин, несколько раз были освобождены из Баиловской тюрьмы. Вот почему после установления советской власти его не трогали. Высылали, сажали и расстреливали даже несравненно более мелких помещиков, но твоего деда не трогали. Ему была назначена правительственная пенсия, и он умер своей смертью в тридцатые годы. Но как бы там ни было, помещик оставался помещиком, и, узнав о происхождении твоего отца, руководители высших учебных заведений не хотели рисковать и отказывались принимать его в институты. Но как я уже сказал, пусть с трудом, но всё же он добился справедливости, окончил институт, стал всеми уважаемым специалистом. Это он всех нас сделал грамотными. Он убеждал, а где надо и заставлял нас учиться. Родители наши все были кочевниками, им нужны были наши руки, а не учёба. Но отец твой ходил по домам, объяснял им, что время чабанов заканчивается, надо, чтобы дети учились, становились специалистами, а если кто упорствовал – грозил сельсоветом и другими правоохранительными органами. И люди боялись, не мешали нам ходить в школы, которые открылись по его же инициативе во всех деревнях, даже на отдалённых фермах. Всё это мы помним, помним и не можем ничем помочь, когда по иронии судьбы помощь в учёбе нужна его родному сыну. Такие вот пироги, дорогой мой. Неужели ты, Чингиз, ничего не понимаешь из того, что мы, учителя, рассказываем в классе?

Я молчал.

– Мы ведь, сынок, – продолжал он, – не только учителя. Мы взрослые люди, у нас семья, дети, кое-что видели в жизни, достаточно понимаем в ней. Я вижу, что ты очень внимательно слушаешь уроки, чересчур внимательно. Ты понимаешь? Не может быть, чтобы ученик так напряжённо слушал предмет, в котором совсем ничего не понимает. Я правильно говорю?

Я молчал.

– Ну вот возьмём сегодняшний день. Ты хоть что-нибудь понял из того, что я объяснял сегодня на уроке? Ну, скажем, о чём я говорил?

– Вы объясняли решение математических уравнений.

– Совершенно верно. Ты можешь что-нибудь рассказать об этих решениях?

Я подошёл к доске и, насколько позволял мне мой рост, как можно выше написал на ней пример, с помощью которого сегодня утром он объяснял нам урок. Затем я решил это уравнение буквально теми словами, что говорил нам учитель. У него был вид человека, которого только что заставили проглотить дюжину ядовитых змей. После долгого молчания он задал мне несколько вопросов по правилам решения подобных уравнений, на которые я не смог ответить.

– Значит, ты только запоминаешь их, не понимая смысл? – то ли спрашивал он меня, то ли отвечал сам себе.

После некоторых раздумий он спросил:

– Ты помнишь, что я рассказывал вчера по геометрии?

Я помнил и рассказал всё, как он это сделал вчера, доказав сказанное на доске.

– А то, что я рассказывал раньше: неделю, месяц тому назад – тоже помнишь?

– Да, – тихо ответил я.

– Ты запоминаешь все предметы или только математику?

– Все предметы.

– И отвечаешь учителям?

– Нет.

– Почему?

– Меня никто не спрашивает.

– Все ребята поднимают руки, просят, чтобы их спрашивали. Почему ты так не делаешь?

– Раньше я тоже несколько раз поднимал руку, чтобы ответить.

– И что же?

– Учителя насмехались надо мной, и я перестал это делать.

– Господи помилуй, – изумился он, – но почему ты дяде или кому-нибудь, ну, скажем мне, не говоришь об этом?

Я пожал плечами и промолчал.

Прошло ещё некоторое время в молчании.

– Вот что, – решившись, сказал он, – никаких гор и никаких шофёрских курсов. Я сам займусь тобой. Впрочем, я поговорю с твоим дядей. А теперь иди. Спасибо, ты обрадовал меня, очень обрадовал.

После этого случая началось настоящее нашествие учителей на мою персону. Не успев проверить журнал, они вызывали меня к доске и спрашивали уроки недавние, давние, а учитель по истории вдруг вспомнил аж про скифов, которых мы проходили в четвёртом классе. Ответами они оставались довольны. Единственно недовольным был учитель по азербайджанскому языку из-за того, что я плохо знал буквы и, как следствие, не мог нормально читать и писать.

– Почему ты не запомнил буквы, ведь буквы вам тоже преподавали? – спросил меня дядя после того, как я наизусть изложил стихи о Чапаеве.

– Тогда я не слушал учителя, – ответил я.

– Почему?

– Я строил «Чеча эви».

– Что строил?

– «Чеча эви».

Всеобщий смех. Смеются они потому, что правильнее надо сказать «кеча эви», что переводится буквально «дом из войлока», «юрта», а не «чеча эви», которое не очень-то пристойно звучит. Дело в том, что с детства я не мог произнести букву «К» и она в моём исполнении звучала как «Ч».

Эта логопедическая помеха сохраняется у меня и по сей день, и часто по этой причине я попадаю в неловкие положения. Например, подхожу я к очереди и спрашиваю: «Кто последний?», а у меня получается «Что последний?», и люди возмущаются. Спасает внешность нацмена. Люди думают, что это от незнания языка и подсказывают мне, как надо правильно спрашивать. Я, конечно, благодарствую им за подсказку, но стараюсь выбрать для этого такие слова, в которых отсутствует звук «К».

Когда я учился в Москве на курсах английского языка в Тимирязевской академии, совершенно случайно познакомился с одной девчонкой из Рязани, звали её Надеждой. Она была абитуриенткой и по иронии судьбы не выговаривала звук «Ч». У неё этот звук слышался то как «К», то как «С» – по настроению, так сказать. Так вот, если мы о чём-нибудь спорили или обсуждали какую-нибудь проблему, то невольные слушатели нашего разговора чуть ли не падали со смеха. Каких только людей земля не рожает!

В общем, взрослые решили, что за время летних каникул учитель по математике Аскеров доведёт мои знания по точным наукам до требуемого уровня, а грамматике и другим гуманитарным предметам будет учить Пакиза.

Эта, значительно старше меня, девочка с конопушками вокруг маленького носа была племянницей районного врача Саргиева и почему-то жила в нашей деревне и училась с нами. Она очень хорошо знала гуманитарные предметы, много читала художественных книг как на азербайджанском, так и на русском языках. Было решено также, что, независимо от того, как я буду отвечать на экзаменах, оценки в свидетельстве об окончании седьмого класса ставить в основном «отлично», имея в виду, что в конце лета я всё равно буду знать их на «отлично», – авансом, так сказать. Это делалось для того, чтобы не возникло трудностей при приёме в восьмой класс в районе. Дело в том, что в деревнях нашего района не существовало ни одной средней школы. В нашем колхозе и в самом дальнем колхозе «Заря Востока» были семилетние школы. В остальных деревнях действовали начальные школы, то есть там учились только с первого по четвёртый классы. Окончившие четвёртый класс с хорошими оценками ходили в нашу школу или в школу колхоза «Заря Востока», преодолевая ежедневно пешком большое расстояние туда и обратно.

В центре же района было всего две средних школы. Одна школа находилась в посёлке Бине старой части района, другая же, трёхэтажная современная школа, – в центре города, имела общежитие, интернаты и адреса, где можно было снять комнату, и называлась Халфараддинская средняя школа. Школа в посёлке Бине обслуживала ребят и девчат исключительно из района, а деревенские ребята имели право поступить только в Халфараддинскую среднюю школу. Разумеется, одна школа не могла разместить и обеспечить эффективную учёбу всех желающих в ней учиться, и руководители школы с разрешения районного отдела народного образования (РОНО) принимали учеников по сумме их оценок в свидетельстве. Чем выше балл, тем больше шансов быть принятым в школу. Ученики, набравшие самый высокий балл и являющиеся членами семей участников войны, сразу принимались в интернат.

Я с двумя четверками в свидетельстве сразу в интернат не попал и год жил в общежитии, тоже предоставленном школой, но без права на питание. Только по результатам экзаменов восьмого класса я был переведён из конюшни красноармейцев, которая служила нам общежитием, в дом-магазин Гаджи Гары, то есть в интернат.

По окончании средней школы самым-самым выдающимся ученикам из числа интернатских давали деньги для того, чтобы они могли поехать в города, где размещены институты, жить там и сдавать приёмные экзамены. На всё это школа выделяла тридцать рублей на человека. Такая система обучения была принята не от хорошей жизни, но давала потрясающий эффект. Ученики, приезжающие в институты из нашего района, показывали такой уровень знаний, что почти во всех институтах республики знали про нашу Халфараддинскую среднюю школу. Я сам был очевидцем этого, когда отвечал на вопросы билета по химии – первого приёмного экзамена в институт.

Преподаватель химии, горбатый и, наверное, по этой причине всё время смотрящий себе между ног, старичок, входящий в состав комиссии, не меняя позы, спросил:

– Ты не Халфараддинскую среднюю школу окончил?

– Да, Халфараддинскую, – утвердительно ответил я.

– Сильный у вас преподаватель по химии, – резюмировал он.

Так было и на экзаменах по другим предметам.

Учительница литературы, Кадимова Сара, выступая на выпускном вечере, говорила:

– Вот, например, Алиев Чингиз по моим предметам кроме тройки ничего никогда не удостаивался, и в аттестате у него тройка. Но я уверена, что он на приёмных экзаменах любого института, даже с литературным уклоном, получит «отлично» по этим предметам.

Так оно и получилось.

Если бы то, что я сейчас пишу, вышло бы в виде книги и её читали бы теперешние молодые люди, скажем, моя внучка, которая учится в десятом классе на круглые пятерки, а мы денно-нощно думаем, откуда взять деньги, чтобы устроить её в институт, так вот, если бы они читали мои записи, наверное, подумали бы, что я пишу фантазии какие-то, чего доброго сошёл с ума на старости лет. Но это быль, самая что ни на есть быль. Посмотрел бы я в глаза тех, кто помпезно утверждает, что у нашего поколения было потерянное детство. Нет, как раз-таки мы жили настоящее детство, охваченное государственными заботами детство. Даже те, кто по неуспеваемости не попали в институты, закончили техникумы, училища, честно трудились в различных областях народного хозяйства, женились, обзавелись потомством и стали полноправными членами общества, всеми уважаемыми гражданами своей страны.

Я не помню ни одного школьного товарища, который впоследствии стал бродягой или бездельником. А ведь страна тогда всё ещё восстанавливалась от разрухи войны. Видимо, восстанавливаться после войны проще, чем после криминала.

В числе тех, кому по окончании средней школы давали тридцать рублей для поступления в институт, значился и я. Получив аттестат, характеристику и три штуки хрустящих красных десяток, я отправился к месту, где обычно собирались деревенские и ожидали какую-нибудь бортовую машину, чтобы добраться до нужного места. Проходя мимо парикмахерской будки Имрана, я увидел стоявшего рядом с будкой Ягуба. Агаев Ягуб был одним из тех редких исключений, которые, будучи жителями района, учились не в Бине, а в нашей школе. Очень аккуратный и воспитанный парень, он по мере возможности не давал местной шпане обижать нас, деревенских. Его старшая сестра Фирангиз работала врачом в нашей деревне и для решения многих вопросов пользовалась авторитетом моего дяди, без помощи которого в деревне жить молодой и симпатичной девушке было трудно. Именно по этой причине их семья очень уважительно относилась ко мне, и несколько раз почти насильно притаскивали меня домой, угощали домашними приготовлениями. Ягуб на год раньше меня окончил среднюю школу и учился в каком-то институте. Он тоже увидел меня и подозвал. После нескольких обычных вопросов он поинтересовался, в какой институт я собираюсь поступать. Я не мог ничего ответить, так как не знал ни одного института и вообще для чего они нужны. Узнав, что школа мне выделила деньги на дорогу и проживание и что сейчас все мои родные находятся в горах, он сказал:

– Послушай, Чингиз, я знаю, что ты кроме учёбы ни в чём не разбираешься. Чего доброго потеряешь и эти тридцать рублей и в институт не поступишь. Давай пойдём к нам. Пообедаешь у нас, а я позвоню сестре в деревню. Вечерком на чём-нибудь поедешь к себе. Завтра утром подойдём к ней, и она тебе все документы приготовит для поступления в институт. С этими документами ты приедешь в Кировабад, и там я тебе подскажу, что надо делать дальше.

Он сказал, что его вместе с несколькими студентами выделили для оказания помощи приёмной комиссии, и он завтра уезжает туда. Их обязанностью было находиться в специально выделенных для абитуриентов классах, чтобы помогать тем правильно заполнять требуемые приёмной комиссией документы.

– Спросишь у кого-нибудь, где находится главный корпус сельскохозяйственного института, а там сразу увидишь меня. Дальше я тебе помогу во всём, – сказал он.

Я так и поступил. А когда через два дня приехал в Кировабад и пришёл в институт, увидел Ягуба, который в окружении абитуриентов отвечал на вопросы. Документы мои были в порядке. Надо было заполнить форму заявления, написать на специальном бланке автобиографию и пройти медосмотр.

– На какой факультет хочешь поступать? – спросил он меня.

Мне было всё равно, да и не знал я, какие тут имеются факультеты и чем они отличаются друг от друга. Поэтому в графе «факультет» написали «зоотехнический», то есть тот, на котором учился Ягуб.

Трудности возникли с медосмотром. Дело в том, что медсвидетельства, которые мы привезли с собой, считались недействительными без визы врача, специально нанятого институтом. Это был военный врач, армянин, он занимал маленькую комнатушку рядом с аудиторией, где находились абитуриенты. К нему стояла большая очередь. Я также занял очередь и стал ждать, но вскоре убедился, что эта очередь ничего не значит. Вокруг шныряли молодые армянские ребята. Они подходили то к одному, то к другому, о чём-то с ними договаривались и заходили в кабинет врача без всякой очереди. Увидев мой интерес к происходящему, один из этих армянских ребят подошёл ко мне.

– Хочешь без очереди утвердить медсправку? – с характерным армянским акцентом спросил он меня.

– А как это сделать?

– Даёшь мне шесть рублей и медсправку свою, или пойдём со мной к врачу. Он подпишет, поставит печать – и все дела.

– Шесть рублей?

– Да, всего-то два трояка, немного, правда?

Я ничего не ответил и отвернулся от него. Подошёл Ягуб.

– Что-то очередь твоя не двигается, – заметил он.

Я объяснил ему ситуацию. Он засмеялся и, сказав: «Я совсем забыл», взял меня за руку и завёл к врачу.

– Ты всё ещё продолжаешь по-старому, товарищ майор? Я думал, ты больше этим делом не занимаешься, – обратился он к врачу.

Врач клялся и божился, что никакими беззаконными делами он не занимается и никогда не занимался, и, вообще, всё это чушь, придуманная теми, кто ненавидит армян.

– Ладно сказку-то рассказывать. Я сам в прошлый раз отдал шесть рублей твоим гонщикам и…

– Какие-то сволочи, – прервал Ягуба врач, – обманным путём обдирают ребят, а я, значит, виноват? Это же…

– Хорошо, хорошо, – остановил его Ягуб, – пусть будет по-твоему, и в доказательство своих слов отпусти этого мальчика. Он, видишь ли, интернатовский и, как видно по нему, лишними деньгами не располагает.

Врач укоризненно посмотрел на Ягуба, потом на меня и сказал:

– Сначала ему подрасти надо, ну хотя бы помыться, а потом уже думать об институте.

– Это уж не твоё дело. Руки, ноги на месте – ну и поставь свою знаменитую печать и не задерживай нас.

Врач ещё что-то говорил относительно того, что он всегда уважал и уважает таких, как Ягуб, молодых и энергичных людей, и в дальнейшем готов выполнять его просьбы, но было бы справедливо, если и он, как подобает приличным людям, сказал бы пару слов членам комиссии в защиту бедного врача, у которого злые языки хотят отнять кусок хлеба.

Документы принимали на втором этаже. Указав мне на дверь, Ягуб сказал:

– Отдашь документы, возьмёшь справку и направление в общежитие. Я буду внизу, – и ушёл.

Как я потом узнал, это был кабинет директора института. Сам директор, он же председатель приёмной комиссии, профессор Мехтиев, стоял у окна и смотрел на улицу. Двое пожилых мужчин сидели друг против друга и рассматривали газеты. Отдельно от всех, за маленьким, явно не принадлежащим этому кабинету столом сидела ярко крашенная женщина, русская по внешности. На неё и показали те двое, когда я подошёл к ним. Женщина брезгливо приняла стёртую, с размазанными чернилами газету, внутри которой находились мои документы, и начала изучать их.

– Товарищ профессор!

– Что такое? – не оборачиваясь, спросил он.

– У этого мальчика возраст не соответствует, чтобы быть принятым в институт. Как мне поступить?

Профессор повернулся к нам, долго и изучающе смотрел на меня, а потом спросил её:

– Сколько месяцев не хватает?

– Ровно полтора года, – ответила она.

– Полтора года? – недоумённо спросил профессор. – А как он аттестат получил?

Ответа не последовало.

– Пусть едет к себе и приедет поступать через два года, – сказал он и снова стал смотреть на улицу.

Женщина кое-как сложила мои документы и кончиком одного пальца подвинула в мою сторону.

Выйдя на улицу и обмозговав то, что произошло, я пришёл к выводу, что здесь что-то неестественно, не так, как следовало бы. Ведь окончил же я среднюю школу, при чём тут возраст? С этими мыслями я дошёл до мечети. Красивое здание. Я впервые видел настоящую мечеть. Особенно поразили меня минареты, настолько они были изящны и в то же время величественны. Я крутился около этого здания и думал о возможностях человеческого разума. Уже студентами института мы с Риммой проходили мимо мечети во время обеденной молитвы, и двое служителей, стоя на самой вершине минарета, мощными голосами поочерёдно выполняли обряды азана. С высоты минарета мужчины эти были еле заметны, но голоса их доносились далеко за окраины города. Римма остановилась и посмотрела вверх, щурясь и протирая очки, но так ничего и не увидев, спросила меня:

– Где они находятся и почему так громко кричат?

– Они каким-то образом добрались до самой вершины минарета, – указал я на два рядом стоящих строения, верх которых почти затерялся в облаках, – а теперь не могут спуститься вниз. Вот и кричат о помощи.

Тогда такой ответ удовлетворил любопытство Риммы, но впоследствии она обозвала меня обманщиком и довольно толково объяснила значение этих «криков».

– Чингиз?

Я обернулся. Мой одноклассник Салимов Таваккул собственной персоной. Ещё с восьмого класса он начал зубрить историю, готовясь поступить на исторический факультет педагогического института. Тогда он чуть было не сагитировал и меня, но вскоре отстал, увидев с моей стороны его полное непонимание. Он жил недалеко от района, поэтому общежитием не пользовался. Учился он средне, увлекался стихами, сам неплохо сочинял их и, если не ошибаюсь, впоследствии даже выпустил небольшую книжку со стихами, так я слышал во всяком случае. Указав на документы, которые я держал под мышкой, он спросил:

– Не успел сдать?

Я рассказал, что произошло. Он громко засмеялся и, жадно втягивая дым дешёвой сигареты, сказал:

– Ты разве не читал правила приёма в вузы?

– Нет. А что?

– Там ясно написано, что не моложе семнадцати лет.

– Но это же абсурд, Таваккул. Я окончил среднюю школу, у меня есть все необходимые документы. Кому какое дело, сколько мне лет?

– Значит, есть кому-то дело, раз требуют. Ну а сейчас что собираешься делать?

– Завтра пойду ещё раз. Может, примут?

– Как знаешь, хотя я думаю, что без толку. А ночевать есть где?

– Нет. Я и не думал об этом.

Таваккул рассказал, что хотя старший брат, зоотехник колхоза, и снабдил его некоторой суммой денег, но этого явно недостаточно, чтобы снимать комнату, а педагогический институт, куда он сдал документы, общежитие не даёт.

– В этом отношении более престижен сельхозинститут. Там и общежитие дают сразу и стипендия побольше, но туда поступить трудновато. Надо хорошо знать химию и физику. Да ладно, обойдёмся, – сказал он, подбадривая меня, – переночуем вместе.

– Это где же? – спросил я. – Если тебе не дают общежитие, а снимать комнату…

– Да к черту всё это, – перебил он меня. – Вот видишь этот сад? – указал он мне на небольшую аллею напротив мечети. – Местные называют её «аваралар багы», то есть «сад для бродяг». Здесь и переночуем. Я уже две ночи провёл здесь, и очень даже ничего.

«Сад для бродяг», мечеть и пединститут образовали некий треугольник: с торца сад этот упирался в мечеть, а сбоку – в институт, который отделялся от сада с помощью магистральной дороги. В самом центре сада стоял архитектурно отделанный родник. Прозрачная и довольно холодная вода текла из него постоянно. К основанию родника толстой цепью была прикреплена медная кружка. Вокруг родника и поодаль находились довольно массивные и широкие деревянные скамейки на железной основе. Отличное место для ночлега. Неудобным могло быть лишь то, что Кировабад всё же расположен в предгорном месте, и ночью наверняка здесь бывает холодно, о чём я и спросил у Таваккула. Он пожал плечами и сказал, что терпеть можно.

– Послушай, Таваккул, ты ведь сдал свои документы, разве нет?

– Да, сдал, – подтвердил он.

– Тогда почему тебе не поехать домой? Ведь экзамены начнутся не раньше первого августа, а до него ещё больше чем неделя. Чего тебе зря мучиться?

– Боюсь я ехать домой.

– Чего это ты боишься?

– Видишь ли, я не совсем правду сказал тебе насчёт денег.

– Насчёт каких денег? – спросил я.

– Ну деньги, которые я взял с собой на расходы.

– Ты чего, своровал их, что ли?

– Ну не совсем так. Я верну их, обязательно верну. Я просто позаимствовал их, да, именно позаимствовал, временно, так сказать.

Потом, немного подумав, он добавил:

– Конечно, со стипендии, что здесь платят, я не смогу вернуть их, но с первой же зарплаты обязательно отдам. Ведь получу же я зарплату когда-нибудь?

– Надо полагать, что получишь, – неопределённо ответил я. – А большая сумма, которую ты своро… то бишь заимствовал? И у кого?

Он глубоко вздохнул.

– Ты понимаешь, Чингиз, я ведь сирота, круглый сирота. Когда умерла мать, а следом и отец, мне было всего два годика с гаком. Я был поздним ребёнком у родителей, отчего и такой недоразвитый, наверное. Говорят, что родители мои умерли от голода. Не то чтобы совсем голодали, нет. Хотя они были уже пожилыми, но кое-что зарабатывали. Но это «кое-что» уходило в основном на содержание меня с братом, который был на тринадцать лет старше и учился в седьмом классе. Старикам же не оставалось почти ничего, и от постоянного недоедания у них появились лёгочные болезни, кровохарканье, сопровождающееся длительными судорогами. Колхозный фельдшер рекомендовал усиленное питание. А где взять это питание? Так они и померли один за другим, почти одновременно. Я-то не помню, а брат не любит об этом вспоминать. После того как с помощью соседей похоронили стариков, мы с братом, тоже по сути ребёнком, остались совсем одни, без родных, без какой-либо помощи со стороны. Не знаю, сколько дней мы голодали, но говорят, довольно долго, пока не дошёл слух об этом до председателя колхоза. Говорят, что председатель колхоза, придя в наш двор и увидев нас вздутых от голода и почти при смерти, заплакал. Сидел, говорят, на земле, прямо на середине двора, и плакал. После этого раз, а то и два раза в неделю стали приносить нам хлеб, сахар и кое-что ещё. До сих пор мы не знаем, за чей счёт он покупал эти продукты. Некоторые утверждают, что он экономил из пайков, которые давали семьям погибших на войне людей. Но это исключено. Так как эти пайки были адресными и разносились в закрытых пакетах работниками сельсовета, правление колхоза никакого отношения к ним не имело. В колхозе таких фондов не было, и за колхозные копейки могли даже расстрелять. Остаётся только думать, что он сам, имея большую семью, всё же умудрялся экономить из своей зарплаты кое-какие суммы, на которые покупал продукты и присылал нам. Как я уже заметил, брат мой старший заканчивал тогда седьмой класс. Учился он очень хорошо. До сих пор хранится похвальная грамота, данная ему руководством школы за отличную учёбу и примерное поведение, благодарственные открытки, адресованные родителям за воспитание такого ученика. Как и ожидалось, школу закончил он на одни пятёрки, но учиться дальше не пошёл. Не до учёбы было. Надо было зарабатывать, чтобы содержать нас да и помогать мне учиться в школе. Стал он работать в колхозе. Спасибо председателю колхоза: подобрал ему не очень тяжёлую работу и постоянно выделял нам продукты питания на трудодни брата. Во время посева он сидел на плуге сзади трактора и регулировал глубину пахоты. Работа была лёгкая, но очень пыльная и хорошо оплачивалась. Осенью и зимой он помогал убирать урожай и работал на животноводческой ферме. Так прошло несколько лет. Как-то раз председатель колхоза пожаловал к нам домой с какой-то очень красивой девушкой, одетой в короткое красного цвета платье. Она была не из наших. Брата, как обычно, дома не было, а я собирал ягоды с одного из двух тутовых деревьев.

– Вот, Таваккул, – обратился ко мне председатель, – привёл к вам постояльца, будет жить у вас. Она издалека. Слышал про Брянск?

– Нет.

– Ну не беда. Это в России. Она оттуда. Окончила там педагогический техникум, и направлена к нам преподавать русский язык. Теперь у нас будет своя учительница по русскому языку. Передай брату своему, что её привёл я, и, смотрите, не обижайте её, она сама пока дитя. Ну и она в долгу не останется: как-никак женская рука в доме.

Потом они направились в дом. Я шёл сзади, ничего толком не понимая. Он показал ей наши комнаты, кухню и, что-то сказав ещё, ушёл.

Не буду говорить о том, как мы нашли общий язык, как ужились, скажу только, что с её приходом в наш дом закончилась наша босяцкая жизнь. Хотя она сама была совсем молоденькой девушкой, но, видимо, получила хорошее воспитание, так как умела всё. Она и шила, и заштопывала, и вкусно готовила прямо из ничего, стирала, убирала – в общем, всё. И по-нашему очень быстро научилась понимать. Буквально через неделю-другую она уже довольно сносно объяснялась с нами на азербайджанском языке. Впервые я попробовал горячее первое блюдо её приготовления. Как сейчас помню, приготовила она целую медную кастрюлю чего-то диковинного для наших мест. Теперь-то я понимаю, что это был борщ. Так вот, посадила она нас вокруг стола и налила всем по большой тарелке этого борща, затем вынула из кастрюли большущий жирный кусок мяса, нарезала его на мелкие куски, села сама и говорит:

– Вот что, ребята, говорят, мусульманам запрещено есть свинину. Это не совсем правильно. Свинину есть запрещено всем, равно как и мясо верблюда, зайца и многое другое. Ещё не был написан Куран и никаких мусульман на свете не было, а эти запреты уже существовали многие столетия. Разница в том, что мы, христиане, не соблюдаем этих запретов относительно свинины, так же, как вы, мусульмане, не соблюдаете их относительно мяса верблюда, и как видите, и мы, и вы живы и здоровы. Видимо, запреты Божии действительны, когда у человека есть выбор. Как бы там ни было, я вас предупреждаю, что это свинина. Хотите – ешьте, хотите – нет, а если вам противно, я больше не принесу в дом свинины.

Мы, конечно, в один голос запротестовали против такой перспективы и уплели всё за милую душу – всё, без остатков. Потом часто она угощала нас всякой подобной вкуснятиной.

Работая в школе, видимо, она слышала разговоры других учителей о моём брате, о том, как такой отличник пропадает зазря. По вечерам, когда брат возвращался с работы, Нина, так звали её: Кулешова Нина Александровна, так вот, она всё допытывалась, хочет ли он учиться? Брат что-то бормотал в ответ и не обращал на это особого внимания. Брат хоть и не жаловался, но ему было очень тяжело от зари до позднего вечера сидеть то на плуге за трактором, то на сеялке под палящим солнцем и глотать пыль. За считаные недели он из миловидного мальчика превратился в мужика-мавритянина. До сих пор с него не сошёл тот загар, который он получил в те времена, работая регулировщиком. Поэтому все мы обрадовались, когда в один из осенних дней он, уходя на работу, тут же вернулся обратно и заявил нам, что председатель колхоза не пустил его на работу и велел собираться ехать учиться в сельскохозяйственный техникум по направлению колхоза.

– Насчёт брата не беспокойся, – передал он нам слова председателя. – Он так же, как и сейчас, будет получать необходимые продукты. Я сам прослежу за этим. А Агдам, где находится техникум, недалеко, когда захочешь, приедешь, можно даже пешком прийти.

Тогда мы ни о чём не догадались. Значительно позже сам председатель рассказал нам, что это была инициатива Нины.

– Ходила каждый день. Требовала, просила, чтобы я направил тебя учиться, грозила, что напишет в Москву, что я эксплуатирую детский труд, заставляю тебя работать чуть ли не по двенадцать часов в день. Одним словом, не отставала от меня, пока не добилась своего, – рассказал он брату, когда тот приехал в колхоз на каникулы. Я и брат во многом обязаны ей.

– Не у неё ли ты часом стянул деньги, чтобы приехать сюда?

– Типун тебе на язык, да как ты можешь так думать? Разве я похож на подлеца? Да разве я посмел бы дотронуться до её вещей, к тому же она давно уже не живёт у нас.

– А где она живёт?

– Уехала она. Отработала свои положенные три года и уехала. «У вас хорошо, – говорила она перед отъездом, – и люди добрые, и ко мне очень хорошо относятся, но на родине всё же лучше. Поеду, может быть, и в институт поступлю», – мечтала она. Так вот и уехала. Попрощалась с нами, поцеловала обоих и отбыла. Один из наших деревенских спекулянтов, который промышляет между Россией и нашими местностями, видел её в Брянске на рынке барахольном. «Стояла наша Нина, – говорил он, – за прилавком и торговала всякими безделушками». А жаль. Хорошая была учительница.

– Ты меня извини, Таваккул. Может, я и вправду малость не так выразился, но всё же я не врублюсь, какое отношение имеет твой, пусть даже очень интересный рассказ, к тому, что ты сейчас здесь?

– Самое что ни на есть прямое.

– То есть?

– Я всё это рассказываю тебе, чтобы ты в конце концов понял, что никакого воровства я не совершал. Понимаешь? Не совершал – и всё тут. В долг взял. Ты чего, никогда ни у кого ничего не занимал?

– Занимал, почему же?

– Вот и я занял, то есть позаимствовал, с той разницей, что сделка эта между мной и тем человеком производилась, ну… как бы это сказать, односторонне-с. Вот именно, что односторонне, молчком, без бурных объяснений. Ты понимаешь? Я так и верну, иначе и быть не может, точно так же положу на стол, без лишнего шума и объяснений, молчком и…

– Односторонне.

– Тьфу, с тобой невозможно говорить. Я ведь тебе уже битый час объясняю, с каким трудом мы выросли.

– Ну и что? Другие лучше жили?

– Намного лучше и, главное, без последствий.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Не у меня, – поняв мой немой вопрос, сказал он, – а у брата. Я-то маленьким был, многого не понимал. Иногда мне кажется, что самые счастливые люди на свете – это дети и дураки, и знаешь…

– Дети многое понимают, – перебил его я.

– Да, конечно, – согласился он, – но всё же брат был намного старше меня и более болезненно реагировал на всё происходящее. И как результат, у него выработалась неуверенность в своей полноценности.

– Это в каком смысле? – перебил я его опять.

– Ему кажется, что он, ну и я тоже, не можем реально оценивать своё положение и принимать правильные решения своих проблем.

– Это как мания, что ли?

– Вот именно. Даже для решения самых пустячных вопросов ему нужен чужой совет, самые очевидные вещи он не сделает, пока не спросит у полдеревни. Причём, его устраивают даже такие советы, которые противоречат нашим намерениям и, стало быть, нашей выгоде. Все смеются над нами, вся деревня, а он ещё хуже и хуже становится. Была одна девушка у нас в деревне, очень миловидная и трудолюбивая. Из бедной семьи, правда, зато от уважаемых всеми родителей. Не знаю, кому принадлежала инициатива, кто первый начал, но пошли слухи, что мой брат скоро женится на ней. Все порядочные люди одобрили этот шаг, а я вообще был на седьмом небе от радости. Уже всё было обговорено, родители девушки и близкие родственники приходили к брату как к своему зятю, помогали чем могли, наводили порядок у нас в доме. Председатель колхоза выделил из колхозного склада необходимое количество муки, риса и обещал в день свадьбы дать одного бычка, какого сам брат выберет. Все ждали: вот-вот нагрянет свадьба, не сегодня, так завтра, и вдруг всё пошло насмарку.

– Почему?

– Какие-то люди – понятно, что недруги наши – нашептали брату, что, мол, он сам бедный, с трудом содержит семью, а хочет жениться на ещё более бедной девушке, у которой ничего нет за душой, кроме бесчисленных, таких же, как и она сама, бедных родственников. Кто-то нашептал ему, что он молодой, подающий надежды специалист и, разумеется, достоин более выгодной женитьбы. Между словами кто-то упомянул о неродной дочери колхозного счетовода, о её якобы достоинствах и, главное, о её матери, для которой все двери районных руководителей были открыты. Сулили ему счастливое будущее и богатое приданое, якобы уже купленное и приготовленное для него. А то, что она не так красива и чуточку хромает – это не в счёт, дескать, ночью все кошки чёрные. Вопреки нашим протестам, брат стал сдаваться на эти уговоры и необоснованно откладывать уже намеченную свадьбу. По деревне пошли слухи, что брат мой тайно встречается с дочерью счетовода и вовсе не собирается жениться на той девочке, к которой посватался. Родители этой девушки, несколько раз встретившись с братом, сами отказались выдать свою дочь за такого непостоянного жениха, так как они были весьма порядочные люди, хоть и бедные. Вскоре та девушка вышла замуж за дальнего родственника из соседней деревни, а хромоножка с первого дня, как поселилась у нас, начала наводить порядок по всем фронтам. С собой она привезла какие-то деревяшки, купленные якобы аж в Тбилиси, кое-какие фарфоровые безделушки и очень милого щенка. Со щенком она разговаривала только по-русски и велела и нам общаться с ним только по-русски. Поскольку русского языка, тем более на собачий лад, ни я, ни мой брат не знали, то приходилось просто обходить его. Но щенок, не зная обстановку, всё чаще и чаще подбегал то ко мне, то к брату, прыгал на колени, облизывал руки, просил поиграть с ним. Разумеется, мы не могли быть равнодушными к такой ласке и гладили его красивую головку, сопровождая свои действия парой-другой слов, конечно по-азербайджански, и каждый раз нарывались на скандал. Брат стал попросту не замечать щенка, я же игнорировал невестку, продолжая общаться со щенком на азербайджанском языке. Особенно нравилось ему ходить за мной и скулить, когда я, декламируя какие-нибудь стихи, прохаживался по комнате. Но всегда в таких случаях открывалась смежная дверь и из другой комнаты с бранью в мой адрес и криками вылетала невестка, разумеется, вылавливала убегающего от неё щенка и уводила в другую комнату. Долго после этого оттуда слышались похабные слова невестки и жалобный визг щенка, который не хотел оставаться с нею. Вскоре она поставила перед братом вопрос ребром: или я, негодный брат, или она – любящая жена. Брат замялся, но она настаивала, обзывая меня и обвиняя во всех смертных грехах. Теперь уже война в нашем доме носила постоянный характер и не прекращалась ни днём ни ночью. Это было накануне выпускных экзаменов, и я старался как можно реже бывать дома. Брал с собой книги и кусок хлеба, уходил в колхозный сад, готовился к экзаменам, там же обедал и ужинал, благо ранних фруктов было много, а домой возвращался поздно ночью, чтобы только переночевать. Сдав экзамены, я сказал брату, что хочу поехать в Кировабад, поступить в институт, что, мол, нужна небольшая сумма денег. Он ответил, что надо подумать. Я понял: он не рискнёт сам дать мне денег и хочет посоветоваться с женой. Утром следующего дня перед уходом на работу он зашёл ко мне и заявил, что раз со школы мне не дали тридцать рублей, то я в институт не поступлю. Поэтому они решили (он так и сказал: мол, они решили), что мне надо сдать свои документы в любой техникум, который есть в городе Агдаме, так как с аттестатом об окончании средней школы в техникум принимают без экзаменов. Так сказать, стопроцентный вариант. Я пытался ему объяснить, что, если бы даже я был круглым отличником, мне всё равно не дали бы эти деньги, так как для этого надо обязательно числиться в интернате и как минимум быть сыном или подопечным участника войны. В ответ на это он сказал, что я его просто обманываю, так как он от весьма уважаемых людей слышал, что, раз школа не удостоила ученика той самой суммой, значит, он ни в какой институт не поступит, а у него нет никакого желания, чтобы я зря истратил деньги и вернулся обратно ни с чем.

– Послушай, брат, – решил я поговорить начистоту, – если ты со своей женой решил от меня избавиться, то дай мне тридцать рублей, и меня вы больше здесь не увидите, независимо от того, поступлю я в институт или нет.

Я предложил даже расписку дать ему или его жене – кому угодно. В ответ на это он на повышенных тонах сказал, что я хоть и имею аттестат зрелости, но пока ещё необтёсанный мальчуган, и что мне следовало бы не перечить умным людям, таким как его жена и тёща, а слушаться их совета и быть им благодарным.

Тут нервы мои не выдержали. Вспомнил я ему отношение к нам этих так называемых умных людей, сравнивал их с совершенно чужой нам Ниной Александровной, обратил его внимание на то, что у людей принято выделять в качестве приданого ковры, постельные принадлежности, другие домашние вещи для повседневного пользования.

– А что привезла твоя умная жена? – задавал я ему вопрос. – Два деревянных гроба, которые целый день караулит, как бы мы их не тронули, и собачонку, с которой надо общаться только на русском языке.

В общем, впервые в жизни мы сильно поругались. Он обозвал меня неблагодарным и недоразвитым, после чего положил на стол, купленный Ниной, три рубля.

– Вот, этого достаточно, чтобы несколько раз съездить в Агдам и обратно. Больше я не буду говорить на эту тему. Хочешь – бери и езжай, поступай в техникум, в какой хочешь. Других денег у меня нет, – сказал он и вышел из дома.

Это был выходной день. В колхозе ожидали приезд больших начальников из столицы и района для вручения нашему председателю и одной звеньевой звезды Героя Социалистического Труда. Уже несколько дней висел на видном месте Указ Верховного Совета СССР о присуждении коллективу нашего колхоза первого места в соцсоревновании и вручении председателю и звеньевой награды Героя Социалистического Труда. Наверху решили торжество вручения наград организовать в выходной день, чтобы не отрывать видных людей от важных дел. Планировалось устроить массовое гуляние в колхозном саду. Были приглашены из района самые известные музыканты, певцы, танцоры, организованы бесплатные угощения, различные национальные игры. Всё это должно было продолжаться до часа или двух пополудни, после чего был запланирован банкет в колхозном клубе, но уже для высоких гостей и близкого окружения председателя колхоза. Я знал, что сейчас все жители деревни веселятся в саду. Я тоже с утра собирался пойти туда, но после разговора с братом настроение испортилось, и я вышел из дома просто так пройтись, по пути прихватив трояк. Всё одно: возьмёт невестка, а скажет брату, что взял я. Ни единой души не было на улице, все люди гуляли в саду. Даже чайная и та была закрыта. Такое я видел впервые. Немного побродив, я вернулся домой, благо там никого не было, и, лёжа на тахте, под доносившуюся до нас музыку задремал. Разбудил меня брат. Солнце уже клонилось к вечеру, а брат, стоя около тахты, весело смеялся. Я никогда не видел его выпившим, даже на своей свадьбе он наотрез отказался от выпивки, а тут такой день?!

– Ну, брат, живём! – заплетающимся языком обратился он ко мне. – Я ведь тоже могу думать, шевелить мозгами. И вот скажу я тебе, что давеча ты был неправ, относительно воспитания щенка не прав, ведь это требует огромного труда и знаний. Не каждому дано говорить с собачкой на чужом языке, да ещё так, чтобы она тебя поняла. Это же чудо! Нет, что ни говори, неправ. Ведь мы с тобой вроде бы грамотные люди, но двух слов по-иностранному не можем увязать. Так я говорю?

Я сидел на тахте и слушал всю эту пьяную болтовню.

– Вот, давеча, – продолжал он, – в клубе… Ведь я тоже был в числе приглашённых. Председатель всех нас представил: мол, специалист по животноводству-с и прочее. Ну, люди-то в основном солидные приехали, с галстуками… Все мягкие такие, пухленькие… Короче, выпили мы малость. Нельзя было отказаться. Кругом все пьют, все такие солидные люди, ну как им откажешь? А пьют-то как, прямо как лошади, целыми стаканами пьют. Они-то как-то по-другому называют. Это я говорю «стакан», а по-ихнему по-другому. Один из столичных-то фокусы даже показывал. Целый стакан водки одним глотком, хлёст – и тама. Так вот к чему я? Да насчёт иностранного языка-то. Так вот, этот фокусник, откуда ни возьмись, стал со мной откровенничать. Кажись, даже советский образ ведения животноводства малость критиковал. Специалист, наверное, по этой части. Так вот, этот субъект и спрашивает меня насчёт жизни и прочее, сам спрашивает: какое, мол, у меня хобби? Я-то ведь никогда не слышал этого слова и, убей, не знаю, что ему и ответить, а он всё своё: хобби да хобби. Я ведь тоже выпимши был, ну и решил блеснуть, и говорю, мол, «ничего-с, жена не жалуется». Хохотал он как сумасшедший, а когда успокоился, стал рассказывать мой ответ, приукрасив его всякой похабщиной. Что тут поднялось! Все ржали как бешеные, показывая пальцем то на меня, то на жену мою. Там ведь были и женщины, среди них и моя жена с мамашей своей на первых рядах. Ты бы видел, как блестели глаза тёщи, как прыгала на хромой ножке моя жена, оправдываясь перед налетевшими к ней со всех сторон бабами и мужиками. Я тоже не отставал от остальных, ржал что есть силы и пальцем показывал на кого-то, теперь уже не помню на кого, кажется, на тёщу. Точно, на тёщу и показывал, и это вызвало новую волну смеха, ещё сильнее, чем прежде. Ни дать ни взять сущий бедлам. Кто-то кричал «браво», а кто-то ткнул пятернёй мне под ребро – не знаю кто. По сторонам-то я не смотрел, а только вперёд смотрю и хохочу вместе с остальными. Ну и забодал я в сторону того, кто ткнул мне под ребро, а в ответ услышал страшную ругань. Не знаю, кто это был, кто-то из высоких гостей, но ругался, как сапожник. Вдруг чувствую: кто-то завладел рукавом моего пиджака и тащит в сторону. Хотел я освободить руку, но не тут-то было. Поворачиваю голову и замечаю, что это тесть мой тащит меня. Мерин-то здоровый, хоть и счетовод. Оттащил он меня поодаль и спрашивает:

– Ты чего смеёшься, дурак, и куда пальцем показываешь?

Слово «дурак» малость обескуражило меня, ну да ладно, с кем не бывает. К тому же хоть и не родной он мне, как-никак тесть же. Обнял я его, для поцелуя, разумеется, но вышло слишком порывисто: кажись, плохо сориентировался и хватанул зубами мочку уха. Так или не так, сейчас уже не помню, но помню, что двинул он мне прямо в затылок и выгнал вон из клуба. Понял теперь, до чего доводит незнание иностранного языка? Но это ерунда, сущая ерунда. Я и сам собирался уходить, ну, малость опередили события… Сам виноват-с, надо было послушаться умного совета. Словом, не в этом дело.

– А в чём же? – спросил я его.

Он сел рядом со мной на тахту и начал бить в область левого внутреннего кармана пиджака.

– Богаты мы теперича – вот в чём дело. Мы ведь не сразу начали трапезничать. Сначала было торжество, и всё, как принято у людей, – чин-чинарём. Один из столичных гостей – видимо, самый значимый, – произнёс длинную речь. Очень уж он хвалил наш колхоз, шпарил цифрами, даже несколько фамилий жителей нашей деревни назвал, как будто всю жизнь жил с нами бок о бок и ишачил вместе со всеми. Ну, закончил тем, что начал выдавать ордена, медали, всякие там грамоты. Затем ещё два-три товарища, но уже из районных руководителей, выступали и тоже хвалили наших жителей: мол, мы гордимся и так далее… Ответное слово держал, как и подобает в таких случаях, наш председатель. Скромный человек, ничего не скажешь.

– Благодаря, – говорит, – неустанной заботе партии и правительства… – и пошло, и пошло: анализ за анализом, и всяческие там качественные изменения, и какие-то там изобилия… Впрочем, качественно говорил, не то чтобы как всегда, нет, обособленно и, главное, качественно. Скромный человек, говорю я тебе. Показывал на звёзды, только что навешанные ему на грудь, и говорил, что это результат коллективного труда, труда всех здесь сидящих товарищей, и мы хорошо понимаем, к чему это нас обязывает. Хотя в зале не было ни одного колхозника, окромя двух-трёх звеньевых, эти слова были встречены аплодисментами.

– Чтобы не быть голословным, – продолжал он, – особо отличившиеся труженики нашего колхоза премируются денежными премиями. И стал перечислять фамилии и имена премированных, а те прямо там же подходили и получали пакет с деньгами. Когда председатель назвал мою фамилию, я, как и все, подошёл к трибуне, получил свой пакет, поблагодарил всех и обратился к председателю. «Товарищ председатель, – говорю, – если вы позволите, завтра я хочу уехать в Агдам, чтобы устроить брата своего в техникум, о чём он просит ежедневно». Все рассмеялись, захлопали в ладоши, а председатель и говорит, что он очень даже позволяет и разрешает, добавив, что «колхозу нужны высококвалифицированные, грамотные люди, и, если будет какая нужда, обращайтесь прямо ко мне». Так что, браток, завтра мы вольные, как цыгане, и деньги у нас есть. – Заново стучит он в область кармана. – Прямо с утра поедем в Агдам, сдадим документы твои в какой ты скажешь техникум, купим тебе всё необходимое, отметим всё это в хорошем ресторане и вернёмся к вечеру со спокойной душой, зная, что ты уже студент. Одна просьба всё же у меня имеется, – почти засыпая произнёс он.

– Что за просьба? – спросил я.

– Научись иностранному языку. Неважно какой, лишь бы иностранный был. Во всех техникумах учат ему. Нам тоже преподавали, но мы ноль внимания на него – откуда мне его знать. Но ты ни-ни. С самого начала научись всем словам, всем нужным словам. Я за четыре года учёбы научился выговаривать только одно слово: «видерзеен». И то потому, что почти каждый раз после урока учительница говорила нам его: только звенит звонок на перерыв, она журнал под мышку и – «ребята, видерзеен». Ну и мы ей хором «видерзеен» орали. Но это не то слово, неходовое слово этот «видерзеен». За столько лет, что я окончил учёбу, никто ни разу не спрашивал меня, мол, какое у тебя видерзеен? Нет, не ходовое, а вот «хобби» – другое дело. При первой же встрече с приличными людьми спросили, какое, мол, у тебя хобби? Такие вот слова и учи, чтоб ходовые были, а это… что же… дерьмо этот «видерзеен»…

Я встал, чтобы он мог лечь на тахту. Комната, в которой он жил с женой, была закрыта. Жена его всегда закрывала её, когда куда-нибудь уходила, чтобы мы в её отсутствие не трогали всякие безделушки, которые она привезла с собой в качестве приданого. Для этого она купила у спекулянтов специальный замок с секретом, этакий с крутящимся основанием, а ключ спрятала от нас подальше.

Брат кое-как снял пиджак, бросил его на пол, лёг поудобнее и тут же уснул. Ходил я по комнате и думал. О чём? Наверное, ты догадываешься. Ведь сказал же он, что собирается истратить эти деньги на меня. Раз так, почему мне не использовать их по своему усмотрению? Интересно, сколько же ему дали премиальных? Я поднял пиджак и только лишь из любопытства залез в тот карман, по которому брат так старательно стучал. Вынимаю конверт, а в нём куча денег – правда, одни трояки, пятёрки и рублёвые. Посчитал – ровно восемьдесят рублей. Столько мне, конечно, не нужно было, и я отделил от общей кучи рублей сорок. Положил обе кучи на стол и стал думать. Я вспомнил, что школа наша по тридцать рублей даёт на каждого. Значит, и мне тридцать рублей будет достаточно, тем более что и трояк утренний почти цел у меня. Только пачку «Примы» купил на пятнадцать копеек. Подошёл к столу, отсчитал ровненько десять рублей и положил в другую пачку. Тридцатку положил в грудной карман своего кителя, а пятьдесят рублей – в конверт и туда, откуда взял. Пиджак повесил на спинку стула, нашёл вот эту клеёнчатую сумку, в которой невеста наша привезла своего щенка, положил в неё кое-какие книги – и вот я здесь. И домой вернусь только с извещением о поступлении в институт, и то на несколько дней, чтобы собрать кое-какую зимнюю одежду.

– Таваккул, а почему ты так уверен, что обязательно поступишь в институт?

– Потому что все эти дни я провожу в институте, подхожу то к одной, то к другой кучке абитуриентов, слушаю, какие они задают вопросы друг другу и как на них отвечают. Скажу коротко: самые захудалые двоечники нашего класса – академики по сравнению с ними, во всяком случае по истории.

– То есть ты хочешь сказать, что историю ты знаешь лучше всех?

– Абсолютно уверен.

– А остальные предметы, скажем, физику, математику? Ты в них…

– Фу-фу, – перебил он меня, – типун тебе на язык! Какая физика, какая математика, о чём ты говоришь?! Да я близко бы не подошёл к этому институту, если бы хоть один из этих сатанинских предметов присутствовал здесь!

– В таком случае какие же экзамены ты будешь сдавать?

– История – раз, и это самое основное, литература устно – два и литература письменно – три.

– И всё?

– И всё.

– Что же это за институт-то такой? – искренне недоумевал я.

– Самый настоящий институт. Это в сельхозинституте, куда ты собираешься поступать, загромождают приёмные экзамены. Что ни факультет, так физика, химия – имидж себе раздувают. А здесь нет, здесь конкретно. Ну, скажи ты на милость, зачем историку физика? Ты за десять лет учёбы хоть раз видел, чтобы учитель истории преподавал физику, видел такое?

– Нет, не видел.

– Ну вот и весь сказ. Говорят, что история отсеет всех слабых. Останется почти столько же абитуриентов, сколько объявлено по конкурсу мест. Историю я знаю на отлично. Три года готовился. А литературу можно и на тройку сдать, все равно поступлю. Получу извещение на руки и поеду в деревню свою. Сразу домой не пойду. Пойду в чайхану. Там всегда многолюдно. Может, даже закажу себе стакан чая – денег на это останется. Ну и невзначай скажу что-нибудь про Кировабад. Например, скажу, что чай в Кировабаде дают в стаканах из серебра.

– Из чего?

– Из серебра, чистого серебра.

– А ты видел?

– Откуда?

– Тогда как же это?

– Да так. Ты думаешь, кто-то приедет проверять? Главное, что-то сказать, ну чтобы зацепиться за разговор.

– Раз так, то почему бы тебе не говорить, что чай в Кировабаде дают в скорлупе монгонгового ореха, а разносчики все обезьяны? Эффект будет побольше.

– Ха-ха-ха, ну ты даёшь! Конечно, эффект был бы ошеломляющий, но это слишком. Так нельзя. Надо, чтобы не спорили, а слушали. А насчёт того, как там… твоих обезьян-то – спорить будут. Мне же надо, чтобы они не спорили, а заинтересовались, и серебряный стакан, пожалуй, будет в самый раз, ведь его и стащить можно, вот в чём загвоздка-то. Надо людей заинтересовать, а это, как бишь, какая скорлупа, ты сказал?

– Монгонгового ореха.

– Вот-вот, монгонго, фи… кому он нужен-то этот монгонго?

– Хорошо, хорошо, убедил. Что дальше-то?

– Так вот, как только заинтересую обитателей чайханы – а они сущие бездельники, им хлеба не давай, а расскажи что-нибудь свеженькое – я и доведу до них ещё кое-что из Кировабада, ну и как бы в продолжение скажу, что так и так, поступил в институт, покажу им бумагу о поступлении. И уверяю тебя, что не позднее чем через полчаса вся деревня и вместе с ними мои домашние будут знать об этом.

Тогда-то я и пойду домой, зная, что дома меня будут встречать радостно. Деревенские, видишь ли, любят хвастаться успехами других, а если этот другой ещё и родственник, даже самый дальний, то жди праздника.

– Хорошо придумано, – сказал я и зевнул.

– Тебе надоела моя болтовня, небось? – спросил он, смотря прямо на меня.

– Нет, отчего же. Очень даже интересно, тем более что всё равно делать нечего.

Вечером мы с Таваккулом зашли в «Чёрный магазин» за углом, купили каждый по полбуханке чёрного хлеба и вернулись к своему обиталищу. Правда, Таваккул настаивал, чтобы на ужин взяли ещё по паре пирожков, которые продавали рядом с нашим садом, но я отговорил его от этой мысли, сказав, что от них дурно пахнет.

– Это оттого, что начинили их требухой – ну, малость не так помыли, мало ли чего. Зато они очень сытные и стоят-то всего пять копеек. Я вот уже третий день питаюсь ими: утром два, в обед два и на ужин два – и хорошо, и дёшево, – обосновал свои слова Таваккул, но всё же поступил, как предложил я.

Съев свою половину чёрного хлеба и запив его холодной водой из-под крана, мы устроились на одной из скамеек, стоявших близко к воде. Таваккул ещё немного рассказал о порядках в учебных заведениях Кировабада: техникумы здесь принимают документы примерно до середины августа, чтобы срезавшиеся на первых и вторых экзаменах в институтах абитуриенты могли получить свои документы и подать им. На этом месте он начал громко и как-то истерично смеяться.

– Что смешного-то? – спросил я его, оглядываясь вокруг.

– Прошлой ночью ко мне батюшка пожаловал.

– Какой батюшка?

– Из вот этой мечети. «Ассаляму алейкум», – говорит. У нас-то, у простых смертных, оно звучит как-то попроще, а у них со смаком, с особым ударением сразу на все три первые буквы – «А-с-с». Вскочил я спросонья. Думал, какой-нибудь городской жулик, о которых мы в провинциях наслышаны. Смотрю, ан нет, настоящий батюшка: и борода, и чётки – во всей красе.

– Что ему нужно было?

– Откуда я знаю? Слышал, говорит, от служительницы мечети – то ли буфетчицы, то ли официантки, то ли уборщицы. У них бывают такие должности?

– Насколько я понимаю – нет.

– Ну так, значит, одна из этих женщин говорила ему, что рядом с мечетью, тут, в саду, ночует какой-то пришелец. А он, как истинный мусульманин, решил поговорить со мной и, может быть, чем-то помочь. Единственное, что я хотел тогда, – это чтобы он скорее ушёл. Так как хоть и было темно, но боялся: вдруг кто-нибудь увидит меня беседующим с этим типом и донесёт руководству института, а те выгонят меня восвояси. Да и спать я хотел, уставший был. Поэтому я довольно грубо ответил ему, что никакой помощи мне не нужно, мол, «напрасно беспокоились». Но он то ли не понял меня, то ли сделал вид, что не понимает, уселся рядом со мной и начал говорить про каких-то прапрадедушку и прапрабабушку человечества, которые, воспользовавшись отсутствием охраны, стащили какие-то фрукты, съели их и тем самым совершили грех.

– Ну и что?

– А то, что именно поэтому мы с тобой вынуждены валяться здесь под открытым небом, вместо того, чтобы нежиться на царском ложе.

– Да ну?

– Ей-ей. По этой самой причине, говорит, всё человечество вопреки первоначальному замыслу ведёт скотский образ жизни.

– Скотский?

– Именно. И этой жизни не будет конца, пока все мы денно и нощно не будем молиться, чтобы сей грех был прощён.

– Денно-нощно?

– Так он изволил сказать.

– А кто же работать, учиться будет? Кто же, наконец, будет экзамены за нас сдавать?

– Точно так же я у него спрашивал, и знаешь, что он ответил?

– Что же?

– Выбирайте, говорит: или учитесь, работайте, наслаждайтесь жизнью – словом, ведите скотскую жизнь, или становитесь на колени и круглые сутки молитесь – может, и будут прощены грешники. Тогда все человечество, в том числе и мы с тобой, будем жить в коммунизме.

– Прямо-таки в коммунизме?

– Ну, он так не говорил, но описал что-то похожее. Несколько раз я пытался возразить и объяснить ему марксистско-ленинское учение построения коммунизма, но его бархатный голос очень уверенно гнул своё, и мне приходилось молчать и слушать. Так мы, наверное, и расстались бы, не выдвини он ещё одну идейку.

– Какую же?

– Счастье и богатство, говорит, вздор.

– Как вздор?

– Так. Вздор, говорит, и якобы они даны проклятым людям в качестве компенсации. В общем, по его словам, настоящие счастливые люди – это бедняки и несчастные: ну, всякие там больные, хромые, кривые и прочий сброд. Они, говорит, избранные Богом люди, и он дал им последнее испытание, а потому чем на вид несчастливее человек, тем он ближе к истине, и каждый такой человек обязан постоянно благодарить Всевышнего, молиться Господу, чтобы он дал ему ещё больше несчастья. «Только через несчастья и очищения мы приобретаем бессмертие», – утверждал он. По его словам выходило, что я, вместо того чтобы дрыхнуть, должен стоять на камне около скамейки и просить Господа, чтобы он отнял у меня и это убогое пристанище. А те скудные сбережения, что находятся у меня в кармане, надо отдать богоугодным людям – ну, таким, как он, например, – ради всех святых и, оставшись без ничего, наслаждаться своим несчастьем, то бишь, «настоящим счастьем» в ожидании грядущего бессмертия.

– Н-да, запутанная философия. И что же ты ответил на это?

– Я?

– Ну да.

– Я искал глазами что-нибудь этакое, увесистое, чтобы трахнуть его по голове, но ничего такого вокруг не было, а книгу, что я положил под голову, было жалко. Но я всё же отомстил ему.

– Каким образом?

– Я начал декламировать стихи.

– Стихи?

– Так точно. Не какие-нибудь там первопопавшиеся, а самого Самеда Вургуна. Войдя в раж, читал я стихи, всё больше и больше горячась. Он встал и, обозвав меня несчастным комсомольцем и безбожником, поспешно удалился от меня.

Всё это Таваккул рассказывал с ухмылкой на устах, а закончив, начал громко и долго смеяться, вспоминая то одно, то другое высказывание батюшки, а главное – его бегство. Так продолжалось долго. Во всяком случае, засыпая, я всё ещё слышал его смех.

Утром следующего дня я уже стоял у двери известного нам кабинета директора сельскохозяйственного института, временно приспособленного для приёма документов у абитуриентов. К девяти часам начали приходить члены приёмной комиссии. Они недоумённо смотрели на меня и проходили в кабинет. Наконец появился директор с той женщиной, которая непосредственно принимала документы. Кстати, фамилия её была Полякова и она работала секретарём-методисткой в институте. Её сын Поляков Леонид, очень воспитанный и интеллигентный юноша, впоследствии учился со мной в параллельной группе на том же факультете, что и я, но в русском секторе.

Директор остановился около меня и, не говоря ни слова, взял меня за плечо и повёл в кабинет. Сев на своё место, он спросил:

– Ты не понял, что мы говорили тебе вчера?

Я молчал.

– У тебя есть родители? – изучающе посмотрев на меня, спросил он.

– Мать есть.

– А отец?

– Отец погиб на войне.

– Очень жаль. Мать работает?

– Нет.

– А кто вас содержит?

– Дядя. Ещё нам дают паёк за отца.

– Отец был офицером?

– Да.

– А где работает дядя?

– Он директор школы.

– Это он дал тебе этот аттестат? – указывая на газетные обвёртки, которые я держал в руке, спросил он.

– Нет, он директор семилетней школы в колхозе.

– Вы живёте в деревне?

– Да.

– Скотину держите?

– Да.

– Какую?

– Коров и буйволиц.

– Ну и хорошо. А теперь, сынок, вернись домой, годочек отдохни. Пусть мать твоя покормит тебя как следует, попоит буйволиным молоком, оно жирнее, – набери немного веса, а то слишком ты маленький. А на следующий год милости просим. Видишь ли, если бы не хватало нескольких месяцев, даже полгода, мы могли бы принять твои документы, – бывает, что пораньше уходит ребёнок в первый класс. Но чтобы полтора года! Тут мы ничем помочь не можем, рад бы, но не можем. Ты понял меня?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.