Вторая попытка
Кривая империя – V. 1689—1761
Сергей Иванович Кравченко

© Сергей Иванович Кравченко, 2022

ISBN 978-5-0056-5041-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вторая попытка
1689 – 1761

Ротмистр Петр Алексеев

Пётр собрался править. Вернее, собрались править им. Это почтенное включало в себя мужей достойных, привычно украшенных боярскими соболями. собрание

Борис Голицын прикрыл собою честь фамилии, из-за этого по возвращению двора в Москву утратил былой фавор, очутился завхозом Казанского дворца. Новым лидером стал царский дядька Лев Нарышкин. У него и аппарат был наготове – всё свои, Нарышкины. Они овладели главным министерством – Посольским приказом с его иностранными делами. Остатки пирога – судебный приказ и управделами Большого Кремлевского Дворца (БКД) – достались родственникам молодой царицы Евдокии – Лопухиным. Видный военачальник Троекуров получил Стрелецкий приказ. И что-то значили при дворе Долгорукие и Стрешневы.

Этой рассадкой Петр почти не занимался – бояре расселись сами на правах родни и победителей. А Петр был обуреваем своим собственным интересом, лежавшим далеко за пределами БКД – на дне морском, вернее, на глади Плещеева озера. То ли детское увлечение корабликами так отвлекло Петрушу от московских литургий, то ли действительно Провидение вело его имперским путем, но он сделал то, чего мы ждали и не дождались от любимого нашего Гриши Отрепьева и глубокоуважаемого Бориса Федоровича Годунова. Петр вышел в чисто поле и стал строить с нуля опричную партию, чиновную пирамиду, армию нового типа, имперскую столицу, новую этическую систему, то есть, Империю вцелом, – взамен надоевшей и неэффективной религиозной конструкции.

Первое, что удалось Петру, – это команда. У команды этой было большое преимущество перед прежними правительствами – ее долго не принимали всерьез. Дружки Петра – памятный «немец» Патрик Гордон, Лефорт какой-то неведомый, «польский король» Ванька Бутурлин – они и должности занимали ненастоящие, потешные. Эти должности не вызывали ревности у долгоруких и троекуровых. Да и как было ревновать и сравнивать, «в версту» ли приходится придурашный «генералиссимус Фридрихус Ромодановский» ближнему стольнику Долгорукому, когда и сам царь тут же, на поле «великого и страшного боя» в октябре  года скачет козлом в чине ротмистра? И морда у него опалена пороховым взрывом, а вокруг валяются непонарошку тяжело раненые и убитые. И князь Долгорукий застывает, разинув рот, среди этого фантасмагорического действа, невиданного на Руси. А зевать ему не стоило, потому что тут же «вражеское» ядро непареной репой бьет благородного в грудь, а может, он сам от испуга падает вниз головой с «шанца», но приходится его командиру, ротмистру Петру Алексееву писать похоронку: «Тот бой равнялся судному дню… Ив. Дмитр. Долгорукий от тяжкия своея раны, паче же изволением божиим переселилися в вечные кровы, по чину Адамову; идеже и всем нам по времени быти»… 1691

Эти опасные игры продолжаются год за годом. И можно бы на них не обращать внимания, когда б не мешали управлять православным государством, когда б военный бюджет шел на Стрелецкий приказ, а не на дурацкие полки – Преображенский и Семеновский, когда б казенные деньги не утекали по озерам и рекам щепками разбитых «кораблей». Да и сам Петр, хоть иногда появлялся бы на троне.

В феврале  года Льву Кирилловичу пришлось самому по холоду добираться до Преображенского и слезно упрашивать племянника съездить в Москву для приема персидского посла – никак нельзя его не почтить, больно восточные люди обидчивы! А после и совсем не получалось выманить царя в столицу, ибо 1 мая состоялся спуск на воду первого корабля. С июля по октябрь весь двор вынужден был присутствовать на озере неотлучно. 1692

В июле  года, с третьего захода «Петруша» отпросился у матери в Архангельск, побожившись в море не ходить, а «только посмотреть на корабли». Там он сразу увязался с иностранными купцами доехать до угла, потом вернулся и стал дожидаться каких-нибудь еще купцов, чтобы осмотреть их суда и прикупить запчастей для своего флота. Мать умоляла его вернуться к семье, но Петр отшучивался: чего ты, мама, беспокоишься? Ты меня «предала в паству божьей матери», так кто ж меня лучше этой пастушки упасёт? 1693

Петр водил компанию с моряками и купцами, обедал и рассуждал о сути морских путешествий у архиепископа Афанасия, заложил Архангельскую верфь, заказал у голландцев фирменный корабль, запустил фейерверк и по растрате денежного запаса довольный удалился в Москву.

25 января  года царица Наталья Кирилловна скончалась после пятидневной болезни, совсем нестарой женщиной – сорока двух лет. Она так и не увидела величия своего сына, так и осталась в недоумении от его затянувшегося детства. 1694

Петр убивался страшно, но горе притупилось, и оглядываться царю стало вовсе не на кого. Он только изредка, когда приходилось особенно тяжко, падал на пол, подкатывал глаза на небесную пастушку – одобряет ли приснодева его усилия? Дева не возражала, Петра сотрясала судорога, и дворовые грустно вздыхали: «падучая!» (эпилепсия).

1 мая Петр отправился во второй морской поход, переименовав себя из ротмистров в шкиперы, а фельдмаршалов своих и генералиссимусов – в адмиралы и «шаутбенахты». В Архангельске сходу спустили со стапеля прошлогодний корабль «Св. Павел» и на яхте «Св. Петр» смело двинулись в открытое пространство – общим курсом на Соловки. Но, хоть и был с царем отец Афанасий, а буря вдруг ударила такая, что желудки не выдержали. Особенно страдал адмирал Ромодановский, «зело смелый к войне, а паче к водному пути». Потом стало совсем не до смеха, яхта затрещала, все поверили в неминуемую гибель. Петр «приобщился святых таин», то есть, как бы согласился, что он уже одной ногой на том свете. Вообще, такое таинственное приобщение совершается, когда государь окончательно изнемогает от «нутряного гниения» или парализован на обе стороны, и дух его «тонким облаком» стелется под потолком. А тут – совсем молоденький, в меру набожный царь… Видно, и в правду было страшно. Но за дело взялся местный кормчий Антон Тимофеев и на гребне волны ювелирно посадил корабль в заводь Унской губы. Пока прочие спасенные пребывали в морской болезни, царь истово рубил топором. И долгие годы на том месте, где он выпрыгнул на берег, можно было обозревать трехметровый крест с резной надписью по-голландски: «Сей крест сделал шкипер Петр в лето Христово ». 1694

Помолившись на Соловках, команда возвратилась в Архангельск, завершила отделку «Св. Павла», приняла у голландцев 44-пушечную игрушку – фрегат «Santa Profeetie» («Св. Пророчество»). Радость от обладания настоящим флотом была безмерна. Петр порывался поделиться ею со своими москвичами, но не осилил письма, ибо «обвеселяся, неудобно пространно писать; понеже при таких случаях всегда Бахус почитается, который своими листьями заслоняет очи хотящим пространно писати».

Флотилия проводила в открытое море иностранных купцов, и в начале сентября царь появился в Москве. Здесь продолжались веселья и фейерверки. Пришлось Петру принять еще одно воинское звание – бомбардира.

Гулянки у царя получались хорошо. Меры никому знать не дозволялось. Вот, допустим, нужен повод выпить. Именин подходящих не видать. Тогда играем свадьбу.

– Чью?

– Да вот, хоть шута нашего Яшки Тургенева.

– А с кем?

– А вот, ты, девка, поди-ка сюда!

– Так это не девка, а жена дьяка.

– Ну, а нам-то что, если патриарх дозволяет!

– Какой, господи, патриарх?

– А наш, «всешутейший отец Иоаникит, пресбургский, кокуйский и всеяузский патриарх»! (Никита Зотов, при котором сам государь состоит простым дьячком).

И составляется свадебный поезд, и пьяные молодые впихиваются в лучшую бархатную карету царя. А все потешные и настоящие придворные едут следом на козлах, свиньях, быках и собаках в кулях мочальных, лоскутных кафтанах и прочем нарочитом рванье.

Это наших спикеров и депутатов, секретарей и министров можно легко вообразить на столь подлых скакунах, а тогдашним столбовым это было очень обидно.

И вот еще беда. Оказывается, государство изволит страдать отсутствием твердого управления.

– Какое государство?

– Да вот это же, Российское!

И правда, люди русские подумали, что им тоже можно веселиться. И стали они гулять по-своему.

Казначейша маленького царевича Алексея Петровича обвиняется в разбойных наездах на московские дворы – еле выкрутилась.

Князь Александр Крупский убивает жену – бит кнутом.

Князья Владимир и Василий Шереметьевы изобличены в организации банды и грабительских налетах – отданы на поруки, а доносчики казнены.

Федор Дашков продался в службу к польскому королю – перехвачен на границе, привезен в Москву и откупился за взятку дьяку Украинцеву в 200 золотых – теперь нахально ходит, как ни в чем не бывало…

Список славных дел продолжался бесконечно, царю исправно докладывали, что такого наглого разбоя, разврата, мздоимства и казнокрадства в самых верхах ни в каких голландиях и «гишпаниях» давным-давно не водится, и надо принимать меры.

Патриарх, напротив, считал главным источником скверны «немцев». Он боролся с этими еретиками изо всех сил, и даже запретил им в день рождения царевича Алексея 28 февраля  года сидеть за праздничным столом. Пришлось Петру самому поехать к дружкам на Кукуй и отметить отцовскую радость до беспамятства. И, умирая через несколько дней от досады, патриарх Иоаким Христом-богом увещевал царя «не допускать православных христиан дружиться с еретиками-иноверцами, латинами, лютеранами, калвинами и безбожными татарами». Было в этом завещании и обширное рассуждение о вреде иноземных командиров для русской армии, и о мерзости построенных на Москве поганых мольбищ, и о религиозной целомудренности иностранных дворов при полной распущенности нашего «потешного». Короче, святой отец истратил все силы на последний урок нравственности. Аминь! 1690

Царь не унялся, а, напротив, захотел просвещать народ. Были подготовлены списки бояр да дворян, которым вменялось учиться «италианскому» языку у репетиторов. Семейства московские вскручинились, жить становилось тесно, сама жизнь сделалась какой-то нервной, нереальной, карнавальной.

И весна началась неправильная, сумасшедшая. В апреле посреди Москвы вдруг завопили «караул». Это какой-то мужик сказал за собою государево слово и дело. А сделал он крылья, и станет летать, как журавель. Все сразу поняли, какое это ценное открытие по линии обороны. И попал наш народный умелец в Стрелецкий приказ, и получил 18 рублёв государевой казны и потратил их – слепил крылья слюдяные. А показательный полет должен был состояться пред лицом стрелецкого главкома Ивана Борисовича Троекурова. И стал наш дубровский махать крыльями, стремясь поднять свой ероплан наверх, но выбился из сил, ибо «тяжелы сделал крылья». И бил он челом, чтоб дали ему еще хоть пятерку на новые, легкие крылья. Но Троекуров понял, что крылья за пять рублей, даже если подымут мужика, то уж бомбовой нагрузки никакой не вынесут. И велел он «бить батоги» безответственного прожектера, а казенные 18 рублёв доправить на нем, продав все имение – все его последние «животы».

Чуда не случилось. Обыденные дела государства, безобразия в российских семьях, где от неправильных супружеских отношений, побоев и взаимной ненависти стала заметно падать рождаемость, проблемы с воровскими казаками и самосжигающимися раскольниками, поголовное пьянство и нарушение поста, табакокурение, дипломатические свары – всё это стало засасывать царя в обычный русский штиль.

Азовская прелюдия

Коварный иноземец Лефорт решил выманить Петра за границу. Он понимал, что рассказы о европейской цивилизации, о гражданском праве, культуре, высоком уровне жизни воспринимаются в российской глуши и грязи, как иносказание о райских садах, летающем граде Иерусалиме, горних селениях с праведными поселенцами. Нужно было тащить любознательного государя на место и наглядно ткнуть его лицом в немецкую мостовую. Но ехать просто так было позорно, хотелось чем-то обозначить свое участие в европейских делах. Одним из важных дел на тот момент была война с турками, поэтому Лефорт подбил Петра на взятие Азова. Сделать это было легче, чем вернуть Константинополь, да и казаки давно болтались без дела. Была и другая причина – православные из Иерусалима жаловались, что султан продал французам право службы в Святой Земле, а те отняли у наших половину Голгофы, разорили пещеры и кельи хуже турок.

В начале  года для отводу глаз был объявлен поход на Крым. Туда пошла старая московская конница Шереметева, а новое войско в 31 тысячу человек двинулось посуху и по Волге на судах. Из Царицына перебрались в Дон и 29 июня приблизились к Азову. Турки укрепились очень хорошо, заранее получили подкрепление морем, а русским подплыть к городу было нельзя – Дон оказался перегорожен. На его противоположных берегах высились две большие башни – «каланчи», между которыми позвякивала массивная цепь. Дно реки было утыкано сваями. 1695

Казаки-добровольцы рискнули – за 10 рублей каждый – штурмовать башни и взяли-таки одну. Потом турки сами оставили вторую, но нанесли русским неожиданный урон. Предатель голландец Янсен донес, что русские имеют деревенский обычай спать в жару после обеда. Другой предатель – из раскольников – вошел в лагерь, убедился, что мертвый час начался, и подал знак. Наши проснулись от криков янычар, но успели отбить их с уроном. Потом подошли к Азову. Петр лично руководил бомбардировкой, но два штурма окончились неудачей.

27 сентября протрубили сигнал отхода, и через два месяца войско с притворным триумфом вступало в Москву. Величальные речи звучали фальшиво, тем более, что Шереметев вернулся с настоящей победой из низовий Днепра. Получалось, что надо Петру бросать свои игры с корабликами и фейерверками и заниматься обычной царственной рутиной.

– И вот здесь, – важно объявил Историк, – Петр не упал духом, как упали бы все его предшественники, он «вдруг вырос от беды, и обнаружил изумительную деятельность. С неудачи Азовской начинается царствование Петра Великого!»

Немедленно вызываются корабельщики из Архангельска и Голландии, мастера подкопного дела из Австрии и Пруссии. Отплытие эскадры на Азов объявляется на весну  года. Какой эскадры? За одну зиму никто в мире тогда кораблей не строил, но Петр срубил свои корабли сам, с приглашенными мастерами, которые иногда превращались в подмастерьев. 1696

Осенью разобрали голландскую галеру, и по ее деталям за зиму из сырого и мерзлого леса «вприкладку» вырубили заготовки на 22 галеры и 4 брандера, – своеобразные наборы для домашнего конструирования. По речным городкам была послана разнарядка срубить 1300 стругов, 300 лодок, 100 плотов. Для работы привлекалась целая армия – 26000 тяглецов. Вся страна напряглась в едином трудовом порыве, так что даже смерть старшего царя Ивана Алексеевича, случившаяся 29 января  года, не отвлекла народ от кораблестроения. Отряд не заметил потери бойца. 1696

По морозам повезли детали в Воронеж, чтобы успеть собрать корабли к первой чистой воде. Петр еле ходил и остался пока в Москве, у него с прошлой войны разболелась нога. Адмирал Лефорт поехал тоже больным, взял с собой 9 разноплеменных лекарей. По дороге врачи заспорили о назначении лекарств, произошел консилиум на шпагах – каждый против каждого. Троих уложили, но не насмерть.

Было много неразберихи, пожаров на месте вырубки кораблей, побегов, армейского «дуровства», суровых ветров и холодов, но флот построили. С первых чисел апреля и до замечательной космической даты 12 апреля  года, на которую еще пришлась и Пасха, флот из 2 больших кораблей, 23 галер и 4 брандеров был выведен на донскую орбиту… 1696

Смотрите-ка, деталей нарубили на 22 галеры, а собрали 23. В чем тут фокус? А в том, что импортную голландскую галеру тоже бережно слепили обратно.

23 апреля пехота на баржах пустилась по Дону, 3 мая поплыл и «морской караван». «Зимние труды стали сказываться сразу. Флот блокировал устье Дона и отсек морскую поддержку Азова»…

Ну, это Историк приврал. Действтельно, когда армия и флот спустились в казачью столицу Черкасск, атаман Фрол Минаев доложил, что в Азовском море замечены два больших турецких корабля, идущих на подмогу Азову. Петр рвался в свой первый морской бой, но его «настоящие» корабли никак не могли пройти нескольких миль от Черкасска до выхода в море из-за сильного встречного ветра. Да и сидели они по ватер-линию из-за тяжести мокрой бортовой древесины. Царь отправился на перехват турок с 6000 казаков Минаева на легких лодках. У Азова был обнаружен турецкий флот из 9 больших кораблей и нескольких транспортных галер. Шла перегрузка припасов с кораблей на 24 плоскодонные баржи-тумбасы. Казаки атаковали их и захватили половину тумбасов. Турки стали рубить якорные канаты и пытались уйти в море. Но два корабля были атакованы и захвачены, а 10 полугалер и 10 «чаек» посажены на мель. Турки потеряли убитыми 2000 человек. 300 янычар попали в плен. Было захвачено много пушек, пороху, продовольствия, 50000 червонцев, сукно на 4000 человек. Царь подарил сукно и деньги казакам, оружие забрал себе – совсем, как князь Святослав Игоревич! С тех пор 21 мая  года считается днем первой морской победы Петра и Российского флота. Только одержали эту победу не адмиралы и шаутбенахты на галерах и брандерах московско-голландской вырубки, а казаки Фрола Минаева на самодельных лодках пиратского образца. Ну, и сам «капитан Алексеев» тоже, конечно, рубился в первом ряду абордажной схватки… 1696

Были выиграны и все наземные стычки, 16 июня с большим успехом началась бомбардировка города-крепости. Первый казачий штурм турки отбили с трудом, но тут к нашим подъехали иноземные инженеры, началась стрельба точной наводкой, и турки неожиданно скоро запросились сдаваться. Их выпустили с семьями, оружием и пожитками.

Немедленно Азов был укреплен, с мечетей посбивали полумесяцы, взамен поставили кресты. И сразу же в Лукоморье – дугообразном заливе по праву сторону от устья Дона – заложили город-порт Таганрог.

Радость в Москве взыграла неимоверная, патриарх (настоящий) умилился до слез. Здесь стали строить декорации к невиданному триумфу. Деревянные колонны, порты и арки украсились статуями Геркулеса, Марса и Нептуна, а на огромных щитах были написаны их высказывания на злобу дня. Тут же высились пирамиды типа египетских с надписями в честь победителей. Всё это оттенялось живописными задниками с картинами невиданных морских сражений, ничего общего с действительностью не имевшими. Местами были намалёваны карикатуры на татар и турок с сатирическими подписями.

30 сентября победители въехали в Москву. Адмиралы и генералиссимусы ехали в золоченых каретах и санях, изменника Янсена везли в повозке под виселицей. Ответственный постановщик Винниус встречал триумфаторов неразборчивым ревом в трубу. Этот рёв на самом деле был виршами в честь победителей. Капитан Петр Алексеев тоже удостоился чести идти пешком за санями адмирала Лефорта. Завершилось торжество раздачей наград «по прадедовскому обычаю»…

Наш Историк от мелодраматичности момента сбился с чувства меры и не иначе опять посчитал прадедом Петра щедрого на излишества Ивана Васильевича Грозного.

Награды были таковы – золотые медали, кубки, шубы, прибавка жалованья и крестьянских дворов.

Вокруг Европы

Петр почувствовал вкус победы, территориальных приобретений и трофеев. Но еще острее прошиб его вкус реализованной власти. Это когда ты не просто говоришь: «А, ну-ка, холопы, ступайте за море, да привезите, чего там есть!» – и холопы бегут, а ты радуешься, что послушались. Реальная власть, это когда ты придумываешь, чего раньше не водилось, все кряхтят, но выполняют, гибнут, но тянут, ругают тебя Антихристом, но терпят. И в итоге получается нечто полезное и похвальное.

И Петр стал командовать так, что все закряхтели и забегали. Налоги врубил огромные. Вместо десятой деньги, привычной с тихих татарских времен, назначил царь производственную разверстку. Разберем подробнее эту экономическую причуду.

Вот, например, задача. Велит нам царь построить 12 кораблей и оснастить их штатными пушечно-простынными запасами. Прикидываем общую цену – ну, хоть по голландскому каталогу – и переводим гульдены в рубли.

Как мы начинали делать, да не доделали флот при Алексее Михайловиче? Мы собрали эти рубли в виде десятины с гостей (иностранных купцов, безвылазно проживающих в России), с гостиной сотни (это всякие подмастерья, лавочники, коммерсанты, прижившиеся при иностранцах или уже торгующие самостоятельно), с черных сотен (это будущий городской пролетариат) и с «беломесцев» (это платежеспособные городские белоручки, подлежащие налогообложению). То есть, ободрали всех, кроме крестьян, – этих считать легче и можно обложить отдельно. Так вот, рассчитанная годовая сумма как раз и равна цене 12 новёхоньких фрегатиков в натуральную величину. Эти денежки тихим ходом едут на телегах в Москву, попадают в разные приказы, министерства и ведомства, где их непрерывно пересчитывают липкими от волнения пальцами. Потом остатки бюджета распределяются между отраслевыми министрами – самыми нахрапистыми солистами думской оперы. Остатки остатков попадают к семейным подрядчикам и ювелирам. Осевшая золотая пыль используется по прямому назначению – на корабли. И получается этих кораблей – один, но без обшивки. И дожидается этот грозный галеон бюджета будущего года, и гниет он быстрее, чем переваривается кабанья лодыжка в брюхе неторопливого строителя. Можно так построить 12 кораблей? Можно – за 12 лет под страхом смертной казни. А за год? Тоже можно, но в размер мраморного слоника. Как раз вся эскадра поместится на диванной полке.

Теперь изучаем немыслимую технологию Петра. Он говорит так.

– Вы, господа, собираете такую-то сумму с народа нашего?

– Собираем, государь, ох, собираем.

– А, ежели на эти народные денежки можно купить такой-то флот, то можно его на них и самим сделать?

– Поди, можно, государь.

– Ну, так и сделайте!

В общем, настал страх божий. Над всеми поставили каких-то выскочек подьяческого достоинства, немцев и голландцев, всем разослали необъятные, немыслимые чертежи. Высшее начальство думало отсидеться, ан нет! На бояр и всех служилых наложили разнарядку сделать с каждых 10000 тысяч крепостных дворов по кораблю. А на патриарха и весь его корпус упала епитимья и того строже – 1 корабль с 8000 дворов. Монастырский крестьянин – он пожирнее и повыносливей штатского крепостного. А чтоб было куда этими неисчислимыми кораблями плавать, последовал указ – рыть Волго-Донской канал немедля, не отлагая дела на 250 лет и не дожидаясь сталинской мобилизации трудовых резервов по 58 статье.

Для кораблестроения толпами валили в Россию второсортные иностранцы. Но обходились они дорого, поэтому 50 молодцов отечественного производства были высланы в Италию, Англию и Голландию для учебы. Петр на собственном опыте сформулировал аксиому: «В России выучиться нельзя», – и решил ехать учиться сам – в основном, любимому корабельному делу. Поехал, как всегда придурясь свитской шестеркой в «великом посольстве», состоявшем из трех послов – Лефорта, Головина и Возницына, 20 дворян да 35 волонтёров.

Чуть было не уехали, но открылся «заговор». Милославские и Лопухины, родственники прокинутой царицы Дуни чего-то злоумышляли и мутили народ. Некий старец Аврамий нахально явился к царю и подал ему тетрадку с опросом общественного мнения типа: «Не могу поступиться принципами!». В тетрадке перечислялись все поступки царя, которые не по душе пришлись анонимному народу. Тут и плаванье по воде было, и всякая военная дурь, и поповские мозоли от корабельного дела, и семейное непостоянство царя. Завелись подрывные разговоры среди стрелецких полковников. Всё стало напоминать Петру недавнее детство. В страхе маниакальном, иван-грозновском, учинил Петр скорый сыск с тяжкими пытками. С пыток стало известно, что покойный Иван Милославский и сестра Софья подговаривали стрелецких полковников попросту убить Петра, а те и не возражали.

Вот досада! Сестру казнить нельзя – не принято, и Милославский избежал кары. Тогда Петр сочинил сценарий стрелецкой казни, к которой были приговорены три полковника – Соковнин, Цыклер, Пушкин (куда ни плюнь – везде этот Пушкин!), два стрельца – Филиппов и Рожин, и один казак Лукьянов.

4 марта на Красной площади построили каменный столп с намеком на столбовые привилегии бывшей «надворной пехоты». В этот столб вмазали пять рожнов – больших крючьев, какие сегодня мы можем наблюдать только в мясных рядах. В тот же день гроб князя Милославского был извлечен из могилы и с почетом – на свиной упряжке – выволочен в село Преображенское. Там гроб вскрыли, установили у эшафота, и стали рубить заговорщикам головы с таким расчетом, чтобы покойный главарь мог созерцать стеклянными глазами весь процесс, а кровь казнимых лилась бы прямо на него. Потом пять стрелецких голов были привезены в Москву и насажены на рожны новенького столба. Куда девали голову казака Лукьянова и что сталось с телами казненных и трупом Милославского, Историк умалчивает.

Ну, вот. Теперь с чистым сердцем можно было и в Европу!

10 марта выбрались из Москвы, долго по грязи ехали в Ригу. Здесь Петру не понравилось до тошноты. «Немцы» оказались прижимистыми, подозрительными, настороженными: «Проклятое место», – писал Петр. Рига была неплохо укреплена, зато войск (на будущее) запомнилось мало.

Приехали в Курляндию. Встреча с давним доброжелателем герцогом Курляндским получилась куда более тёплой. Здесь Петр впервые оказался на берегах Балтийского моря и был навылет поражен стрелой балтийского Амура, или скорее – Посейдона, – так полюбилась ему тяжелая сизая гладь весенней Балтики. В сентиментальном порыве царь бросил посольство добираться своим ходом, а сам морем отправился в Кенигсберг. Здесь у курфюрста Бранденбургского, пока посольство тащилось посуху, Петр занимался артиллерийскими стрельбами и успел получить отличный аттестат.

В Пруссии пришлось задержаться для регулировки польского вопроса. В Польше после смерти Яна Собеского проходила избирательная кампания, и на королевский трон опять нагло лез «петуховый» кандидат – французский принц Конти. Франция была ненавистна России из-за противоестественного сношения с мусульманским миром, неприкрытого военного союза с Турцией. Так что, нам только в Польше на хватало пробасурманенного короля. Петр послал поддержку Августу Саксонскому, пригрозил двинуть войска к польской границе, вообще написал панам радным, чтоб имели совесть. Последний тур выборов в сейме проходил с некоторым отклонением от регламента – голосование велось на саблях. Рубка свершалась под чтение царского письма, поэтому саксонская партия одолела, и новый король Август поклялся Петру в вечной дружбе.

Двинулись дальше, переезжая из одного немецкого королевства в другое. В герцогстве Цельском две любопытные особы София Ганноверская и ее дочь красавица София-Шарлотта Бранденбургская встретили Петра, внимательно осмотрели дикого малого и записали единственное непредвзятое мнение, дошедшее до нас: «Это человек очень хороший и вместе очень дурной». Хорошего в Петре было: остатки юношеской красоты и живость характера. Дурь тоже прочитывалась без труда: царь страдал от «преждевременного развития, страшных детских потрясений и неумеренных трудов и потех». Голова его тряслась, лицо содрогалось в конвульстях, взгляд вызывал страх. За столом Петр тоже шокировал наблюдательных дам, он ел… ну, как бы это сказать по-немецки? – просто хавал безобразно, как студент в советской общаге при избытке закуси…

Университетская наша бурса сложно подразделяла способы культурной и бескультурной еды. В подпольных рефератах, зачитываемых вместо тоста, анализировался огромный общечеловеческий опыт этого важнейшего физиологического и эмоционального процесса. Не могу не поделиться с вами столь полезными знаниями. Уж вы сами распространите эти аксиоматические принципы на аналогичные акты – секс, сон, творчество и т. п.

Есть можно четырьмя основными способами.

1. . Происходит в одиночку, чтобы никто не мешал, не зарился на твою порцию, не хаял ее непритязательный вид. . совершается неспеша, при полном отсутствии ближайших перспектив и обычно с голодухи. . единственная доставляет настоящее, простое, глубокое удовольствие. Меню . не имеет никакого значения. Количество еды тоже второстепенно. Истинное удовольствие всегда можно растянуть. Еда Гастрономическая Е.Г Е.Г Е. Г

2. Происходит демонстративно, в пресыщенной компании, среди вычурных, иногда противоестественных блюд. Это – продовольственное рококо и барокко. обсуждается едоками во время еды в напыщенных и хвастливых тонах. . разорительна, бесполезна и вредна для здоровья. Еда Изощренная. Е.И. Е. И

3. . Похожа на  только меню может быть стандартным, и едоки придают процессу некий величественный смысл. Таковы церковные трапезы, сельские поминки, торжественные обеды в посольствах и проч. Еда Фальшивая Е.И.,

4. . Это самый сложный в интеллектуальном плане способ. Едок трескает за обе щеки не от голода, а от увлечения посторонними мыслями. При  о еде не думают вообще! Все мысли пожирателя заняты творчеством, созерцанием, переживанием или воспоминанием. От этого скорость еды возрастает, желудок недоуменно вздрагивает от сваливающихся в него непрожеванных кусков, алкогольный градус растерянно всасывается без должного эффекта. Так жрал на нью-йоркском балконе двухдолларовый борщ наш одиозный Э. Лимонов, так жрут студенты, так восполняют энергетический запас многие (почти все!) великие мыслители. Если, конечно не предаются кайфу по пункту 1. Жратва Одухотворенная Ж. О.

Вот, примерно так и кушал в компании немецких принцесс великий наш Император…

Далее сытый Петр по Рейну проплыл в Амстердам. Опять посольство где-то замешкалось, и царь устроился на верфь в Саардаме учеником плотника – всего на 8 дней. Он осваивал все рабочие профессии подряд, успевал пройтись по бумажным и прочим мануфактурам. Но инкогнито сохранялось недолго. Русские иммигранты получили известие о странном посольстве, и по бородавке на щеке и прочим приметам вычислили Петра. Дальше инкогнито поддерживалось деликатными голландцами понарошку. После приезда посольства Петр снова поступил на верфь в Амстердаме, знакомился с натуралистами, работал в анатомичке – вот где возникла идея знаменитой и тошнотворной питерской Кунст-камеры. Петр получил урок даже у самого Антона ван-Левенгука, изобретателя микроскопа. Сохранилась и художественная гравюра Петра, выполненная под руководством голландцев.

За 4 месяца на Ост-Индской верфи Петр поучаствовал в полном цикле постройки собственного корабля.

После Голландии – Англия. Здесь тоже 3 месяца работы на верфи и безуспешная вербовка мастеров в Россию.

Голландская и английская задачи посольства в дипломатическом смысле провалились – никто не захотел воевать ради Христа с Турцией и Францией.

16 июня  года посольство торжественно въехало в Вену. 1698

Здесь столь же безуспешно позанимались дипломатией, но зато удачно посетили Баден, осмотрели достопримечательности, и совсем уже разнежились съездить в Венецию, когда из отечества милого пришла обыкновенная русская новость: стрельцы маршем идут на Москву! Пришлось царю срываться с венского стула в антракте Венской оперы.

Казнь Стрелецкая

Что на сей раз не понравилось защитникам отечества?

Малые обиды были таковы.

Никак не шла из сна и памяти свинская казнь однополчан над гробом Милославского.

Детской слезой, – мы все страдали ею в наших играх, – душила досада на царя, который в потешных боях всегда назначал «русскими» своих кукуйских придурков, а «немцами» – исконно русских стрельцов. И потом «русские» Гордон и Лефорт нещадно лупили неповоротливых «немцев» в красных патриотических кафтанах.

К тому же стало доподлинно известно, – все так говорили, – что ненормальный государь заделался невозвращенцем – не желает покидать пуховые немецкие перины и согласен жить у немцев хоть простым бюргером.

Но эти малые обиды не шли в версту с великой обидой стрелецкой. Корни этой обиды обнаружить легко, они просторно разлеглись на московских просторах.

Стрельцы, в нашем нынешнем понимании, армией не были. Они не жили в казарме, не поддерживали режимов быстрого развертывания и часовой готовности, в поход собирались не по тревоге, а по осеннему указу государя о нескорой весенней кампании. Так что, хватало у них времени неспеша обдумать за чаркой зелена вина особенности национальной военной доктрины и обсудить вред колдовства при караульной службе в рождественскую ночь.

Еще у каждого стрельца в Москве был собственный домик-дворик-огородик, малинка, капустка, огурчики, погребок, самогонный аппаратик, сарайчик и хлев с тягловой, верховой, дойной и мясной скотинкой. Баба, еще конечно имелась, чтобы вести все это хозяйство и лелеять хозяина, когда он после тяжких маневров нечаянно попадал не в спальню, а в хлев. Сама служба стрелецкая в последние годы, если не считать бескровных, но мозольных походов царя Алексея Тишайшего да регента Васьки, тоже была не пыльной. В чем она состояла?

А вот, идешь ты красный молодец в красном кафтане весенним вечерком по Красной площади, и рожа у тебя тоже красная и довольная. А красны девки с Лобной панели на тебя не налюбуются, прямо сохнут и мокнут на месте. А ты прёшь именно в Спасские ворота, и караульные братки останавливают тебя лишь для обмена анекдотами. Вот это жизнь!

Но вот, дёрганый царь Петрушка гонит тебя брать Азов. И казачки местные этот Азов тебе берут, но мусор басурманский из поганой твердыни выгребать гордятся. И приходится тебе, кремлевскому гвардейцу, как последнему стройбатовскому узбеку, махать лопатой и метлой…

Тут, к счастью, трубят сбор. Ты запихиваешь в сидор турецкие побрякушки для жены и шали для подруг, и – ша-агом марш! Но куда? Куда-то мимо Москвы, в самое болото, на западную границу – стеречь польскую избирательную интригу. Тоскливо становится!

От этой тоски полторы сотни стрельцов снимаются в самоход. Идут в Москву, бьют челом главкому Троекурову, чтоб он их вернул, куда следует. Троекуров орет, плюётся, и выборные «лучшие» ходоки оказываются в Сибири, – кто жив остался. Остальные в ужасе и губной помаде бегут пожалиться мамке – государыне Софье Алексевне. Конечно, в Новодевичий монастырь их охрана не пускает. Тогда отчаянные идальго прокапывают дли-и-нный подземный ход, и темной ночью проламывают дощатый пол точно в центре скромной кельи затворницы Софии. Тут шум, гам, кто вы в потемках будете? – ой, спаси Пречистая дева! – да убери ты лапы! Но свечка разгорается, Соня узнает своих, жалуется, что жизнь столичная трудна и опасна, что бояре хотят удушить царевича Алексея Петровича, и может, оно бы и к лучшему вышло. Софья пишет стрельцам грамотку, что пора ополчаться и проч.

Бояре про эти новодевичьи страдания узнают и поступают с невиданной жестокостью. Приговаривают они стрельцов с женами и детьми к жуткой казни. Вот догадайтесь с трех раз на спор, к какой.

Итак, вы сразу предлагаете вавилонскую казнь. Были в XX веке, – правда не нашей эры, – в городе Вавилоне такие мастера модного платья, которые ставили голенького ответчика вертикально, делали ему по линии воротника и кокетки тоненький надрез, а потом осторожно спускали с клиента всю кожу, как штаны или скафандр. Сосуды основные, мышцы, нервы напряженные – всё это оставалось в сохранности, так что раздетый клиент мог еще какое-то время жить и прохлаждаться в анатомическом неглиже. Кожа шла на чучела Homo Sapiens для гостиных, на кошельки и сумочки. Эту казнь вы удачно вспомнили, но не угадали.

Вторая ваша версия – по петровской выдумке, с выволакиванием женщин и детей свиными упряжками к Лобному месту, на смех тамошним девкам и для окропления отеческих гробов – тоже хороша, но не та.

Тут вы начинаете метаться, вспоминать казнь новгородскую, пожар московский, и я прекращаю опрос. Не поняли вы задания. Эти ваши казни для матерого москвича – семечки. Достать его, опустить ниже нар можно только одним способом. Сейчас изобразим, каким.

Вот, например, московский ОМОН выезжает на юг. И думает, что купаться. Но там – пиф-паф, ой-ё-ёй! Плохо стреляете, товарищи менты! За это мы вас, уцелевших, выдергиваем из Садового кольца и поселяем пожизненно среди недорезанной бараньей республики. И приходится вам суетливо уворачиваться от злобных кунаков и абреков, жены ваши беленькие с риском для личной жизни ходят за водой на самое дно Аргунского ущелья, а детишки вынуждены изучать азы и буки в компании местных волчат, склонных к занятию вахабизмом. Вот это казнь! И называется она – «лишение московской прописки».

Такой приговор боярский как раз и прозвучал. Должны были стрельцы-самовольщики числом 155 человек борзым ходом отправляться на пылающую Украину и дохнуть там пожизненно и безвыездно, с семьями, но без коммунальных удобств и продвижения по службе. Как тут не забунтовать?

Пока Петр добирался из Вены, отряды потешного «короля» Ромодановского, временно правившего страной, гоняли стрелецких беглецов по всему Подмосковью, а те норовили пробраться-таки в Москву и там залечь. Приговоренных к откомандированию ловили, вытаскивали из полковых обозов, но прочая стрелецкая масса их отбивала обратно. Постепенно назревала битва. Наконец произошла пушечная перестрелка и малая рукопашная стычка. Петровская армия потеряла одного солдата убитым и трех – ранеными. Стрельцов полегло более полусотни. Многих король Ромодановский перехватал, пытал, повесил вдоль дорог.

25 августа приехал Петр. К жене во дворец не явился, встретился с девицей Монс, погулял у Лефорта, переночевал в Преображенском. А на другое утро решил государь поднести москвичам иноземный гостинец. Это было впервые завезенное на Русь просвещенным государем и по сей день любимое нами иностранное слово «»! террор

26 августа Петр рассмотрел материалы Третьего стрелецкого бунта. Подшитая в дело стрелецкая челобитная, задевавшая немцев, «последующих брадобритию», подала царю забавную идею. Петр был только что из бритой Европы, к тому же в народе еще не забылся вопль сжигаемого протопопа Аввакума, обличавшего любителей стильного «блудоносного образа». И решил Петр всех побрить, постричь и поодеколонить. Тут же, в Преображенском, ласково разговаривая с вельможами, успевшими на царский прием, Петр бережно обрезал им бороды. Начал с Ромодановского и Шеина, обслужил всех, не тронул только самых старых доходяг, которые могли от стыда и помереть. 1 сентября, за новогодним столом тех, кто не понял службы, добривал уже царский шут – уж не пушкинский ли прадедушка, арапчонок Ганнибал? Он выныривал, как чертёнок из табакерки, из под ног и юбок, и ухватя боярина за бороду, одним махом приводил его в маскарадный вид. Для упорных бородачей позже был придуман специальный налог.

Чтоб народ не расслаблялся да не начал скулить о бороде и длинных платьях, с половины сентября к Москве стали свозить пойманных стрельцов. Всего их было 1700. 17 сентября, в 16-летнюю годовщину казни Хованских неспеша начались какие-то особо жуткие пытки. «С третьего огня» узналось, наконец, о революционном письме Софьи. Петр лично допросил сестёр. Софья уперлась, зато Марфа созналась.

И начались приготовления к рисованию с натуры картины Василия Сурикова «Утро стрелецкой казни».

Этим утром – 30 сентября  года – опять мы прозевали 300-летний юбилей, туды его в Лобное место! – стрельцов повезли из Преображенского к Покровским воротам Кремля. Этих приговоренных было 201. Их рассадили в телеги. Каждый держал в руках горящую свечку. Я так думаю, язычок свечки должен был символизировать трепетный, легко угасимый огонек человеческой жизни. Ехали медленно, а жизнь человеческая сгорает быстро, поэтому какие-то, не замеченные на картине хозяйственники, должны были иметь свечной запас и вовремя освежать его в коченеющих ладонях смертников. Для пущего ужаса к стотележечной процессии были допущены близкие родственники. Толпы жен и детей (жен было, ну, пусть 150, плюс матери, плюс подруги, плюс дети – от двух до десяти душ на свечку, – получается уж точно больше тысячи) в диком вопле окружали телеги. 1698 попарно

У Покровских ворот был зачитан обвинительный акт, и стрельцов группами развезли к многочисленным местам казни. Тут обнаружилась недостача пяти приговоренных. Сначала растерялись, забегали, но потом вспомнили, что пять голов любознательный основатель Кунст-камеры отрубил лично, еще в Преображенском.

Написать картину группового садизма в один день у художника не вышло. Поэтому последовали почти ежедневные сеансы работы с натурой:

11 октября – 144 человека;

12 – 205;

13 – 141;

17 – 109;

18 – 63;

19 – 106;

21 – 2.

Итого получается 971 человек без учета повешенных Ромодановским до суда.

Петр, как мы знаем, никогда не оставался в стороне от дел народных. И не любил, когда приближенные отлынивают от изучения итальянского или рубки кораблей. Поэтому 17 октября он устроил им домашнее занятие в Преображенском. Князь Ромодановский справился на «хорошо» – отсек 4 головы; новый фаворит Алексашка Меншиков срубил сразу четыре «пятерки» – 20 стрельцов! Борис Голицын заслужил «единицу». Он так вяло кромсал шею единственному пациенту, что тот Христом богом взмолился прекратить безобразие. Отличник Меншиков метко выполнил приказ, – пристрелил стрельца из фузеи. Лефорт и Блюмберг от экзамена увильнули по уважительной причине, – у них были заграничные справки о невозможности дворянину заниматься такими гадостями.

Петр наблюдал работу своих учеников из седла и очень сердился, если кто-нибудь, вызванный к эшафотной доске, «принимался за дело трепетными руками». Стрельцов не только рубили и вешали, им на колесе ломали руки, ноги, спины. Парализованных, но живых стрельцов прямо на колесах выставляли в рядок под кремлевской стеной на Красной площади. Вы знаете это место, там и сейчас покойников полно.

Полковые попы из мятежных частей тоже пострадали. Одного повесили, у другого отрубили и насадили на кол голову, тело положили на колесо.

Все были довольны, но хотелось как-то приобщить к прекрасному и главную ценительницу стрелецкого искусства – царевну Софью. Эта затворница никак не хотела посещать массовых мероприятий, прикрывалась монастырским распорядком. Тогда Петр устроил ей выездное представление, удовольствие с доставкой на дом. Он приказал повесить 195 стрельцов на деревьях вокруг Новодевичьего. Трёх крупных мужиков бесстыдно разместили прямо против окон девы Софии. А чтоб ей был понятен смысл спектакля, в руки мужикам вставили её собственноручные письма и ответные признания повешенных. Театральный сезон – это вам не двухдневный кинопрокат, – трупы провисели за окнами пять месяцев и пользовались у монастырских ворон непреходящим успехом. Полгода простояли на Красной площади колеса с останками стрелецкой массовки.

Хотелось Петру и саму Софью вызвать на сцену. Он созвал особый собор, чтобы вынести ей соответствующий приговор, но попы ни на что кроме пострижения не осмелились.

Постригаемым и прочим, приобщающимся к Богу (например, отцу царской невесты), у нас меняют имена. И есть такое правило: новое, незапятнанное имя должно начинаться с той же буквы, что и грешное. Это для того, чтобы Бог хоть как-то мог связать концы с концами на заседании Страшного суда. Вы же не забыли еще, что Владимир Мономах, например, звался во Христе Василием, а Борис Годунов – Боголепом? Ну, вот. Софью постригли на месте преступления, в Новодевичьем, под издевательским именем Сусанна. Я сочинил тут гипотезу, что имя это должно было напоминать незамужней и вечно озабоченной «мужеской деве» дикие сцены изнасилования библейской девицы стариками-разбойниками, так похожими на отставных стрельцов. Сестра Марфа упокоилась в монастыре бывшей столичной Александровской слободы под многозначительным для нас именем – Маргарита.

На этом наш московско-сибирский цирюльник не успокоился и постриг жену свою, Евдокию Федоровну. Очень уж она мешала правильно управлять государством. К тому же Евдокия проиграла схватку за доступ к царскому телу дочке кукуйского водочника Анне Монс. Основная причина проигрыша была столь деликатной, что Историк потратил на ее передачу целую страницу академических выражений. И всё равно, нормальному читателю ничего не разъяснил. Так что, вам не обойтись без моей расшифровки, которая далась чуть легче, чем чтение египетских пиктограмм, но гораздо сложнее перевода древнерусских летописей или «Слова о полку…». Вот как вкратце выглядит окончательный диагноз.

Когда царь Петр Алексеевич входил после многомесячной отлучки в спальню к государыне Евдокии Федоровне, она начинала ходить вокруг да около, выспрашивать, по-здорову ли плавали, лапушка мой Петр Алексеич, да не застудили ли ножки, да не желаете ли чего…, пряников печатных, кашки манной? Да не прочесть ли вам на ночь акафист или канон покаянный от нечаянного греха? Такая волынка продолжалась до полного нутряного и наружного опущения. Поэтому царь скучал-зевал-засыпал, а утром в досаде собирался в новый поход, подальше от этих «лапушек», «ясных соколов» и прочей древнерусской целомудренной литературы…

А вот, шкипер Питер входит морской, косолапой походкой в заведение папаши Монса, дымит трубкой, подает абордажные команды, типа «свистать всех баб наверх и сверху!». На боцманский свисток из трюма выскакивает по-европейски красивая madchen Anne. Она с трудом удерживает невинное лицо юнги, подносит моряку штоф сорокоградусной, грудью нечаянно задевает его за медаль, форштевнем натыкается на ручку кортика. Тут же превращается в золоченую русалку, спрыгивает с корабельного носа и тащит грешного Питера в свое подводное царство. Там, бесстыдно оголяясь и утробно завывая, Анна булькает что-то возбуждающее по-немецки и валит порфироносного капитана в бушующую постель. Всё тонет в углеводородном тумане. Звучит виртуозная и задушевная музыка Лея-Леграна. Об исполнительской технике самой Анны я уж и не говорю…

Почувствовали разницу? То-то!

Итак, семейные дела уладились. Государство очистилось. Окружение сформировалось. Ослепительной, яркой звездой в этом окружении засверкал диамант Александра Даниловича Меншикова. Меншиков достоин отдельного лирического отступления, ибо был он первым «новым русским».

Папа Меншикова служил придворным конюхом, почему и попал при потешной мобилизации в капралы Преображенского полка. Так что, когда много лет спустя царь жаловал Алексашке титул светлейшего князя, то честно записал в грамоте, что родитель героя служил в гвардии. Был Меншиков высок и хорош собой, совершенно сбивал с толку окрестных немцев непривычной вежливостью, изысканностью, чистотой, умением культурно кушать и цензурно выражаться. Еще он превосходно владел построением сложных фраз, умел легко договориться со всеми и обо всем. Но и лучших природных свойств Меншиков не растерял. Был он невероятно жесток, безмерно, по-скотски честолюбив, жаден и вороват, уместно истеричен. Он был лишь немного уМеньшенной копией своего повелителя.

Осенью  года после всех заграниц, казней, пострижений и буйств почувствовалась некая пауза. Это нашего государя стала покалывать в ребро спящая летаргическим сном Империя. Царь пребывал в расстройстве. Сейчас он вдруг понял, какой огромный камень хочет сдвинуть с привычного места. Ему стало страшно. Он в кровь избил Шеина, Лефорта, Меншикова – за сморкание при дамах, за танцы при шпаге, за продажу налево офицерских патентов, еще за какую-то ерунду. Его душило отчаянье. В глазах стояло видение культурной, богатой, чистой Европы. Потом эта Европа сбрасывала платье и плясала канкан, потом оказывалась Анной Монс, потом одевалась и снова становилась непорочной Пречистой богородицей. Потом врач пускал царю дурную кровь, и она черными кляксами била в гонг медного тазика. И всё успокаивалось, но ничего не решалось. 1698

Как упросить этот скотский народ работать и учиться? Какой еще казнью отучить его от зависти и воровства? Какой пыткой вырвать у него признание в тайных помыслах, мечтаниях, стремлениях?

– Эх, Питер, Питер! – вздыхала сверху непорочная Анна Монс, поправляя нимб, – просить нельзя, нужно насиловать, прямо драть безбожно!

– Отучить русского от воровства и зависти невозможно, ибо неразрешима сия наука уж восемьсот тридцать шесть годков, – вторила ей из винного трюма портовая шлюха Машка – еврейка назаретская.

– Нету у него никаких нормальных помыслов, реальных планов и стремлений, а так – маниловщина одна, – подхватывала чистенькая Европа, смахивая пену от шампуня и грациозно изгибаясь между рогами водоплавающего быка.

Не было ответа на чисто русские вопросы у евро-европейских дев. Хорошо хоть в бредовых снах, нет-нет, да и являлись царю простые русские мужики – блудливый Владимир Святой, хромой Ярослав Мудрый, грозный Иван Горбатый, безумный Иван Грозный. Они-то и напоминали ему неписанные имперские законы и правила, затерявшиеся в чертежах всех этих гюйс-бом-брамс-бикс-брашпилей.

Рассмотрел Петр имперское наследие и понял: всё есть!

Есть огромная страна. Есть природные ресурсы. Есть эластичный народ. Есть покорная, безудержная партия негодяев. Есть у этой партии буйный вождь, – вон он дико косится из венецианского зеркала. Есть у вождя целая армия подручных нового типа. Есть управляемая церковь. Нужно только рубить, не уставая, – головы, корабли, окна в Европу. Нужно только раздвигать пределы безразмерного отечества. Нужно сплачивать, казнить и миловать подручных, вязать их кровавой круговой порукой и свальными оргиями. И воевать до последней капли дурной крови, трудиться до последней тягловой жилы, чтобы на вопли о пощаде, еде и отдыхе сил уже не оставалось. Вот такое решение. С тем и просыпались.

Спросонья снова вешали и рубили стрельцов, привезенных из-под Азова, устраивали маскарады, колядки, гулянки. Потом расследовали ропот народный, топили ведьм, жгли колдунов, распускали остатки стрелецких полков, изгоняли заевшихся военных со службы с волчьим билетом и высылали из Москвы вон.

Новый отсчет

С 1 января  года ввели новое летоисчисление – от рождества Христова. Поэтому сразу началась новая эпоха – эпоха русско-шведских войн. 1700

Швеция была в интересном положении. Она, по мнению Историка, приобрела в Европе вес и авторитет, непропорциональные ее экономическому могуществу. Это объяснялось двумя обстоятельствами.

– Шведы в течение многих лет вели принципиальную политику, чурались двуличия, уважали собственные законы.

– Шведский король Карл XI применил на практике одно из золотых правил нашей имперской теории. Он воспользовался конституционной ситуацией, захватил право казнить, миловать и конфисковать самодержавно, и успешно обобрал до нитки свое дворянство. Дворяне стали по стойке смирно, чтоб хоть головы сберечь.

Но в обиженной рыцарской среде сыскался самый обиженный рыцарь – Иоганн Паткуль. Он восстал, был приговорен к смерти, бежал, стал являться к европейским дворам и подбивать поляков, немцев и прочих на разгром и растерзание родной страны. Типичный случай измены Родине в корыстных целях. Поляки и датчане клюнули. Глава польской католической церкви кардинал-примас Радзеевский за взятку в 100000 рейхсталлеров пролоббировал в сейме вопрос о войне. Панове поверили в возможность получения навеки Лифляндии с Ригой. Для ускорения победы решено было использовать диких русских. Им отводилась роль правого фланга и отвлекающего войска. Русские должны были дойти только до Нарвы, там пошуметь, пострелять, и – лучше всего – быть битыми по неопытности, чтобы, не дай бог, не добраться до Эстляндии и Лифляндии. Условием принятия России в союз было честное царское слово: шведских городов не жечь, не грабить, мирных европейцев не казнить, не насиловать, не обижать. В общем, вежливо здороваться с побежденными по-немецки. Паткуль и польский генерал Карлович приехали в Москву уговаривать царя. Вот какие Нью-Васюки они ему нарисовали.

– Вы, ваше величество, легко возьмете прибрежные шведские крепости, выйдете на берег Балтики, приобретете «средство войти в ближайшие сношения с важнейшими государствами христианского мира», построите здесь «страшный флот», захватите монополию торговли востока с западом. Русский флот станет третьей силой, наряду с английским и французским. Храбрый и прославленный в боях молодой русский царь – вы, ваше величество, – просияет примером для всей просвещенной Европы, а там, – и для всего мира! Франция и Англия подожмут свои петушиные и львиные хвосты…

Тут в голове Петра закружилось, зазвенело, поплыло, и он, конечно, согласился.

В начале  года польские войска вошли в Ливонию, взяли мелкие городки и замерли у Риги. Союзные датчане захватили Голштинию. Наши, как и было условлено, дождались заключения мира с Турцией, и 19 августа со спокойной спиной начали кампанию. 1700

В Швеции только что сел править Карл XII. Он был на 10 лет моложе Петра, – ему на днях стукнуло 18, – и он еще не отстал от детских забав с погромами в церквях, охотой на зайцев в парламенте, рубкой баранов прямо в королевском дворце. Посреди игр 13 апреля  года Карла известили о войне. Он сказал сестрам и бабушке, что уезжает в «увеселительный дворец Кунгсер», и поехал в другую сторону – навсегда. Карл неожиданно переплыл Зундский пролив и с 15000 пехоты осадил Копенгаген. Датчане сразу сдались. 1700

Петр выступил к Нарве, несмотря на попытки польского и датского послов удержать его от решительных действий. Хитрецы хотели отвлечь Карла от своих войск, дать ему время на переброску к русским рубежам. Провокатор Паткуль просто сердцем извелся наблюдая в Москве решительность царя. 23 сентября русские стали под Нарвой. Их было до 40 тысяч, они изголодались и измучились в дороге. Только 20 октября начался обстрел Нарвы, но пушки оказались негодными. Почти сразу кончились ядра и заряды. Стали ждать подвоза боеприпасов. 17 ноября Петр узнал о приближении Карла и уехал из армии. 19 ноября вместо русских обозов с провиантом и порохом у нашего лагеря появились шведские полки. 8500 шведов, горячей иголкой вонзились в замерзающую, голодную толпу русских. Наши в ужасе закричали: «Немцы изменили!», – имея в виду иностранных наемных офицеров. Началась паника, давка, бегство. 1000 кавалеристов Шереметева просто утонули в Нарове. Русские стали срывать злость на командирах, их били и рубили. Король Карл увяз на лошади в болоте, потом вторую лошадь под ним застрелили. Он рассмеялся и пошел в палатку просушиться. Это спасло два потешных полка, Семеновский и Преображенский, которые одни не побежали и смогли продержаться до темноты. Утром Карл разрешил «храбрым русским» отступить с оружием в руках. Для почетного отступления шведы сами быстро построили мост. В плену остались только 79 «знатных русских», в том числе 10 генералов. Карл расквитался за ярла Биргера.

Такое блестящее вступление во взрослую жизнь не осталось незамеченным в Европе. Таланты Карла были вознесены до небес европейскими поэтами, измаявшимися на мелкотемье. Столицы захлестнула «карломания». В моду вошли памятные медали, на лицевой стороне которых штамповался увенчанный профиль Карла с латинскими восхвалениями, типа: «superant superata fidem» – «невероятно, но факт!». На обратных сторонах печатали Петра – дурачком: «Изшед вон, плакася горько».

Карл возгордился неимоверно. Он потерял здравый смысл, чувство реальности и собирался, как потеплеет, прогуляться до Москвы.

Петр, напротив, ощетинился, погнал своих генералов укреплять Новгород и Псков, стал вешать чиновников за 5-рублевую взятку, ломать церкви на стройматериал, колокола переплавлять в пушки.

Провинившийся под Нарвой Шереметев разбил в январе  года передовой шведский отряд Шлиппенбаха и обеспечил передышку на несколько месяцев. За это время было отлито более 300 отличных орудий. Эти пушки делали, в основном, два мастера – немец и русский. Еще три русских литейщика подключались изредка – по мере выхода из запоя. 1701

Тем временем Карл напал на окрестности Риги и «в пух» разбил польско-саксонскую армию. Медалей в ювелирных лавках прибавилось.

Тут случилась воистину первая морская победа Петра. В июне  года 7 шведских кораблей под голландскими и английскими флагами пытались высадить десант в Архангельске, но были перехвачены, биты, и убрались восвояси, оставив два корабля на мели. Петр был страшно рад нечаянному приобретению. 1701

В конце года Шереметев напал на шведов в Ливонии и перебил 3000 человек, положил 1000 наших. Получил за это орден Андрея Первозванного, царский портрет в бриллиантах, звание генерал- фельдмаршала. В апреле  года герой продолжил свои рейды и вышел к устью Невы. Сюда приехал и сам царь. 1 мая был взят Ниеншанц, замыкавший устье. 5 мая два шведских корабля пытались исправить положение, но были атакованы и взяты Петром и Меншиковым с двумя гвардейскими полками в 30 лодках. Была безмерная радость, пили тоже без меры. 10 пьяных дней завершились скорбным облегчением на весеннем невском ветерке. Здесь Петру нашептали, что в IX веке «устьем Невы начался великий путь из варяг в греки», что и ныне «отверзошася пространная порта бесчисленных вам прибытков». Поэтому немедля по протрезвлению – 16 мая  года (хоть бы этот 300-летний юбилей не прозевать!) – на одном из островов застучал топор дровосека. Рубили деревянный городок , столицу еще одной Российской империи. 1703 1703 Питербурх

Одновременно рубили гигантские сосны для кораблей балтийского флота и били мелкие шведские отряды, бродившие неподалеку. К осени из невского устья ушел шведский флот, карауливший всю навигацию, и к поселенцам приплыл первый купеческий корабль с солью и вином.

Мирное городское и морское строительство оберегалось активными разрушительными действиями сухопутных сил. Петр напустил на шведов всю свою орду: казаков, башкир, татар, калмыков. Понятно, что вскоре Ингрия, Эстляндия, Ливония украсились грудами головешек на месте красивейших древних городов. Борис Петрович Шереметев пригнал к царю «вдвое против прошлогоднего» крупного рогатого скота и лошадей. Мелкий скот, «чухонцев» – рабов, необходимых для строительства новой столицы, славный фельдмаршал добыл, да не довел, истратил по дороге. Небось пытались без команды выполнить фигуру «шаг вправо – шаг влево».

Немудрено было побеждать, когда Карл XII «увяз в Польше». Он там занял Варшаву, собирал дань, куражился по-детски. Охота ему было посадить в Польше своего короля. Вот он и выбрал Станислава Лещинского взамен нашего Августа Саксонского.

Весной  года началась новая кампания. Наши захватили 13 шведских судов, пробиравшихся с десантом в Чудское озеро, летом осадили Дерпт. 13 июля город сдался под личным уничтожающим огнем бомбардира Петра Алексеева. 9 августа царь был уже под Нарвой и руководил осадой. Хотелось ему поквитаться за памятные медали. Нарва пала через неделю, русские учинили дикую резню, убивали женщин и детей. Петр застеснялся перед европейцами, которые такого сроду не видали, и отдал приказ «к ноге». Но наши калмыцкие буддисты и казанские исламисты никак не могли оторваться от донорской крови. Пришлось Петру зарубить кого-то родного. Он стал ездить по улицам Нарвы, заваленным трупами, и успокаивать мирных жителей, показывая окровавленную шпагу. «Не бойтесь, это не шведская кровь, а русская!» – ласково обращался государь к онемевшим немочкам, – своим верноподданным отныне и навек. Почти на три века. 1704

Зимовать и выпивать поехали в Москву. Там было построено 7 триумфальных ворот, жгли фейерверки, ну, и так далее, по программке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.