# Порочный абсурд

Дмитрий Шест

Считаешь себя порочным человеком и думаешь, что изменить себя уже не возможно и непосильно? Ха-ха! Позволь тебя удивить, но это далеко не так… Погрузись в данную абсурдную историю и пойми, что есть люди, которых и в правду уже не спасти. Уж больно они пропитаны тем или иным грехом, и вовсе не стараются исправляться, вставать на светлый путь. Девушка, готовая сожрать своего отца, чтобы утолить голод, мальчик-плакса, впадающий в депрессии по пустякам, старый скупердяй, готовый удавиться от жадности, и другие необыкновеннейшие личности встретятся тебе в этой сатире. И чем же всё закончится?! Оу… А вот и узнай. Прочти, славно посмейся или горько поплачь, выбор за тобой, мой дорогой читатель…

Всякий человек на Земле не без греха и порока. Кто-то жаден, кто-то вреден. Каждому нужно стремиться к избавлению от тех или иных недостатков, иначе грозит это далеко не счастливым и светлым концом. Сейчас поведаю вам одну невероятно абсурдную историю. Многим покажется она до слёз смешной, а кому-то станет не по себе от происходящего в ней. Но при всём этом несёт она в себе важный смысл. Пускай каждый решит, будет она для него поучительной или же нет.

Неизвестно, когда это было, на каких далёких землях, за какими морями и лесами, горами и реками. Знаю только, что село, где всё происходило, называлось "Гадюшка". Проживало в нём всего на всего не больше тысячи человек. И все они были разные по характеру, друг на друга не похожие.

Одним тёплым деньком, когда ветер слегка щекотал лицо, небо было чистым, как стекло, солнце слабо пекло, устроили жители ярмарку весёлую. Все, кто мог, притащили на неё всё, что можно продать: овощи и фрукты, ботинки и рубашки, платья да сарафаны и всё тому подобное. Выстроились все в круг да давай зазывать покупателей: «Эй, Гадюшка, выходи, покупай да всё бери!», «Быстро, быстро выбегай, сразу в очередь вставай!» Всё звучало радостно, звонко, как соловьиные трели. Небольшие толпы людей сбегались в очереди, точно взбудораженные муравьи.

У одного из домов плавно открывается дверь. Лениво и совершенно спокойно показывается чьё-то выпуклое пузо, а уж затем, немного продвинувшись вперёд, всё остальное. Это с очень довольной физиономией выходит Василий Антонович Карамельников – глава села. Медленно, не торопясь, стал обходить торговые ряды.

Сам он был одет в пиджак и брюки зелёного цвета, светлую рубашку, подтянутую у воротника красным галстучком в белый горошек. Его русые, почти рыжие короткие волосы блестели на солнце, он шагал и изыскано наматывал на палец свои усики, внимательно разглядывая товары.

– А ну-ка! Почём-ка прянички розовенькие? ― наклонившись к лавочке, спросил Карамельников, облизывая свои румяные губки.

– Десять… ― неуверенно послышалось в ответ, ― Нет, пяток! Вам пяток, батюшка! ― испуганно переменился старичок, торгаш-Митька, увидев недовольный взгляд главы.

– А эти вот… жёлтенькие?

– Тоже пять, Василий Антонович! Тоже!

– Ну, давай мне, Митяй, тех штук пять, да тех так же! ― указав пальцем, повелел Карамельников.

Мешкая, старик стал класть в коробок пряники.

– Пожалуйста, батюшка! Пятьдесят с вас, ― затихая, протянул он товар.

Василий сделал медвежий взгляд, надув свои щёки, и строго начал:

– Митя… А ты покупал у меня торговую грамоту, чтоб продавать тут? ― специально надавил Карамельников.

– Так я…

– А где ты взял эти пряники? Небось, как обычно украл у бабки Надьки-пекарши? А? ― не давая Мите сказать, сердито продолжал он.

Бедный торгаш скорчился, поджался, точно при обстреле.

– Д-да-дарю, батюшка, дарю милый! Кушай, кушай на здоровьице! ― сморщившись от страха, заикаясь, выкрикнул старик.

– То-то же, негодник!

Карамельников широко ему улыбнулся, как ни в чём не бывало, и мерзким подлецом пошагал обратно к дому. «Третий раз уже! Подавись ты ими!» ― проворчал Митяй, когда тот скрылся из поля зрения. Митя и в правду в последнее время занимался не очень честным заработком. Довольно часто продавал он не принадлежащую ему выпечку, а потому и не ходил к главе приобретать грамоту на легальную продажу, ведь как-никак его товары далеко не с чистой репутацией. Однако, как бы ни было это странно, Василию это нравилось, поскольку именно так он мог совершенно бесплатно получать желаемые вкусности.

Идёт Василий Антонович по заросшей травой тропинке да безбожно теребит коробок, представляя, как вот-вот будет лакомиться его содержимым. Живот издаёт звуки, словно грозовая туча. Короткие пальчики его, незаметного для самого Карамельникова, приоткрывают упаковочку и слегка дотрагиваются до пряничной глазури.

Облезшая скамейка, которая стояла вблизи от него, так и манила его к себе. Он торопливо уселся, всецело открыл коробочку, превратившуюся на тот момент из-за его вспотевших ладоней в нечто скомканное, и осторожно кончиками пальцев взял один пряничек. Его наливные губки отварились, словно ворота. Василий, чуть ли не захлёбываясь собственной слюной, медленно тянет ароматное изделие к своему рту. Передние зубы его нежно коснулись заветного лакомства, Карамельников собрался сделать первый невероятно смачный надкус, как вдруг:

– Папаша! ― послышалось со стороны его дома.

От неожиданности он чуть было не проглотил пряник целиком, вовсе не пережёвывая. Василий молниеносно положил сладость обратно в коробок и тут же бросился к дому.

– Да как же это она меня увидела-то? ― сам себе в панике задал он вопрос.

Василий Антонович вошёл в своё жильё и, торопясь, принялся раздеваться. Вокруг был полный кавардак: на полу валялись старые газетки, книжки, бумажки, в углах красовались паутины, почти с рыболовную сеть, у стен стояла, точно одетая в серую шубу, запылённая мебель, под ногами лежал грязный, затоптанный ковёр.

– Это где же моя крошечка милая? Это где же моя маленькая? ― спрашивал он тоненьким голоском, ― Дашуля! Дашуля-яя-я, я тебе вкусненького принёс, моя сладенькая, ― ласково протягивал он.

Из своей комнаты еле, перебирая ногами, выходит его шестнадцатилетняя дочь ‒ Даша Карамельникова, чуть ли не застряв в дверном проёме из-за своих размеров. На ней были натянутые зелёненькая маечка, которая почти разрывается на теле хозяйки, и красные шорты до колен. Кое-как втянув брюхо и, наконец, выпав на другую сторону дверной рамы, она начала:

– Ну, наконец-то! И что же ты там ел без меня, папашечка? ― неразборчиво из-за пухлых и дряблых щёк проговорила она.

– Прянички, душенька! Да я только нюхнуть, не пропали ли. Это… Это я тебе взял! Попробуй, ― нервно приврал он.

– Я уже оголодала, пока ты там шлялся. Давай сюды! ― схватив коробку, развернулась она и поковыляла обратно в комнату.

Карамельников выдохнул. «Чуть меня не съела, дочка-то, ей-богу!» ― прошептал себе под нос он.

«А есть и самому хочется», ― думал он. Мужчина быстренько подбежал к своему холодильничку и обнаружил, что тот пуст. «Всё сожрала…» ― отчаянно осознал. Карамельников поправил картину с изображением свиноматки и её поросят на стене, которую когда-то задела и своротила своими громоздкими плечами дочь, проходя здесь, и осмелился войти в комнату к ней. Когда он заглянул в неё, то перед глазами его раскрылся необыкновенный вид: повсюду пыль, грязь, объедки, фантики. На столе лежала расческа, полностью покрытая толстым слоем пыли. В доме никому не было дела до уборки и иной работы.

– Дашуленька, солнышко! Изволишь дать своему любимому папуле попробовать пряничек? Мне тоже сильно хоч… ― начал он и тут же остановился от удивления, когда увидел в комнате постороннего.

– Что говоришь, папашь? ― чавкая, спросила Карамельникова.

Голос отца с ласкового слегка переменился.

– Доченька, а что же ты не говоришь, что у нас гости? ― поинтересовался он и при этом своими маленькими глазками рыскал коробок с пряниками.

Гостем был ровесник Даши ‒ Алёшенька Грустилов. Он тихо сидел рядом с Карамельниковой на бордовом диване, заляпанном различной едой, боясь сказать слово. В руках он держал большую стеклянную банку малинового варенья, из которой демонстративно столовой ложкой ела Даша, вприкуску поедая принесённые отцом пряники. Стало ясно – все десять пряников ею съедены, причём меньше чем за десять минут.

– Эх… ― сделал долгую паузу, ― Здравствуйте, Василий Антонович, ― тяжело вздыхая, очень тихо и слабо сказал Алёша.

Карамельников не знал правды о том, как Грустилов оказался в их доме. На самом деле, пока Василий бродил по ярмарке, Даша, захотев, есть, увидела, как Алёшенька несёт оттуда варенье. Недолго думая, она подозвала его к своему окошку. «Что это у тебя?» ― делая вид непонимания, говорит она. «Варенье», ― уныло ответил мальчик. «Не дашь его мне, съем тебя вместе с ним!» ― строго сказала Даша, точно какое-то правило, протягивая свои руки. «О, Господи! Я пропал. Какой ужас!» ― опешил он. И нет чтобы убежать оттуда куда подальше, он встал как вкопанный у её окна, как фонарный столб. «Давай сюда!» ― пригрозив кулаком, стала тянуть варенье к себе. «Нет, оно… оно. М-мо… Моё…», ― обомлел он. Тогда Даша взяла его за воротник и, практически не прилагая усилий, затащила прямо через окно к себе в дом. Тот, совершенно не сопротивляясь, пластом проскользил сквозь оконную раму. Карамельникова одним нажатием мясистого пальца быстро вскрыла банку прямо в руках Алёши и принялась поедать сладость.

– Здравствуй, здравствуй, Алексей, ― огорчившись, что пряники съедены, проговорил Карамельников.

– Так, что ты там спрашивал, папаша? ― переспросила Даша, облизывая ложку, так как варенье уже закончилось.

–Да, так… Дашуленька. Ничего, солнышко! ― сказал он и вышел из комнаты.

Прожевав остатки пищи, Карамельникова на весь дом крикнула: «Хочу ещё!»

– Можно я домой пойду? ― с опаской спросил Грустилов, вжавшись от страха в спинку дивана.

– Иди, да принеси мне мёду! И конфет! ― строго ответила Даша, схватив мальчика за горло.

Алёша боялся пошевелиться, хотя он очень желал сбежать из этого дома.

– Ну?! Что сидишь? ― агрессивно гаркнула Даша.

– Я… Я-яя.

– Быстрее! Я есть хочу! ― крикнула ему, и после чего одной пяткой вытолкнула его в то же окно, откуда он и попал в это помещение.

Через некоторое время Карамельников снова вошёл в комнату.

– Дашуленька, а где же Алексей? ― с очередным удивлением спросил он.

– Да ушёл уже, папашечка.

– А-аа. Понятно… ― проговорил он, совсем недоумевая, каким образом тот мог уйти.

Василий ещё было постоял немного, потом снова начал:

– Доченька! Так может, ты тоже прогуляться сходишь, сладенькая? ― ласково произнёс Карамельников.

Даша, нахмурив брови, точно дьявол, сказала:

– Да ты что, папаша, оборзел в край? Да там же такое пекло!

Василий принялся эмоционально размахивать руками:

– Что ты, что ты, крошечка! Я же пошутил, солнце! ― нелепо выкрутился он.

– Давай-ка, батяня, не шути, а ступай мне за пропитанием живо! ― будто приказом ответила Карамельникова.

Василий Антонович, верно покоряясь дочери, мигом выбежал. Разумеется, ему вовсе не нравилось носиться туда-сюда за едой, которую он даже понюхать толком не успевает, так как всё мигом сжирает неугомонная дочь, но пойти против неё, слегка упрекнуть он так и не решался, боялся.

Тем временем Алёшенька Грустилов, которого пять минут назад выпихнули в окно ногой из дома, шагал с повешенной головой: «Ну вот… Варенье съели, в бок пнули. Зачем спрашивается, ходил?»

Алёша жил в небольшом домишке рядом с центром города, который был подарен его матери Василием Антоновичем на её юбилей. Подойдя к жилищу, парнишка всё никак не решался зайти. Оно и не пришлось. Выходит его мама ― Анастасия Ивановна Грустилова, поражённая его бледным видом.

– Алёша! ― быстро проговорила мать, подходя к нему.

– Эх… Привет, мам… ― тихо ответил он.

– Что с тобой?

– Варенье отобрали и съели… ― ещё тише сказал Алёша, точно стыдясь.

– Ну как же так? И ты, что из-за этого грустить вздумал? ― спросила она, поглаживая его по голове.

– Но ведь. Оно денег стоило.

– Алёшенька, всё. Забудь! А кто хоть отобрал? ― приобняв сына, поинтересовалась Анастасия Ивановна.

– Да-Дашка Карамельникова… ― со слезами сказал он.

– Карамельникова?!

– Да.

Всё заволокла пятисекундная тишина. Анастасия молниеносно переменилась в лице.

– И ты что, негодяй, ещё и не хотел ей отдавать?! ― сменив тон, прокричала она.

Алёша заревел. Анастасия Ивановна Грустилова, когда осталась вдовой, тонула во внимании Василия Антоновича, поскольку он сам был холостым и проявлял большой интерес к ней. Мать Даши как увидела, во что превращается их дочь, так сразу и ринулась в другой город, подальше. Потому Карамельников и сделал Грустиловой такой необычный и достаточно дорогой подарок в виде дома. Но если уж говорить честно, то этот дом ему достался ещё от его родной бабки Людки, умершей лет восемь назад от лени. Да, ты не ослышался, дорогой читатель, именно от лени. Как упала однажды Людмила на пол, да как стало ей лень вставать, вот и всё… И пролежала женщина неделю да от жажды и голода скончалась. По крайней мере, всё именно так передал Василию дед Брехунегин ‒ шестидесятилетний незаконный сожитель Людмилы. С тех пор, после обретения дома Анастасия Ивановна с трепетом относилась к Карамельникову и его семье, хотя, если говорить откровенно, Дашенька была ей противна. Но Грустилова готова скрыть всю неприязнь, чтобы Василий не перестал за ней ухаживать, обеспечивать её. Вот почему, сейчас мы видим такую реакцию на слова сына. Может быть неспроста, Анастасия по девичьей фамилии ‒ «Шкуркина».

– Она что-то сказала тебе? ― строго спросила мать.

– Сказала, чтоб я принёс ей мёд и конфеты… ― взахлёб проговорил он.

– Ну, так и что ж ты встал? Всё дома, бери и иди!

Алёша, хныкая, пошагал к двери, а Анастасия Ивановна пошла, куда собиралась.