# Адам, Последний человек

Вадим Обёртышев

В книге Бытия, Глава3 стих 22 сказано, что Адам может вернуться в Эдем и, вкусив плод с дерева жизни, стать бессмертным. Так может он до сих пор среди нас, и у него есть шанс добраться до Эдемского сада, где, кроме банана бессмертия, он может встретить Еву, единственную женщину, сделанную из его ребра? А может быть, Адам есть в каждом из нас? И если он просыпается, мы встаем на этот долгий и трудный путь возвращения в Эдем, путь от себя к себе.

> И сказал Господь Бог: вот, Адам стал

> как один из Нас, зная добро и зло;

> И как бы не простер он руки своей,

> И не взял также от дерева жизни,

> И не вкусил, и не стал жить вечно.

> Бытие. Глава 3, 22

> И с какой стати эти самодовольные индюки решили, что только они знают, что есть добро, и что есть зло…

> сказал Забодалов, выключая телевизор

И вышел он из тени деревьев, где стоял раньше, и встал в лучах света и ожидал услышать плоды ослушания своего. И глаз не мог оторвать от того места, на котором стоял, потому что свет небесный жег его, а когда смог поднять глаза, то увидел сидящего перед ним и, надеясь на обман свой, сказал: «Я не услышал голос твой, потому что был далеко и не знал, что меня ты зовешь, а потом я уснул и не мог знать, что ты ищешь меня, и только сейчас узнал об этом».

Тогда поднял глаза тот, кто сидел, и, закрыв на мгновение лицо руками, заговорил: «Как быстро первая ложь, коснувшись ушей твоих, проникла в тебя и сползла с языка твоего, и ты, обманутый змеем, принял обман в сердце свое, и пребудет он там навечно. Теперь во лжи язык твой и в глупости содеянное тобой. Зачем ты это сделал? Чего не хватало тебе в мире, где все для тебя? Ради чего из всего, что дозволено во всем, ты выбрал каплю недозволенности и запрета? Как нашел ты оправдание содеянному и смотришь теперь на меня безвинными глазами, ответь, ибо впервые в своем творении я встретил то, чего не понимаю».

Тогда тот, кто стоял, удивившись упрекам таким, сказал: «Мне странно слышать слова о вине моей, ибо я помышлял, что во всем сущем и происходящем есть власть твоя, и не смогу я нарушить запрет твой, если не будет на то воля твоя, и не рвал я этот плод от дерева, а взял его от жены моей, не замышляя это как грех против тебя. И только сейчас появилось внутри меня, что я сделал много не по воле твоей и не должен был сделать так, как сделал. Но жена моя говорила наоборот, и что будет мне дано больше, чем то, что было».

И стало видно, что не понимает голый человек, стоящий в лучах солнца, ни деяний своих, ни слов об этих деяниях, и тогда сказано ему было: «Ты вкусил плодов от дерева добра и зла, но не узнал, что значит то и другое, а лишь сможешь теперь сам творить добро и зло, не понимая деяний своих. Поэтому теперь же смертию умрешь, как наказано мною было».

И, услышав эти слова, опять удивился голый человек и, смиренно сложив руки на груди, сказал: «На все воля твоя, но не понимаю я слов услышанных, и что значат они, потому что я могу пойти, съесть, уснуть и много другого, но не могу умереть, ведь нет такого вокруг меня, и не могу я сделать того, чего не понимаю разумом своим. И еще много во мне такого, что мыслю я в словах, изначально бывших во мне, но не понимаю в чувствах своих и не вижу вокруг себя. Скажи, где искать в себе тяжесть, боль, печаль, предательство, смерть? И не было раньше у меня интереса узнать все это, но только сейчас захотелось все это узнать».

Тогда глубоко вздохнул тот, кто в белых одеждах сидел выше всего, и не гнев, а жалость зазвучали в голосе его: «Бедный Адам, мое печальное творенье, я дал тебе дыхание жизни от души своей, но не нарек пути твоего и деяний твоих. Ты был свободен по уму твоему и чувству твоему, и не сотворил бы греха, слушая из себя самого. И ты останешься жить, но пребудет источник глупости, сотворенной тобой, во всем роде твоем, и во всех человеках будущих. Чужими языками, своими ушами и взорами, на себе подобных устремленными, будут забывать они свободу, изначально дарованную мной. Теперь сам ты встал на дорогу выбранную – дорогу искупления греха своего на кругах жизни земной. И не умрешь ты смертию, как раньше сказано было, а напротив, душа твоя будет веками пребывать среди человеков от тебя, и вечное стремление к изначальной обители твоей станет тяготеть над тобой. Будет умирать бренное тело твое и вместе с ним забудет дух твой весь путь, уже пройденный. И, родившись вновь, опять пойдешь прочь от меня, глядя по сторонам и слушая вокруг себя. Но будет наступать время, когда поворотятся глаза вглубь души твоей, и увидишь там себя, каким ты сотворен был, и услышишь голос сердца своего.

И если хватит сил повернуть с бездумной дороги всех, то только спину увидят те, кто рядом с тобой, и будут камнями и палками бить в нее. А потом будут плевать в нее и бросать отбросы, становясь все злее, потому что чистым останется лик твой. Наконец удалятся они далеко от тебя, а ты от них, и будет ненависть их сердец поглощена временем. Но будет скорбь твоя велика, ибо каждый раз, делая шаг на пути ко мне, ты будешь понимать, что не хватит ног твоих и дыхания твоего, чтобы пройти до конца путь, по которому идешь, и этим будет умножена скорбь твоя. И еще многое ты будешь понимать на этом пути, и воспоминания о жизни души твоей будут приходить и тревожить тебя. А в один день ты будешь падать без сил, и к тебе подойдет та, что несет избавление от страданий, и, взяв тебя за руку, будет всякий раз возвращать туда, откуда ты пришел, своим прикосновением стирая из памяти души все пройденное и познанное на пути твоем».

Но тут прервалась речь, потому что встретились глазами тот, кто говорил, и тот, кто слушал, и стало ясно, что, слова к разуму обращенные, не идут дальше ушей, и сердце спит в колыбели непонимания. Тогда, услышав тишину, заговорил тот, кто назван был Адамом: «Я пойду по твоему велению на круги жизни земной и буду исполнять все начертанное тобою, но скажи, зачем, вспомнив себя, мне вставать на дорогу, которой не может быть конца? Мой разум говорит, что если мне не дано летать как птице, то не надо махать руками как крыльями, а надо искать другие пути в небеса, и, если позволено мне знать, что не осилить дорогу, по которой иду, зачем мне не искать другую, или не идти со всеми, куда они идут. Ведь будут те, которые от меня, подобны мне, и будет у них разум, чтобы понимать все вокруг себя, и воля, чтобы совершать в трудах своих пользу себе, и сильные руки, чтобы изменить все вокруг себя и сделать удобно себе. А я буду старшим среди них, и скажу, чтобы в жизни своей, выбирая между добром и злом, выбирали первое, ведь, как ты говоришь, познано мною и то и другое, и пребудет это знание во всех поколениях, идущих от меня. И не будет ничего более простого, чем делать так, и, умножаясь, род людской населит все земли и изменит их по стремлению своему, и станет все вокруг как то, что я вижу сейчас. А главное, не будет смысла искать пути из подобного в подобное, ибо станет везде хорошо, как здесь. Тогда не поймут меня дети мои и дети детей моих, зачем идти тяжким путем искупления греха, и зарастет травой та дорога, о которой ты говоришь, и, заглянув в душу свою, я увижу там только то, что может отражаться в воде, но цели и смысла не увижу там. Не наказание я слышу в словах твоих, а дар великий, ведь из овцы, смиренно пасущейся в райских кущах, ты превращаешь меня в подобного себе, способного создавать других по образу своему и научать их жить и думать сообразно мне».

И, слушая слова свои, начал чувствовать названный Адамом радость в сердце своем, и впервые взор, наполненный гордыней и уверенностью в собственной силе, коснулся творения. И от прикосновения этого взгляда, почувствовав грядущее касание миллионов рук, ног и тел, замерло все вокруг – волны морей и океанов растеклись по глади, и стала вся вода на земле как стекло, реки прекратили течение и застыли ожидающе в своих берегах, горы, окутавшись туманом, съежились, пытаясь казаться низкими холмами, деревья согнулись до земли, вцепившись в траву корявыми ветвями, и, предчувствуя полезность свою, пытались этой траве уподобиться. Все застыло в ожидании приговора.

И тогда прозвучало слово, обращенное ко всему, и все внимало этому слову как закону жизни вовек: «К тому, что создано мной, обращаюсь и говорю, что отныне идет на вас сотворенный по образу и подобию моему, изгнанный за непослушание из Эдема, жить жизнию земною с женой своей, чтобы начать плодиться для возникновения рода человеческого. И дано ему казнить и миловать по возможности и по силе разума его, и пусть многого он достигнет, преображая творение мое по воле своей. Но до́лжно по́том и кровью своей оплачивать осуществление помыслов своих. Пусть все то, что живо, смотрит со страхом в сторону его. Отныне главной целью всего живущего по воле моей будет служить зеркалом души и деяний человеческих. Когда, наступив на муравья, почувствует он боль в себе и жалость к себе самому и каждый раз, убив живое случайно или по умыслу, будет чувствовать грядущее дыхание собственной смерти, когда, увидев, как жизнь поглощается жизнью, защемит сердце его, чувствуя несправедливость, и отвернет он глаза, осознав бессилие свое. Когда, увидев на куче отбросов свинью, которая умирает от насыщения, но не может остановиться, он отложит пышную трапезу свою и позавидует голодному, когда обезьянья страсть к совокуплению вызовет смущение глаз и сердца его, увидит он в зеркале живого себя среди того, что чуждо и ему не принадлежит, и сделает шаг душа его из мира отражений и миражей в мир моей любви и справедливости. И тот, кто увидел свое отражение в этом зеркале и шагнул мне навстречу, уже не скажет, как волк, что так делали все волки до меня и делают вокруг меня, и я так буду делать, или как свинья, что так делали все свиньи до меня и делают вокруг меня, или как мартышки…, а скажет, что истина увидена будет, только если встать спиной к стаду заблудившемуся, и тем ближе к этой истине, чем меньше мы похожи на тех, кого мы видим в зеркальных миражах, чем более абсурдным кажется нам этот мир, тем ближе и понятнее замысел творца.

И кто будет так говорить в сердце своем, тот будет вспоминать этот миг и голос мой, и яркий свет в глазах, и только не будет в нем уверенности в настоящем и надежды на будущее, ибо, когда он вспомнит все, прошлым станет для него и то и другое».

Так сказано было всему живому, и слушало все живое и внимало голосу звучащему. И так услышано было всеми скотами, и гадами, и зверями земными по роду их, и понято было глубиною сердца, чтобы передавать завет сей из века в век, из жизни в жизнь. И лишь один из всех, кому предназначались эти слова, обреченный на тысячи рождений и смертей, должен каждый раз в существовании и познании своем сам достигать той неведомой черты, за которой все сказанное на этом месте и в этот час становится смыслом жизни. И сильные руки, наполовину закрытые складками мягко спадающих белых в синеву рукавов, объяли все, прощаясь с тихой неподвижностью, и огромный шар, названный затем историей человечества, покатился под гору, еще не оторвавшись от своего начала, но уже приблизившись к драматической развязке произошедшего разговора.

И продолжено было пророчество: «Да свершится это действо в столетиях земных и вернется на круги своя. А чтобы не остановились потомки твои на пути, начертанном мною, и не опустились их руки от осознания тщеты своей, я отторгаю в твой мир смутных отражений то, чего не видишь ты теперь вокруг себя – время, смерть, страх и глупость, которой ты уже коснулся в грехе своем. И смерть тебе дана для того, чтобы прерывать путь познания жизни и чтобы видел ты законченность всего вокруг и себя самого. Пусть станет она чертой, за которой не будет видно для глаз и слышно для ушей, и страшна будет для тебя и потомков твоих тишина вечности. Время будет дано тебе и всему, что имеет начало, а значит, и окончание сути своей. И, почувствовав время, поколения людей узнают, что было другое от того, что есть с ними, и будет другое после них. Поняв же время, поймут изменения и цели пути своего. Но, возможно, будет, что забудут потомки твои сравнивать свою жизнь с вечностью и начнут примеряться к мгновению, и тогда время станет для них наказанием. А еще глупость понесешь ты за собой, и преумножится она с числом людей и разрастется, расцветет пышным цветом на благодатной почве, засияет многообразием оттенков и переливов. Но суть ее для всех и во все времена останется неизменной: смотреть, но не видеть, знать, но не понимать, иметь, но не владеть. Храня же глупость в сердце своем, не сможет человек устоять перед временем и смертью, и окутается страхом, и будет жить в этом страхе до окончания лет. Только тот, кому посчастливится стать Адамом, по велению сердца преодолеет глупость в жизни земной, а затем и страх, вечный попутчик глупости, оставит для других, и на дороге обратной обнимет смерть и пройдет сквозь время, взойдя до дерева жизни, перед которым ты сейчас стоишь».

Наступившую за этим тишину нарушило тихое «да». Сначала шепотом, потом в полный голос, потом все зазвенело от крика голого человека, угрожающе размахивающего, в такт своему крику поднятыми вверх руками. И вдруг, по-видимому, испугавшись бессмысленного шума, он замолчал, тяжело дыша и вслушиваясь в отголоски эха, мечущегося между небом и землей…

* * *

Солнце уже пригрело землю и две дорожки следов на покрытой росой траве медленно исчезали, возвращая окружающему миру состояние благости и спокойствия.

## Часть первая

### Глава 1

> Есть души, которых никогда не откроют,

> разве что сперва выдумают их.

> Так говорил Заратустра

Почему зимой в трамваях всегда так холодно? Наверное, потому что у них колеса железные. И едут они всегда по тонким холодным рельсам, издавая унылый дребезжащий звук, от которого становится еще холоднее. И окна в трамваях всегда покрыты инеем, так что через них ничего не видно, поэтому приходится считать остановки, или высматривать знакомые приметы через узкие полоски, оттаявшие у края окон. Если повезет и у водителя еще не атрофировалось чувство сострадания к окоченевшим гражданам пассажирам, то с треском пополам можно услышать названия остановок, а значит, отключиться на полчаса, до пробуждающего сигнала: «Школа. Следующая остановка Больница». Как только это прозвучит, надо собраться с силами ровно на семь минут. Это абсолютно выверенное время для того, чтобы вывалиться из промерзшего трамвая, быстрым шагом дойти до проходной, записать время прихода, перевести дух, потом еще тридцать пять шагов по двору до подсобки, ключ в замок, дверь чуть-чуть вверх, затем резко на себя. Шаг в темноту. Щелчок выключателя. Все. Тепло. Тихо. Так начнется очередной рабочий день. Но до этого начала еще надо доехать.

А с водителем сегодня не повезло. Молчит. Кстати, почему водитель? Ведь он ничего никуда не ведет, скорее его вместе со всеми увлекает вдаль эта железная колымага, которая упорно следует по проложенной кем-то линии в соответствии с чьим-то замыслом. А этот, в кабине, не водитель, а, скорее всего, тормозитель, потому что периодически тормозит для высаживания тех, кто уже не в состоянии ехать дальше, и засасывания новых, которые еще смогут некоторое время нагревать внутреннее пространство трамвая за счет своей теплокровности.

Вот, кстати, и встали. Это, наверное, перекресток с проспектом. На нем очень долгий красный. Тормозили резко, значит, он только что зажегся. Когда трамвай стоит, становится немного теплее, потому что можно съежиться внутри холодной одежды и повиснуть, словно в вакууме, в теплой воздушной прослойке. Жалко только, что голову втянуть не удается из-за того, что эволюционные пути-дорожки с черепахами разбежались давным-давно, и ноги не подожмешь, потому что гравитация… Стоп! Кажется, освобождается место. Возникает очередная дилемма, то есть выбор между двумя плохими вариантами. В жизни всегда так, приходится выбирать между плохим и очень плохим, ведь что за дурак будет выбирать между плохим и хорошим? Выберет сразу хорошее, и все. Хотя для этого надо знать, что хорошо, что плохо, а это не так просто…

До возможной посадки остается несколько секунд. Если сразу, с размаху плюхнуться на освободившееся место, то майка, изрядно намокшая от пота во время поездки в переполненном метро и остывшая за пятнадцать минут в трамвае, сразу леденящим панцирем прилипнет к спине и не согреется уже до самой подсобки. Если остаться стоять, то болтание трамвая и особенно пихание окружающих разрушат хрупкий вакуум, и холодная мокрая майка будет периодически касаться спины. Но сегодня, кажется, лучше стоять. Народу не очень много.

А вот и интрижка затевается. На место, которое вот-вот освободится, претендует круглолицая гражданка с ярко выраженной активной жизненной позицией. Она оценивающе смотрит по сторонам, прикидывая шансы конкурентов на появившуюся вакансию. Конечно, главный конкурент – это я. Интересно, как я выгляжу в глазах этой, по всей видимости, бывшей убежденной пионерки, пытающейся изящно оттопыривать мизинец правой руки, в которой она держит сумку с картошкой. А там не меньше пяти килограммов. Но, по всей видимости, ей когда-то вбили в голову, что женщина должна выглядеть элегантно, а оттопыренный мизинец, как она, наверно, считает, и является признаком наивысшей элегантности. Значит, будет оттопыривать. Всегда и везде. Невзирая на то, что именно в ее руке – бокал шампанского, сумка с картошкой или гранатомет… Но вот перед этими растопыренными по всем правилам элегантности пальцами стоит худой, небритый, ничего не оттопыривает, и того и гляди займет столь желанное ею место, бескорыстно нагретое собирающимся встать гражданином. Это несправедливо. Если сейчас быстренько организовать собрание едущих в трамвае и обсудить наиболее достойную кандидатуру на занятие освобождающегося места, то единогласно выберут ее. Ну, может, не единогласно, а подавляющим большинством голосов, но только ее. Я хорошо знаю этот тип людей, которые ведут себя так, будто все им что-то должны. Иногда это результат элементарной наглости и невоспитанности, а иногда просто попытка скрыть неуверенность в себе за напористым поведением, громким голосом и постоянным обращением к собеседнику со словами типа «ведь это правда!» или «ведь так!», произносимыми тоном, не терпящим возражений и без всякой вопросительной интонации. И, что самое интересное, большинство записанных наглыми дядьками и тетками в должники, согласно кивают головами и суетливо достают кошельки, извиняясь за то, что с собой так мало. Вместо того, чтобы просто послать… они живут с чувством вины за невозвращенные сполна долги и радуются каждой возможности хоть чем-то ублажить наглеющих самозванных кредиторов. А вот и… бам… уй… вот это да! Круглолицая гражданка, похожая на огромный пластиковый пакет, доверху набитый баскетбольными мячами, одним выверенным движением бедер откидывает меня на полметра и, элегантно скользнув над коленями поднимающегося старичка, плюхается на желанное место, которое при такой резкой смене весовой категории седока делает глубокий выдох, звучащий как то, что не рекомендуется делать в общественных местах. Но что на что похоже и кто что подумает, это уже не важно. Цель достигнута, все препятствия преодолены – она уселась! Лицо ее расплывается в надменной улыбке, направленной внутрь, хотя снаружи все остается неизменно спокойно, как бы подчеркивая, что произведенный бросок и бреющий полет над коленями встающего гражданина – это совершенно естественный и закономерный ход событий, завершающий очередную цепочку причинно-следственных связей. Она сидит, мы с трамваем стоим, солнце восходит, нога чешется. Это неизменное состояние окружающего мира на ближайшие несколько минут. Кто сказал, что все течет, все изменяется? Ерунда. Иногда Вселенная замирает, как для большого апчхи, и в такие моменты часто появляется Голос… но, слава богу, трамвай поехал. В этот раз Голос не успел. И хорошо, уж очень не хочется слушать премудрые поучения, особенно в общественном месте, а то ведь можно забыться, и начать отвечать, а человек, разговаривающий сам с собой, выглядит странно и подозрительно. Вдруг еще какие-нибудь знакомые рядом окажутся? Сейчас главное быстро занять голову какой-нибудь ерундой, включающей все мозговые резервы. Тогда Голос не пробьется. Он затаится, выжидая следующего удобного момента. Решать надо мгновенно. Запеть? Сплясать? Начать ругаться с отпихнувшей меня гражданкой? Это, конечно, тоже выглядит странновато, но по крайней мере больше похоже на крик души обалдевшего от мороза человека, чем на приступ шизофренического саморазговаривания. «Граждане, приготовьте проездные документы, пожалуйста!» Это как-то само вырвалось, а зря. За это ведь могут и в ментовку сдать. Но граждане пассажиры безропотно начинают рыться в карманах, доставая окоченевшими пальцами кусочки бумаги. И вдруг, о ужас! «Разрешите полюбопытствовать ваши документики!» Совсем рядом стоит и пялится через толстенные линзы очков замухрышка, которому больше всех надо. У, телескоп ходячий. Ну, сейчас начнется. «Вот, пожалуйста», – и я протягиваю ему пропуск в больницу. Книжка красная, снаружи ничего не написано, а внутри все как положено: психиатрическая больница номер семь, фотография, должность, допуск во все отделения, включая буйное, печать, подпись. «Спасибо, – громко говорит ходячий телескоп, возвращая пропуск, – у меня проездной», – и протягивает талон на прием в поликлинику при нашей больнице, на восемь тридцать, к доктору Богдановой. Молчать бы и радоваться, что обошлось, но не могу. «Товарищ, у вас билет на дирижабль, а это самолет. Придется зайти в булочную и перекомпостировать. И еще…». Но что это? Моя “баскетболистка” потеряла былой оптимистический румянец и демонстративно шарит по карманам, подготавливая почву для традиционного е7-е5 «я его куда-то дела». Теперь главное – пауза. Надо дать ей помучиться, чтобы она поняла всеми своими мячиками, что наглое отпихивание меня бедром было страшной ошибкой, и ее сейчас мало того, что оштрафуют, так еще и высадят из трамвая. А ведь достаточно было жалобно пискнуть, и я бы просто пропустил ее на это место. Ладно, достаточно. Мячи сдулись, оптимизм исчез. «Граждане, извините, совсем забыл, что с сегодняшнего дня я в отпуске, задумался, и забыл, извините еще раз, ничего проверять не буду, а те, кто еще не взял билет, передавайте, пожалуйста. И спасибо за внимание, особенно Вам». Последняя фраза с придыханием, интимным голосом, наклонившись над ухом утонченно наказанной гражданки. Это тебе не пальцы оттопыривать. Она прекрасно это понимает, но делает вид, что ничего не произошло, всматриваясь куда-то сквозь замерзшее стекло. Прощайте, мадам, я удаляюсь для совершения ежедневного трудового подвига. Шаг из промерзшего трамвая на промерзшую землю. За спиной: «Приготовьте билеты, пожалуйста». А ведь эта, из мячиков, билет так и не взяла. Сейчас ей еще достанется. Может, на сегодня даже многовато. Надеюсь, что «телескоп» успел выйти, ведь это его остановка. Что-то не видно его нигде… Жаль.

* * *

Так думал Адам Забодалов, направляясь к проходной психиатрической больницы № 7, где через несколько минут начнется его последний рабочий день в качестве электрика 6-го разряда и через несколько часов кончится последняя жизнь в качестве существа, впервые назвавшего себя Человеком.

* * *

Проходная, к которой направлялся Забодалов, с виду была обычным домиком из светлого кирпича с покрытой снегом грязной шиферной крышей и большой коричневой дверью, из-за многократных перекрасок потерявшей все былые резные украшения и похожей на кусок неудавшегося блина. Якобы для сохранения дефицитного тепла сверху к двери была прибита огромная скрипучая пружина, издающая душераздирающие вопли при малейшем прикосновении к дверной ручке. На самом деле, тепло было ни при чем. Пружину приделал зять вахтерши Тетимаши для того, чтобы любимая теща могла спокойно спать на рабочем месте, не опасаясь бесшумного проникновения злоумышленников. Интересно, что проходная эта служила только для входа в больницу. Здесь находилась «Тетрадь записи приходов». А «Тетрадь записи уходов» находилась с другой стороны больницы на новой проходной, сделанной по последнему слову техники из стекла и бетона с кондиционером, вентилятором тепловой завесы и зеркальными стеклами, за которыми никогда ничего не видно. Они отгораживали вахтера от остального мира, и никто не знал, бывает ли вообще кто-нибудь за этими стекляшками. Однажды, когда Забодалов только начал работать в этой больнице, он попробовал выйти через старую проходную, но стоило ему только приоткрыть дверь со стороны больничного двора, как, вероятно от сквозняка, входная начала так хлопать и скрипеть пружиной, что неожиданно разбуженная Тетямаша произвела в его сторону несколько выстрелов. Патроны были холостыми, и дело тогда замяли. Кроме этого случая, ни одной другой попытки уйти через входную проходную за всю историю существования больницы больше не было.

Забодалов приближался к заветной проходной на прямых ногах, с нелепо выгнутой спиной, пытаясь убежать от назойливо леденящей майки. Руки его были сжаты в кулаки внутри перчаток, пустые пальцы которых беспомощно вздрагивали при каждом шаге, напоминая вымя коровы из отсталого колхоза времен борьбы за выполнение продовольственной программы. Большая ручка кричащей двери позволяет открывать ее кулаком, не снимая перчаток. Последний шаг, и он в тепле. Но замерзшие пальцы рук и ног не хотят сразу верить привалившему счастью и еще не слушаются приказов сверху. Поэтому тетрадь приходов приходится заполнять, держа ручку в кулаке.

В графе «особые отметки» Забодалов старательно вывел: «Свежезамороженный». Это было традиционным откровением с его стороны. Прошлым летом, когда шел проливной дождь, он написал в особых отметках книги прихода «Мокрый», а в тетради ухода «Сухой». Начальник охраны Палочкин, не очень уверенный в себе ефрейтор в отставке, побежал жаловаться руководству, что электрик издевается над системой безопасности объекта. Главврач молча выслушал его и сухо сказал: «Узнайте, если соврал – накажем, если нет, дадим премию за честность». Премию, конечно, не дали, а начальник охраны много лет рассказывал эту историю за пределами больницы, только уже как пример собственного чувства юмора. Но в этот день Забодалов не был мокрый. Он был свежезамороженный. Поэтому и написал «свежезамороженный».

Все время, пока шла запись в книгу прихода, Тетямаша стояла посреди своей каморки, и быстро моргая, периодически открывала рот. Забодалов сначала попытался проделать то же самое, но потом, как бы обо всем догадавшись, серьезно сказал:

– Знаю. Вам в народном театре поручили роль умирающей рыбки. Далеко пойдете. О-о-очень натурально получается.

– Апчхи, – ответила Тетямаша.

– Всего-то навсего, – разочарованно пропел Забодалов, – а я-то думал… Кстати, американские насморкологи настоятельно рекомендуют при чихании блокировать все возможные пути выхода воздуха, для создания дополнительного давления, поэтому в следующий раз, когда соберетесь чихать, сядьте на стул, закройте глаза и заткните уши.

Когда до Тетимаши дошел смысл рекомендаций насморкологов, она укоризненно покачала головой и сказала:

– Хороший ты человек, Забодалов, только вредный. Лучше скажи, что с насморком делать? Еще целый день сидеть, а он… – и она начала опять беспомощно дрожать нижней губой, шумно вдыхая и выдыхая воздух.

Забодалов подпер подбородок рукой и стал покачивать головой в такт Тетимашиным вдохам. Нет, определенно, искусство понесло большую утрату… правда, вахтерство приобрело неоценимого «Ворошиловского стрелка». Наверное, уже пора решить, что важнее для народного хозяйства – артист или снайпер. После того как она пять раз пальнула в него из табельного пистолета, он очень любил лишний раз об этом напомнить. Все это время Тетямаша глубоко вдыхала носом воздух и судорожно махала перед собой кистями рук, как курица крыльями перед дальним перелетом.

– Апчхи, – наконец сказала она.

– Будьте здоровы, Тетямаша Николаевна, – уважительно сказал Забодалов. – Если хотите, продиктую самый эффективный способ лечения насморка. Поможет раз и навсегда. Надо намазать указательный и средний палец правой руки вазелином и как можно дальше засунуть в нос…

– Погоди, возьму, чем записать, – перебила его Тетямаша, видно ей понравилось серьезное и обстоятельное начало.

– …А указательный и средний палец левой руки, – продолжал Забодалов, – надо сунуть в розетку.

Все это произносилось совершенно серьезным тоном с учительской интонацией, используемой педагогами при чтении диктанта ученикам плохо успевающего класса.

– Ну ты… апчхи… совсем… апчхи…

– И не стоит меня благодарить. Помощь чихающему на все ближнему – святая обязанность каждого электрика, работающего в медицинском учреждении, – декламировал Забодалов театрально кланяясь и медленно пятясь к выходу. Он уже успел немного согреться, и тридцать пять шагов до подсобки не казались такими ужасными.

Рабочее место встретило его полумраком сорокаваттной лампочки в металлическом сетчатом абажуре, запахом пыли и старых картонных коробок. Кроме электрика, подсобкой никто не пользовался, поэтому все отвертки, лампочки, куски провода, кусачки и вся прочая электрическая чепуха валялась где попало, создавая видимость очень активного действа. Забодалов прикрыл за собой дверь, проверил, работает ли местный телефон, и уселся в старое стоматологическое кресло. Теперь можно было окончательно согреться и прикинуть, чем сегодня заняться. День представляет собой вместилище разных событий, происходящих между утренним открыванием глаз, и вечерним их закрыванием, и надо было расставить предполагаемые действия в логически обоснованную цепочку, где каждое звено имеет свое начало и обязательно завершение, подчинив все главному жизненному принципу: никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать послезавтра, и не берись за то, что не закончишь до вечера. Это началось с популярной передачи из далекого детства: черно-белый телевизор, из которого странный, похожий на клоуна профессор с маленькими сверлящими глазами рассказывал дошкольнику Забодалову про то, что есть существа, которые живут всего один день и успевают за это время родиться, вырасти, завести детей, состариться и умереть. В один день помещается целая жизнь! Это так поразило детское воображение Забодалова, что он стал превращать каждое утреннее пробуждение в маленькое рождение, а вечернее засыпание в маленькую смерть. Но безобидная на вид детская игра переросла со временем в большую проблему, которая, как считал Забодалов, делала абсурдным его существование в обычном человеческом измерении, потому что не давала браться за то, что не удастся закончить до вечера. Сильнее всего из-за этого страдало чтение – окончание большинства историй приходилось узнавать из случайных разговоров или из кино. Постоянные ситуации, когда уложиться в один день просто немыслимо, сначала нервировали и создавали массу бытовых трудностей: горы недочитанных книг, недоделанных шкафов, недоприбитых плинтусов и ворох более мелких недорешенных дел затрудняли передвижение по небольшой квартире и в один прекрасный момент все недоделанное и недочитанное просто было выброшено или роздано.

Активная жизненная позиция, долго формировавшаяся плакатами, лозунгами и различными видами собраний была отметена в сторону и на ее место пришла так нелюбимая руководителями всех мастей и калибров пассивная созерцательность.

Проблема была еще и в том, что если все-таки приходилось перенести что-то на другой день, то продолжение начатого вчера всегда требовало огромных волевых усилий и почти всегда кончалось полным крахом. Именно это обстоятельство не позволило Забодалову применить свои неоспоримые интеллектуальные способности для получения хорошего образования и продвижения по карьерной лестнице. Когда стало понятно, что на том и на другом можно поставить крест, решение пришло само собой и превратило депрессивную и бесперспективную ситуацию в то, о чем Забодалов не жалел никогда в жизни. Он стал создавать свой мир, открывая собственные законы, причинно-следственные связи, физику, химию, историю, диктуя окружающему свою трактовку всех явлений и событий. Делалось все это шепотом или вообще молча и всегда очень ненавязчиво, поэтому мироздание и, в частности, окружающие Забодалова люди от его вселенского законотворчества почти не страдали. Вот и сейчас, развалившись в кресле, непризнанный творец вяло пытался определить причину существования хамского и негативного в людях, вспоминая противную тетку из трамвая и самокритично стыдя себя за издевательское по отношению к ней поведение. Одновременно шла вялая борьба с традиционно наступающей после оттаивания мозгов Сонливостью. Сонливость брала верх, и вот уже капля слюны выкатилась из угла открытого рта, и противно щекоча кожу подбородка, покатилась на рубашку. Вот уже и Лень, соратница и вдохновительница Сонливости, обняла за плечи и приставила пластилиновый пистолет к виску. Шевелиться нельзя. Можно только дышать. И спать.

Вялое дзыньканье вывело Забодалова из любимого состояния утреннего досыпания. Он нехотя открыл глаза, смахнул рукой ползущую по подбородку каплю, выдохнул, как перед рюмкой водки, и, не вставая с кресла, снял телефонную трубку.

– Извините, одну секундочку, только паяльник положу, – сказал бодро Забодалов, после чего снова закрыл глаза и стал вяло шевелить ногой валяющиеся на полу железяки, создавая шумовое подтверждение своей бурной деятельности.

Через две минуты он опять открыл глаза, подтолкнул со стола банку с шариками, которая со страшным грохотом упала на кафельный пол, громко сказал «ой» и поднес телефонную трубку к уху.

– Извините, – еще раз сказал Забодалов совершенно неизвиняющимся тоном намекая на то, что на том конце провода должно стать стыдно за то, что оторвали от дел такого занятого человека.

– Нет, это вы меня извините, Забодалов, это доктор Богданова.

Теперь стало стыдно Забодалову. Он вспомнил утренний талон на прием, который спас его от многих неприятностей. И вообще, с этой женщиной все было очень непросто.

– Ну что вы, что вы, – Забодалов попытался как можно быстрее выбраться из паутины взаимных извинений и перейти к делу, – моя обязанность бесперебойно снабжать электричеством всех сотрудников, а у вас оно, наверное, кончилось?

Шутка прозвучала глупо и неуместно, и настроение, без того невеселое, совсем скисло.

– А! – ударил себя по лбу Забодалов. – Я ведь еще на прошлой неделе обещал вам лампочку вставить. Сегодня обязательно к вам зайду и с удовольствием вставлю.

Повисла неуютная пауза, во время которой Забодалов мысленно проклинал многозначность велик-могучего русского языка и разные его сленговые интерпретации, которые могут из любой безобидной фразы сделать пошлый намек. Но, к счастью, Богданова совершенно спокойно ответила:

– Не беспокойтесь, Адам, лампочка сама собой исправилась и все работает нормально. Я хочу с вами поговорить, если можете, зайдите ко мне в кабинет после приема, часа в два, сможете?

– Сейчас, – сказал Забодалов, пытаясь сохранить спокойствие в голосе, – мне надо посмотреть заявки.

Он прикрыл ладонью трубку и постучал ею по голове. Затем тяжело вздохнул, пошелестел страницами старого журнала «Рыболов-спортсмен» и стараясь быть максимально сдержанным сказал:

– Да, конечно, после обеда обязательно зайду.

– До свидания. До встречи, – ответила Богданова и повесила трубку.

* * *

Суета закончилась. В подсобке снова наступила изначальная тишина, которую теперь не нарушало даже похрапывание Забодалова, все это время сидевшего в кресле. Только сейчас он сидел с открытыми глазами, и по лицу было видно, что тот, кому оно принадлежит, чем-то сильно озабочен. Все дело было, конечно, в предстоящем визите к Богдановой и в том, что она опять назвала его Адамом, а Забодалов ненавидел свое имя и всегда представлялся только по фамилии. Все знакомые легко принимали его каприз, то ли потому, что им нравилась фамилия Забодалов, то ли потому, что называть его Адамом или тем более Адамом Петровичем у них просто не поворачивался язык. Тот же, кто все-таки пытался использовать при общении имя и отчество, попадали под такой град издевательских замечаний, что либо сразу переходили на фамилию, либо просто обходили Забодалова стороной. Но когда Богданова впервые назвала его Адамом, он потерял дар речи и на мгновенье стал обожать свое имя. Она произнесла его так естественно и нежно, как будто делала это всю жизнь, каждый день, каждый час. Впервые Забодалову захотелось встать перед женщиной на колени, прижать ее ладони к своей небритой физиономии и стоять так до конца рабочего дня. Но когда вечная саркастическая улыбка уже сползла с лица, и он готов был протянуть к ней руки, с заоблачных высот забодаловского разума, недостижимых пока даже для него самого, слетели всегда мудрые и рассудительные, знающие все про все Голоса.

Помимо навязчивой игры в однодневно проживаемую жизнь, Голоса были второй серьезной странностью и проблемой Забодалова, которую он старательно скрывал от всех окружающих. Их было два. Тот, который появился первым, был явно постарше и говорил так, как будто он преподавал Закон Божий в приходской школе. Второй, помоложе, появился недавно и говорил как завсегдатай пивнухи под кодовым названием «Заветы Е. Б. Н.», куда часто наведывались все работники больницы. Со временем первый голос вещать почти перестал, а второй довольно активно вторгался в жизнь Забодалова.

Даже выбор места работы, повергший в шок всех родных и знакомых, был связан с тем, что, зная серьезность такой психической болячки, Забодалов хотел сам, никого не посвящая в свою тайну, выяснить как можно больше о самом заболевании и посмотреть на людей, им страдающих. А где это лучше всего сделать, не привлекая внимания, как не в психушке? И вот, проработав несколько лет в окружении совсем больных, не совсем больных, совсем не больных и почти здоровых, он понял, что либо он здоровее всех самых здоровых, включая психиатров, либо его случай единственный и неповторимый в мировой практике. К Голосам, а вернее даже к Голосу, который изредка приставал с умными советами, Забодалов стал относиться как к старому занудному соседу по коммуналке, а последнее время даже научился избавляться от назойливых нравоучений, быстро забивая голову решением какой-нибудь необычной задачи.

Но в тот момент, когда Богданова назвала его Адамом, он еще не умел убавлять звук, и Голос абсолютно железной логикой и многочисленными примерами из жизни задушил на корню так неожиданно и робко распускающий свой первый листок романтический порыв. Особенно подействовало на него упоминание старого приятеля, от которого после десяти лет совместной жизни ушла жена. На глазах у Забодалова красиво начавшаяся со слов о любви история со временем съехала на слова о хозяйстве, ремонте, регулярном питании, удовлетворенности в половой жизни, а кончилось все тем, что когда-то страстно влюбленная нашла себе заведующего хозяйством достойного размера и темперамента и радостно рассказывала всем о многочисленных недостатках своего когда-то возлюбленного, отделяя последнюю фалангу мизинца большим пальцем и смачно пропевая букву «у», говорила: «Таку-у-у-у-усенький». Голос во всех красках расписал эту ситуацию и предложил Забодалову представить доктора Богданову, бегающую по больнице и обсуждающую с медсестрами… И несмотря на то, что тогда за счет мобилизации остатков железной воли удалось вернуть дар речи и пролепетать какую-то чушь про срочный вызов для прочистки Главного Рубильника, Забодалов испытывал трепетное чувство всякий раз, когда встречал ее взгляд в коридоре или стоял рядом в лифте или в очереди в буфете. Он долго рылся в своей голове, пытаясь найти этому ощущению какое-нибудь соответствие в русском языке, но безрезультатно. Единственное, что приходило ему на ум, это почему-то ощущение океана. Всего один раз в жизни ему удалось добраться до этой стихии. Он простоял на обрывистом берегу целый день и, казалось, готов был стоять всю жизнь, но появился Голос и с патетической интонацией пропел, что пора уходить, что впереди слишком много важных дел. Каких именно, Забодалов не понял, но послушался и ушел, и больше никогда не возвращался к океану. Но это ощущение пребывания на краю океанской бесконечности появлялось всякий раз, когда Богданова оказывалась рядом. Она была океаном, и в океан можно было броситься. И утонуть. Но в океане утонуть не страшно. Утонуть страшно в луже или в болоте. И даже не страшно, а обидно. А в океане не обидно. Он вечен. Становясь частью океана, приобщаешься к вечности. Такое, мягко говоря, странное ощущение женщины Забодалов испытывал только по отношению к доктору Богдановой. С остальными все было банально и просто, разве что он всегда старался ограничивать роман одним днем, или одним свиданием, потому что безумно боялся выдать свои так тщательно скрываемые секреты. Но никогда раньше Голос, все время пытавшийся уберечь Забодалова от поспешных решений и необдуманных поступков, не вторгался в сферу отношений с женщинами, поэтому его появление при первой встрече с Богдановой, удивило и насторожило, а прочитанная при этом лекция о возможных последствиях попытки впервые в жизни по-настоящему влюбиться просто выбила Забодалова из колеи. Он полностью отказался от каких-либо шагов и действий, которые могли быть истолкованы как намеки на установление отношений или даже простое заигрывание.

И вот теперь она опять назвала его Адамом и пригласила к себе в кабинет, причем не официально, даже не пытаясь замаскироваться ввинчиванием какой-нибудь нестандартной лампочки. Забодалову раньше намекали, что она то замолкает невпопад при его появлении, то начинает слишком суетиться… Но все подобные разговоры Адам довольно резко пресекал, а когда терапевт Рейкин, долго и безрезультатно отплясывавший вокруг Богдановой, из ревности, а скорее из глупости сочинил идиотский стишок: «Скажи, Богданова Людмила, зачем ты лампочку разбила? Она молчит, не отвечает и об электрике мечтает», Забодалов позаимствовал у приятеля в зоопарке живого скунса и, подобрав ключи, посадил его на час в новую рейкинскую машину. После этого Рейкину стало не до стихотворчества, так как он все свое свободное время искал в машине сдохшую, по его мнению, мышь. При этом он так вонял смесью скунса и разных дезодорантов, что психи стали принимать его за своего и не хотели показывать язык и говорить «а-а-а-а».

* * *

Задумчивый Забодалов сидел в старом стоматологическом кресле и внимательно следил за тем, как секундная стрелка бесшумных электрических часов неумолимо нарезает минуты, оставшиеся на решение самого популярного вопроса всех исторических хит-парадов всех времен и народов: Что делать?

### Глава 2

> Много коротких безумств – это называется у вас любовью. И ваш брак, как одна длинная глупость, кладет конец многим коротким безумствам.

> Так говорил Заратустра

> Женщина в жизни должна быть одна, но прийти к ней можно только через многих.

> Так думал Забодалов

Психиатр Людмила Георгиевна Богданова не была создана для психиатрии и для медицины вообще. Тот, кто впервые видел ее без белого докторского халата, мог предположить, что она либо преподает аэробику, либо ходит в цирке по канату, и это соответствовало ее облику, хоть и было далеко от действительности. Когда-то балетная школа и художественная гимнастика создали гармонию линий и пропорций, которую, независимо от вкусов и пристрастий воспевали в своих твореньях величайшие художники во все времена. Ее грация производила впечатление не только на ценителей классической женской красоты, но даже на самых буйных обитателей больницы действовала гипнотически. В присутствии доктора Богдановой больные на голову граждане замолкали и беспрекословно делали все, что от них требовалось. Но в ранней юности будущая доктор Богданова никогда не собиралась связывать свою судьбу с балетом или со спортом и тем более с медициной. Все думали, что она пойдет по чисто гуманитарной дорожке и займется историей, филологией или, скорее всего, юриспруденцией. А судьба обошлась с ней довольно странно, послав сразу после окончания школы молодого интересного студента медика, собирающегося стать вторым Фрейдом или Юнгом. Этот юноша и предопределил судьбу несостоявшегося адвоката Богдановой, уговорив ее заняться медициной и став на ближайшие десять лет ее мужем. Но, как это часто бывает, юношеские амбиции разбились о нерешенные бытовые проблемы, до Фрейда с Юнгом дотянуться не удалось, как не удалось пролепетать в науке хоть что-то внятное и разумное, и несмотря на то, что кандидатская и была защищена, она представляла собой абсолютно безжизненную гипотезу, тонущую в океане пустой терминологической трескотни. Неоправданные ожидания плохо сказались на характере, появился комплекс непризнанного гения, он разругался со всеми старыми друзьями, завел новых, которые были поглупее и могли еще слушать его псевдонаучную болтовню, основанную на интересных догадках студенческой поры. Она достойно несла свой крест, не жалуясь и не стремясь изменить что-то в своей жизни, пытаясь всячески поддержать человека, с которым когда-то решила связать свою судьбу, и стараясь не задумываться над возможной ошибочностью сделанного выбора. Даже написала за него две статьи, которые имели большой успех, что полностью вывело его из себя. Он нашел молодую глупую медсестру, сначала пропадал с ней целыми днями, а потом и совсем ушел из дома. Детей у них не было, и развод не создал больших трудностей. На следующий после развода день они поняли, что, в действительности, все это время были совершенно чужими людьми, а через пару лет уже даже не вспоминали о прожитых вместе годах, а воспринимали их как время, проведенное с кем-то в одной квартире.

Сразу после развода вокруг Богдановой появилось несколько шмелевидных кавалеров, деловито жужжащих, подергивающих толстыми пузиками и наперебой рассказывающих о своем все улучшающемся материальном положении, здоровье, лучезарных перспективах и так далее. Ей они говорили, что ценят ее за ум и обаяние, и что быть рядом с такой женщиной для них большое счастье. По поводу обаяния все было понятно, а вот что касается ума… Сначала Богданова никак не могла понять, что они имеют в виду. Но потом она провела ряд незаметных экспериментов над своими воздыхателями и поняла, что ее ум для них заключается в том, что она сразу и безошибочно определяет то, что они хотят от нее услышать. Это даже превратилось в маленькую игру по дрессировке самодовольных зверьков при помощи ключевых слов и жестов. Все, начиная с доминантного самца в стае бабуинов и кончая любителем садово-огородной тематики, охотно демонстрировали выработанные опытной рукой профессионала рефлексы и при этом были безмерно счастливы. Но даже несмотря на то, что трое из них были не женаты, двое уже подали на развод, а остальные собирались разводиться, она отказала всем, повергнув в шок своих подруг и еще больше убедившись в своей правоте после прослушивания их чистосердечных наставлений по поводу различных способов достижения женского счастья. Полный перечень всего, для чего может понадобиться мужчина, начиная с создания уютного гнездышка со звонкоголосыми птенчиками до использования в качестве вибратора, не требующего замены батареек, сердобольные подруги пытались привести в качестве аргумента для выбора одного, пусть не идеального, но и далеко не самого плохого спутника жизни. В итоге, чтобы не заразиться среднестатистической глупостью, с большинством подруг пришлось расстаться. Она хотела общаться только с теми, кому было совершенно все равно, как и с кем она живет, и вообще хотелось оставить все разговоры на тему отношений с мужчинами. Но таких равнодушных среди ее подруг не оказалось, и она осталась наедине с работой и музыкой, которая заполняла все ее оставшееся пространство и время. От миллионов других одиноких женщин ее отличало только то, что она никак не пыталась устроить свою повседневность, потому что знала наверняка, что скоро произойдет главное событие ее жизни, и что именно тогда ей придется определить свою судьбу. И это ей сообщила собака. Да, самая нелепая дворняга, которую только можно представить, подошла к психиатру Богдановой, когда она возвращалась после развода домой, и тихо, но очень уверенно сказала:

– Если хочешь знать, что будет дальше, купи мне триста грамм «Докторской» колбасы. И еще большой пакет еды для немолодых собак с разными полезными добавками. И еще хорошо бы переночевать в тепле, а то ночи уже холодные.

Будучи хорошим специалистом в своей области, доктор Богданова списала все на стрессовое состояние и усталость после развода, но пожалела этого Квазимоду животного мира и взяла его к себе, купив еще мягкую подстилку для спанья, способную сделать счастливой любую, даже самую привередливую собачку королевских кровей. Зайдя домой и по-хозяйски осмотревшись в квартире, пока еще безымянный пес, громко чавкая, слопал триста грамм «Докторской», затем деловито обнюхал положенную в прихожей импортную подстилку, саркастически хмыкнул, сказал «спокойной ночи» и пошел в спальню, где, улегшись поудобней на подушках, стал заниматься традиционным собачьим чесанием, лизанием и отловом, по всей видимости, многочисленных блох. Услышав вежливое «спокойной ночи» и увидев, что ее кровать уже занята, Богданова налила себе вина и села на диван, пытаясь мобилизовать все свои знания для рационального объяснения происходящего.

– Кстати, во дворе меня прозвали Дарвин, – донеслось из спальни.

– А меня зовут Людмила, – вежливо ответила она и, глубоко вздохнув, добавила: – И почему это со мной произошло?

– Потом узнаешь, – опять донеслось из спальни.

Она залпом выпила бокал вина и налила еще.

Утром доктор Богданова проснулась, сидя на диване с пустой бутылкой в одной и бокалом в другой руке. Новый жилец сидел перед ней и внимательно рассматривал этикетку на бутылке, которую она держала.

– Доброе утро, господин Дарвин, – на всякий случай сказала Богданова, надеясь, что вчерашнее происшествие – это только слуховая галлюцинация.

Дарвин встал и дружелюбно завилял хвостом. Потом они позавтракали в абсолютной тишине после чего он подошел к двери и на чистом собачьем языке сказал:

– Гав.

– Простите, что вы сказали? – еще не веря своему счастью, пролепетала Богданова.

– Гав, – повторил Дарвин и царапнул лапой по двери.

– Вы, наверно, на улицу, хотите погулять, так сказать пройтись… – понимающим тоном сказала Людмила, опасаясь услышать в ответ. – Ну это и ежу понятно, куда и зачем мне надо.

Но Дарвин промолчал, только внимательно посмотрел на нее, и в его глазах она прочитала все то, о чем только что подумала.

Первые месяцы пребывания Дарвина в квартире прошли совершенно спокойно. Каждое утро Людмила выпускала его во двор, а сама шла на работу, а на обратном пути Дарвин встречал ее у подъезда, и они шли ужинать. За все время, прошедшее со дня их знакомства, он не проронил больше ни слова, и она совсем успокоилась, объяснив себе механизм и причины странных слуховых галлюцинаций. И хотя в доме с появлением собаки прибавилось забот, доктор Богданова была очень рада такому новшеству в своей жизни. Правда, некоторые моменты в поведении Дарвина настораживали ее. Например, он всегда очень внимательно и с явным удовольствием слушал классическую музыку, иногда довольно правдоподобно дирижируя хвостом. Это противоречило всему, что говорили в институте на зоопсихологии, и она даже подумывала о написании статьи о музыкальных способностях Дарвина, но побоялась, что в результате с ним начнут проводить какие-нибудь опыты или вообще заберут у нее во имя науки. Второй особенностью Дарвина было то, что он очень интересовался самой Людмилой. Стоило ей начать переодеваться, он бросал все свои собачьи дела и, выглядывая откуда-нибудь, внимательно ее рассматривал, а когда она шла в ванную, он, как камбала, расплющивался по полу и пытался заглянуть в щель под дверью. Один раз ему даже удалось повернуть зубами круглую дверную ручку, но Людмила уже стояла в халате с намотанным на голову полотенцем. Он досадливо фыркнул и пошел на свою подстилку, что-то бормоча себе под нос. Зная такую особенность поведения Дарвина, Людмила всегда выставляла его из спальни и из ванной, но один раз, когда внезапно зазвонил телефон, она, забыв про назойливого барбоса, прибежала в комнату в одних шлепанцах с полотенцем в руках. Добежав до телефона и схватив трубку, она увидела довольную физиономию Дарвина, который сидел напротив, развалившись в кресле, и улыбался своей собачьей улыбкой. Людмила со злостью бросила телефон, даже не узнав, кто звонил.

– И не стыдно? – задала она риторический вопрос, заворачиваясь в большое махровое полотенце и думая, как бы отомстить добившемуся своего наглому животному.

– Нисколько не стыдно. Даже наоборот, очень рад за тебя, – совершенно конкретно ответило наглое животное, зевнуло, начало чесать задней лапой за ухом и добавило – потому что помывка тела и другие гигиенические процедуры – залог долгой и счастливой жизни.

«Все кончено», – сказала себе Богданова. Речь Дарвина произвела на нее сильное впечатление. Особенно слова «гигиенические процедуры» в устах собаки звучали как приговор к принудительному лечению и запрету далее заниматься психиатрией. Эти слова всегда ассоциировалось у Людмилы со стройным рядом упитанных женщин в зеленых халатах с красным крестом на рукаве и противогазом через плечо, проверяющих чистоту рук у выходивших из общественных туалетов граждан, а когда Дарвин закончил свою речь, все эти плакатные санитарки вдруг окружили ее и стали на перебой требовать справку о психическом здоровье. Все вокруг стало мягким и покачнулось…

Она очнулась от того, что волосы, беспорядочно разбросанные по плечам и груди, щекотали кожу, шевелясь от легкого движения воздуха, создаваемого стоящим перед ней вентилятором.

– Это вы сами его принесли и включили? – спросила она сидящего рядом Дарвина.

– Нет, слесаря вызывал, – ответил пес, явно обрадовавшись тому, что она пришла в себя. – Пожалуйста, не падай больше в обморок, это меня нервирует.

Осмотревшись по сторонам, Людмила поняла, что по-прежнему находится в своей квартире и ничего страшного с ней не произошло, кроме того, что из мира, где все было понятно объяснимо и предсказуемо, она попала в мир говорящих собак, которые обладают определенным чувством юмора и даже, не читая инструкции, могут пользоваться электроприборами. И жизнь в этом новом для себя мире она начала с того, что поправила немного сбившееся махровое полотенце и строгим официальным голосом сказала:

– Господин Дарвин, перестаньте мне тыкать, мы с шампанского на брудершафт не пили!

– А я вообще не пью, – неожиданно стал оправдываться Дарвин, – и на самом деле я бы рад, но понимаешь, не положено мне тебя на Вы называть.

– Кем это не положено?! Это что значит, – завелась, уже полностью придя в себя, Богданова, – что есть еще главный говорящий барбос, который откусит вам хвост, если вы проявите самую элементарную вежливость по отношению к женщине и будете называть меня на Вы?

– И вовсе не барбос, и ничего он мне не откусит, – опять неуклюже попытался оправдаться Дарвин. – И вообще, – он перешел на строгий повелительный тон, – прекрати здесь кипеть свой разум возмущенный. Твое главное дело сидеть и слушать, что я сейчас скажу.

Последняя фраза прозвучала очень убедительно, и Людмила спокойно прилегла на диван, поудобней расположившись на подушках и положив одну руку за голову.

– О-о-о да-а-а-а, – пропел Дарвин, как будто увидел что-то давно ожидаемое, но никогда ранее не виденное. – Ну, приступим к самому важному, объясняющему, почему ты здесь, а главное, почему я здесь. Но сначала, как человек научно грамотный, ты должна безоговорочно принять новую аксиоматику своего существования, иначе тебе просто конец.

– Что-то у вас не очень богатый выбор вариантов, но я согласна, – ответила Людмила, включив все свое обаяние и пытаясь смягчить ставшего таким суровым Дарвина.

Заметив это, Дарвин на секунду скорчил умилительную рожу и сразу опять стал серьезным и сосредоточенным.

– Итак, аксиома номер раз: ты не сошла с ума, и все, что ты видишь и слышишь – реально и не является результатом больного воображения. Аксиома номер два…

– А сколько всего? – перебила его Богданова, пытаясь хоть немного сбить спесь с грубияна, не желающего называть ее на Вы.

– Вообще, Вселенская, только одна, – без тени смущения заявил Дарвин, – вторую я придумал сам… но для твоей же пользы.

– Хорошо, огласите, пожалуйста, результат своего законотворчества.

– Аксиома номер вторая, – торжественно произнес Дарвин, встав на задние лапы и скрестив передние на груди. – Я тебе, бл… не задрипанный собак, бл… я тебе е… на самом деле…

– Послушайте, незадрипанный собак, где вы учились говорить? – опять перебила его Богданова. – Если не хотите называть меня на Вы, то по крайней мере следите за культурой своей речи, если вы вообще понимаете, что это такое.

– А ты что думаешь, – возмутился оскорбленный Дарвин, – такой мордой можно разговаривать пятистопным ямбом с гекзаметром во второй октаве?

По глазам было видно, что он знает, что сказал сейчас страшную чушь, но упоминание ямба и гекзаметра явно подействовало на Богданову успокаивающе, и она извиняюще наклонила голову, предлагая Дарвину продолжить.

– Я не блохастый canis lupus familiaris, – гордо сказал он и сделал многозначительную паузу, – я ангел, который пришел, чтобы привести тебя ко вратам судьбы твоей. И если ты готова принять это сердцем и разумом, положи правую руку на лоб, а левую на живот…

– А живот-то тут при чем? – опять возмутилась Богданова, все еще воспринимая ситуацию как странную, неизвестно кем и зачем затеянную игру.

– Делай, что тебе говорят, – прорычал уже не на шутку рассерженный Дарвин.

– Хорошо, – и она встала с дивана, расположив руки, как он требовал.

– На живот, а не на полотенце, – приказным тоном опять прорычал новоявленный ангел и показал клыки.

– Еще чего?! М-м-маньяк, – уже испуганно проговорила Богданова, но все-таки сделала, что он просил, и бросила полотенце на диван.

– Правую на лоб, – рявкнул Дарвин.

Людмила начала беспорядочно менять руки, но не могла вспомнить, где право, где лево, и, окончательно запутавшись, закрыла ладонями лицо и заплакала. Проплакав минуту и поняв, что вокруг ничего не происходит, Людмила с опаской опустила руки и увидела, что только что грозно рычащий тиран сидит перед вентилятором и пытается своей неуклюжей лапой переключить скорость вращения. Догадавшись по прекратившимся всхлипываниям, что она уже в порядке, пес бросил взгляд в ее сторону и опять вернулся к своему вентилятору.

– Можешь одеваться, – сказал он после короткой паузы тоном, каким говорят врачи своим пациентам после осмотра.

– И это все, что я должна была услышать и узнать от посетившего меня ангела? – искренне удивилась Богданова. – Кстати, как вас на самом деле зовут? Мне кажется, имя Дарвин вполне годится только для собаки или для обезьяны, но не для ангела.

– Правильно соображаешь, – опять съехал на вульгарный тон хвостатый небожитель, – но ангелу-хранителю имени не положено, и…

– Так вы мой ангел-хранитель?! – забыв про все, радостно захлопала в ладоши и запрыгала на месте Богданова.

– Во-первых, не дергайся, во-вторых, не твой, – довольно грубо, но снисходительно осадил ее бывший Дарвин.

– А где же мой?

– На курсах повышения квалификации, и я пока буду вместо него.

– А вы тогда чей же?

– О-о-о, – сказал пес, выпрямившись и гордо подняв голову. – Я веду человека, который, возможно, станет твоей судьбой и даже, может быть, судьбой всего человечества.

– И как же вы его оставили и живете здесь, у меня? А вдруг…

– Спокойно, Маша, я Козловский…

– Дубровский, – мягко поправила его «Маша».

– Мы, хранители, можем одновременно находиться в разных местах, – гордо заявил Дарвин, пропустив мимо ушей Людмилино замечание.

– Это уже что-то из области квантовой механики, – восторженно прошептала бывшая отличница по физике доктор Богданова, глядя, как состоящее, по всей видимости, из чистых квантов и кварков существо пытается укусить блоху, вероятно бегающую по его пузу. – И пожалуйста, перестаньте чесаться, я ведь вам купила самое хорошее средство от блох и ошейник от разных паразитов – немного раздраженно добавила она.

– Так-то оно так, – согласился Дарвин, – это просто фантомные боли. Ты же докторша, должна понимать, что когда больному руку целиком оттяпывают, ему иногда кажется, что у него на этой руке пальцы болят. А меня эти дармоеды, пока я на улице жил, совсем изжевали. У них ведь завтрак плавно переходит в обед, а обед в ужин, поэтому мне все время кажется, что они решили немного перекусить между главными блюдами.

– Ну ладно, бог с ними, с блохами, – махнула рукой Людмила, – все-таки, пожалуйста, я вас очень прошу, объясните мне, что и зачем здесь происходит, пожа-а-а-алуйста, – жалобно попросила она, сложив молитвенно руки на груди и театрально закатив глаза.

– Хорошо, уговорила, – сжалился квантовый Козловский-Дубровский, – только халат надень, а то замерзнешь.

Только сейчас Людмила вспомнила, что стоит посередине комнаты в одних шлепанцах, и, уже не суетясь, царственно проследовала в ванную.

– Богиня, – с восторгом и гордостью пробормотал ей вслед ценитель женской красоты.

Когда она вернулась в комнату, ангел, все еще в собачьем облике, наконец подцепил на зуб воображаемую блоху и пребывал в хорошем настроении.

– Поставь-ка музыку, – сказал он, – лучше всего что-нибудь в стиле раннего барокко, я от него улетаю, особенно это адажио Джадзотто…

– А я его даже не слышала, – честно призналась Людмила.

– Да слышала, только вы его по-другому называете, но это не важно. А знаешь, – вдруг разоткровенничался Дарвин, – если ангела запереть в комнате с видом на помойку и включить по телевизору концерт звезд современной эстрады, то ангел скукожится.

– А я думала, что ангелы не умирают, – искренне удивилась Богданова.

– Я сказал скукожится, а не окочурится, – немного раздраженно уточнил он, акцентированно проговорив оба понятия. – Скукоживание – это процесс превращения ангела во что-то наподобие стручка, при этом его всегда можно откачать, показав что-нибудь красивое или включив музыку. А окочуривание… – он вздохнул и сделал паузу. – Это уже по вашей части. Ладно, хватит мазать манной кашей, пора тебя просветить. Только обещай…

– Я согласна, а руки как держать? – заторопилась Богданова. Она вскочила с дивана и начала развязывать пояс халата.

– Халат на место, руки в карманы, на диван сесть, рот закрыть, – по-сержантски скомандовал поклонник раннего барокко. – В правом кармане печенину чуешь? – моментально сменив солдафонский тон на заигрывающий поинтересовался он.

– Да, – робко ответила Богданова, нащупав в правом кармане халата овсяное печенье.

– Ну, давай сюда, это поможет мне окультурить предстоящее выступление.

Быстро съев печенье, он опять строго посмотрел на Людмилу, а потом на карман халата. Богданова отрицательно покачала головой.

– Ну ладно, тогда начнем. От тебя требуется: раз – молчать, два – верить каждому моему слову, три – вопросы потом, и только не касающиеся того, что я сейчас скажу, понятно?

– Согласна, – ответила Богданова.

– Понятно?!! – он повысил голос.

– Понятно…

– То-то же. Итак, вся эта хе… е… ну, как ее там, а, ситуация, тьфу… Одну минуту, – извинился он и, глубоко вздохнув, напрягся, как бодибилдер на соревнованиях. Глаза его засветились странным синим светом, он откашлялся и начал опять: – Ты, рожденная человеком и от человека, на самом деле являешься первой женщиной, не рожденной, но сделанной из ребра Адамова. Ибо первородство не является телесным состоянием в том времени, которого ты пока не знаешь, где прошлое, настоящее и будущее могут существовать сейчас, как один твой вздох. И все, что происходило с тобой последнее время, результат того, что я должен был в этом удостовериться. Единственное, что сейчас отличает тебя от других женщин, это то, что у тебя нет пупка.

– Ну, вообще-то, он у меня есть… – положив руку на живот, робко запротестовала Богданова.

– Молчать! – рявкнул ангел. – То, что ты когда-то сделала пластическую операцию, меня не волнует. Его у тебя нет!

Способность увидеть наличие удачно проведенной пластики и осведомленность бывшей дворняжки, пусть даже спустившейся с небес, о таких подробностях ее прошлой жизни, поразила Людмилу. Она открыла рот и утвердительно закивала головой.

– Рот закрыть! – последовала команда. – И второе, наверное, самое главное. Войдя в новый для тебя мир, ты должна беспрекословно подчиняться всем моим указаниям и не пытаться проявлять инициативу, способную изменить предопределенный судьбой ход событий. В итоге ты встретишь своего Адама перед вратами, ведущими в Вечность, и будет в руках его звезда, и свет надежды будет нести он людям. И потом, если удастся ему совершить начертанное судьбой и дойти до края сущего, то там, стоя на грани Всего и Ничего, решите вы с ним свою судьбу и судьбу всех сейчас живущих и еще не рожденных, так много будет зависеть от вас. А до того времени живи так, как жила раньше, и не пытайся ничего менять в своей жизни, пока я опять не приду к тебе, и не скажу: пора! А сколько времени до этого пройдет, не знает никто, даже… Но об этом тебе пока рано.

Хранитель тяжело вздохнул, запрыгнул в кресло и положил морду на мягкий подлокотник. Было видно, как тяжело ему дались эти несколько минут выступления.

– Вот и все, – сказал он после короткой паузы. – Сделай музыку погромче и отдохни.

– А я и не устала совсем, и если хотите что-нибудь рассказать про моего Адама, я готова слушать, я не устала.

– Во, женщина, – возмутился ангел, – сразу моего! Это не он твой, а ты его… то есть из ребра… а хотя сами разбирайтесь, кто чей, когда встретитесь. Кстати, не пей больше этого вина, которое было в первый день, помнишь? Довольно вредная гадость.

– Вы что, его пробовали?

– Я же сказал, что не пью, просто знаю про все, что сейчас существует, вернее, теперь уже про все, после того как рассмотрел твое пузо… пардон, живот… – И он, покачав головой нараспев добавил: – Не-е-ет, это не живот, это симфония… Так, теперь вопросы, только помнить пункт три моего предупреждения.

– Хорошо, а… за… на… где… ка… – сразу затараторила Людмила, постоянно замолкая, так как все вопросы, которые посыпались из нее, были связаны с тем, что она только что услышала.

– Хватит бекать и мекать, – перебил ангел. – Если вопросов нет, я пойду.

– Есть, есть! – сразу запротестовала Людмила. – Почему вы так долго молчали после первой встречи?

– Хороший вопрос, – одобрительно покачал головой хранитель. – Во-первых, усыплял твою бдительность, во-вторых, что языком зря молоть, ведь я не эта, как ее… я этот… Ну, короче, понимаешь, и в-третьих, как ты думаешь, легко ли из такой пасти говорить на членораздельном языке? – и он открыл свою крокодильскую пасть с большими желтыми зубами.

– Да-а-а, – закивала головой Богданова, – а почему просто в муху не превратиться и не полетать?

– У тебя тапки какого размера?

– Тридцать семь, а что?

– А в тридцать пятый влезешь?

– Ну, с трудом…

– А в тридцать второй? Это во-первых, а во-вторых, вспомни из школы, что видит муха своими глазами. Ты вся бы была как один ходячий пупок, да еще бы дихлофосом каким-нибудь брызнула. Лечись после этого целый год, а у меня дело особой важности. Еще вопросы?

– Скажите, а вы действительно знаете, что было, есть и будет?

– Вопрос трудный, но постараюсь объяснить доступно. О прошлом – все события, определившие ход вашей истории. А кто может знать, что отчебучит женщина, которая много лет занималась психиатрией, а потом узнала, что является первой женщиной, сделанной из ребра Адамова, и что ей светит скоро с ним повстречаться? Так что о будущем – только возможные варианты, которых, кстати, всегда бывает несколько…

– Значит, я его, может, не встречу?!! – не выдержала Богданова.

– А я разве не сказал? – искренне удивился ангел. – Все эти блохи ненасытные, всю память отъели, заразы. Ну, извини. Значит, так, либо – раз – встретишь, два – объешься нехорошей икры и окочуришься, либо – три – опять выйдешь замуж за кого-нибудь, и тебе будет не до этого…

– Что?!! – Людмила почувствовала, что у нее поднимается давление, температура, начинается нервная чесотка и по спине ползут мурашки размером с хорошего таракана.

– Я тебя сейчас… – и она направилась к шкафу, где стоял пылесос, которого, как она заметила, страшно боялся Дарвин.

Он сразу все понял и запричитал голосом, от которого бы растаяло любое женское сердце:

– Неужели ты можешь отдать на съедение этому монстру того, кто охраняет главного мужчину твоей жизни и хочет что бы вы с ним… – он на секунду замялся, подбирая слово, – …познакомились?!!

– Ну что мне делать? – уже почти плача, спросила Богданова, бросив шланг от пылесоса в угол комнаты.

– Во-первых, не ешь икру, во-вторых, сходи к психиатру, – съязвил ангел, видя, что пылесос ему больше не угрожает, – в-третьих…

– Прекратите свой идиотский счет! – взвизгнула Богданова и бросила в хранителя шлепанец, который попал в музыкальный центр и опять включил уже переставшую играть музыку.

– Скрипичный концерт номер два для дирижера с барабаном, – задумчиво сказал любитель раннего барокко, когда из динамиков зазвучала пятая симфония Бетховена. – Дело в том, что до этого я вел одного ученого физика-математика, при этом немца. Толковый был мужик, очень много знал, правда – ничего не понимал. А когда пришло время, он понял, что всю жизнь считал не то, и окочурился, даже шагу не сделал. А этот, теперешний, может, прилично пройдет. Кстати, замечание по поводу оцифровки пунктов считаю вполне справедливым, обещаю поправиться.

– Ну ладно, хватит, – ослабевшим голосом перебила его Богданова, – я уже так устала, что ничего не соображаю, мне кажется, я окочурюсь раньше, чем наступит этот день встречи, и даже раньше, чем я доберусь до бутерброда с икрой.

– И не мечтай так просто отделаться…

– Подождите, самый последний вопрос. А вы меня не обманываете?

Когда женщина в такой ситуации задает этот вопрос, она знает, что услышит в ответ. Но в этом ответе не важна ни логика, ни аргументация, она хочет почувствовать его сердцем. И если эта женщина – Ева, то обмануть ее можно, только если вы – Сатана.

– Ты умеешь летать? – спросил ангел, с жалостью глядя на Людмилу.

– Нет…

– А я не умею обманывать.

Он спрыгнул с кресла и подошел к двери.

– Я сейчас уйду, а этот бывший блошиный в дом вернется через пару часов. Ты уж его не выгоняй, он тебя очень любит. Да, и не пытайся задавать ему вопросы. Собаки говорить не умеют.

Он встал на задние лапы, ловко повернул зубами замок и вышел.

* * *

После того как за тем, кто называл себя хранителем, тихо закрылась входная дверь, Людмила просидела не двигаясь неизвестно сколько времени, пока не услышала робкое царапанье. Она сразу очнулась и бросилась в прихожую. Незапертая дверь медленно открылась. На пороге стоял Дарвин и смотрел на Людмилу умоляющим взглядом. «Ведь я же не виноват, что этот присоседившийся тип так нагло воспользовался моей собачьей личностью для достижения своих непонятных целей, – говорили его печальные глаза. – Но ведь я же не он, я гораздо лучше, и пупок твой мне совершенно до лампочки. И вообще, пусти обратно – не пожалеешь». Все это было написано на собачьей морде, которая не решалась войти в дом без приглашения, потому что рассчитывала не только на остатки большого пакета еды для немолодых собак, но в первую очередь на взаимную любовь, которую никакими пакетами не измерить, разве что докторской колбасой…

– Ну, проходи, не стой в дверях, – с трудом сдерживая улыбку сказала Людмила. – Только давай договоримся – чтобы я тебя лежащим в моей кровати не видела!

«Поддерживаю и одобряю», – подумал Дарвин, хотя и не понял, что она сказала. Но он понял главное – у него по-прежнему есть свой дом, своя миска с нарисованной вкусной косточкой, свой коврик и даже своя кровать, только когда никто не видит. А еще есть Она – самая умная, красивая и заботливая. И от нахлынувших эмоций Дарвин с такой силой завилял хвостом, что опрокинул на пол телефонный стол вместе с телефоном, стул и совершенно бесполезную, но очень красивую подставку для зонтов. Произведенные разрушения его нисколько не смутили, и он радостно зашагал на кухню проверять, все ли в порядке с миской. Людмила с улыбкой смотрела на абсолютно счастливое лохматое существо и думала о том, что, может быть, скоро и ее в жизни ждет большое-пребольшое счастье. «Вот только вилять будет не чем, – думала она, собирая остатки разлетевшегося вдребезги телефона, – и вообще, надо конкретней проанализировать всю полученную сегодня информацию и выжать из нее все, что можно. Главное – не отступать ни на шаг от аксиомы номер один, то есть от того, что все произошедшее реально и не является долгосрочной галлюцинацией. Ну, и от аксиомы номер два, конечно, – подумала она и посмотрела на Дарвина, проверяющего, не уменьшился ли объем миски за последние пару часов. – Но все размышления – завтра, а сегодня уже пора спать».

* * *

Проснувшаяся утром голова психиатра Богдановой лежала на подушке и не хотела открывать глаза. Мысли, как шарики в лототроне, прыгали, сталкивались и разлетались в разные стороны упорно не желая упорядочиваться. Нужно было во что бы то ни стало поймать хоть один и поставить его на полку. С остальными будет уже легче. А вот и первый, спасительный: вчера вечером закончилась суббота, значит, сегодня воскресенье, и можно было бы пролежать так целый день, но стоит ей пошевелиться, как Дарвин поймет, что она проснулась, и начнет намекать на то, что его пора выпускать во двор, поэтому пока лучше лежать не шевелясь и с закрытыми глазами. К тому же в таком положении удобней размышлять о вчерашних событиях. Возвращающееся из дремотного состояния сознание, с трудом ухватившись за тонкую логическую нить, пыталось в мельчайших подробностях восстановить разговоры минувшего вечера, но странный насосно-качающий звук мешал сосредоточиться, и для определения источника сопения пришлось все-таки приоткрыть один глаз. И хотя было совершенно очевидно, что храпеть в комнате может только Дарвин, оставалось непонятно, почему он звучит как в хороших стереонаушниках. Через приоткрытый глаз Людмила увидела прямо перед собой большую кожаную пуговицу дарвиновского носа и, решив, что он нагло улегся на ее кровать, от возмущения сразу проснулась, поднялась на локтях глубоко вдохнула, и уже была готова обрушить весь свой справедливый гнев на нарушителя конвенции. Но когда она увидела, что происходит на самом деле, вместо уже подготовленного «Во-о-о-н», раздался с трудом сдерживаемый смех. Дарвин не лежал на кровати и не нарушал никаких конвенций. Одной лапой он стоял на полу и вопреки законам гравитации парил над вожделенной кроватью, не касаясь ее поверхности. Вообще, состояние счастливости часто не соответствует реальному положению вещей, а относится только к убежденности в том, что так долго ожидаемое достигнуто, поэтому для Дарвина парение над кроватью отличалось от лежания на ней только возможностью оперативно почесать за ухом. Гав на гравитацию. Гав на физиологию. Гав на так не бывает.

### Глава 3

> Изменение количества движения пропорционально приложенной движущей силе и происходит по направлению той прямой, по которой эта сила действует.

> Второй закон Ньютона

> Бог есть. Но он, Бог, все время забывает, что он есть, поэтому необходимо почаще Ему об этом напоминать.

> Первый закон Забодалова

Забодалов по-прежнему сидел в кресле, обдумывая свой предстоящий визит к доктору Богдановой. В то же время он мысленно боролся со стрелками электрических часов, которые были сильными и коварными врагами, часто разрушающими хрупкое совершенство миров, созданных забодаловским сознанием. Пойти хотелось очень. Но сначала секундная стрелка от 15 до 45 тонким лезвием резала нити, скрепляющие нежное необъяснимое чувство, затем минутная продолжала дело, умело орудуя увесистым молотком, нанося удары по самым уязвимым местам, типа, ты – электрик в резиновых галошах и перчатках, чтобы током не долбануло, а она – доктор в белоснежном халате, чтобы микробы дохли от такой чистоты, и завершала дело часовая, медленно, но верно руша надежду впервые, после детского сада, испытать несравненное чувство ожидания взаимной любви. Самая маленькая стрелка часов огромной кувалдой издевательски качалась перед носом спрашивая: как ты думаешь, сколько времени понадобится дипломированному психиатру для того, чтобы раскусить однодневного шизика с голосовыми галлюцинациями? После того, как все стрелки совершили несколько оборотов, их разрушающее действие было завершено. «Ну, а ты что молчишь? – спросил Забодалов, обращаясь к высотам сознания, с которых, обычно, вещал Голос. – Плесни рассол на рану». – «Отстань, я занят, – донеслось сверху, и Забодалову даже показалось, что там хлопнула дверь. Он встал с кресла и, обращаясь к часам, громко сказал:

– Я к ней пойду!

В ответ часы жалобно хрустнули и остановились, беспомощно размахивая туда и обратно всеми стрелками, превратившимися из коварных терминаторов в школьное пособие по затухающим колебаниям маятника, пока окончательно не замерли на цифре шесть.

– Говорил же я вам, что спешить не только некуда, но и незачем, – сказал Забодалов, обращаясь к неожиданно остановившимся часам, которые раньше висели на Тетимашиной проходной, но в один прекрасный день взбесились и начали бежать со скоростью двенадцать часов в минуту. Их собирались выбросить, но Забодалов, оформив акт о списании, забрал часы себе и повесил их перед любимым стоматологическим креслом, уверяя всех, что, если иногда смотреть на них, время от зарплаты до зарплаты бежит гораздо быстрее.

После внезапной остановки стрелок в голове Забодалова вяло зашевелилась надежда на то, что в связи с большой занятостью Голоса удастся без помех поговорить с Богдановой. И хотя он не мог даже предположить, зачем она его пригласила, мысль о том, что она просто хочет с ним поближе познакомиться и поболтать о жизни, Забодалов даже близко не подпускал к своей голове, отмахиваясь от нее, как от назойливой мухи сложенной в трубку газетой. Эту мысль удалось отогнать, но незаметно с черного хода в голову заползла другая, еще более неприятная. Забодалов так ценил свое чувство к Богдановой, что страшно боялся, что она окажется банальной курицей. Против курицы, как плохо летающего представителя семейства пернатых, и положительного героя русских народных сказок, он, конечно, ничего не имел. Курица была скорее символом, наглядным пособием, по одному из самых популярных способов проведения времени, называемым прожитием жизни. Когда-то в деревне он долго наблюдал за куриным бытием и пришел к выводу, что вся суета, споры, крики и драки сопровождают куриную жизнь только для того, чтобы курицы не сошли с ума от тоски и однообразия, заполняющего время между проклевыванием из яйца и куриным супом. Самого себя Забодалов тоже часто упрекал в излишней куриности и, хотя и считал, что в результате постоянных размышлений о жизни ушел довольно далеко, не мог определенно решить, в какую именно сторону, поэтому степень куриности не была в его устах оскорбительной характеристикой. Однако Забодалов не мог допустить, что он полюбит женщину, стоящую на самой первой ступени эволюции от курицы банальной до курицы задумчивой. Он всегда верил, что встретит единственную, которая будет вне всех его определений и классификаций. Она будет просто единственная, которую, как во дворец, он введет в созданный им воображаемый мир. Но сейчас ему было одинаково страшно – и если Богданова окажется банальной курицей, потому что тогда в жизни прибавится серого и убавится красок, и если она окажется той единственной, которую ему послала судьба, потому что он просто не представлял, что делать дальше, ведь любовь была совершенно несовместима с забодаловским комплексом однодневности.

Его размышления прервали надрывные всхлипывания местного телефона. «Может, это она, и приходить не надо», – пронеслось у озабоченного Забодалова в голове, и он, даже не прибегнув к традиционной имитации занятости, снял трубку и сказал «алло». Но это была не она. Это был терапевт Рейкин.

– Забодалов, – сказал он, – я понимаю, что вы человек перегруженный, но у меня скверная ситуация. Через пятнадцать минут прием, а две трубки дневного света мигают так, что с ума сойти можно, а пациенты у меня и без этого люди нервные…

– Хорошо, – сказал понимающим тоном Забодалов, – минут через пять зайду и все поправлю.

Конечно, тащиться на другой конец больницы, да еще со стремянкой на плече, страшно не хотелось, но он подходил очень ответственно ко всему, что касалось больных и их проблем, и звать его два раза в отделения никогда не приходилось.

Через пять минут Забодалов стоял посередине рейкинского кабинета и прикидывал, с какой стороны удобней дотянуться до мигающих ламп. Сам Рейкин все время шутил, давал глупые советы и было похоже, что он собирается спросить что-то важное. Забодалова несколько удивило веселое настроение терапевта, и он решил поправить ситуацию.

– Ну как ваши поиски мыши, увенчались успехом? – спросил он.

– А, – махнул рукой Рейкин на минуту потеряв свою веселость, – на следующей неделе повезу на сервис, там будут сиденья снимать…

Когда Рейкин говорил о своих проблемах, на его лице появлялось неподдельное выражение скорби и сострадания к себе любимому, но стоило заговорить о проблемах других, он начинал светиться от удовольствия, и чем серьезней были проблемы, тем радостнее он их обсуждал. Поэтому, когда после непродолжительной скорби терапевт произнес фразу, давно вертевшуюся на языке, по счастливой интонации Забодалов понял, что ничего хорошего это ему не сулит. Рейкин сказал:

– Послушайте, Забодалов, я хочу у вас спросить…

– Я с удовольствием вам отвечу…

– Забодалов, это вы сказали санитару Кудрявому, что от облысения помогает причесываться живым ежиком?

– Да, я, – спокойно ответил Забодалов. – А что, не помогает?

– Вы, знаете ли, недооценили свой артистизм и переоценили чувство юмора Васи Кудрявого. После вашего наставления он неделю бегал по лесу с лопатой, пытаясь откопать из-под снега спящего ежика, а потом написал во все зоопарки мира, не уточнив, правда, для чего ему этот еж нужен. В итоге какие-то юмористы типа вас предложили ему за приличные деньги вступить в какое-то ОБЛЮЕ, ОБщество ЛЮбителей Ежиков, и за это вместо обычного ежа прислали ему какого-то иностранного, больше похожего на крысу с привязанной к спине расческой. В названии и финансовой деятельности общества Забодалов сразу почувствовал руку своего приятеля из зоопарка, у которого он брал скунса. Но это еще не самое главное, – продолжал Рейкин, увеличив счастливое свечение в глазах. – Неделю назад он пришел ко мне, все это рассказал и показал волдыри и прыщи на своей лысине. Я его, конечно, сразу направил к дерматологу, ведь еж неизвестно откуда, карантина наверняка не проходил. «Кстати, – заметил Рейкин хитро прищурившись, – у вас, мне кажется, друг в зоопарке работает…»

– Мой друг – ветеринар, лечит только козлов и к ежам никакого отношения не имеет, – совершенно спокойно ответил Забодалов. – Хороший специалист. Могу дать телефон. Мне кажется, что, когда вы снимете сиденья в своей машине, он вам понадобится.

Рейкин был так расстроен совершенно спокойной реакцией Забодалова на эти новости, что не понял последнего намека и попытался начать свой рассказ сначала, увеличив красочность описания прыщей и волдырей. Забодалов не обратил на это никакого внимания и, уходя, грубо перебил Рейкина.

– Чтобы найти в вашей машине дохлую мышь, посадите туда дохлую кошку и подождите, когда она поймает мышку. А кошку потом будет найти гораздо легче.

– Кстати, Кудрявый уже неделю на больничном и на работу не ходит. Санитаров не хватает, и главврач уже интересовался… – крикнул с уже не скрываемым ехидством Рейкин в след уходящему по коридору Забодалову.

Что хочет увидеть этот терапевт с подслушивающим устройством на шее? Испуг? Растерянность? Прижатые уши загнанного в угол нашкодившего кота, ожидающего наказания? Не дождется. Но не потому, что недостаточно красочно описал прыщавую голову Кудрявого, а потому, что этого просто нет. Было когда-то, а потом пропало. В ситуациях, в которых другие обычно начинают выходить из себя, возвращается самое яркое воспоминание детства – странный клоун из шапито с криво приклеенным носом и большим нарисованным ртом. «Как тебя зовут, мальчик?» – «Адам…» – «Адам? Ха-ха-ха! – смеются одноклассники и все вокруг. – А сколько тебе лет, Адам?» – «Пять тысяч семьсот пятьдесят семь». Все вокруг просто покатываются со смеху. Но их не слышно. Только видно, что они дергаются, периодически набирая в легкие воздух, как при приступе кашля. Так нелепо выглядит смех с выключенным звуком. И в этой тишине: «А откуда ты это знаешь?» Пронзительные зеленые глаза, выглядывающие из-за нелепого красного носа, и вдруг накатившее ощущение тяжести только что озвученных лет. Эта тяжесть – кокон, панцирь, броня.

«Зря дергаешься, терапевт, побереги энергию для поиска мышей», – так бормотал Забодалов. Он шел по коридору, а на душе у него тяжелым грузом сидел лысый санитар Вася Кудрявый. Совершенно безобидная шутка с причесыванием ежиком неожиданно создавала массу проблем нескольким хорошим людям. Во-первых, сам Кудрявый пал жертвой своего одержимого стремления обзавестись на голове растительностью, соответствующей его фамилии. «Надо было вместо ежа посоветовать ему просто сменить фамилию, – с сожалением думал Забодалов. – Не забыть бы в следующий раз, когда его увижу, но это только если при встрече он меня сразу не прибьет. А если и прибьет, пусть это будет моей последней волей. Например, Вася Лысэватов очень неплохо звучит. Он человек добрый, не сможет отказать им же прибитому товарищу. И надо бы узнать, что у него там на голове вылезло. Может, лекарство какое или на худой конец пересадка кожи…» Забодалов шел, перекидывая стремянку с одного плеча на другое, размышлял о путях оказания помощи пострадавшему от отсутствия чувства юмора Васе Кудрявому и пытался представить возможные пути развития ситуации.

Второй человек, который мог от всего этого пострадать, это Мефодий, приятель Забодалова, который работал в зоопарке ветеринаром. Правда, вовлекать Кудрявого в ОБЛЮЕ и брать с него вступительный взнос его никто не просил, но Забодалову очень не хотелось, чтобы Мефодия впутывали в эту историю, у него после недавнего развода проблем и так хватало.

И третьим хорошим человеком, который мог пострадать от всего этого, был сам Забодалов. Конечно, с Васей можно было все уладить довольно тихо, просто заслуженно получив по носу и вернув вступительный взнос, но дело серьезно осложнялось информированностью терапевта Рейкина. О его вредности и любви к деланью гадостей, под видом выполнения гражданского или морального долга в больнице ходили легенды. Забодалов тоже считался в коллективе человеком злым и вредным, но это была другая вредность, без последствий, за исключением последнего случая, а Рейкин любил создавать конфликтные ситуации, рассказывая сотрудникам полуправдивые истории друг о друге и давая советы, как, что и кому говорить. Такую скрытую под навязчивой доброжелательностью подловатость Рейкина можно было объяснить ошибкой родителей при выборе имени для своего малыша. Дело в том, что Рейкина звали Геннадием. Имя само по себе совсем не плохое и в раннем детстве никаких трудностей не создавало. Популярного мультипликационного друга Чебурашки тогда еще не было, а книжку читали далеко не все, поэтому даже крокодилом никто не обзывался. Дело осложнилось, когда окружающие ребятишки подросли и получили первый опыт общения с врачами венерических диспансеров. Безобидное школьное сочетание Гена Рейкин быстро превратилось в Гонорейкина и создало массу сложностей, а потом и комплексов при общении со сверстниками. Такая несправедливость к себе вызывала желание мстить всем, кто мог спокойно называть свое имя и фамилию и кого за глаза не называли Триппером. Со временем все это сформировало такую незаурядную личность, как терапевт Рейкин, который мог осложнить отношения не только между старыми друзьями, но и между просто Эго и Суперэго в каждом отдельно взятом человеке. И в создавшейся вокруг Кудрявого ситуации этот генератор проблем и конфликтов был в курсе всего и при желании мог устроить серьезный скандал, грозивший Забодалову уходом по собственному желанию. Единственное, что теперь стало очевидным, это причина вчерашнего звонка из администрации с приглашением зайти для серьезного разговора. «Заскочи, Забодалов, завтра после обеда, тут кое-кто с тобой серьезно поговорить хочет…» – сказала по телефону секретарша главврача Архангельского. После последних откровений Рейкина этот странный вызов стал явным предвестником надвигающихся неприятностей.

Загруженный под завязку мыслями и старой железной стремянкой, Забодалов зашел на пост, где раньше сидел Вася, взял у дежурного санитара домашний телефон Кудрявого и направился к себе по длинному, застекленному с двух сторон переходу между корпусами. Он считал, что это самый длинный переход в мире после тоннеля под Ла-Маншем, но стремянка, больно натирающая плечо, выводила больничный переход на первое место. И вот на линии горизонта, где сходятся в одну точку пол, потолок и стены, появилось белое пятно докторского халата. В один момент был забыт Кудрявый с ежовыми проблемами, президент ОБЛЮЕ Мефодий и даже сеятель слухов и сплетен терапевт Рейкин. Навстречу Забодалову по самому длинному в мире коридору шла доктор Богданова. Посторонний наблюдатель наверняка бы отметил грациозность и отточенность походки, которая, несмотря на всю артистичность, была полной противоположностью манекенному хождению по подиуму. Язык походки женщины так же, как язык ее жестов, может передать очень многое. И если с подиума обычно можно услышать: «Эй, вы, глядите, какая я клевая, как классно у меня все переливается и подрыгивает, когда я так клево туда-сюда… А еще я могу рукой так сделать, ваще отпад…» – то походка Богдановой как бы говорила: «Я не виновата, что все это так красиво, но если вам нравится, я очень рада. Если красота и не спасет мир, то по крайней мере отвлечет на время тех, кто хочет его разрушить».

Забодалов прибавил шаг. Его воображение рисовало двух человек, бегущих по пляжу навстречу друг другу, теряющих на бегу головные уборы и по хоккейному разбрасывающих всех, кто попадается на пути. «Какой пляж, родной, – раздалось сверху, – зима на дворе». Пришлось сразу сбавить шаг, чтобы Богданова не услышала, что он разговаривает сам с собой. «Освободился! Ну, делай свое черное дело, расскажи опять про развод Мефодия, опиши все в красках и посоветуй развернуться и бежать в другую сторону. А мне, между прочим, все равно к ней зайти придется, потому что обещал. Не понимаю, зачем она меня позвала. Может, у тебя есть соображения на этот счет?» – «Во-первых, ничего рассказывать не буду, ты все прекрасно знаешь, а во-вторых, сам решай, что делать, уже не маленький. Кстати, пора замолкать, а то она может услышать твою самоговорильню. До свидания, скоро увидимся». – «Как, увидимся, где?!» – чуть не закричал Забодалов, когда до него дошла последняя фраза Голоса. «В комнате свиданий, в Крестах. Шутка. Придет время – все узнаешь».

За последние несколько минут на Забодалова свалилось столько неожиданных новостей, что даже его устойчивая голова пошла кругом. «Так, – сказал он себе, – сейчас главное – Богданова». – «Самая обаятельная женщина на свете приближается, и с ней даже можно будет поговорить, и сверху уже никто не помешает… «Только не вздумай сразу тащить ее домой, а на утро, как всегда, делать вид, что ничего не помнишь и страшно раскаиваешься». И, хотя раньше Голосу было невозможно не ответить, Забодалов промолчал, царственным жестом легко сбросил с плеча надоевшую стремянку и выпрямил спину. Они остановились друг напротив друга. По коридору психиатрической больницы, как сумасшедшее, носилось эхо от брошенной на кафельный пол лестницы.

– Кажется, у вас что-то упало, – сказала Богданова.

– Не обращайте внимания, это просто у меня с души свалился огромный камень…

– Вы знаете, Адам, у меня все само собой исправилось и опять работает нормально, – первой начала разговор Богданова, – так что по поводу лампочек заходить не надо.

– Жаль, – сказал Забодалов, – то есть хорошо, конечно, что все работает, я очень рад.

Возникла неудобная пауза.

– Да, хорошо, но лампочки – это не главное, – нарушила молчание Богданова, – я хотела с вами серьезно поговорить…

Эта фраза в устах женщин всегда вызывала у Забодалова сначала полное остолбенение, потом нервную икоту и желание сдать норму ГТО по бегу на длинную дистанцию, только не по кругу, а в одном направлении. Но в этот раз ему удалось сдержаться и даже изобразить на лице легкое удивление и заинтересованность. Но в мыслях испуганно прыгало совсем другое: «Я не готов, я не знаю, что делать, ну не готов я…»

– Это действительно очень серьезно, и касается вас лично, – продолжила Богданова, и после этого уточнения у Адама все-таки началось первичное остолбенение. – Меня вызывал Архангельский и расспрашивал про вас.

Остолбенение остановилось где-то посредине и начало медленно сползать вниз.

– Я понимаю, что сейчас нарушаю все профессиональные правила, но не сказать этого я не могла. Он задавал массу разных вопросов про вас, и это весьма странно, ведь мы только работаем в одном здании и даже вижу я вас не каждый день, а он расспрашивал меня, как будто я знаю вас всю жизнь. Да и потом, консультироваться со мной для него все равно что академику просить консультации у первокурсника. Я не знаю, что происходит, но у меня ужасное чувство, что что-то может случиться. И этого что-то, я боюсь.

Теперь первоначальный испуг Забодалова улетучился, и в душе даже забулькала тихая радость: «Она волнуется обо мне, она боится, что со мной что-нибудь случится». Остальное его нисколько не удивило, он был уверен, что это связано с Кудрявым и предстоящей головомойкой. Забодалов попытался сказать какие-то слова благодарности, но Богданова остановила его:

– Я не знаю, зачем я это Вам рассказала, может быть, у меня теперь будут проблемы, но я об этом не жалею. А теперь идите, пожалуйста, я Вас прошу.

Адаму стало стыдно. Ему страшно захотелось признаться, что волноваться не стоит, что все это связано с лысиной Кудрявого и в худшем случае закончится выговором, но язык не повернулся сказать, что она нарушила профессиональную этику из-за какой-то глупой выходки. Он поднял стремянку, почему-то сказал: «Извините» – и медленно побрел по коридору, пытаясь решить, правильно ли он сделал, не рассказав эту историю с ежом, а Людмила, чтобы немного успокоится, подошла к окну и стала смотреть на плавно падающие на землю хлопья снега. Она думала о том, как странно было влюбиться в этого чудно́го электрика и при этом все время мечтать о встрече с тем, кто был, есть и будет ее единственной судьбой. Может, это произошло потому, что его зовут Адам? Наверно, просто совпадение, ведь он моложе на несколько лет, так что из его ребра уж никак… А с другой стороны, это чувство возникло сразу, как только он появился, и все звали его только по фамилии, а имя она узнала гораздо позже. Людмила обернулась. Фигура Забодалова уже исчезла во мраке бесконечного перехода между отделениями, но звук шагов все еще доносился из коридорного полумрака. «А ведь это как раз то место, где мы в первый раз встретились, – подумала Богданова, – рядом с этой причудливой перегородкой посредине коридора, где, вероятно по странной прихоти архитектора когда-то очень давно была массивная дверь, от которой сейчас остались только торчащие из стены железные петли. А над дверным проемом, который по размеру больше походил на открытые ворота, красовался забытый всеми выцветший и потрепанный вечными сквозняками лозунг: “СОТРУДНИКИ!!! ПРОЯВЛЯЙТЕ ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ ПО ОТНОШЕНИЮ К ПАЦИЕНТАМ!!!”. Большинство букв, когда-то старательно наклеенных тогда еще молодым сотрудником охраны и активным общественником Тетеймашей, облетели, и над воротами красовалось только то, что осталось от человечности. «ВЕЧНОСТЬ», – прочитала Богданова, и ей стало не по себе. Она отчетливо вспомнила, как идущий ей навстречу Забодалов держал в руках журнал «Звезда» и как он сказал кому-то, что идет в раздевалку, потому что мужики там в обед в домино козла забивают и у них что-то со светом случилось, сами починить не смогли, и теперь на него вся надежда, иначе так и не узнают, кто из них козлее. В голове Людмилы как наяву зазвучало пророчество Дарвина: «Ты встретишь своего Адама перед вратами, ведущими в вечность, и будет в руках его звезда, и свет надежды будет нести он людям». И почему-то два раза голос Дарвина повторил фразу о том, что первородство не является телесным состоянием во времени, где прошлое, настоящее и будущее могут существовать сейчас, как один вздох. «Ой, ведь это он, – одновременно обрадовалась и испугалась Богданова. – И что же теперь делать?»

Остаток дня Людмила провела в своем кабинете. После утреннего приема надо было разобрать истории болезней и составить план на следующий день. Она уже почти закончила с историями, когда в дверь постучали.

– Войдите, – сказала Богданова и, убрав в стол список сегодняшних пациентов, положила перед собой лист чистой бумаги.

– Здравствуй, докторша! – сказал неопрятно одетый молодой человек в толстенных очках. – Ты, наверно, по мне уже соскучилась?!

– Не то чтобы очень, – спокойно ответила Людмила, привыкшая к подобным заявлениям пациентов, – но вообще прием на сегодня давно закончен, и, если у вас что-то срочное, обратитесь к дежурному врачу.

– Не-е-е-ет, я только к тебе хочу, – запротестовал посетитель.

– Ну ладно, – согласилась Людмила, заметив, что молодой человек хоть и наглый, но на буйного не похож. – А вы записывались? Карточка ваша должна быть у меня или в регистратуре?

– Регистратура? – презрительно хмыкнул посетитель. – Я записан заглавными буквами в твоем сердце, но на всякий случай можешь проверить в ящике, она сверху лежит.

Богданова открыла письменный стол и достала верхнюю карту. На ней вместо обычной информации о пациенте, красовалась только одна, сделанная толстым маркером надпись: «Козловский-Дубровский».

– Дарвин?! – воскликнула Людмила, уставившись на хранителя.

– Нет, Бойль-Мариотт и Менделеев-Клапейрон в одном флаконе, – передразнил ее ангел, – а Дарвин – это бывший блошиный дом, который у тебя в квартире обитает.

– Да, конечно, – затараторила Людмила, – я помню, хранителям имя не положено. И мне кажется, я догадалась, кто он, только сегодня догадалась и все вспомнила.

– Ну и хорошо, – спокойно сказал хранитель. – Тогда иди домой и собери самое необходимое. Ночью за тобой придут, и начнется нечто очень интересное.

– А как же работа? – заволновалась Богданова. – У меня ведь завтра прием, надо предупредить, чтобы подменили.

– Не волнуйся, – успокоил ее ангел, – завтра не наступит, пока вы там с Адамом не разберетесь.

– А как же Дарвин? – не унималась Людмила.

– Все будет в порядке, если что, я о нем позабочусь.

Хранитель встал, сделал ручкой и вышел из кабинета, оставив Богданову с кучей незаданных вопросов и неполученных ответов наедине.

* * *

Вечером, вернувшись, домой, она быстро собрала все самое необходимое и уселась на диван, с грустью глядя на две большие сумки и чемодан на колесиках. Подумав немного, Людмила включила музыку и вытряхнула все содержимое сумок и чемодана на пол. Дарвин, заподозрив неладное, уселся на ворох вещей и начал тихонько поскуливать. Собачья душа чувствовала, что с его любимой хозяйкой может произойти что-то нехорошее, но, кроме жалобного поскуливания под музыку Вагнера, сказать ему было нечего.

Когда увертюра к «Тангейзеру» закончилась, из прихожей послышалось вялое звяканье. Людмила вскочила с дивана и, схватив косметичку, бросилась открывать дверь, по пути на всякий случай закрыв Дарвина на кухне. Но вместо ожидаемых гонцов хранителя с крылышками и нимбами она увидела на пороге завхоза больницы Хотело.

– Здравствуете, Александр Леонидович, – пролепетала удивленно Богданова.

– Надо поговорить, – коротко сказал завхоз и без приглашения шагнул в квартиру.

– Вы знаете, – запротестовала Людмила, – я очень занята, и вообще, что за срочные хозяйственные вопросы на ночь глядя?

Но Хотело проигнорировал протест и прошел в комнату. Увидев на полу груду вещей, он усмехнулся и сказал:

– Я смотрю, сборы в полном разгаре, но все это там не понадобится. Просто оденься поэлегантнее, чтобы у Забодалова в голове лишние мысли не появились.

– Так вы про Адама знаете? – Богданова от удивления опять села на диван.

– Не только знаю, но и могу помочь в этом деле, – сказал Хотело и взял Людмилу за руку.

* * *

Расставшись с Людмилой, Забодалов шел по бесконечному переходу, раздираемый противоречиями. Для того чтобы как-то систематизировать свои чувства, он пытался на три шага вдыхать и радоваться, что Богданова за него волнуется и переживает, и на три шага выдыхать и расстраиваться, что он не смог ее успокоить и объяснить, что вся эта история – лишь результат его глупой шутки. Во время паузы между вдохом и выдохом он пытался придумать восклицательное предложение, начинающееся словами: «А зато я…» – но ничего конкретного в голову не лезло.

Вдруг из-за угла выскочило что-то очень кудрявое и жизнерадостное.

– Здравствуйте, очень приятно, – сказало оно, и Забодалов понял, что это она. Он вспомнил, что вчера, стоя у проходной, начальник охраны Палочкин предупреждал всех о том, что в больнице на днях будет шастать команда американских журналистов, которым по приказу сверху надо оказывать всяческое содействие во имя разрядки напряженности. Адам для этих целей предложил понизить напряжение с 220 до 120, и идея так понравилась начальнику охраны Палочкину, что он даже записал ее в блокнот и обещал доложить наверх. Тем временем предполагаемая журналистка перестала трясти руку Забодалова и говорить, как ей приятно, и представилась:

– Меня зовут Мэрилин Кекссизюмо.

– М-м-м-м-м? – вопросительно промычал Адам, намекая на последнюю букву в фамилии.

– Не, Кекссизюмо, – медленно проговорила свою фамилию Мэрилин, сексуально округлив рот и сделав паузу в конце.

– А-а-а-а, очень приятно, Адам Нисчемпирожок.

– Я три года изучала русский язык в университете, – вероятно, для солидности уточнила журналистка, – а у вас странная фамилия.

– Ну конечно, – согласился Забодалов, – страннее некуда. Вот хотел недавно поменять на Пирожоксхреном, не разрешили, не бывает, говорят.

– Да, – сочувственно закивала головой Кекссизюмо, – с правами личности у вас в стране пока не все в порядке, но я уверена, что это временные трудности.

– Далеко не в порядке, – пытаясь синхронно с ней кивать головой, сказал Адам, – зато с чувством юмора у нас проблем нет.

– Я уже об этом слышала, но в нашей группе я отвечаю за права человека, а за чувство юмора отвечает Симпсон.

– Гомер? – обрадовался Забодалов.

– Нет, Крис.

– Жаль, но все равно было очень приятно с вами побеседовать.

Адам уже хотел идти, но вдруг как током его пробила замечательная мысль. Он увидел, что по коридору к ним направляется заведующий лабораторией профессор Массовиков, руководящий по совместительству самодеятельным больничным хором. Как большинство людей, не имеющих ни слуха, ни голоса Адам очень любил громко петь и уже давно собирался записаться в это сообщество любителей пения, но сейчас это стало действительно актуально – в больнице все знали о любви начальства к участникам самодеятельности. Можно сказать, что весь коллектив делился по принципу – поет или не поет, и первые всегда имели отпуск летом, бесплатные профсоюзные путевки на курорты и в стародавние времена освобождались от субботников.

– Йес, – сказал Забодалов, радуясь неожиданно пришедшей мысли.

– О, у вас хорошее произношение, – сказала Кекссизюмо, и они оба посмотрели на идущего по коридору Массовикова. Профессор шел не спеша и задумчиво ковырял в ухе разогнутой канцелярской скрепкой.

– Ой, это что он такое делает, – с удивлением спросила Мэрилин.

– А это наш профессор проводит эксперимент по прямому массажу мозга. Уже почти доказано, что производительность повышается в разы, но вам я повторять это не советую…

В это время Массовиков извлек из уха нечто похожее на суповой набор, ловко подцепил его ногтем и выверенным щелчком отправил в пространство. Но на этот раз пространство оканчивалось скучной стеной, разбавленной доской почета десятилетней давности, поэтому свой стремительный полет суповой набор закончил на носу у многодетной матери санитарки Плющиной.

– Уверен, что у вас профессора так не умеют, – с неподдельной гордостью сказал Забодалов. – Савелий Сергеевич, – обратился он к подошедшему Массовикову, – я так давно мечтаю в наш больничный хор записаться, как бы это сделать побыстрее?

– Да нет проблем, приходите сегодня в актовый зал в обеденный перерыв, у нас как раз репетиция новогоднего концерта.

– Вот спасибо, обязательно приду! – обрадовался Забодалов, у него появилась надежда еще до визита к начальству попасть в списки привилегированных. – А это американская журналистка, приехала за тридевять земель ваше мнение узнать о правах личности, – и он подтолкнул смутившуюся Мэрилин к Массовикову.

По традиции они начали рассказывать друг другу как им приятно, а Забодалов, воспользовавшись моментом, засеменил в сторону своей каморки. Последнее, что он услышал, было утверждение, что у Массовикова любой лаборант умеет в сто раз больше американского профессора. «Да, прочистит сейчас наш патриотичный Савелий Сергеевич мозги этой курице», – подумал Адам, и ему даже стало жалко бедную американку.

До обеда еще оставалось время, и Забодалов решил заскочить в буфет, потому что в перерыв ему придется распевать песни, чтобы заработать хоть какие-нибудь баллы перед надвигающейся головомойкой. Подходя к столовой, он увидел красочное объявление: «Сегодня после работы в помещении для принятия пищи руководитель пищеблока тов. Мордулян и гражданка Всежук М. М. будут отмечать сочетание законным браком. Приглашаются все сотрудники, а также ходячие и небуйные больные. Состоятся закуски и танцы. Обещает быть весело». По стилю и манере выражатся Забодалов безошибочно узнал руку начальника охраны Палочкина, большого друга брачующегося Мордуляна. С женихом он знаком не был, знал только, что это коренастый коротышка, который все время ходит в белом халате со стетоскопом на шее и хочет, чтобы все называли его доктором. Фамилия невесты ему вообще ни о чем не говорила, поэтому Адам решил игнорировать обещающее быть веселым мероприятие.

Время еще было предобеденное, но народ уже начал стекаться к столовой для пополнения растраченных с утра калорий. У самого хвоста пока еще жидкой очереди Забодалов столкнулся с другим сотрудником инженерной службы, слесарем-сантехником Абрамовичем, которого для краткости коллеги звали просто Абрамычем. Адам учтиво сделал шаг в сторону, пропуская вперед ветерана водопровода и канализации, но Абрамыч неожиданно замахал руками:

– Что вы, что вы, молодой человек, – сказал он с характерным акцентом, – я на вашем лице читаю, как вам надо подкрепиться, а мне все равно скоро на пенсию.

– Вот спасибо! – обрадовался Адам. – Мне действительно надо побыстрее – хочу в перерыве сходить в наш хор записаться.

– Ой, что-то судьбоносное слышится мне в вашем порыве, – насторожился Абрамыч. – Вы мне честно скажите: вас что, прямо так клюнуло и укусило, что надо побежать записываться, или просто попеть на досуге захотелось?

Слесарь Абрамович слыл человеком умным, говорил странно, и был больше похож на библейского пророка с сумкой ржавых ключей и плоскогубцев, чем на сантехника.

– Ну ладно, можете не отвечать, я предчувствую, что и то и другое. На самом деле вам крупно повезло, Забодалов, я в этом хоре пою уже больше, чем он существует, так что про некоторые тонкости процесса помогу вам понять.

Это было очень кстати, поэтому Адам взял только компот и бублик, чтобы не прерывать предстоящую беседу тщательным пережевыванием. А когда подошла очередь Абрамыча, он протянул буфетчице железный рубль и сказал:

– Уважаемая, вы вчера обсчитали меня не в свою пользу, и я спешу вернуть вам вашу растрату.

– Да ладно, Моисей Израилевич, – смутилась буфетчица, – ничего страшного, а что же вы ради этого в очереди стояли!

– И совсем не ладно, – возразил Абрамыч. – Если все с вас по рублю поимеют, то вместо зарплаты в окошечко вам выдадут носовой платок для вытирания слез. Ну а в очереди постоять – для меня все равно что вам сериал в телевизоре посмотреть.

Он хотел дальше развить свою мысль, но заметил, что Адам уже заглотил свой бублик и бьется в эпилептическом припадке, пытаясь вытрясти из стакана прилипшие ко дну сухофрукты. Абрамыч достал из кармана разовую пластмассовую ложку, запечатанную в целлофановый пакет.

– Молодой человек, конечно, полмира не знают, как пользоваться этим предметом, но все-таки надеюсь, что вы относитесь к другой половине…

Но проводить ускоренный курс хороших манер было уже поздно: содержимое стакана не выдержало запредельной вибрации и, сочно хлюпая, исчезло в утробе Забодалова. Абрамыч печально посмотрел на ложку и убрал ее обратно в карман.

– Ну что ж, – сказал он, – до начала репетиции осталось всего ничего, так что можно уже выдвигаться в ее сторону, а по дороге на я вам дам ряд советов. Прежде всего, не уверен, что вы живете достаточно давно, чтобы понять, что в каждом человеческом сообществе, даже самом маленьком, есть свои тараканы. И если вы не пассионарий на лихом коне, то этих тараканов лучше усыновить, удочерить и вообще полюбить всеми фибрами, как своих. Это сильно облегчает жизнь и просветляет перспективу.

– А можно как-то поконкретнее? – Забодалову было неудобно спросить, кто такой пассионарий и что он обычно делает на лихом коне.

– Можно и поконкретней. Например, в этом коллективе принято считать, что Сарасате писал концерт для фортепьяно с оркестром.

– Ого, – удивился Забодалов. – Он, кроме Дон Кихота, еще и концерт сочинил?

– Не, – грустно вздохнул Абрамыч, – то Сервантес, и он хоть тоже на С, но совсем не то же самое. А Сарасате был скрипач, и с чего ему писать фортепьянные концерты?

«А почему бы и нет, может, с бодуна и написал парочку», – подумал Забодалов, но вслух ничего не сказал.

– А зачем их держать в заблудшем состоянии? – спросил он Абрамыча. – Может, просто дать послушать, или книжку про это показать…

– И не вздумайте, запишут в чужаки и выгонят с позором. Ведь как это ни удивительно звучит, глупость людей объединяет. Вот вам, например, доводилось видеть толпу дураков?

– Да сколько угодно! У меня приятель рядом со стадионом живет…

Адам хотел рассказать какую-то историю, но Абрамыч прервал его:

– Прекрасно сказано – коротко и точно!

– Нет, я просто хотел рассказать… – попытался продолжить Забодалов, но Абрамыч опять перебил его:

– Молодой человек, наверно, не каждый день вам удается произнести что-то умное, так что не отказывайтесь. Ну а доводилось ли вам встречать толпу мудрецов?

Адам задумался.

– Нет, не доводилось, но теоретически, наверно, можно встретить в буфете после заседания президиума Академии наук.

– Ой, не уверен, далеко не уверен, – усомнился Абрамыч.

Так, мило беседуя, они подошли к дверям актового зала, где уже назревала репетиция больничного хора.

– А вы не в курсе, что петь-то будем? – спросил Адам.

– Да не волнуйтесь, что-нибудь споем, но больше будем разговоры разговаривать.

– А про что, интересно?

– Да про жизнь, но только с научным уклоном. Много новых слов сейчас наслушаетесь. Это не ЖеПоПоС в раздевалке у санитаров.

– Не что?

– Не ЖЕнщины, ПОлитика, ПОгода, Спорт.

– А-а-а-а, ну тогда – вперед!

И они вошли в зал.

– Ну вот, самый старый и самый новый пожаловали, так что можно начинать, – сказал, потирая руки, профессор Массовиков.

Адам на всякий случай глубоко вздохнул, чтобы грянуть как минимум «калинку-малинку», но все присутствующие вдыхать не торопились и начали доставать из сумок, портфелей и карманов бутерброды и прочие съедобные предметы. Сделав небольшую паузу, Забодалов выдохнул, пропев при этом:

– Спать положи-и-ите вы-ы ме-е-еня… Ну не пропадать же такому вдоху зазря, – пояснил он посмотревшей на него с подозрением девушке.

– Стажер Викусина, – сказал шепотом Абрамыч, – о-о-о-очень перспективная, а ты без моей команды больше не вдыхай, а лучше сжуй чего-нибудь, это сблизит тебя с коллективом.

Адам взял кусок кекса – единственное из того, что было на столе, в чем никогда не билось сердце. «С изюмом», – подумал он и вспомнил Мэрилин.

Тем временем все присутствующие представители больничной интеллигенции заговорили о каких-то высоких лечебных материях на совершенно непонятном обычному человеку медицинском языке. Молчали только сантехник с электриком, и если Абрамыч сидел спокойно, думая о чем-то о своем, то Забодалов пытался понять хоть что-нибудь из того, что обсуждалось на репетиции хора. Наконец возникла небольшая пауза, и Адам смог высказать наболевшее:

– Я вот после обеда люблю послушать фортепьянный концерт Сарасате с оркестром, прекрасно рецепторы срубает и хареогонический метаболизм увеличивает, – брякнул он.

Научное сообщество на мгновенье задумалось, а потом начало одобрительно кивать головами. Перспективная стажер Викусина положила руку на плечо Забодалова, закрыла глаза и опустила голову. Принят, понял Адам, а Абрамыч даже удивился:

– Это уже вторая умная вещь, которую вы сказали за сегодняшний день, и если об этом узнают ваши школьные учителя, они сразу загордятся!

Вероятно, выдвинутые новым хористом тезисы требовали осмысления, поэтому остальные мудреные разговоры сразу прекратились и все глубоко вдохнули.

– Пора, – сказал Абрамыч и тоже набрал полные внутренности воздуха. Викусина открыла глаза и, дирижируя себе свободной от Забодалова рукой, обращаясь к Массовикову, запела тихо, но с чувственным энтузиазмом:

– Спой песню, как бывало,
Отрядный запевала,
а я ее тихонько подхвачу…
И уже все вместе:
– И молоды мы снова,
И к подвигу готовы,
И нам любое дело по плечу.

Но, к удивлению Адама, все этим и закончилось. Хорошо спетый коллектив по непонятной причине раз за разом повторял один и тот же куплет, и никого это не смущало. После третьего круга Забодалов стал петь, что ему теперь любое дело по плечо, но, заметив, что Абрамыч этого не одобряет, вернулся к первоначальному варианту. И только после пятнадцатого пропева, вероятно, оппортунистически настроенная младшая научная сотрудница попыталась столкнуть коллектив с правильной дороги и тонким голосом затянула:

– Наш паровоз вперед летит…

Все мгновенно замолчали, а Массовиков махнув рукой с досадой сказал:

– Вот дура, такую песню испортила!

Забодалов понял, что на следующей репетиции он эту девушку уже не увидит. После этого все в полной тишине доели то, что оставалось на столе, и разбежались по своим делам. Вот и славно, подумал Адам, покидая актовый зал, теперь можно начальству сказать, что пою в больничном хоре.

* * *

Хождение по коридорам больницы в послеобеденный час напоминало хождение Штирлица по коридорам имперской канцелярии во время воздушной тревоги. Ни одной живой души, ни здоровой, ни больной, только массивные двери, за которыми спрятались чьи-то радости, горести и страдания. Таблички с номерами палат: 8… 6… 3… Надзорная… Возле последней круглосуточный пост. Угрюмый санитар Толик, судя по переразвитой мускулатуре, злоупотребляющий утренней гимнастикой, с тоской водит пальцем по страницам книжки с картинками.

– Что, брат Толик, интересная книжка?

– Да нет, ерунда какая-то, – и кладет книгу на стол. На ней разноцветными буквами написано «Азбука». – А вообще-то, это не моя, ее просто кто-то на столе оставил.

– Буратино, наверное, – предположил Забодалов.

– Не, Буратино не мог, он в надзорной палате лежит, и его сюда не пускают.

Действительно, в надзорной лежит чудак, который все время делает из бумаги длинный нос и пытается им проткнуть двери и стены палаты в поисках волшебной страны. Несколько раз он умудрялся этим носом разбивать лампочки, поэтому был на дружеской ноге с Забодаловым.

– Да, брат Толик, с профессиональной памятью у тебя все в порядке, а вот с остальным… Хотя это с лихвой компенсируется впечатляющим рельефом гармонично развитых бицепсов.

Последние слова вязнут в мясистых ушах санитара, и он начинает нервно мотать головой на могучей шее:

– Слушай, Забодалов, вали отсюда…

– Ну ладно, Толик, совершенствуйся дальше. Кстати, напомни, в дирекцию направо, или налево?

– В дирекцию? Без разницы. Хоть обратно иди, все равно туда попадешь.

– Ну, спасибо, бывай.

Кажется, он что-то намудрил с напра-налево, наверно, азбуки обчитался, слишком много информации…

Кажется, все-таки налево. Стоп. Засада. Навстречу два преуспевающих санитара Бижов с Пулаковым катят каталку поперек коридора, заняв все пространство от стены до стены. Колеса, не приспособленные к такому передвижению, упираются и душераздирающе скрипят, а каталка непрерывно бьется о стену, оставляя на ней неизлечимые вмятины и царапины. Вот и эти двое оставили свой след в истории больницы, хотя, скорее всего, в памяти коллектива они останутся как самые большие любители не возвращать долги.

– Привет тяни-толкаям больничного имущества! Позвольте полюбопытствовать, когда должок за позапрошлый год вернуть соблаговолите?

– Скоро, сейчас нету.

Ответ четкий, продуманный, хорошо аргументированный.

– Ну, что с вами делать? Придется подождать. И еще, простите за любопытство, почему не вдоль, а поперек?

Объяснение исчерпывающее, действия обоснованные. Недаром их перевели недавно из просто санитаров в санитары старшие. Оказывается, сначала сказали в морг. Но по дороге показалось, что шевелится и даже дышит, поэтому вперед ногами уже было нельзя. Но полной уверенности не было, поэтому вперед головой тоже как-то боязно, вот и решили боком.

– А ты-то, Забодалов, как думаешь, живой?

Да, повезло этому бедолаге с явными признаками трупного окоченения – такое трогательное отношение со стороны старших санитаров напоследок, даже подушку под голову положили. Заразы, лучше бы долги вовремя отдавали.

– Знаете что, Бижов с Пулаковым, если он и был жив, то сейчас наверняка уже помер со смеху, глядя на вас, так что скорее в морг, чем в реанимацию. Катите усердно и откладывайте деньги, господа, а то в один прекрасный день вместо своих холеных физиономий вы увидите в зеркале свиней, но не тех, которые в цирке с бантиками ходят, а тех, которые готовы к отправке на мясокомбинат.

Последнее заявление не произвело на старших санитаров никакого впечатления – наверно, они привыкли выслушивать от своих кредиторов и не такие образные намеки, а что касается морга, то их сомнения развеялись, хотя повернуть пассажира вперед ногами уже не представлялось возможным – каталка стояла почти впритык от стены к стене. Так и придется вам, старшие санитары, корячиться до самого морга…

– Кстати, а дирекция у нас где?

– Ты что, Забодалов, первый день здесь работаешь? Дирекция у нас везде!

Ответ, конечно, хороший, на уровне предельных возможностей Бижова с Пулаковым, но проблему направления движения он не проясняет. Хотя, это уже не так важно, потому что выбор небольшой, перелезать через каталку с трупом – сразу отпадает, возвращаться на пост и опять спрашивать у Толика куда идти – глупо, пошлет… Придется шагать в противоположную от санитаров сторону, а значит, упереться в морг или в реанимацию. Но это не важно, там можно будет спросить еще раз.

А коридор длинный, вот уже и воплей каталки не слышно, а еще ни одной двери на пути не попалось. Чудной архитектор проектировал эту часть здания – все углы сглаженные и плавные, как на бобслейной трассе. Это, наверное, для того чтобы из-за угла никто не выскочил, психбольница все-таки, могут напугать до смерти… А вот и первая дверь, притом, кажется, знакомая. За ней сидел младший инспектор отдела кадров, который когда-то оформлял на работу. Столько лет прошло, а бумажка на двери все та же, криво приклеенная скотчем со старательно выведенной фломастером надписью: «Справок не даем. Без приглашения не заходить. Младший инспектор отдела кадров Иванов И. И.». Странно, что тогда особенность коридорной архитектуры совершенно не бросилась в глаза. А дверь все такая же обшарпанная с закрашенными петлями и противосквозняковым устройством из смятой пачки сигарет. Следующая дверь поприличней, с табличкой в застекленной рамке и напечатанным на машинке текстом: «Не стучать. Не входить. В замочную скважину не заглядывать. Старший инспектор отдела кадров Петров П. П.». Похоже, что их специально для этого учреждения с такими фамилиями подбирали, чтобы никого не раздражать лишний раз, но это не так важно, главное, что административное крыло, именуемое в народе Тупиком, начинается как раз с отдела кадров, и как тут не вспомнить «правильной дорогой идете, товарищи». Удивительно, что у них в администрации никогда ничего не перегорает и не ломается, поэтому дальше Иванова И. И. бывать не приходилось. Забодалов посмотрел на часы и прибавил шаг. Мимо промелькнули дубовая дверь и латунная табличка с надписью: «Круглосуточно. Без выходных. Прямо по коридору. Бегом!!! Начальник отдела кадров Сидоров С. С.».

По мере продвижения по коридору двери набирали солидность вместе с табличками, идентифицирующими личность, находящуюся за дверями. Надписи «Главный», «Старший», «Первый», уже были исполнены золотыми буквами на темном стекле и вызывали у Забодалова странное желание посидеть в очереди на прием, смирно положив руки на колени, как учили в детском саду, в надежде на то, что так послушно и красиво сидящего сотрудника на первый раз можно и простить. От мрачных мыслей о предстоящем разбирательстве ненадолго отвлекла идея – для удобства проходящих повесить на каждой двери, как это делают в зоопарке, информацию о том, кто за ней обитает, с указанием ежедневного рациона, любимой телепередачи и любимого футбольного клуба. При входе в администрацию можно было дать общую информацию о том, что все обитатели вольера относятся к приматам и отличаются повышенной способностью к размножению в неволе, что подтверждается количеством персональных кабинетов, превосходящим количество больных, находящихся на излечении в больнице. Размышляя о том, стоит ли помещать на дверях фотографии обитателей в кругу семьи, на кухне и на даче, Забодалов дошел до конца Тупика и остановился перед самой главной дверью, напоминавшей ворота, которые штурмовали революционные солдаты и матросы в старом фильме про революцию. Рассмотрев поближе замысловатую дверь и решив, что она хоть и выглядит впечатляюще, относится скорее к попсе, чем к произведению искусства, Забодалов уже хотел потянуть на себя массивную позолоченную ручку, но увидел, что на мраморной табличке, украшенной вензелями и завитушками, написано, что за этой дверью сидит не кто иной, как всеми горячо любимый и уважаемый заведующий хозяйственным отделом и по совместительству всеми техническими службами, Александр Леонидович Хотело. Несмотря на то, что он был непосредственным начальником Забодалова, Адаму ни разу не приходилось бывать у него в кабинете, и все производственные проблемы решались либо по телефону, либо при случайных встречах в бесконечных коридорах и переходах больницы. «Это он, наверно, из скромности. Не хочет шокировать дверью впечатлительных электриков, сантехников и других подчиненных, – решил Забодалов, – и это заслуживает одобрения, хотя дверную ручку позолотой можно было и не покрывать. Кстати, по логике дверной эволюции кабинет главврача, который ждет для расправы за издевательство над Васькиной лысиной и лишение больницы квалифицированного санитара, должен находиться в самом конце должностного променада», – размышлял Забодалов, но Тупик венчает только ошеломляющая дверь в кабинет Хотело и маленькая дверь, очевидно, в кладовку, где уборщица хранит свои ведра и тряпки. Логика покорно подняла лапки к верху, и Забодалову пришлось будить дремлющую память и интуицию.

– Дойдете до конца и там увидите, – объяснила ему секретарша главного врача Венера Вздыхалкина после того, как радостно сообщила о вызове на ковер.

– До конца так до конца, – сказал себе Забодалов и шагнул в кладовку.

За маленькой дверью без табличек с должностями и званиями, с изогнутым гвоздем вместо ручки, находилась просторная светлая комната, по середине которой на письменном столе сидела Венера и, не обращая внимания на вошедшего Забодалова, эмоционально рассказывала кому-то о вчерашнем знакомстве с восходящей звездой популярного жанра, который Забодалов характеризовал как кастрированное пение с половым подплясом. Послушав несколько минут звездолюбивую болтовню, Адам намекающе покашлял в кулак и посмотрел в глаза счастливой со вчерашнего дня секретарше. В ответ на его вопросительный взгляд Венера сначала показала пальцем на большие электронные часы, а за тем на единственный стул, сиротливо стоящий в углу комнаты. Этот жест в переводе с секретарского означал: пришел на пять минут раньше – сиди и жди. Лаконично и информативно, в отличие от непрекращающегося словесного извержения в телефонную трубку. «Если бы люди разговаривали исключительно жестами, то в результате такой гимнастики женщины со временем стали бы не только лучшей, но и сильнейшей половиной человечества», – подумал про себя Забодалов, и направился к предложенному стулу. Проходя мимо висевших на стене часов, он заметил, что они точно такие же, как у него в подсобке, только идут совершенно точно, потому что догадываются, что спешить им некуда.

– А родственник ваш, этот бывший торопыга из проходной, оттикался, – шепотом обратился к часам Забодалов, – пару часов назад остановился навсегда. Странная вы штука, часы. Все когда умирают, падают, а вы – встаете. Почтим память торопыги минутой молчания.

И он уже хотел пойти к ожидавшему его стулу, как увидел, что часы остановились. Простояв ровно минуту, они быстро нагнали упущенное время и опять бодро затикали секундной стрелкой. «Однако, – подумал Забодалов, – может быть, работа в психиатрической больнице и на часы накладывает свой отпечаток». Он вздохнул и покорно уселся на единственный в приемной стул. Отвлекшись ненадолго разговором с часами, Забодалов, естественно, не обратил внимания на спонтанное ветвление Венериных эмоций, и после посадки никак не мог понять, что она пытается объяснить телефонной трубке. Конечно, чужие разговоры слушать не хорошо, но не слушать Вздыхалкину можно было только заткнув уши и начав изо всей силы петь известную арию из «Паяцев» Леонкавалло. Забодалов напрягся и не запел. Но не потому, что его смущало отсутствие слуха, а потому, что в данное время, в данном месте и при данных обстоятельствах его пение могло быть неправильно понято. Как показалось Забодалову, неуправляемая Венерина мысль завела ее в дебри работы компьютерных редакторов, которые что-то подчеркивают, отмечают и особо выделяют, но скоро выяснилось, что речь идет о новом гибриде вечернего платья и нижнего белья, которые плавно перетекают друг в друга в зависимости от ситуации, не требуя дополнительной настройки.

Чтобы удержать себя от соблазна встрять в разговор со своими язвительными комментариями, Забодалов попытался отвлечься, занявшись рассматриванием приемной, в которой оказался. Сразу было видно, что приемная мало отличается от двери, через которую в нее можно было попасть, и, как и дверь, совершенно противоречит коридорному эволюционному развитию. Конечно, соседняя дверь в кабинет Хотело компенсировала отсутствие внушительности двери в дирекцию, но она страдала безвкусицей и вульгарностью, и за ней восседал хоть и глубоко почитаемый, но всего-навсего завхоз, а не главное руководство. Эта логическая незавершенность помешала Забодалову дорисовать картину руководящего Тупика, и он принялся рассматривать оригинальный интерьер приемной, оригинальность которого заключалась в полном его отсутствии. Кроме стола, на котором сидела Венера, и стула, на котором сидел Забодалов, в комнате ничего не было. За окном уже бодро шагал век компьютеров и коробок из-под факсов, а на столе секретарши директора психиатрической больницы № 7 не было даже намека на оргтехнику, кроме старомодного телефона с дисковой набиралкой и безнадежно перекрученным проводом, похожим на синтетическую мочалку. На стене, граничившей с кабинетом завхоза, тикали небезызвестные часы и висел, по-видимому, сделанный кем-то из больных много лет назад, красочно оформленный «Моральный кодекс строителя коммунизма». Противоположную стену украшали две одинаковые двери, на одной из которых было написано «Архангельский Гавриил», а на другой «Директор». Существование в больнице еще одного руководителя, кроме главного врача, стало большой неожиданностью для Забодалова. Но осмыслить эту новость, как и то, что главврач Архангельский вывесил себя под именем и фамилией, а этот, ранее не известный, спрятался за внушительной должностью, Забодалов не успел, так как Венерин собеседник или – ца плохо отозвался о прическе какого-то Хулио из бразильского сериала, за что телефонный аппарат сразу получил трубкой по голове, и разговор был прекращен. Спрыгнув со стола и по-диктаторски уперев руки в бока, Венера уставилась на Забодалова, как на приговоренного инквизицией к пожизненному слушанию ее телефонных разговоров. Сразу вспомнив, что первым делом надо задабривать тех, кто обслуживает должностных лиц, Адам встал и элегантно, как букет цветов, протянул секретарше стул.

– Разрешите вам предложить все, что есть, потому что здесь больше ничего нет, чтобы вам сесть, – сказал Забодалов и содрогнулся от глупости получившейся у него фразы, к тому же заканчивающейся совершенно пошлой рифмой.

– Сядьте на свой стул и сидите сами, – не оценив джентельменско-подхалимского порыва, ответила Вздыхалкина, – а нам здесь стулья не нужны. Мы, между прочим, здесь работаем, и рассиживаться нам некогда.

Пораженный глубиной секретарской мысли, Забодалов сел на стул и, с восторгом глядя на Венеру, перевел ее из разряда куриц говорливых в разряд куриц недооцененных, а когда она подняла глаза кверху и сказала непонятно кому: «Тут очень милый Забодалов пожаловал, пора бы с ним поговорить», он точно решил на следующем конкурсе «Мисс Психиатрическая больница» голосовать только за нее, если, конечно, предстоящий разговор с начальством не закончится печальным уходом.

Процесс мышления, вяло текущий в забодаловской голове, был прерван слабым щелчком открывающейся двери. Из начальственного кабинета с табличкой «Архангельский Гавриил», безупречно одетый в стиле не «высокой» моды, но высокого вкуса, поражая элегантностью движений и жестов, вышел, как всегда, очень довольный собой, заведующий больничным хозяйством, господин Хотело. Он подошел к Венере и сказал, фамильярно положив ее руку в свои ладони:

– Ах, милая, если бы вы сделали то, что я просил, эти старые зануды согласились бы со всеми моими условиями, и мы с вами могли все поделить, как оно этого и заслуживает, цветочки – вам, ну, а ягодки, конечно, мне. Но вы, милая, как всегда, довели дело до возвращения и зачем-то осложнили мое прекрасное и беззаботное существование. И свое, между прочим, тоже.

С этими словами он достал из внутреннего кармана пиджака идеально сохранившуюся красную розу и протянул ее Венере.

– За что я вас люблю, Александр Леонидович, это за то, что все руководители цветочных киосков во всем городе считают за счастье хоть чем-то вам угодить, – издевательским тоном сквозь зубы прошипела Венера и демонстративно заткнула розу за «Моральный кодекс строителя коммунизма».

– А что касается ваших традиционных предложений, – ужесточив тон и повысив голос продолжила она, – получи традиционное «И не мечтай, Шурик». И хоть в твоих ослиных ушах мое «никогда» всегда звучит как «может быть, в другой раз», заруби у себя на носу, склеротик парнокопытный, мы с тобой играем в разных командах, хоть я иногда и забиваю в свои ворота…

В комнате воцарилась тишина, которая через минуту была нарушена тихим «чпоком». Это Забодалов закрыл рот, который был открыт на протяжении всего Венериного монолога. Так разговаривать с Хотело, по представлению Забодалова, мог только Директор Земного Шара, да и то изрядно выпивши, а тут просто секретарша главврача больницы… Правда, было похоже, что у них есть, или были еще какие-то отношения, помимо служебных, но все равно в присутствии совершенно постореннего Забодалова это выглядело как откровенное желание оскорбить Хотело, самого авторитетного и влиятельного человека в больнице. Его уважаемость началась практически с первого дня появления в коллективе. В далекие застойные времена дефицитных копченостей и чая со слоном Хотело организовал бесперебойное снабжение всех сотрудников и даже хорошо зарекомендовавших себя больных специальными продуктовыми заказами, которые за минимальные деньги позволяли регулярно набивать животы не только качественной колбасой, но и разной экзотической требухой от артишоков до омаров. В то время ходили слухи, что он вхож в самые высокие партийные сферы, поэтому те, кому удавалось завести с ним неформальные дружеские отношения, без труда решали свои жилищные проблемы и институтские проблемы своих детей. А попадали в круг его друзей совершенно просто. Достаточно было подойти и пожаловаться на трудности, подхалимски попросив совета у наиболее умного и опытного в житейских делах человека. Таким образом почти все окружающие пользовались совершенно бескорыстной добротой и связями Хотело, а те малочисленные, которые пытались обходиться без его услуг, проявляя принципиальность и независимость, с большим трудом уживались в коллективе. Хотело называл таких «мелкой вонью» и говорил, что у них всегда все не как у людей. А когда произошла перекройка, он с проворностью опытного портного нарезал себе самого вкусного и сочного, не забыв про нерасторопных сослуживцев, советуя, что, когда и куда вкладывать, выкладывать и перекладывать. В результате его гениальной прозорливости все сотрудники больницы избежали финансовых проблем и имели достаточно денег для безбедного существования. Даже «мелкая вонь» постепенно рассосалась, втянувшись в процесс первичного, хотя, по сути, бесконечного насыщения. Наверно, поэтому за последние годы ни один человек не ушел из больницы по собственному желанию. Она была сказочным островком спокойствия и стабильности, и Забодалову последнее время казалось, что сумасшедший дом – это то, что находится за стенами больницы, а не наоборот.

И вот такого замечательного кормильца, поильца, оберегальца и вообще создателя рая земного унижают и обзывают как последнего негодяя, обокравшего сотню старушек ради покупки нового «мерседеса» для своей любовницы. Ситуация сложилась очень неприятная, и Забодалов не придумал ничего лучшего, чем притвориться мирно дремлющим на стуле электриком, не слышавшим ничего, что только что было сказано в адрес его уважаемого начальника. Но любопытство и желание увидеть реакцию Хотело на вызывающее поведение Венеры все-таки оставило один глаз немного приоткрытым. Лица завхоза видно не было, так как он стоял спиной к Забодалову, и можно было только догадываться, какая буря негодования проносится сейчас по чисто выбритой поверхности между ушами. Но после того, как звук закрывающегося забодаловского рта нарушил угрожающую тишину, Хотело совершенно спокойно, как будто его каждый день называют парнокопытным склеротиком с ослиными ушами, сказал: «Не сердись, милая, и не кричи так громко, а то разбудишь Забодалова, который сейчас видит сон про то, что он выиграл в лотерею сто миллионов, купил часть суши со всех сторон омываемую Тихим океаном, сидит там под пальмой и придумывает конституцию своего острова». Адаму стало не по себе, потому что он недавно действительно видел такой сон, который кончился тем, что, создав законы для совершенно свободных и независимых людей, он не смог набрать желающих стать жителями острова для регистрации его в ООН как независимого государства. «Ничего страшного, – успокаивал себя Забодалов, пытаясь усилить естественность своего дремания вялым посапыванием, – это, наверное, очень распространенный сон, а может, вообще просто совпадение. Странно другое, что все это время он даже не повернулся в мою сторону, а точно знает, что это я, да еще что я сплю».

– А знаете, Забодалов, если вы сейчас проснетесь, я сделаю вам очень заманчивое предложение, от которого человеку разумному, коим вы являетесь, отказаться будет очень трудно, – сказал Хотело, по-прежнему стоя к Адаму спиной.

– А? Что? Где? – попытался изобразить неожиданное пробуждение Забодалов. – Извините, Александр Леонидович, меня тут вызвали, я ждал, вот и задремал…

– Не извиняйтесь, для большинства людей сон – это лучшая часть жизни, и для них главное вовремя заснуть, хотя для вас, я думаю, важнее вовремя проснуться, – продолжил, не поворачиваясь к Адаму Хотело, – так вот, я хочу предложить вам работу. Работа не сложная, связанная с обслуживанием электрооборудования, и для специалиста вашего уровня не составит никаких трудностей. При этом денег предлагается в десять раз больше, чем в этой больнице, плюс приличные премии по итогам работы за год. Я на этом предприятии являюсь главным акционером, поэтому моя рекомендация не подлежит обсуждению. Не скрою, что нам нужны такие толковые молодые специалисты, которые не только прекрасно делают свое дело, но и обладают, как вы, высоким уровнем интеллекта…

О, где вы, Эзоп, Крылов и Лафонтен?! Куда делись ваши бессмертные творения, высмеивающие человеческие слабости и пороки? Почему ваши тексты не пишут на стенах домов, не бросают в почтовые ящики не передают по телевизору вместо известий об успешном совокуплении каких-нибудь знаменитостей? Может быть, потому, что слово слишком слабое оружие в борьбе против глупости? Но если не слово, то что тогда? Не брать же в руки сковородку! Уж сколько раз твердили миру, да только все не впрок… и хвалебная песнь про умного Забодалова быстро сделала свое дело, придушив всю критику и аналитику талантливого, как оказалось, укротителя розеток и выключателей.

С лестью бороться очень трудно, потому что она имеет союзника внутри каждого человека, и этот внутренний предатель не бунтует и не организовывает заговоров, а всего-навсего тихо шепчет: «А ведь они правы, ты действительно умнее и талантливее многих, и если они это понимают, надо быть вместе с ними, а не с теми, кто считает тебя неудачником и посредственностью». И хотя Забодалов не любил принимать необдуманных решений, убедительность и льстивость хотеловской речи сделали свое дело.

– Вы знаете, – сказал он, – я, в принципе, готов к чему-то новому и интересному в работе, тем более что финансовая сторона вопроса выглядит весьма заманчиво, и могу прямо сейчас решить все организационные вопросы, – и кивнул на дверь кабинета Архангельского.

– Все вопросы с больницей я беру на себя, засуетился вдохновленный забодаловским согласием завхоз, впервые повернувшись лицом к Адаму. – Но все дело в том, что вам надо прибыть на место уже через сорок минут, иначе даже я ничего не смогу сделать, поэтому берите мою машину и гоните быстрее, водитель знает, куда ехать.

– Ну, хорошо, я готов, «карету мне, карету», – продекламировал Забодалов.

Предстоящие изменения в жизни несли с собой пару приятных перспектив: не надо было получать взбучку от главного по поводу кудрявовской лысины, и многократная прибавка денег сулила небольшое увеличение независимости от них. Голос тоже не проявлял никаких признаков озабоченности по поводу перемены места работы, поэтому всю забодаловскую голову заполнили только две мысли: сколько конкретно будут платить и что конкретно надо делать. Особый азарт в ситуацию добавляло то, что вопрос можно было решить прямо сегодня, и завтра уже проснуться новым человеком на новом месте, в новой должности. По сути, Забодалов останется прежним, изменится только ситуация вокруг него, но в субъективном восприятии изменится целый мир, состоящий из обязанностей и возможностей и в глазах окружающих, изменится сам Забодалов, всего-навсего сменивший запись в трудовой книжке и количество нулей в ведомости о зарплате… Но философия была быстро задвинута на потом, и, кроме радужных перспектив, только два маленьких червячка сомнения копошились в глубине души. Во-первых, можно было лишиться возможности видеть Богданову, а во-вторых, что менее важно, почему этот всемогущий добродетель, очень много чем владеющий и много чего контролирующий, до сих пор сидит на должности завхоза в психиатрической больнице и, судя по всему, не собирается никуда уходить. Второй червячок оказался совсем слабым и вялым, а первого утихомирило то, что превращение просто сытого Забодалова в Забодалова с финансовыми возможностями добавило бы недостающей уверенности в общении с доктором Богдановой. Он уже встал со стула и хотел бежать на проходную, где стоял «мерседес» Хотело, но из-за спины завхоза выглянула Венера и начала корчить страшные физиономии, изображая что-то рогатое с выпученными глазами и постоянно проводя большим пальцем по горлу. При этом она все время показывала на дверь Архангельского и грозила Забодалову кулаком. «Рожки», приставляемые Венерой поочередно то к своей голове, то к голове ничего не подозревающего завхоза, не произвели на Забодалова должного впечатления, а вот указание на дверь кабинета было явным обвинением в попытке трусливого бегства. Время принятия решения измерялось секундами, Хотело уже звонил водителю и давал какие-то инструкции, и, чтобы немного разобраться в своих чувствах, Забодалов задал совершенно естественный и безобидный вопрос:

– Интересно, а что же все-таки это за работа, если за нее платят в несколько раз больше?

– Да на бойне, при мясокомбинате, – выпалила Венера, как будто спрашивали именно ее, и еще раз провела большим пальцем по горлу. Этот жест показался Забодалову полетом серпа ниже пояса, и он, в надежде на опровержение, посмотрел на Хотело. Красивое лицо завхоза почти не изменилось, разве что немного опустились уголки рта и образовалось несколько морщин, но весь он стал похож на разъяренного удава и, ни слова не сказав Забодалову, стал медленно поворачиваться к Венере. Это означало, что опровержения не будет, и уже щекочущее воображение десятикратное увеличение жалования останется в воспоминаниях огромной рыбой, в последний момент соскользнувшей с крючка. Принять предложение Хотело было совершенно невозможно, Забодалов был вегетарианцем, и никакие деньги не могли заставить его работать на бойне.

После такой неожиданной развязки в карманах у него ничего не прибавилось и не убавилось, но к внутреннему дискомфорту ожидающего выволочку человека добавилось чувство безнадежно ограбленного. Забодалову оставалось только вежливо отказаться от заманчивого предложения, сохранив при этом хорошее отношение к себе всемогущего начальника, и постараться смягчить его гнев по отношению к проболтавшейся секретарше.

– Видите ли, Александр Леонидович, – начал Забодалов свое извинительное выступление, – к моему большому сожалению…

– Заткнись ты, жалетель хрюшек и коровок, с тобой я разберусь потом, – грубо перебил его Хотело. – А тебя, милая, я научу думать перед тем, как говорить!

И он схватил Венеру пальцами за щеки так, что она стала похожа на нарисованную рыбку. Ошарашенный такой степенью озверелости завхоза, Забодалов сел на стул и признался себе в полном непонимании того, что происходит. С одной стороны, было приятно, что начальство знает о его вегетарианстве и любви ко всему живому, но с другой стороны, почему отказ от новой должности привел всегда дружелюбного и вежливого Хотело в такое бешенство, что он перешел на совершенно оскорбительный тон и того и гляди задушит Венеру.

– Александр Леонидович, не мните, пожалуйста, девушку, ведь я все равно бы через час узнал, что это за работа… – попытался успокоить завхоза Забодалов.

Но Хотело не обратил на это никакого внимания и продолжил свой монолог, обращенный к превращенной в молчаливую рыбку Венере:

– Я в этот раз с таким трудом заранее узнал, кто та, которой, возможно, предстоит поставить точку в этой затянувшейся истории с возвращением, и мне не хватило часа, чтобы убедить ее сделать все так, как надо мне. А ты ведь прекрасно знала, что после того, как он войдет в эту дверь, я не смогу ей ничего сказать, если только злобу не пустит она в свое сердце, и я тебя научу… Ничему ты ее не научишь, – перебил его спокойный мягкий голос.

На пороге своего кабинета стоял главный врач психиатрической больницы № 7 Гавриил Архангельский и совершенно спокойно наблюдал за происходящим в приемной. Забодалов с облегчением вздохнул, решив, что Венера спасена, и завхозу сейчас воздастся за хамство и недостойное поведение, но Архангельский, не обратив никакого внимания на бедственное положение секретарши, посмотрел на Забодалова, сказал:

– Заходите, нам пора поговорить, – и шагнул обратно в свой кабинет.

Удивляться этому уже не было времени, надо было срочно решить, спасать болтающуюся в цепких руках Хотело девушку или проследовать в кабинет, оставив ее на произвол судьбы, как это только что сделал Архангельский. И хотя атлетическое телосложение завхоза и его нежелание слушать какие-либо аргументы сводили шансы на освобождение Венеры к нулю, Забодалов засучил рукава свитера и решительно встал. В это время Венере удалось приостановить руку Хотело, которая держала ее за щеки и болтала голову туда-сюда.

– Штул захвати ш шобой, – прошепелявила она решительно приближающемуся Забодалову.

– Что? – он остановился и посмотрел ей в глаза.

– Штул ш шобой возьми, а то будешь штоять там как дурак, – пытаясь говорить внятно, сказала Венера, после чего обеими руками толкнула Хотело в грудь так, что он отлетел в другой конец комнаты. При этом летел он довольно медленно и, пролетая мимо Забодалова, злобно усмехнулся и показал кукиш. После такого эффектного освобождения Венера проверила, на месте ли ее сережки, достала помаду и стала подкрашивать смазавшиеся губы, а Хотело, приземлившись в углу комнаты, позвонил в ресторан и стал обсуждать меню предстоящего ужина. Уточнив степень прожаренности и проваренности, он неторопливо вышел, предварительно вытащив розу из-за «Морального кодекса», пристроив ее за лацкан пиджака и не сказав никому ни слова.

– Рукавчики опускаем, волосики приглаживаем, стульчик берем и идем к начальству, оно ждать не любит, – обратилась к Забодалову Венера, не отрывая глаз от своего зеркальца, то складывая губы трубочкой, то растягивая их в голливудской улыбке.

– Спасибо за заботу, – Забодалов взял стул и направился к дверям с надписью Архангельский Гавриил. – А у этого дирижера мясокомбинатом тоже в кабинете со стульями проблема? – поинтересовался он, пытаясь протиснуть свой нелепый и неожиданно ставший тяжелым стул в дверь начальственного кабинета.

– О, нет, у него с этим все в порядке, там вообще не кабинет, а спальня Людовика Шестнадцатого с письменным столом вместо кровати…, хотя кровать тоже есть, – Венера опять уселась на стол и сняла телефонную трубку.

«Странноватое у нас руководство, – подумал Забодалов. – А может, у них так принято, может, это у них такой служебный ритуал, а может, вообще, она его жена, тогда все понятно…» Но что именно понятно, Забодалов решить не успел, потому что ему удалось протиснуться вместе со стулом через сопротивляющуюся дверь, и он буквально ввалился в кабинет вперед спиной, волоча за собой стул, у которого в последний момент отвалилось сиденье и одна нога. «Жаль, что хорошего впечатления своим появлением произвести не удалось, – сокрушался Адам, пытаясь пристроить на место отвалившееся сиденье, – теперь еще подумают, что я умышленно казенную мебель ломаю и запишут в трудовую статью о вредительстве… А вот и не подумают, – успокоил он себя, заметив, что в кабинете вдоль стены стоят несколько стульев, – с идиотов, которые вламываются на прием к начальству задом наперед, да еще со своей мебелью, да еще и ломают ее по дороге, спрос не большой». Чтобы как-то оправдать свое нелепое появление со стулом, он подошел к столу, за которым восседал Архангельский, и, пожав плечами, промямлил:

– Я тут… мне Венера сказала… я что-то, наверно, не расслышал…

Забодалов сделал ударение на последнее, так как плохо слышащий электрик в глазах начальства выглядит лучше электрика придурковатого.

– Присаживайтесь, молодой человек, – не обращая внимания на оправдания, сказал Архангельский и указал на световое пятно перед столом. Адам кивнул и смиренно пошел к ближайшему стулу, стоящему у стены. – Нет, молодой человек, у нас здесь каждый несет свой стул, так что будьте добры…

Забодалов покорно вернулся к двери, где он оставил своего треногого инвалида с отвалившимся седлом. В углу комнаты он заметил большое кресло с высокой резной спинкой, в котором сидел лохматый старик в длинном белом халате и больничных тапочках на босую ногу. Он был похож на больного, забытого нерасторопным врачом после приема в своем кабинете, мирно ожидающего, когда заботливые медики опять его найдут и продолжат поиски болезни, от которой он рано или поздно помрет.

Адам подошел к двери и сгреб в охапку развалившийся стул. За оставшиеся до начала взбучки секунды надо было продумать линию поведения в сложившейся после всех неожиданностей в приемной, и катастрофическим сломом стула, ситуации. «Первым делом надо показать себя квалифицированным работником, мастером на все руки», – рассуждал Забодалов, раскладывая обломки стула в центре светового пятна перед столом Архангельского. Засучив рукава, он достал из кармана изоляционную ленту, кусок провода и плоскогубцы, поочередно демонстрируя каждый предмет главврачу и спящему в кресле старикашке, как это обычно делают фокусники. После этого он мастерски составил развалившиеся детали и сильными ударами ладони поставил их на свои места. Для усиления конструкции нижние поперечины были стянуты проволокой, а расколовшаяся правая передняя ножка плотно замотана изоляционной лентой. Забодалову даже понравилось, с какой четкостью и ритмичностью он произвел все вставления и намотки, и в его душе появилась надежда на благосклонность начальства. Но все старания были напрасны, Архангельский сидел за столом, не моргая смотрел в открытую папку личного дела Забодалова и не обращал никакого внимания на виртуозные ремонтно-восстановительные работы. Поняв по наступившей тишине, что битва со стулом закончилась, Архангельский спросил, не отрывая взгляда от бумаг на столе:

– Послушайте, Забодалов, вы когда-нибудь задумывались, почему вас назвали Адамом?

Самый гадостный вопрос, который только мог быть задан, был задан. Спящую собаку облили холодной водой, потянули за хвост и пнули под зад коленом. Не проснуться было очень трудно, и в глубине Забодалова зашевелился злобный монстр, который, преодолев панцирь спокойствия и безразличия, мог наделать много дел.

– Не только задумывался, но и знаю наверняка. Просто мои родители мечтали, чтобы я до половозрелого возраста ходил голым. Большая экономия получается, понимаете ли…

Архангельский покачал головой и впервые оторвал взгляд от бумаг, посмотрев на сидящего в кресле старика. Забодалов, одновременно довольный и напуганный своей шуткой, тоже повернул голову. Старик уже не спал. Он гордо восседал в кресле и рассеянным взглядом получающего партийно-правительственную награду смотрел вдаль. Адам хотел промолчать, но монстрик уже почувствовал волю, и остановить его было невозможно даже под угрозой увольнения.

– Извините, папаша, что разбудил… – начал он и осекся.

Забодалов встретился взглядом с Гавриилом Архангельским, и замысловатая извинительная фраза застряла поперек горла. На него смотрели сверлящие клоунские глаза из далекого детства…

– Так сколько же тебе лет, мальчик? – спросил Архангельский.

– Бе… бе… бе… – залепетал Забодалов, хотя ни одна цифра с «бебе» не начинается. Он просто пытался сообразить, как лучше отреагировать на такую неожиданную встречу. Логично было бы сказать что-то традиционно вежливое, но монстрик уже окончательно проснулся, и Забодалов съехидничал: – Я вижу, с тех пор вы здорово продвинулись по служебной лестнице, – и он обвел кабинет оценивающим взглядом. – Правда, кабинет стал поменьше, зато нос выдали поприличней…

Хрупкая надежда отделаться строгим выговором, была безнадежно порушена, и саркастический монстр вольготно развалился на свежеотремонтированном стуле. И тут, вдобавок ко всем уже произошедшим неприятностям откуда-то сверху послышалось кряхтение и покашливание, и скрипучий голос, который когда-то появился первым и уже давно не доставал Забодалова своими занудными нравоучениями, начал свое традиционно долгое и непонятное повествование: «И пришло время, которое есть каждой вещи, и будут камни разбросанные собраны вновь, став одним большим камнем, лежащим на дороге, и минует его идущий, и станет эта дорога той, которая ведет дальше, чем видно, и приводит туда, откуда начались когда-то все дороги…» Неожиданное появление голоса в присутствии профессора психиатрии было полным экстримом. Но Архангельский уже прекратил сверление Забодалова профессионально заточенным взглядом для определения его психологического статуса. Он внимательно смотрел в угол кабинета, где сидел лохматый старикашка и согласно кивал головой. Адам повернулся и громко сказал:

– Ой, йоооо…

Рассуждения, звучавшие у него в голове, принадлежали не мифическому обитателю заоблачных высот его, Забодалова, сознания. Декламировал старик, еще несколько минут назад мирно дремавший в кресле. Манера говорить и, главное, голос новоявленного оратора были абсолютно такими же, как те, что когда-то являлись Забодалову, которому, в связи с этим на ум стали приходить невеселые мысли о массовом психозе, навязчивых идеях и инфекционной шизофрении. А старик, увидев, что теперь все присутствующие удостоили его своим вниманием, откашлялся и начал сначала:

– И пришло время, которое есть каждой вещи…

– Папаша, вы ради бога успокойтесь и прикрутите трансляцию, а то нас с вами отсюда никогда не выпишут, – попытался остановить это безумие Адам.

Забытый пациент, прервав свою речь на полуслове, посмотрел на Архангельского.

– Ну, – сказал старик и строго насупил брови.

Профессор подошел к Забодалову и, учтиво склонив голову набок, прошептал:

– Видите ли, Адам, это не пациент, как вы предполагаете, это наш… директор…

Даже если бы это сообщил человек со справкой о том, что он самый правдивый человек на свете, Забодалов бы ему не поверил. Возведение деда в больничном халате и тапках на босую ногу, несущего ахинею по поводу камней и дорог, в ранг директора психбольницы, было больше похоже на хитрую уловку коварного психиатра для достижения непонятных научно-исследовательских целей. «Сейчас главное, – подумал Забодалов, – не потерять самообладания и воспринимать все спокойно, чтобы не заподозрили в агрессивности и не надели смирительную рубашку. И еще хорошо бы избежать “докторской загрузки”, которая действует очень просто: к какому доктору попадешь, тем и заболеешь. У зубного или ухогорлоноса это все довольно безобидно, у хирурга – сложнее, его хлебом не корми, дай что-нибудь отрезать, а уж к психиатру на заметку попадешь – хуже некуда. Сочтут буйным и опасным, света божьего не увидишь…»

Возникла напряженная пауза, во время которой Забодалов мысленно распрощался со своей работой и думал только о том, как покинуть кабинет Архангельского без смирительной рубашки. Хотелось сказать что-то умное и умиротворяющее, но ничего, кроме «вы и я одной крови», на ум не приходило.

– Ладно, Маугли, не напрягайся… Все в порядке, – прервал паузу знакомый голос из глубины подсознания. – Ща у тебя начнется новая жизнь.

При этом в дверь постучали и затянувшееся молчание прервалось пафосным «Прийдите». Новоявленный директор в больничных тапках на босую ногу, пропев это слово дважды, торжественно поднялся с кресла и направился к Адаму, которому страшно хотелось узнать, кто же сейчас войдет, но он не решился повернуться спиной к решительно приближающемуся старикашке. Дверь хлопнула, кто-то тихо подошел к Забодалову и встал у него за спиной. «Окружили гады», – подумал Адам и на всякий случай обернулся.

– Прокомпостировал в булочной, как вы и советовали.

На него через толстые стекла очков смотрели хитрые глаза утреннего пассажира из трамвая, показавшего вместо билета талон на прием к Богдановой.

– А к вам тут посетитель… Кажется, ему срочная помощь требуется… Может, я пойду?.. А потом еще обязательно зайду… Отпустите, товарищ директор… – жалобно запричитал Забодалов хватаясь за неожиданно подвернувшуюся возможность покинуть кабинет.

– Тутанхамон тебе товарищ! – неожиданно громко съехидничал Голос.

А обнаглевший гражданин из трамвая тем временем с учтивым поклоном подошел сначала к директору, потом к Архангельскому и, повернувшись к Адаму, громко сказал:

– Тутанхамон тебе товарищ. Я же говорил тебе, что скоро увидимся!

Ой, Йооо…, – заныло все внутри Забодалова, – вот и второй материализовался. Полный пипец. Ну что ж, начинается новая жизнь. Но надо идти с улыбкой навстречу своей судьбе, даже если впереди четыре стены с зарешеченными окнами и передвижения по планете ограничены коридором от второй до тринадцатой палаты. Умный и в тюрьме свободен, а дурак и на свободе раб… Как красиво это звучало в теории! А теперь на практике можно будет проверить, достаточно ли ума чтобы внутренняя свобода заменила свободу передвижения и свободу выбора меню на завтрак, обед и ужин. Но об этом лучше позже, а сейчас надо просто спокойно посмотреть, чем все это кончится.

– Лучший друг Тутанхамона к вашим услугам, – спокойно сказал Забодалов и сел на стул.

В центре кабинета главного врача психиатрической больницы № 7 в круге света, образованном тусклой лампочкой, торчащей из картонного треугольного абажура, сидел печальный электрик вышеназванной больницы, Адам Петрович Забодалов. Перед ним по краю освещаемого пространства стояли трое. Посредине – невысокий коренастый старик в больничном халате со взглядом памятника и в соответствующей позе. Справа от него, присев на угол стола, со свистом крутил на пальце цепочку с ключами высокий человек в белом халате, слева – третий, бомжеватого вида, усердно протирал толстенные очки в роговой оправе краем вытащенной из-под свитера майки. Закончив процедуру и водрузив очки на нос, он первым нарушил молчание:

– Не мандражируй, бояться тебе пока совершенно нечего. Есть вариант, при котором ты просто выйдешь отсюда и вообще забудешь всю эту хрень… Извините, – он повернулся к старику, – еще не оправился от последней командировки… – и опять обратившись к Забодалову добавил – забудешь все то, что с тобой произошло сегодня.

– Да я и так спокоен, – ответил Забодалов. – Вот только, уважаемый глюк, уж если вы материализовались, нельзя ли не звучать одновременно и внутри моей горемычной головы, и снаружи?

– Ща узнаем, – сказал очкастый и посмотрел на директора.

– Угу – промычат тот, и Забодалов услышал звук закрывающейся двери и даже два поворота замка. Последнее, что прозвучало в голове перед тем, как дверь закрылась, было: «А за глюка ответишь!» Иногда безысходность помогает трезво оценить ситуацию и принять единственно правильное решение. Забодалов внимательно посмотрел на каждого из присутствующих и спокойным тоном произнес:

– Ну хорошо, я вас слушаю.

Его самообладание быстро катилось под откос и уже постепенно начало заползать в щель между полом и плинтусом. Ситуацию с нарастающей депрессией разрешил сам новоявленный директор. Он прекратил свои заумные вещания и с видом достатого рэкетом торговца редиской сказал:

– Слушайте, Гавриил, обеспечьте наконец адекватное восприятие ситуации всеми заинтересованными сторонам.

Архангельский учтиво поклонился директору и, взяв Забодалова за локоть, подвел к очкастому гражданину из трамвая:

– Я, конечно, мог бы и сам, но у него это лучше получится.

Очкарик, преисполненный гордостью за доверие, распушился, как воробей в луже, и начал вещать:

– Итак, для начала тебе необходимо знать, что ты находишься не на приеме у начальства горячо любимого тобой учреждения, и головомойку за членовредительство Кудрявого тебе никто устраивать не собирается… На самом деле ты предстал перед очами Творца всего Сущего – Неба и Земли…

– Это который… ааабвгд и ёёёпрст?..

– Альфа и Омега, – уточнил директор и гордо выпятил грудь вперед.

– А-а-а-а, – Забодалов хотел что-то сказать, но замолк, его нижняя губа задрожала, а глаза наполнились слезами. – Я что, умер? – серьезным тоном спросил он.

– Не-е-е-ет, гораздо хуже. Дело в том, что ты являешься первым человеком, сотворенным по образу и подобию, и у тебя есть особая миссия, которую ты пытаешься осуществить вот уже как много тысяч лет. Но об этом позже. А пока для ясности я тебе помогу разобраться в «Ху из Ху». Вот это – Гаврила, правая рука, так сказать, но, чтобы не заморачивать тебя тонкостями всей этой иерархии, можно использовать привычные тебе должности, – и очкарик посмотрел на директора. Тот в ответ вышел из состояния памятника и глубоко кивнул головой.

– Ну, а вы сами кем будете? – спросил Забодалов очкарика.

– А я, родной, твой ангел-хранитель, – и очкарик гордо скрестил на груди руки.

– О-о-о… – восторженно пропел Адам. – А как вас зовут?

– Ангелу-хранителю имя не положено… – начал было очкарик, но его перебил Архангельский:

– На самом деле у нас есть такая традиция – вы сами можете дать ему имя.

Адам восторженно посмотрел на своего новоявленного ангела и робко предложил:

– Вы знаете, когда я впервые увидел вас в трамвае, я про себя назвал вас телескопом, извините пожалуйста, но, наверно, это слишком длинно, так, может быть просто Скопом?

Очкарик возмущенно вдохнул, чтобы выразить свое негодование, но директор быстро махнул рукой и пропел:

– Да будет так.

Выдох новоявленного Скопа, недовольного своим новым именем, получился еще более возмущенным, чем вдох, но было понятно, что после директорского «дабудеттака» вопрос обжалованию не подлежит.

Архангельский перестал крутить цепочку с ключами и жестом предложил Забодалову сесть.

– Итак, первый вопрос, на который все хотят получить исчерпывающий ответ, это – почему?

– Вообще-то, меня больше волнует вопрос – это надолго? Я сегодня не дообедал, того и гляди в животе забулькает… Боюсь испортить торжественность момента… Хотя, и почему узнать бы не мешало.

– Не боись, не забулькает, – ехидным голосом успокоил Забодалова нареченный Скопом очкарик, – ща у тебя аппетит ва-аще пропадет вместе с желанием острить.

– Да не пугай ты его раньше времени, – махнул рукой Архангельский и коснулся лба Адама указательным пальцем.

И вдруг трава, небо, солнце, шум деревьев и этот человек в белом халате… но ведь это директор, только халат белоснежно белый и тапочек больничных нет… и странное ощущение недавней близости с женщиной, и желание кому-нибудь рассказать об этом, и долгий занудный разговор, и все возрастающая вера в собственные силы – все это превратилось в отчетливые воспоминания, но не о прочитанном или услышанном когда-то, а об очень важном, но почему-то забытом событии собственной жизни. И когда в ушах затихло эхо от последнего «да», Адам посмотрел на внимательно следившего за ним директора и робко спросил:

– Где она?

Было похоже, что вопрос был задан не самый удачный, и Архангельский постарался снять возникшую напряженность:

– Похоже, Адам, вы теперь вспомнили, кто вы такой, и хотите узнать, когда и почему все это началось…

– Где она? – опять робко, но уже более настойчиво произнес Забодалов.

– Да скажите вы ему, а то так и будет на мозги капать, – сказал Скоп обращаясь к директору, но тот отрицательно покачал головой:

– Всему свое время и время каждой встрече под солнцем. Да и не так долго осталось, скоро сам догадается.

Адам уже собрался что-то возразить, но в дверь постучали, и директор, пригладив ладонью волосы, пафосным голосом два раза произнес свое традиционное «прийдите».

– А почему два раза? – шепотом спросил Адам стоявшего рядом Скопа.

– Да это он последнее время компьютер осваивает – привык мышкой два раза кликать… А вот и оппонент пожаловал, – сказал Скоп, когда в комнате появился завхоз психиатрической больницы Александр Леонидович Хотело. – Вторая правая рука, как говорится. Анатомический парадокс, хотя вполне оправданный.

– Оппонент… Это в смысле он будет возражать против чего-то? – поинтересовался Забодалов.

– Не-е-е-е, – ответил Скоп, – он уже отвозражался, теперь он будет стараться голову оторвать.

– А кому? – с детской наивностью поинтересовался Адам.

– Да тебе, конечно, – возмущенный необходимостью давать совершенно очевидные ответы прошептал Скоп и демонстративно повернулся спиной к вошедшему завхозу. Слова про оторвать голову были восприняты Забодаловым в переносном смысле и на фоне общей непонятности ситуации не особо его напугали.

– Итак, теперь все заинтересованные лица присутствуют, и можно приступить к процедуре посвящения, – сказал Архангельский, отвесив поклон директору.

– Жребий брошен, – добавил Хотело и тоже поклонился.

– И это правильно, да будет так! – подытожил директор и почесал свалявшуюся бороду.

– Учитывая то, что Адам хоть личность и незаурядная, но, как всегда, является продуктом своего времени, для большей понятности предлагаю поручить изложение предыстории уважаемому… – Архангельский сделал паузу пытаясь вспомнить какое имя было присвоено очкарику.

– Скопу, – язвительно подсказал ему директор.

– Да, именно Скопу, так как после последней командировки он в совершенстве освоил все тонкости и особенности современного языка.

– Не возражаю, – сказал Хотело, – тем более, что, в отличие от твоих занудных разглагольствований, он сделает это гораздо быстрее.

– Ладно, уговорили, – нисколько не обрадовавшись оказанному доверию, сказал Скоп и положил руку Забодалову на плечо. – Видишь ли, Адам, история эта началась в Эдеме…

– А это далеко?

– Ужас как далеко, и не спрашивай… И было это задолго до того разговора, который иногда всплывает в твоей памяти…

– А давно?

– Ужас как давно, и не спрашивай. И вообще, чего это ты развыступался? Тебе сказали слушать, вот и слушай. В общем, сам акт творения тебе понять не дано, даже не напрягай свою костлявую голову, мозги сломаешь. Лучше подбери из своего скудного словарного запаса какое-нибудь объяснилово типа «скучно стало» или «захотелось вдруг создать что-то этакое»…, или еще что-нибудь, или просто замни для ясности… Ну историю-то эту ты наверняка слышал, про то, что слепили тебя из праха земного и жизнь вдохнули, и стоял ты посреди ботанического сада с таким же, как сейчас, глупым видом, только совершенно голый, и тогда спросил создатель двух своих помощников: «Ну и что, по-вашему, у меня получилось?» А теперь я перейду к содержанию монологов, потому что за многие сотни тысяч раз их пересказов выучил все наизусть.

И ангел с зелеными крылами преклонил колено и произнес: «Вот создано по образу и подобию то, чего не бывало никогда под солнцем, ибо нареченный Адамом несет с собой любовь и благодарность создателю за все сотворенное в первые дни и возможность постигать и восхищаться всем содеянным. И будет теперь каждый день наполнен восторгом и восхвалением дел сотворившего все это. Ибо не было прежде и не будет после существа под солнцем, способного постигнуть и восхититься божественным замыслом. И благословит он день и благословит он ночь и благословит за все Творца и пребудет в счастии».

И ангел с синими крылами преклонил колено и произнес: «Вот создано воистину то, чего не бывало никогда под солнцем, ибо нареченный Адамом явит миру сему все мыслимые прегрешения, начиная с неблагодарности и кончая ложью и предательством. И не восхвалением сотворившего все это наполнит он дни свои и годы, а будет истово искать удовольствия и обретет леность ума от еды и питья, доколе не дано ему будет большего. И полученную в дар возможность выбирать и постигать он будет заглушать послеобеденным храпом, если не перешагнет назначенной черты. Ну а если перешагнет, то мало никому не покажется…»

И так они разругались в итоге, что волос друг у друга понадергали и наставили друг другу синяков. Тогда-то и изрек директор свое историческое решение: «Я отдаю этот мир в ваши руки, чтобы вы боролись в нем за людские сердца. И кто окажется прав в истории человеческой, тот станет вечным царем всех миров, и другой будет служить ему, как мне служит. Но если однажды родится Адам, который сможет вернуться в Эдем и вкусить плод с дерева жизни, то закончится история человеческих времен, и вернется все к своему началу, и встанет он над вами, и будете вы оба служить ему».

И сказал ангел с зелеными крылами: «Мне радостно слышать это, ибо сотворенный по образу и подобию изначально имеет доброту в сердце своем, и счастье мне будет, служить ему».

«Мудрость твоя зашкаливает, – ответил ангел с синими крылами, – но жадность, лень и зависть, которые рождены будут глупостью его, никогда не дадут ему вернуться в Эдем, и я стану вечным правителем сердец человеческих».

«Ну ладно, – грустно сказал директор, – поживем – увидим, – и произнес свое судьбоносное «Да будет так».

Но вся закавыка заключается в том, что ты был не первым существом, которое вышло из-под пера нашего творца. Были еще две попытки, о которых широкой публике неизвестно, так как закончились они полным провалом. После первой попытки получилось то, что вы теперь называете бегемотом, при этом оно сразу залезло в ближайшее болото и вместо того, чтобы благоговейно восторгаться творением, только все критиковало. Ну явно переборщил. Мы сперва подергались малость, но потом махнули на него рукой. Второй раз решил создатель слепить что-нибудь поменьше и попроще. Недоборщил. Получился хомяк. Этот только ел, спал и гадил, притом па-а-астоянно. Ну, а на третий раз главный уже поднаторел в искусстве ваяния и слепил по образу и подобию. С тех пор, кстати, ваше племя норовит все решить с третьего раза, ну или на троих сообразить. В общем, ты третьим будешь. И ведь сперва все катило нормально. Ты по ботсаду шастал, глаза, как положено, на все таращил и кроме «ух ты, клево» и «класс» от тебя никто ничего не слышал. Старик уже возрадовался, успокоился, да и Гаврила ходил гоголем, ни дать ни взять – пророк. И только этот, – Скоп кивнул на завхоза, – ехидно улыбался и талдычил: «Всему свое время». Ну и накаркал, зануда. Постепенно перестал ты восторгаться и офигевать по любому поводу и стал с кислой мордой лежать под пальмой и спрашивать, долго ли осталось до обеда. Но сразу-то наш главный ситуацию не просек. Сначала он разных тварей насотворял, надеялся, что они тебя хоть как-то позабавят. И на первых порах вроде бы полегчало. Опять над Эдемом понеслось долгожданное «ух ты… клево»… Но потом ты связал двум кошкам хвосты, засунул кенгуре в сумку ежика, а про то, что ты сделал с черепахой, я вообще промолчу. И опять старик пошел на уступки и сотворил тебе женщину. И чтобы не повторять хомяко-бегемотских ошибок, сотворил он ее из твоего ребра, пока ты дрых под раскидистым лопухом. И вот тут уже настала пауза подлиньше. Как ты вокруг нее замельтешил, запрыгал, и, слюни счастья распустив, возблагодарил творца! Тут старик наш и смекнул, что вот такой-то ты ему и нужен, и строго-настрого запретил про это, ну, ты понимаешь что, рассказывать. Потому что «это» – штука весьма конкретная, и в итоге все восторги и спасибы достаются совсем не ему. Но время шло, и однажды ты дозрел до того состояния, когда сумел перешагнуть запрет и откусить этой кислятины, которая в итоге прочистила тебе мозги. Ну, и, конечно, всех собак сразу повесили на завхоза, который в широких массах известен как Люцифер. И хоть я к нему никакой симпатии не испытываю и в корне с ним не согласен, должен сказать, что погорячился тогда директор. Это уже много потом, когда в микроскоп догадались посмотреть, поняли, что неотвратимость этого события была заложена в самом акте твоего сотворения. Ведь прах земной – штука многокомпонентная, и кто ее особо рассматривать будет, а тут, сам понимаешь, торжественность момента, все глаза закатили и просто не заметили этого хомяка, который туда-сюда между всеми шмыгал. И ведь что самое ужасное, эта тварь может бежать и серить одновременно. Вот просто конкретно, бежит и серит, бежит и серит… Короче, в процентном отношении говорить не буду, но сотворили тебя из праха земного и частично дерьма того хомяка, что пробегал мимо в тот судьбоносный момент. Ну, а ДНК – штука серьезная и упрямая, с ней назад дороги нет. Конечно, можно было все похерить и начать заново, но у старика свои заморочки. И хотя начальства и законов над ним нет, он сам и то и другое, у него есть принципы. И уж если он что-то начал, то доведет это до логического конца. Потом, конечно, всех порешит и придумает что-нибудь новенькое, но пока все само собой колбасится, он вмешиваться не будет. Это скорей Гаврила с Люфером будут партию на щелбаны разыгрывать. А все шишки на самом деле будут доставаться тебе, ну и мне заодно. Ну вот, ситуацию в общих чертах я тебе описал, а подробности, если понадобится, расскажу по дороге в Эдем, если, конечно, ты согласишься туда пойти.