Жоржи Амаду
Габриэла, гвоздика и корица

JORGE AMADO

GABRIELA, CLAVO Y CANELA

Copyright © 2008 by Grapiúna – Grapiúna Produções Artísticas Ltda.

1a edição, Livraria Martins Editora, São Paulo, 1958

Published in Brazil in 2008 by Editora Companhia das Letras, São Paulo

All rights reserved

© Белякова Е., перевод на русский язык, 2022

© Белякова Е, предисловие, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предисловие. Наш любимый[1] Жоржи

Жоржи Амаду по праву считается самым выдающимся писателем Бразилии, его называют бразильским Бальзаком и бразильским Горьким, его книги переведены на сорок девять языков и изданы в восьмидесяти странах, он лауреат всех литературных премий мира, кроме Нобелевской.

Жоржи Амаду – это гений писателя и пламенное сердце борца, протестующего против любой социальной несправедливости.

Для нас, русских читателей, Жоржи Амаду – сама бразильская литература. Как сказал бы другой классик, мы говорим «бразильская литература», подразумеваем – Амаду, мы говорим «Амаду», подразумеваем – бразильская литература. Скажу больше: для русского человека Жоржи Амаду – это сама Бразилия. Амаду открыл нам душу бразильского народа, сделал понятными и близкими его страдания, радости и надежды. Не случайно именно байянец открыл Бразилию миру, ведь Баия – квинтэссенция Бразилии. Штат Баия – тот самый плавильный котёл, где соединялись культуры и языки разных народов. Разноязыкие европейцы, африканцы, индейцы – все внесли вклад в культуру и язык Бразилии, и начало этому было положено здесь, в Баии. Отсюда «есть пошла бразильская земля», а Сан-Салвадор-да-Баия-ди-Тодус-ус-Сантус стал матерью городов бразильских. Здесь, на территории будущего штата Баия, в Порту-Сегуру в 1500 году высадились первые португальцы под руководством Педру Алвариша Кабрала. Годом позже, 1 ноября 1501 года, в День Всех Святых, португальская экспедиция, возглавляемая португальцем Гаспаром ди Лемосом и итальянцем Америго Веспуччи, открыла залив, которому дала название бухта Всех Святых. Бухта дала имя городу, а потом и всему штату. Почти полвека спустя, в 1549 году, на берегу залива был заложен город Сан-Салвадор-да-Баия-ди-Тодус-ус-Сантус, который был столицей Бразилии более 200 лет – до 1763 года. На картах этот город отмечен как Салвадор, а народ называет его нежным именем Баия.

Будущий писатель родился 10 августа 1912 года на фазенде Аурисидия в муниципалитете Ильеус, на юге штата Баия. Факт, казалось бы, общеизвестный и сомнений не вызывающий. Ан нет, споры вызывает и место рождения, и даже имя писателя. В некоторых источниках говорится, что его полное имя – Жоржи Леал Амаду ди Фария. Это утверждение не имеет отношения к реальности. В метрическом свидетельстве о рождении будущий писатель записан именно так: Жоржи Амаду – и никаких Леал ди Фария. На праздновании столетия Амаду его дочь Палома так объяснила этот казус: информацию выдумал какой-то журналист, и она разошлась по средствам массовой информации вплоть до Википедии. Что касается места рождения, то здесь вообще полнейшая путаница. В некоторых источниках таковым называется посёлок Феррадас в муниципалитете Итабуна, в других – деревня Пиранжи. Вот что говорил по этому поводу сам Амаду: «В справочниках часто пишут, что я родился в Пиранжи. Это не так. Это Пиранжи родился на моих глазах. Мне было около четырёх лет, когда мы с отцом верхом впервые приехали туда. Там стояло три домика. Теперь это город…»[2]. В 1944 году Пиранжи переименовали в Итажуипи, а в 1952 году был образован отдельный муниципалитет. Согласно современному административному делению территория фазенды Аурисидия относится к муниципалитету Итажуипи, но в 1912 году она относилась к Ильеусу. В Феррадасе Амаду был зарегистрирован и получил то самое свидетельство о рождении, о котором говорилось выше. Поскольку ни в Итабуне, ни в Итажуипи Амаду никогда не жил, а своей родиной всегда считал Ильеус, то нет никакой необходимости учитывать изменения в административно-территориальном делении штата Баия.

В советское время писали, что Жоржи Амаду происходит из семьи бедных крестьян, в постсоветское – что из семьи богатых фазендейро. И то и другое не соответствует истине. Конечно, семья Амаду была одной из самых уважаемых в Ильеусе и достаточно состоятельной, чтобы построить самый красивый в Ильеусе дом и дать высшее образование трём сыновьям, что в 30-е годы было весьма недёшево. Но родители его были люди самые простые. Отец, Жоау Амаду ди Фария, уроженец штата Сержипи, приехал в Ильеус в 1902 году без гроша в кармане в поисках лучшей жизни. В начале двадцатого века слухи о богатстве «земли золотых плодов», как называли тогда Ильеус, привлекли тысячи переселенцев из всех уголков Бразилии: правительство штата бесплатно давало землю желающим выращивать какао. Одним из таких переселенцев был Жоау Амаду. В Ильеусе он женился на уроженке Баии Эулалии Феррейра Леал, которая зарабатывала на жизнь изготовлением кондитерских изделий. Жоржи Амаду – истинный сын Бразилии, в его жилах смешалась португальская, индейская и африканская кровь. В роду его отца были негры-рабы, а мать – наполовину индианка. Дед Амаду, Лидио Феррейра Леал, встретил в сельве молодую индианку, привёл домой и женился на ней.

Жоау Амаду получил участок леса и своими руками вырубил сельву под плантацию какао. Но земли на всех не хватило, и владельцам плантаций приходилось с оружием в руках её защищать. Жоржи было десять месяцев, когда его отец был ранен в перестрелке и чудом спасся.

Через год из-за эпидемии оспы семья переезжает в Ильеус. Там у Жоржи появились на свет два младших брата: Жоэлсон и Жамес.

В 1917 году Жоау Амаду решил снова заняться выращиванием какао, и семья переехала на фазенду Таранга в той же Итажуипи. Но с фазендами ему как-то не очень везло, разбогатеть отцу писателя так и не удалось. Конечно, трёхэтажный дом семьи Амаду стоит в самом центре Ильеуса, рядом с собором, он украшен каррарским мрамором, португальскими изразцами и витражами, только построен этот дом не на доходы с фазенды, а на выигрыш в лотерею. Семья переехала в этот дом в 1926 году, однако прожила там не более 10 лет. Из-за наводнения реки Кашуэйра родители Жоржи потеряли фазенду и вынуждены были продать дом.

Начальное образование будущий писатель получил в Ильеусе, в школе доны Гильермины, а в 1922 году отец отправил Жоржи в столицу штата, город Салвадор, в иезуитский колледж Антонио Виэйры. Именно там произошло одно знаменательное событие. Однажды после очередного сочинения учитель португальского языка Луис Гонзага Кабрал вызвал Жоржи к доске и обратился к классу со словами: «Запомните, этот ваш товарищ через несколько лет станет величайшим писателем Бразилии». Но столь высокая оценка его таланта не примирила юного автора с атмосферой в школе отцов-иезуитов: телесные наказания, голод, насекомые – и мальчик в 1924 году сбегает из колледжа. Два месяца он шёл пешком к своему деду в соседний штат Сержипи. После этого родители вернули его в Салвадор, но уже в другое учебное заведение – гимназию Ипиранга. Там он стал издавать школьную газету «А Фолья». Но и в этой школе он продержался только до 1927 года.

Существует два типа писателей: одни живут в башне из слоновой кости и наблюдают мир со стороны, а другие бросаются переделывать этот мир. Жоржи Амаду принадлежал ко второму. Он всегда был деятелем, а не наблюдателем, поэтому в пятнадцать лет Жоржи окончательно бросает школу и окунается в самую гущу байянской жизни: устраивается криминальным репортёром в газету «Диариу да Баия» и снимает комнату в доме 68 на Ладейра ду Пелоуринью, самом бедном в ту пору районе города.

«Годы ранней юности, проведённые на улицах Баии, в её порту, на ярмарках и рынках, на народных праздниках или состязаниях капоэйры, на магическом кандомблэ или на папертях древних церквей, – вот мой лучший университет; здесь мне был дарован хлеб поэзии, здесь я познал боль и радость своего народа». Так определил истоки своего творчества сам Амаду в речи, которую он произнёс при избрании в Бразильскую академию литературы в 1961 году.

Начало тридцатых годов – важнейший этап в судьбе юного Амаду: именно тогда восемнадцатилетний юноша выбрал свой жизненный путь. Вот как он сам говорил об этом в 1954 году на II съезде советских писателей: «С сердцем, полным благодарности, вспоминаю я сейчас глубокое, неизгладимое впечатление, которое произвёл на меня первый прочитанный мною советский роман. Было это в далёком 1931 году. Я был тогда молодым писателем, страстно и трагически искавшим свой путь гражданина и стремившимся найти верное направление для своего творчества. Маленькое бедное издательство «Пас» начало свою деятельность публикацией романа «Железный поток» Серафимовича. До сего дня сохраняю я в памяти моей огромное впечатление от этой страстной книги. Её страницы донесли до нас горячее дыхание революции, картину шторма и созидания нового мира. С тех пор я чувствовал себя связанным с романом и писателем, связанным с этим миром, рождающимся в буре; я чувствовал свою связь с идеями, которые дают людям, защищающим их, эту героическую силу гигантов».

К тому времени Баия становится тесной для талантливого молодого человека. Как он вспоминал впоследствии, Салвадор в то время был маленьким провинциальным городом, где ничего не происходило. Поэтому в 1930 году он уезжает в Рио-де-Жанейро и поступает на юридический факультет университета. Теперь его жизнь изобилует событиями. Но и здесь учёба интересует Жоржи меньше всего. Гораздо важнее для него творчество и политика. В 1931 году тиражом в одну тысячу экземпляров выходит его первый роман «Страна карнавала». Уже эта первая тоненькая книжка обратила на себя внимание читателей, а опубликованный в 1933 году роман «Какао» сделал его двадцатилетнего автора самым известным писателем Бразилии. Первый тираж в две тысячи экземпляров был распродан за месяц – для Бразилии явление невиданное. Такой же интерес вызвала и его следующая книга, «Пот». Как позднее написал другой известный бразильский писатель, Эрику Вериссиму, «Худой, с китайским разрезом глаз байянец, убежавший из дома и жадно окунувшийся в гущу жизни, полон любви к угнетённым и униженным; в 23 года он стал крупнейшим романистом Бразилии».

Чтобы понять, почему эти юношеские произведения, в которых нет ещё стиля Амаду, изысканной красоты языка, сделали его писателем номер один, надо знать литературную обстановку в Бразилии в то время. Самым популярным писателем тогда был Коэльо Нето. Амаду так охарактеризовал его творения в своей книге «Рыцарь надежды»:

«Сподвижники Коэльо Нето именовали его «принцем бразильских писателей». Он опубликовал две сотни книг… Но среди многих тысяч написанных им строк не было ни одного слова о людях, борющихся за Амазонию, и ни одного проклятия по адресу тех, кто предавал Амазонию иностранным интересам. Коэльо Нето не хотел знать «неизящных слов». Литература всего этого направления – бездушная, мёртвая. Писатели этого направления продавали своё перо за объедки с барского стола. Это самая отвратительная, лживая и бесполезная литература в мире…» (Похоже, писатели по фамилии Коэльо губительны для бразильской литературы.) А в несовершенных, неизящных книгах Амаду современники увидели реальную жизнь, в них поднимались острые социальные вопросы, волновавшие всю Бразилию. Так юный автор начал летопись своего родного края – Баии. В его книгах Баия будет представлена во всём её многообразии: её природа, её экономика, культура, кулинария, верования и праздники, но, самое главное, – её люди, земляки писателя, его герои, его друзья. Сам Амаду называл «Какао» и «Пот» литературой факта. Жоржи Амаду всегда писал только о том, что увидел и пережил сам, что пропустил через своё сердце. В первой книге он описывает труд батраков на плантации какао, во второй – жизнь обитателей того самого дома 68 на Ладейра ду Пелоуринью, где когда-то жил сам.

В западном литературоведении до сих пор бытует мнение, что впервые произведения Жоржи Амаду («Какао» и «Пот») были изданы в Советском Союзе ещё в 1935 году. Однако это не так. В пятом номере журнала «Интернациональная литература» за 1934 год была опубликована только заметка, информирующая о выходе в Бразилии революционных романов Амаду, а сами книги на русский до сих пор не переведены. Знакомство советских читателей с творчеством Жоржи Амаду произошло на четырнадцать лет позже, в 1948 году, когда был опубликован перевод романа «Город Ильеус». Можно долго гадать, почему первые книги Амаду не были опубликованы, но мне кажется, ответ на этот вопрос даёт сам Амаду в письме к своему первому советскому корреспонденту Давиду Выгодскому. Обсуждая возможность перевода «Какао» на русский язык, Амаду говорит: «Но книга, подобная “Какао”, не может заинтересовать народ, у которого есть такой роман, как “Цемент”»[3].

Не менее, а может быть, даже более важным была для молодого Амаду революционная борьба. В 1932 году он вступает в Коммунистическую партию Бразилии. Что привело его туда? Участие в коммунистическом движении не было предопределено его социальным происхождением. Амаду мог бы стать модным писателем или адвокатом, а стал профессиональным революционером. Очень впечатлительный, тонко чувствующий, Жоржи Амаду не мог равнодушно смотреть на нищету и страдания своего народа. В Бразилии той эпохи разрыв между бедными и богатыми был чудовищный. Все богатства страны сосредоточились в руках горстки латифундистов и промышленников, а на долю миллионов простых людей доставались нищета, неграмотность, голод. Трудно представить, что в этой богатейшей стране мира ещё в начале двадцать первого века люди умирали от голода, а в тридцатые годы века прошлого это явление носило массовый характер. Жоржи Амаду, с его горячим сердцем, не мог смириться с чудовищной социальной несправедливостью, поэтому выбрал путь борьбы. К сожалению, по понятным причинам, очень мало известно о подпольной работе Амаду. Но можно догадаться, что это было не только изучение классиков марксизма. После первого тюремного заключения в 1936 году он говорил: «Мы боролись за свободу с оружием в руках». Легальная часть политической деятельности известна больше: в 1934 году он руководит Первым конгрессом трудящейся и студенческой молодёжи Бразилии, а в 1935-м принимает самое активное участие в работе Национально-освободительного альянса, созданного компартией для объединения противников профашистского режима Жетулиу Варгаса[4]. Программа Альянса включала ликвидацию латифундий, национализацию крупных промышленных предприятий, демократизацию общественной жизни, запрещение фашистской организации, создание народного революционного правительства. Эта программа получила поддержку народа и напугала правительство Варгаса. В июле 1935 года Альянс был запрещён, активисты Альянса перешли на нелегальное положение, но не сдались. В ответ на террор в нескольких городах Бразилии в ноябре 1935 года начались вооружённые восстания, самым серьёзным из которых было восстание в Натале, столице штата Риу-Гранди-ду-Норти. Восставшие захватили власть в городе и создали Народно-революционное правительство. Были национализированы банки, почта и телеграф, сформированы отряды народной милиции, освобождены политические заключённые. Восстание было подавлено через четыре дня, после чего в стране начались жесточайшие репрессии, в первую очередь против коммунистов. Генеральный секретарь коммунистической партии Луис Карлос Престес был приговорён к тридцати годам тюрьмы. Тогда же в первый раз был арестован и Жоржи Амаду, а после тюремного заключения вынужден эмигрировать в Мексику.

Жоржи Амаду никогда не был «диванным революционером», он на собственном опыте знал, что такое подполье, тюрьма, эмиграция, и отражал этот опыт в своих новых произведениях. Для Амаду революция и творчество были неразрывны, поэтому в разгар политической борьбы в 1935 и 1936 годах он издаёт два новых романа, «Жубиаба» и «Мёртвое море», которые являются подлинным художественным открытием двадцатого века. Невероятно, но факт: двадцатилетний романист стал основоположником нового направления в литературе – магического реализма. Магический реализм – это не сказки и не фэнтези, это отражение особого, мифологического сознания, когда сверхъестественное воспринимается как часть реальности. Необходимо отметить, что этот термин применим только к латиноамериканской литературе. Много лет спустя Гарсиа Маркес так объяснил данный феномен: «В Латинской Америке всё возможно. В ней всё реально. Здесь изо дня в день случаются самые невероятные вещи, поэтому латиноамериканская реальность может дать мировой литературе нечто новое»[5]. Самый яркий пример такой невероятной реальности – история Кинкаса Сгинь Вода, описанная Амаду в новелле «Необычайная кончина Кинкаса Сгинь Вода». Этот Кинкас на самом деле существовал, хотя и носил другое имя.

Уже в «Жубиабе» и «Мёртвом море» Жоржи Амаду выступает подлинным новатором, когда смело соединяет миф и реальность, эпос и лирику. Так он создаёт «чудесную реальность» Бразилии. Латиноамериканский миф, в отличие от европейского, направлен не в прошлое, а в будущее; через миф герои «Жубиабы» и «Мёртвого моря» ищут свой путь, а юный автор – способ выразить национальную самобытность бразильского народа.

Как известно, «лицом к лицу лица не увидать», поэтому значение этих произведений не было понято современниками. К сожалению, некоторые до сих пор думают, что основоположником магического реализма является Габриэль Гарсиа Маркес, но когда Амаду написал «Мёртвое море», Маркесу было только девять лет. Позднее магический реализм был освоен многими латиноамериканскими писателями, но Жоржи Амаду был первым.

Во время эмиграции в Мексике в мае-июне 1937 года Жоржи Амаду пишет новую книгу – «Капитаны песка». Рукопись переправляется в Рио, и уже в сентябре того же года книга появляется на прилавках книжных магазинов. Писатель вернулся на родину в ноябре 1937 года и прямо у трапа корабля снова был арестован. И в том же ноябре в его родной Баии, на одной из городских площадей, в течение девятнадцати дней публично жгли его книги, все, что изъяли из библиотек и книжных магазинов: 808 экземпляров «Капитанов песка», 267 экземпляров «Жубиабы», 223 экземпляра «Мёртвого моря», а также «Какао», «Пот», «Страну карнавала» – всего 1694 тома.

Когда критики говорят о «Капитанах песка», они всегда отмечают влияние на их создателя классиков советской литературы Горького и Макаренко. Однако есть одна книга, которая повлияла на Амаду гораздо сильнее. И здесь я хочу рассказать о своём маленьком филологическом открытии. В одной статье, посвящённой 75-летию Амаду, говорилось, что писатель в юности зачитывался «Республикой Шкид» и даже перевёл книгу на португальский[6]. Эта информация меня заинтриговала: если перевёл, то с какого языка (русского Амаду не знал), и какова судьба перевода? Доказательств существования этого перевода не было никаких, ни в одной библиографии Амаду книга не значилась. Найти нужную информацию удалось во время моей поездки в Бразилию в 2010 году. Очень помогла в этом моя подруга Зоя Престес, дочь легендарного Луиса Карлоса Престеса. Она предложила поискать следы в Национальной библиотеке Бразилии. И тут же возник вопрос: как искать – названия перевода мы не знали, решили искать по фамилии авторов. И, действительно, нашли: Belyk e L. Panteleev «A República dos Vagabundos»[7], перевод Жоржи Амаду. С какого языка был сделан перевод, нигде не указывалось, но я предположила: если Жоржи перевёл с испанского в 1934 году «Донью Барбару» Ромуло Гальегоса, то и «Республику Шкид» он тоже мог перевести с испанского. Оставалось только узнать, существовал ли испанский перевод этой книги в 30-е годы. К счастью, интернет дал ответ на этот вопрос: мадридское издательство «Cenit» в 1930 году издало книгу Белых и Пантелеева под названием «Schkid: La república de los vagabundos».

Всё сошлось: Жоржи действительно прочёл эту книгу в юности и перевёл её на португальский. И так вдохновился, что решил написать о беспризорниках Баии, своего родного города. Бразильские читатели сразу полюбили эту книгу, и до сих пор, когда речь идёт о самых популярных книгах Амаду, чаще всего называют «Капитанов». Интересная получилась история с «Капитанами» в Советском Союзе. Сначала вся страна увидела и полюбила экранизацию книги – «Генералов песчаных карьеров» американского режиссёра Холла Бартлетта[8] и бросилась в библиотеки за первоисточником, а его не было. И, если бы не этот фильм, неизвестно, когда бы книгу перевели на русский язык. В само́й Бразилии фильм был запрещён цензурой во времена военной диктатуры, там его никто не видел.

В 1941 году Жоржи вынужден снова эмигрировать. Сначала он живёт в Аргентине, потом в Уругвае, где пишет книгу «Рыцарь надежды» о Луисе Карлосе Престесе, чьё имя к тому времени стало легендой. В 1951 году она была издана в Советском Союзе. Надо сказать, что «Рыцарь надежды» – одна из самых недооценённых книг Амаду. Для советских критиков той эпохи это одна из художественно-документальных биографий коммунистических лидеров, таких как «Сталин» Анри Барбюса, а постсталинское литературоведение вообще не воспринимает книгу как художественное произведение. А ведь именно эта книга впервые познакомила русского советского читателя с «мифологическим сознанием», о котором так много будут говорить в семидесятые, после перевода на русский язык «Ста лет одиночества» Гарсиа Маркеса. А говорить нужно было на двадцать лет раньше. Всякого непредвзятого читателя не может не поразить контраст между формой и содержанием, темой и её реализацией в этой книге. Биография реального человека, коммунистического лидера и современника Амаду читается как документ, миф, лирическое стихотворение и народный эпос одновременно. Как в одном произведении возможно такое смешение? Дело в том, что сама бразильская реальность ломает границы жанра. Амаду с хронологической точностью прослеживает путь колонны Престеса – даты сражений, пройденные километры. Но величие этого похода и личность его руководителя не вмещаются в рамки документа. То, что совершил Луис Карлос Престес, кажется невероятным: 26-летний капитан инженерных войск, максимальная численность отряда которого не превышала полторы тысячи человек, выиграл 53 сражения с правительственными войсками, когда силы регулярной армии достигали до 150 тысяч, победил 18 генералов. Но даже не в этом величие похода Престеса: куда бы ни приходил «Рыцарь надежды», он «начинал творить правосудие для народа»: уничтожал долговые реестры, отменял налоги, пересматривал судебные дела, освобождал невинно осуждённых. Неудивительно, что в сознании бразильского народа Престес становится личностью сверхъестественной, простые бразильцы стали слагать о нём легенды, в которых его превращали в божество, неуязвимое для пуль, способное ходить по водам и угадывать мысли людей. Даже спустя много лет после завершения великого похода, когда Луис Карлос Престес был в тюрьме, люди верили, что колонна движется в сертане, под небом Бразилии. Однажды колонна вернётся и принесёт людям свободу. Жоржи Амаду не придумывает миф о народном герое, он использует готовый фольклорный образ и развивает его: борьба в подполье, девятилетнее тюремное заключение в одиночной камере, пытки, суд, на котором Престес превращается из подсудимого в обвинителя, все это элементы мифа и одновременно история страны. «Бразильский народ, как и этот человек, – в тюрьме; его преследуют, над ним издеваются, он весь изранен. Но, как и этот человек, народ поднимется – один, два, тысячи раз, и придёт день, когда народ сбросит сковывающие его цепи, и тогда ярко засияет солнце свободы». Естественно, такая книга была запрещена в Бразилии, она издаётся в Аргентине и нелегально переправляется в Бразилию.

В сентябре 1942 года Жоржи Амаду возвращается на родину. Его сразу арестовывают и отправляют в ссылку в Баию. Но в конце 1942 года во внешней политике Бразилии происходят важные изменения: Сталинградская битва положила конец «роману» Варгаса с Германией, и Бразилия присоединяется к антигитлеровской коалиции. Амаду получает возможность издаваться легально. В байянской газете «Импарсиал» он ведёт колонку «Час войны». Ежедневно вся Бразилия читает его статьи о победах Советской армии. Под влиянием этих статей в 1944 году в Европу отправляют экспедиционный корпус, принимавший участие в освобождении Италии. В 2008 году эти статьи были изданы в Бразилии отдельной книгой, которая так и называется «Час войны».

В этот период Амаду пишет два новых произведения: «Бескрайние земли» (1943) и «Город Ильеус» (1944).

В январе 1945 года, несмотря на запрет покидать Салвадор, Жоржи Амаду приезжает в Сан-Паулу для участия в Первом конгрессе бразильских писателей. Съезд заканчивается демонстрацией против Нового Государства, и Амаду в очередной раз оказывается в тюрьме. После освобождения он остаётся в Сан-Паулу и становится главным редактором партийной газеты «Оже».

После победы Советского Союза в войне политика Варгаса меняется на 180 градусов: он устанавливает дипломатические отношения с нашей страной, объявляет амнистию и назначает выборы в новый парламент. Впервые БКП легально участвует в выборах. В партийном списке Жоржи Амаду, избранный в Национальный комитет компартии, значится 2-м номером, после Луиса Карлоса Престеса. Также вместе с Монтёру Лобату он возглавляет Институт культурных связей Бразилия – СССР.

В 1945 году столицей страны был Рио-де-Жанейро. Именно туда для работы в парламенте переезжает писатель. Он добивается принятия ряда законов, первый из которых – о свободе религиозных культов, что означало легализацию кандомблэ, которые ранее были под запретом. Но писатель не забывает о своём главном оружии – литературе: в 1946 году он публикует новый роман «Красные всходы».

За два года легальной деятельности авторитет компартии значительно вырос, как и число её членов, и заслуга Амаду в процессе демократизации страны очень велика, однако в 1948 году компартию снова запрещают, мандаты депутатов-коммунистов аннулируют. Книги Амаду объявлены подрывными, и сам он подвергается преследованиям. По решению компартии он уезжает в эмиграцию в Париж, но и там занимается политической деятельностью, в частности, возглавляет бразильскую делегацию на конгрессе деятелей науки и культуры и становится организатором и постоянным членом Всемирного Совета Мира.

Этот год знаменателен ещё и тем, что любовь Амаду к Советскому Союзу наконец-то становится взаимной: его книги стали издавать на русском языке. Теперь Жоржи Амаду уже не начинающий, а всемирно известный писатель, видный деятель международного коммунистического движения. Советское правительство видит в нём активного проводника политики СССР и коммунистической идеологии. Его приглашают в Советский Союз и активно печатают его политические статьи. В период с 1948 по 1967 год Амаду приезжал к нам 12 раз, поездки длились по несколько месяцев. В советской печати с 1948 по 1955 год были опубликованы 32 статьи Амаду, названия которых говорят сами за себя: «Борьба за независимость», «Надежда человечества», «Вместе с народом», «Оплот мира и прогресса», «Народы завоюют себе счастье». И, наконец, в «Издательстве иностранной литературы» выходит перевод романа «Город Ильеус», озаглавленный «Земля золотых плодов». Теперь, по мнению советских идеологов, Амаду заслужил честь печататься в Советском Союзе, поскольку «одновременно с идейным ростом писателя крепло и его художественное мастерство. Ж. Амаду удалось преодолеть многие недостатки, свойственные его прежним произведениям»[9].

На первый взгляд выбор именно этого романа для перевода на русский язык кажется нелогичным и случайным. Книга вырвана из контекста творчества Амаду: «Земля золотых плодов» – вторая часть трилогии, которая к 1948 году уже была закончена. Однако первой перевели именно вторую часть трилогии, а не более ранние романы байянского цикла, не первую часть трилогии и даже не книгу о генеральном секретаре Бразильской компартии Луисе Карлосе Престесе, и причина такого выбора вполне объяснима, поскольку главное в этой книге – её антиимпериалистический пафос. В недавно начавшейся «холодной войне» врагом номер один Советского Союза становится американский империализм. Поэтому произведение, раскрывающее механизм «захватнического натиска американского капитала, осуществляемого при угодливой поддержке трусливой и жадной правящей клики и несущего с собой ещё более бесчеловечную эксплуатацию», полностью отвечало идеологическим задачам советского руководства. Судя по рецензиям тех лет, «Земля золотых плодов» – не художественное произведение, а учебник политэкономии. На самом деле книга обладает огромной художественной силой. Золотые плоды – это плоды какао, но получили они это название не только из-за жёлтого цвета, но в первую очередь потому, что приносили баснословные барыши владельцам плантаций. Достигалось это богатство за счёт нечеловеческой эксплуатации батраков. В дождливый период какао-бобы сушат в специальной печи. Чтобы бобы не сгорели и фазендейро не понесли убытки, в печь посылают работника, а потом он выходит под дождь и падает замертво. Первый раз я прочла эту книгу сорок лет назад и до сих пор не могу проглотить ни глотка какао, такое впечатление она на меня произвела. И пусть первый перевод был несовершенен, а текст сокращён почти на треть, книга не осталась незамеченной. Мощь литературного дара писателя, его творческий темперамент прорвались к советскому читателю даже сквозь посредственный перевод и редакторские купюры. Много лет спустя в статье, посвящённой семидесятилетию Амаду, известный литературовед Вера Кутейщикова так описала свои впечатления от прочитанной книги: «…Подобно тропическому шквалу, обрушилась на нас тогда неведомая жизнь далёкой страны Нового Света, от бурь и страстей которой буквально захватывало дух»[10].

В следующем, 1949 году на русском языке выходит вторая книга Амаду, «Красные всходы», которую читатели принимают с ещё большим воодушевлением. В то время в Советском Союзе отсутствовало само понятие «рейтинга продаж», однако о популярности книги свидетельствует тот факт, что томик «Красных всходов» имелся в любой сельской библиотеке. Истрёпанная, часто без обложки книжка – лучшее доказательство того, что Амаду был принят советскими читателями. И главная причина такого «принятия» – несомненный талант её автора. Как живые, встают перед читателем герои этого произведения: крестьянин Жеронимо, старая Жукундина, сумасшедшая Зефа, семилетняя Нока, так трогательно привязанная к своей кошке. Даже ослик Жеремиас – реальный, живой. Никого не могут оставить равнодушными страдания этих людей. Изгнанные из своих домов владельцем поместья, бредут они через пустынную каатингу[11] в поисках лучшей жизни и умирают один за другим: сначала дети, потом взрослые – от голода, укусов ядовитых змей, лихорадки, истощения. Тысячи гибнут на «дорогах голода», и тысячи каждый год пускаются в путь. Люди, согнанные с земли владельцами латифундий и засухой. Отовсюду с северо-востока они отправляются в это страшное путешествие. Тысячи и тысячи беспрерывно бредут друг за другом. Этот поход начался уже давно, и никто не знает, когда он кончится.

Без натяжки можно предположить, что советским читателям той поры, большая часть которых – недавние выходцы из деревни, описываемые события и судьбы героев не просто понятны и близки. Люди, пережившие коллективизацию и голод 30-х годов, военное лихолетье и послевоенную разруху, воспринимали «Красные всходы» как книгу о своей собственной жизни, о своей судьбе, находили в ней то, чего не было и не могло быть в современной советской литературе.

В том же 1948 году Жоржи Амаду впервые приезжает в Советский Союз. Впечатления от этой поездки, которые иначе, как восторженными, назвать нельзя, отражены в поэме «Песнь о советской земле» и книге очерков «В мире мира». Выход этих книг упрочил репутацию Амаду как верного друга СССР и неутомимого борца за мир.

Надо признать, что даже сегодня, несмотря на явную тенденциозность и невысокое качество перевода, стихи удивляют небанальной трактовкой темы, искренностью и не вызывают внутреннего неприятия. Даже если в 1949 году подобное произведение раздражало немногочисленных убеждённых диссидентов, оно не могло не польстить чувству патриотизма миллионов простых читателей:

Советская земля!.. О да, мы знаем:
Бессмертна ты в веках, непобедима!
Живёшь ты в сердце каждого из нас!
Твои пределы шире рубежей
Земель твоих, обильных и счастливых.
Народы мира – вот твои пределы
Безбрежные. Им нет конца и края.

И если мы живём ещё, то жизнью
Обязаны тебе. И даже хлеб,
Что мы едим, – он твой. Ты за него
Тяжёлою ценою заплатила
Миллионов жизней. И вода, что пьём мы,—
Она твоя… Её живой родник
Своим штыком открыла ты для нас.
Ты, сыновья твои, твои солдаты
Нам подарили жизнь и то «сегодня»,
Которым мы живём, и утро новой,
Прекрасной жизни, о которой грезим.
Советская земля! Ты – наша мать,
Сестра, любовь, спасительница мира!

Советский Союз и – мать, сестра, любовь – какое поэтичное видение мира, какой яркий живой образ, какое оригинальное раскрытие столь затёртой темы. Так официальные власти, исходя из посылок идеологических и политических, открыли многомиллионной советской читающей аудитории незаурядный и самобытный талант бразильского писателя.

В 1951 году Жоржи Амаду за «выдающиеся заслуги в деле борьбы за укрепление и сохранение мира» была присуждена международная Сталинская премия. Подобное событие не могло остаться не замеченным советской прессой. Практически все центральные издания опубликовали статьи о жизни и творчестве лауреата. Все они написаны в откровенно комплиментарном, восторженном тоне. Теперь для всех литературоведов и критиков на всех этапах и всех поворотах советской истории Жоржи Амаду останется самым знаменитым представителем современной латиноамериканской литературы, который сочетает крупный талант художника с неутомимой энергией выдающегося политического деятеля, посвятившего все свои силы великому делу мира, свободы и социальной справедливости, он певец бразильского народа, своими произведениями борющийся за лучшее завтра своей родины и всей Латинской Америки, за дружбу между народами всего мира.

В 1951 и 1952 годах на русском языке в журналах «Огонёк» и «Смена» публикуются отрывки нового романа Амаду «Подполье свободы». На первый взгляд событие кажется вполне заурядным, на самом же деле оно со всей очевидностью позволяет понять, какую роль отводила Жоржи Амаду советская идеологическая машина. Не так уж часто в Советском Союзе переводились произведения, ещё не изданные на родине автора, а уж незаконченные – и того реже.

Вероятно, причина такой оперативности в том, что это произведение в Советском Союзе давно ждали. Советским идеологам нужна была книга латиноамериканского писателя, овладевшего методом социалистического реализма. О необходимости такой книги Амаду намекали и говорили прямо, к созданию такой книги его подталкивали. Присуждение Сталинской премии было одним из стимулов для создания такого произведения. Все творчество Ж. Амаду, предваряющее «Подполье свободы», рассматривалось советскими литературоведами как этапы овладения методом соцреализма, как некие подступы к созданию «правильного» романа. Наконец этот роман вышел и был встречен с единодушным восторгом, поскольку свидетельствовал о победе коммунистической идеологии во всемирном масштабе. Овладение методом социалистического реализма всеми прогрессивными писателями мира, по мнению советских идеологов, – такая же историческая закономерность, как и переход от капитализма к социализму. При этом национальные и культурные особенности конкретных стран не учитываются; скроенные по одной мерке, соцреалистические произведения заведомо лишаются любых национальных черт. Сам Амаду, однако, выступал против унификации и обеднения литературы, против её отрыва от национальных корней. Об этом он говорил на Втором съезде советских писателей: «Писателям-коммунистам Бразилии надо всегда помнить, что литература социалистического реализма является социалистической по содержанию и национальной по форме… Для того, чтобы наши книги – романы или поэзия – могли служить делу революции, они должны быть прежде всего бразильскими: в этом заключается их способность быть интернациональными»[12]. Как мы видим, о проблеме национальной самобытности Жоржи Амаду задумывается даже в период наибольшей политической ангажированности; такое понимание сущности литературы дало Амаду возможность создать через несколько лет подлинные шедевры бразильской и мировой литературы.

В середине 50-х от Амаду ждут новых книг. Уже анонсировано продолжение трилогии: «Подполье свободы» оканчивается 1940 годом, в следующей части – «Народ на площади» – писатель должен рассказать о борьбе бразильского народа в годы Второй мировой войны. А в третьей части – «Агония ночи» – о борьбе в послевоенный период. Но в 1956 году состоялся знаменитый ХХ съезд, и трилогия так и не была закончена. Жоржи Амаду пережил глубокий кризис и в течение трёх лет ничего не писал. В 1990 году он так вспоминал об этом периоде: «Для меня этот процесс был чрезвычайно болезненным и таким ужасным, что я не хочу даже вспоминать. Потерять веру в то, во что верил раньше, за что боролся всю свою жизнь, боролся со всем благородством, пылом, страстью и отвагой. И всё это рухнуло. А тот, на кого мы смотрели, как на бога, не был богом, он был всего лишь диктатором… восточным деспотом»[13].

Мне было 18, когда я узнала об этом периоде в жизни писателя, и тогда Жоржи Амаду казался мне юным Артуром из «Овода», разбившим распятие: «Я верил в вас, как в бога, а вы обманывали меня всю жизнь». Однако теперь я понимаю, что обмануть сорокалетнего человека можно, только если он сам хочет быть обманутым. Во всей этой истории Амаду скорее соучастник, чем жертва, – в создании международного имиджа «отца народов» есть и его вклад. В конце концов, вряд ли кто-то заставлял его писать вот это:

Я скоро уезжаю из Москвы.
Мне не придётся больше
Ходить по Красной площади,
Смотреть на Мавзолей,
Что светит, как маяк,
Народам мира…
Средь кремлёвских окон
Я не могу искать влюблённым взором
Окно той комнаты, где строит Сталин
Грядущее для сына моего,
Для всех детей земли, для всей планеты…[14]
На то была его добрая воля
(но я всё равно его люблю).

Да, Амаду пережил серьёзный кризис, но вопреки сложившемуся мнению он никогда не отказывался от идеалов юности, не пересматривал своё прошлое, никогда не выходил из компартии и не был из неё исключён. Жоржи Амаду отошёл от активной политической деятельности в качестве партийного функционера, но связей с компартией не прерывал. Никаких демаршей против Советского Союза Амаду не предпринимал, поддерживал отношения с советскими друзьями, и в 1957 году приезжал в Москву на фестиваль молодёжи и студентов. Об этом писатель неоднократно заявлял в статьях и интервью. Вот, например, что он говорил в 1987 году: «В течение многих лет я был членом партии, а свыше десяти – её активным борцом. Я счастлив и горжусь этим… Я перестал принимать активное участие в деятельности компартии, когда увидел, что не могу одновременно быть её высоким представителем и действующим в её же интересах писателем. Именно поэтому я решил сменить оружие борьбы, выбрав наиболее для меня подходящее, но я никогда не был ренегатом»[15].

Нельзя не отметить мудрость советской власти по отношению к Жоржи Амаду: в его адрес не было высказано ни одного упрёка; о переживаемом писателем кризисе не упоминается вообще, так что советский читатель и понятия не имел о каком-то охлаждении Амаду к Советскому Союзу. В течение трёх лет в советской печати не появляется ни одной статьи об Амаду, вероятно, чтобы не касаться больной темы. А после 1960 года, когда Амаду с энтузиазмом приветствовал кубинскую революцию и наши успехи в космосе, о нём опять стали писать с тем же восторгом и восхищением, что и до 1956 года. Более того, если ранее в адрес Амаду иногда высказывались отдельные критические замечания, касающиеся в основном идеологической зрелости автора, то после 1956 года всякая критика, даже относительно художественных достоинств произведений Амаду, прекратилась. Создаётся впечатление, что советская власть, потеряв после разоблачений ХХ съезда значительную часть своих друзей за рубежом, боится оттолкнуть оставшихся критическими замечаниями в их адрес. Советские почитатели творчества Амаду не имели представления о том, какой разнузданной, злобной и несправедливой критике подвергался Амаду у себя на родине: правые клеймили его как «агента Кремля», левые – как ренегата, и одни и те же люди обвиняли его сначала в ангажированности, а затем в псевдонародности (в Бразилии это называется «макумба для туристов») и примитивном популизме. С другой стороны, критические замечания Амаду о нашей стране (например, протест против введения советских войск в Чехословакию) также не пропускались на страницы советской печати. Таким образом, у советского читателя складывается образ идеальных, ничем не замутнённых отношений Амаду с Советским Союзом. Доказательством развития этих отношений стала публикация «Издательством иностранной литературы» нового романа Жоржи Амаду «Габриэла, гвоздика и корица».

В Бразилии «Габриэла» вышла из печати в 1958 году и произвела эффект разорвавшейся бомбы: за две недели было продано двадцать тысяч экземпляров и сто двадцать тысяч за год – цифры для Бразилии невиданные. Книга получила двенадцать литературных премий и вызвала жесточайшие споры, восторг одних и полное неприятие других. При этом его хвалили и ругали за одно и то же: за то, что порвал с реализмом, осознал прежние заблуждения, обрёл своё место в лагере чистой поэзии, выскочил на ходу из трамвая, оставив определённый метод художественного творчества. В Советском Союзе об этих баталиях знала только кучка латиноамериканистов, а миллионы читателей ни о чём подобном не подозревали, а просто с нетерпением ждали новую книгу любимого автора. После того, как в 7-м номере «Иностранной литературы» за 1959 год была напечатана заметка о выходе книги в Бразилии, редакция была завалена письмами из всех уголков Советского Союза, индивидуальными и коллективными, с требованием публикации «Габриэлы»[16].

На русском языке роман вышел в 1961 году и был с восторгом встречен читателями. По словам друга Амаду Ильи Эренбурга, «Габриэлу» читают у нас, не отрываясь от книги. Мы любим Жоржи Амаду и верим в него»[17]. Надо сказать, что советские критики и литературоведы проявили в оценке романа гораздо больше прозорливости, чем их бразильские коллеги. Они с самого начала доказывали, что «Габриэла» – не результат кризиса, вызванного разоблачением «культа личности», и не демарш против СССР, а естественное развитие творческого пути писателя.

Сам Жоржи Амаду называл «полной глупостью» теорию о том, что его творчество делится на два этапа: до «Габриэлы» и после. «Нет, моё творчество едино, с первого до последнего момента…» «“Габриэла” появилась как определённый этап, но этот этап никак не соотносится с отходом от политической линии»[18].

Что же касается «чистого искусства», то Амаду его не просто отрицал, он его ненавидел. Вот что он сказал в интервью западногерманской газете «Дойче фольксцайтунг»: «Меня возмущает безответственная болтовня тех, кто не видел слёз ребёнка, на глазах которого убили его мать. Меня возмущает, когда подобные знатоки жизни призывают: “Ах, не пачкайте литературу описанием таких кошмарных подробностей, литература – святое дело! Ах, эти подробности не имеют никакого значения перед лицом вечности”. Для меня такая болтовня – проявление подлости, ибо я как писатель вижу перед собой в первую очередь человека, его страдания. Не существует никакой вечности, которая была бы важнее человека, важнее его судьбы. Мне наплевать на такую вечность… Настоящая литература – это оружие народа. Я был и остаюсь писателем, который чувствует себя обязанным своему народу и его борьбе сегодня и до конца своих дней»[19]. Вот так: здесь и про чистое искусство, и про этапы, и про отказ от метода. Лучше не скажешь.

Как явствует из выступления на II съезде советских писателей, Амаду размышлял о национальной форме художественного произведения даже в пору «овладения методом социалистического реализма». И если выстроить в ряд все его произведения от «Страны карнавала» до «Открытия Америки турками», то видно, что из этого ряда выбивается как раз не «Габриэла», а «Подполье свободы». Но даже в этом романе, сознательно подогнанном под определённую схему, на страницы выплёскивается живая душа народа, разрушая искусственные ограничения. Например, негритянка Инасия как будто попала на страницы «Подполья свободы» из ранних романов Жоржи Амаду. Но с такой же долей вероятности эта героиня могла оказаться на страницах «Габриэлы»: Инасия даже пахнет как Габриэла – гвоздикой и корицей. Эта деталь, безусловно, доказывает, что образ «дочери народа» жил в творческом сознании писателя ещё в пору работы над «Подпольем свободы».

С другой стороны, можно ли считать «Подполье свободы» отрицательным опытом? Думаю, нет. Может быть, благодаря этому опыту он понял, что миссия писателя – раскрыть миру душу своего народа. В новом романе выразителем черт национального характера стала главная героиня – Габриэла. Она искренна, простодушна, бескорыстна, она любит жизнь во всех её проявлениях. Габриэла, как солнце, дарит тепло своего сердца окружающим, для простых людей она – песня, радость и праздник. За эти душевные качества героиню романа полюбили не только в Бразилии, но и в других странах. Нарисовав на страницах романа образ жизнерадостной и свободолюбивой мулатки Габриэлы, Амаду раскрыл душу бразильского народа для всего мира. Благодаря его таланту особое бразильское восприятие жизни стало такой же принадлежностью мировой литературы, как и «загадочная русская душа». В этом вклад Жоржи Амаду в мировую культуру.

В связи с «Габриэлой» нужно отметить ещё один факт. В этой книге со всей полнотой раскрылся неповторимый «амадовский» стиль, изящный и ироничный. Написанное сочным языком, повествование вьётся, словно изысканное кружево, и проникает в душу.

Что касается нашей страны, то Жоржи Амаду со своим новым романом органично вписался в контекст советской литературы. Атмосфера книги соответствовала ощущению свободы, которое витало в тот период в воздухе: книга вышла в 1961 году, на пике «оттепели», когда на XXII съезде был сделан ещё один шаг в разоблачении сталинизма. Но притягательность «Габриэлы» для русского читателя в другом, она глубже, фундаментальнее. Неправда, что мы с бразильцами похожи. Мы отличаемся главным – восприятием мира. Для бразильцев мир полон радости – мы воспринимаем жизнь трагически и устаём от самих себя, от этой ежедневной трагедии. Это и понятно, попробуйте оставаться оптимистом на бескрайних заснеженных просторах, где по полгода не бывает ни одного солнечного дня. Не случайно во все века на Руси больше всего любили скоморохов, юмористов и КВН: они, как и водка, помогают нам забыть о безысходности существования. А бразильцев не нужно веселить: радость живёт в них от рождения. В чём похожи наши народы, так это в равнодушном отношении к деньгам. Но причины этого равнодушия прямо противоположные. Мы не стремимся зарабатывать, потому что понимаем, что никакие деньги не сделают нас счастливыми; а бразильцы – потому, что и без денег счастливы.

Расскажу одну быль. В начале 90-х новорусский бизнесмен приехал в Бразилию, чтобы закупить большую (ну очень большую) партию обуви. И угодил как раз к карнавалу. А поскольку время для него – деньги, он хотел, чтобы обувь отгрузили как можно скорее. Но тогда бразильцам пришлось бы работать во время карнавала. Наш бизнесмен предлагал любые суммы, лишь бы заказ был выполнен. Так вот, ни один человек не согласился. Возможность потанцевать для них оказалась важнее толстой пачки долларов. И это в цивилизованном, затронутом глобализацией Рио-де-Жанейро. Чему же удивляться, что Габриэла отказалась от обеспеченного брака ради удовольствия плясать босиком на улице.

Выход «Габриэлы» на русском языке свидетельствовал, что краткая размолвка Амаду с Советским Союзом забыта. Писатель снова любим читателями и властями, и его книги на русском языке выходят одна за другой: «Старые моряки», «Кастру Алвес», «Пастыри ночи», «Дона Флор и два её мужа», «Лавка чудес», «Тереза Батиста, уставшая воевать». Все книги «нового» Жоржи Амаду с энтузиазмом приняты советскими читателями и критиками. На фоне общих восторгов незамеченным остался тот факт, что Амаду неодобрительно отзывался о вводе советских войск в Чехословакию. По всей видимости, сам Жоржи очень серьёзно относился к своему поступку и двадцать лет, с 1968 по 1987 год, не приезжал в нашу страну. Советская сторона, однако, этого демарша вовсе не заметила, продолжая печатать книги Амаду и восторженные статьи о нём. Как говорится, «мужик на барина сердился, а барин и не знал». Похоже, советская власть, как мудрая мать, не обращала внимания на шалости ребёнка. Пошалит – и успокоится.

В отличие от советских товарищей, бразильские однопартийцы Амаду яростно нападали на него, обвиняя в отступничестве и прочих смертных грехах. Удивляюсь я БКП. За весь период своего активного существования Бразильская коммунистическая партия только два года, с 1945 по 1947-й, работала легально. Всё остальное время она подвергалась жесточайшим репрессиям. Казалось бы, у руководства должны быть проблемы поважнее, чем следить, о чём пишут да что рисуют рядовые коммунисты. Однако члены ЦК находили время контролировать даже дипломные работы бразильских студентов, посланных компартией на учёбу в творческие вузы СССР!

В 1970 году в издательстве «Прогресс» выходит наконец роман «Дона Флор и два её мужа», о котором советская аудитория давно знала из статей в разных изданиях. Читатель ошеломлён и покорён. Покорён настолько, что «Дона Флор» стала в России самой читаемой посткризисной книгой Амаду. Об этом свидетельствуют как читательские формуляры в библиотеках, так и тот факт, что книга многократно переиздавалась и при советской власти, и после неё. В чём причина этой популярности? Ещё в 1954 году, принимая участие в работе II съезда советских писателей, Амаду говорил, что основной недостаток советской литературы – невнимание к человеческим чувствам. Однако пренебрежение определёнными чувствами характерно не только для советской, но и вообще русской литературы. Ставшая крылатой фраза о том, что «все счастливые семьи счастливы одинаково», говорит о многом. А именно о том, что счастливая взаимная любовь никогда не была интересна русским писателям. Писателям, но не читателям. Последние хотели читать не только о любви трагической, неразделённой, несостоявшейся, но и о любви торжествующей, всепобеждающей и, что весьма немаловажно, чувственной. А в романе Амаду «на всём его протяжении» звучат «светлые колокола страстной и чистой любви, приносящей людям неистощимые радости и ликование духа»[20].

В этой связи интересно сравнить восприятие творчества Амаду в Бразилии и у нас. Самые любимые в Бразилии книги – «Капитаны песка» и «Габриэла». У нас – «Красные всходы» и «Дона Флор и два её мужа». В «Капитанах песка» бразильцы находят то, чего им не хватает в жизни и искусстве: чистой, романтической любви. В «Габриэле», первой книге, которая с такой полнотой выразила национальный бразильский характер, они видят себя. Мы увидели себя в «Красных всходах» и нашли то, чего нам не хватает, в «Доне Флор». Потому и были приняты у нас книги Амаду с такой теплотой, что русский человек нашёл там то, что свойственно и дорого ему: любовь к свободе, великодушие, бескорыстие – но ещё он нашёл в них то, чего ему так недостаёт: радостное восприятие жизни. Этим, кстати, отличаются коммунисты Амаду от русских революционеров. Наш революционер всегда аскет. В его сердце нет иной любви, кроме любви к революции. Ради неё он отказывается от всех земных радостей и сердечных привязанностей (Рахметов, Нагульнов), и даже такого естественного чувства, как любовь к родителям (Базаров). В общем, в России так: либо ты любишь Лушку, либо мировую революцию. По-другому у нас не бывает. А в Бразилии бывает. Вот, например, Жоаким, сын Раймунды и Антонио Витора, один из героев «Города Ильеуса»: «Радостное волнение наполняет грудь Жоакима каждый раз, как он думает о своей партии. Жоаким многое любит на свете: любит Раймунду, похожую на старое дерево, день и ночь сгибающуюся над землёй, сажая и собирая какао; любит он, несмотря ни на что, и мулата Антонио Витора, который выгнал его из дома и вообще ничего не понимает. Любит Жандиру, судомойку в доме гринго Асфоры, любит гулять с ней по берегу в лунные ночи. Любит море в Ильеусе, вечера на пристани, беседы с докерами на палубах кораблей. Он любит моторы автобусов и грузовиков, любит деревья какао – видение его детства. Но свою партию он любит по-особому. Партия – его отчий дом, его школа, смысл его жизни»[21]. Для героев Жоржи Амаду любовь к партии – это неотъемлемая часть любви к жизни, и в этом их притягательность для русского читателя.

В 1972 году отмечается 60-летие писателя, и поклонники Амаду получают великолепный подарок – «Иностранная литература» печатает роман «Лавка чудес», который даже с позиций сегодняшнего дня можно назвать творческой вершиной Жоржи Амаду. В этом произведении писатель поднялся на новую, поистине шекспировскую высоту обобщения. Главный герой «Лавки чудес» Педро Арканжо не просто бразилец, он квинтэссенция Человека с большой буквы, человека будущего, который стоит над национальными границами. Трепетно вылеплен автором цельный и страстный – в науке, дружбе, любви – образ этого человека. Сила, неистребимость и талант народа, гонимого, лишённого доступа к элементарному образованию и культуре, воплотились в этом пьянице и смутьяне, опустившемся старике, доживающем свои дни в доме терпимости, – великом учёном, писателе, философе, постигшем глубины человеческой мудрости, достигшем вершин человеческого познания.

Можно сказать, что «Лавка чудес» – программное произведение Жоржи Амаду, а Педро Арканжо – его alter ego. Его устами Амаду выражает свою жизненную позицию: творец национальной культуры Бразилии – её народ, простые труженики, а не «элита»; именно в быту бедняков складываются и проявляются лучшие качества национального характера. Негры, индейцы и белые привнесли в общий тигель бразильской нации свои традиции, которые, переплавившись в этом тигле, дали начало новой, яркой и необычной культуре. Жоржи Амаду, как и Педро Арканжо, бесконечно любит своих земляков и хочет заразить этой любовью читателей. Он уверен, что самобытность бразильского народа – важный вклад в духовную жизнь человечества. В Советском Союзе, по крайней мере, в этом никто не сомневается, и его новый роман «Тереза Батиста, уставшая воевать» встречают с огромным интересом. Перевод был напечатан в одиннадцатом и двенадцатом номерах «Иностранной литературы» за 1975 год, а уже в следующем году переиздан в «Роман-газете», что, безусловно, свидетельствовало о большом успехе книги. Притягательность этого произведения определяется в первую очередь образом его главной героини. Тереза Батиста – истинная дочь бразильского народа, воплотившая его жизненную силу и стойкость. Её не смогли сломить, подавить самые страшные испытания. Простодушная, научившаяся «немногому по букварю, многому – в жизни», она не отчаялась, выдержала всё то, на что обрекли её волчьи законы окружающей действительности. Не только выдержала, она отстаивала свои права, своё достоинство, сражалась за справедливость, за лучшее будущее, за счастье – своё и других, таких же обездоленных. Сила и красота Терезы Батисты в том, что она учит верить в жизнь и победу даже в то время, когда, кажется, исчерпаны последние силы для сопротивления.

Верный жизненной правде, автор не использует розовые тона для изображения действительности, не боится показать страдание и боль. Страшные испытания выпали на долю Терезы Батисты; в сточной канаве закончилась жизнь Педро Арканжо, великого учёного, отвергнутого современниками, не понятого потомками (чего сто́ит хотя бы фарс, устроенный в честь его столетия: «В 1868 году в Бразилии родились два гиганта: Педро Арканжо и страховая компания Аршоти!» – достойное признание заслуг и таланта!), а борьба за холм Мата Гато в «Пастырях ночи» закончилась победой ловких политиканов, но всё же книги Амаду – оптимистические произведения. Потому что, как говорил Максим Горький, жизнеутверждающих чувств много: это преодоление горя, преодоление страдания, преодоление трагедии, преодоление смерти. В руках писателя много сил, которыми он утверждает жизнь.

В чём источник оптимизма Амаду? И он сам, и советские литературоведы неоднократно писали, что этот источник – вера писателя в народ. Однако тут перепутаны причина и следствие. Не потому Амаду оптимист, что он верит в народ. Он оптимист по своей природе, таким уж он уродился, поэтому он верит и в народ, и в человечество, и в его светлое будущее.

«Всё моё творчество служит борьбе за народ против врагов народа, за свободу против угнетения, за будущее против прошлого, за социализм против капитализма… Жизнь в Бразилии нелегка: нищета огромна, огромно и угнетение. Мы живём под властью военной диктатуры, под властью цензуры, судебных процессов, тюрем, пыток – этой чёрной клики попутчиков военных диктатур на латиноамериканском континенте. Верю, однако, что народ сильнее нищеты и гнёта. Несмотря на ужасные условия жизни, он идёт вперёд, смеётся, поёт, борется, живёт, – и я верю, что завтрашний день станет лучше»[22].

Хотя сам писатель категорически отметал всякую периодизацию его творчества, нельзя не заметить, что посткризисные произведения раскрыли новые грани его таланта: глубину и многогранность в изображении действительности, филигранность стиля, несравненную «амадовскую» иронию, иногда мягкую, иногда убийственную, и, самое главное, мудрость. Ту мудрость, что позволила ему взглянуть на жизнь без флёра юности, увидеть в ней хорошее и плохое, грязь и красоту, горе и радость, отличить правду от лжи, непреходящее от случайного и верить, верить… в любовь, в справедливость, в жизнь.

А как изменился сам Амаду? На этот вопрос Жоржи мог бы ответить словами своего героя, Педро Арканжо: «Если я в чём-то изменился – это наверняка случилось, – если во мне разрушились ценности и оказались заменены другими, если умерла часть моего прежнего существа, то я не отказываюсь и не отрекаюсь нисколько от того, кем я был… Я хочу только одного: жить, понимать жизнь, любить людей, весь народ»[23].

В восьмидесятые годы Амаду приобретает в нашей стране статус живого классика. Его книги издаются одна за другой и огромными тиражами (трилогия «Бескрайние земли», «Земля золотых плодов» и «Красные всходы» выходит в киевском издательстве «Урожай» общим тиражом 530 тысяч экземпляров, «Дона Флор» в издательстве «Правда» – 500 тысяч экземпляров) и буквально сметаются с полок книжных магазинов. Чтобы подписаться на его трёхтомник, изданный в 1987 году «Художественной литературой» тиражом 100 тысяч, люди стояли ночами. По числу изданий романов Жоржи Амаду и их тиражам Советский Союз занимал одно из первых мест в мире.

Надо сказать, однако, что такой интерес вызывают уже известные читателям произведения, а вот новым переводам везёт меньше. Так, в 1980 году «Иностранная литература» печатает роман «Возвращение блудной дочери». Действие книги разворачивается в маленьком городке Сантана-ди-Агрести на севере Баии в тот период, когда размеренная жизнь этого провинциального городка неожиданно прерывается тревожной вестью: влиятельная химическая компания решила построить там завод по производству диоксида титана, отходы которого должны привести к сильному загрязнению окружающей среды. Протесты местных жителей возглавляет Тиета, вернувшаяся на родину после долгого отсутствия.

Перевод, к сожалению, не производит такого сильного впечатления, как предыдущие книги Амаду. В оригинале роман насчитывает почти шестьсот страниц, это многоплановое, панорамное произведение, с множеством героев, сюжетов, лирических отступлений. Журнальный вариант был сокращён почти в три раза, в нём осталась только главная сюжетная линия, и эта линия кажется вырванной из живой плоти романа; изображение становится плоским, схематичным.

Следующий, двадцать четвёртый по счёту роман, «Военный китель, академический мундир, ночная рубашка», был закончен Амаду в 1979 году, а у нас напечатан в восьмом и девятом номерах «Иностранной литературы» за 1982 год. Сам Жоржи так охарактеризовал его: «Действие происходит в Рио с июня 1940-го по январь 1941 года, во время великой битвы, в её худший период, когда фашистские войска оккупировали Восточную Европу, а в Бразилии была диктатура Нового Государства. Книга чрезвычайно политическая, антифашистская и антивоенная».

В Бразилии книга была встречена с большим интересом, а у нас – с разочарованием. К сожалению, русский читатель не мог по достоинству оценить произведение, в которое автор вложил столько души и сил: забывал о себе, своём здоровье, обо всём на свете – жил жизнью своих героев, их радостями и страданиями. «Я очень устал, эта книга пожирает мои силы: работа над ней очень сложна и требует полной отдачи; я не сплю по ночам, думаю о ней, вспоминаю, делаю пометки. Я буквально нахожусь на грани истощения».

Последняя публикация Жоржи Амаду советского периода – роман «Исчезновение святой», напечатанный в первом и втором номерах «Иностранной литературы» за 1990 год. Она осталась практически незамеченной. Не было ни одной рецензии или критической статьи, не было даже предисловия или послесловия, которыми обычно сопровождались публикации в «Иностранке».

Из-за невысокого качества перечисленных выше переводов у русского читателя могла даже возникнуть мысль, что Амаду исписался. Но это совсем не так. Те, кто читал его рассказ «Чудо в Пираньясе», могли в этом убедиться. Этот маленький шедевр, написанный в 1979 году, доказывает, что Жоржи Амаду сохранил свой блистательный писательский талант, не утратив ни его силы, ни глубины, ни гуманизма, ни жизнелюбия, ни изящества стиля, ни красоты и образности языка.

Невозможно понять эволюцию стиля писателя, не коснувшись ещё одного произведения, сказки «Полосатый Кот и Ласточка Синья». Сказка – совершенно не характерный для Амаду жанр. Она была написана в 1948 году, в период работы над «Подпольем свободы», но не предназначалась для печати, и Жоржи Амаду не считал нужным загонять её в какие-то рамки, подгонять под схему. Потом рукопись затерялась и была обнаружена почти через тридцать лет. Жоржи решил опубликовать её без всяких изменений, в противном случае «текст потерял бы своё единственное достоинство: он был написан просто ради удовольствия, без каких бы то ни было обязательств перед публикой или издателем». И мы видим, что это произведение «докризисного» периода не уступает в художественном мастерстве его поздним работам. Уже в этой сказке мы найдём полностью сложившимся несравненный амадовский стиль, изящный и ироничный. Что тут скажешь? Спасибо XX съезду. Не будь его, Амаду продолжал бы ломать себя, чтобы соответствовать жёстким партийным установкам, и не читать бы нам ни «Габриэлу», ни «Дону Флор», ни «Лавку чудес».

Совсем по-другому повлиял на Амаду распад Советского Союза. Об этом можно судить по книге его воспоминаний «Каботажное плаванье». В Бразилии книга вышла в 1992 году. У нас отрывки из неё публиковались с 1994 года в «Латинской Америке», «Огоньке» и «Иностранной литературе». Отдельным изданием, хотя и в сокращённом виде, «Каботажное плаванье» вышло в издательстве «Вагриус» в 1999 году. Вот эта книга действительно может поставить в тупик поклонников таланта великого бразильца. Раньше мы знали другого Амаду – романтика и мудреца, автора изящной и ироничной прозы. В «Каботажном плаванье» перед нами предстал циник и пошляк. Когда Амаду был настоящим: в «Каботажном плаванье» или во всех своих предыдущих книгах? Возможно, этот вопрос так бы и остался без ответа, если бы двумя годами ранее не была издана книга Алис Райяр «Беседы с Жоржи Амаду»[24], где мы видим родного нам, прежнего Амаду. Что же произошло за эти два года, разделяющих «Беседы» и «Каботажное плаванье»? Что заставило Жоржи играть (без особого успеха) несвойственную ему роль? Объяснение одно – крах Советского Союза. Жоржи Амаду, как и все бразильцы, не отличался патологическим постоянством. Но с нашей страной его связывали действительно неразрывные узы. Он был совсем юным, пылким и впечатлительным, когда любовь к СССР запала в его душу. И как бы позднее ни пытался Амаду выглядеть независимым, как бы ни сердился на нас, связь эта не прерывалась. И вдруг в 1991 году оказывается, что его любимая страна не просто пересела (если использовать метафору одного бразильского критика) в другой трамвай, но и едет в обратную сторону! И вот он лихорадочно пытается догнать новую Россию, прерывает работу над очередным романом и пишет «Каботажное плаванье», хотя всего лишь два года назад, в беседе с французской журналисткой, уверял, что не собирается писать воспоминания, чтобы не переоценивать свою жизнь.

Но поезд, или в данном случае трамвай, уже ушёл. Если бы книга была напечатана в 1974 году, она произвела бы фурор. Но к 1994 году, когда впервые были опубликованы отрывки из книги воспоминаний, Россия уже устала от разоблачений сталинизма, а в 1999-м, когда книга вышла отдельным изданием, пожалуй, была бы не против «реставрации». В общем, тираж в 5 тысяч экземпляров долго стоял на полках книжных магазинов.

Распад Советского Союза трагически повлиял на творчество самого Амаду и на его популярность в России. В начале нового века резко падает тираж его книг. Если раньше тираж двести – пятьсот тысяч экземпляров был нормальным явлением, то теперь он уменьшился ровно в сто раз.

Верю, однако, что время всё расставит по своим местам, отделит вечное от преходящего. Истинно талантливые оригинальные произведения искусства бессмертны, они не имеют срока давности и не выходят из моды, как туфли или юбки. Настоящая литература заставляет читателя размышлять о мире и о себе, лишает его душевного покоя, порождая вечные вопросы. Таково творчество Жоржи Амаду: мы любим или ненавидим его героев, восхищаемся или удивляемся им. Потом размышляем… о них, о себе. Задумываемся, как жить дальше. Герои Амаду не оставляют нас равнодушными, потому что они не схемы, не бледные тени, не ходульные персонажи. Это люди из плоти и крови. У каждого своя внешность, свой характер, своя жизнь и своя судьба. Никто никогда не спутает дону Флор с Габриэлой или Терезой Батистой, а Капрала Мартина с Педро Пулей. Амаду видел их вокруг себя, на улицах родной Баии, в гуще народной жизни, частью которой он был сам. Как живые предстают они перед читателем, и миллионы людей во всём мире плачут и смеются вместе с ними. И так будет, пока существует человечество.

Земной путь Жоржи Амаду закончился 6 августа 2001 года. Он умер в родной Баии, в своём доме на улице Алагоиньяс. Через четыре дня ему исполнилось бы 89 лет. Практически все российские средства массовой информации сообщили об этом трагическом событии. Большинство статей были информационно-нейтральными, очень немногие выражали искреннюю скорбь и любовь к ушедшему писателю (например, статья Л. Шульца в «Советской России»[25], но были и такие, что ранили даже сильнее, чем сама трагедия. Некоторые издания словно вознамерились взять реванш за все годы более чем лояльного отношения советской прессы к бразильскому автору. Ёрнический тон, тенденциозная трактовка фактов – всё, вплоть до откровенной лжи и клеветы. За все предыдущие годы в советской прессе об Амаду не было сказано ни одного резкого слова. И вот теперь – потоки гадостей и глупостей. И когда? В такой скорбный момент. Ладно бы это делали какие-нибудь бульварные газеты. Но вот что было опубликовано в 33-м номере такого серьёзного, казалось бы, издания, как «Книжное обозрение»:

«Жизнь самого Амаду – сюжет для латиноамериканского романа. На родине некоторые называли его доктором Фаустом и говорили, что он продал душу за литературную славу. Амаду был членом просоветской коммунистической партии и работал в годы войны в профашистской газете; был белым, но воспевал быт и нравы афробразильцев; пропагандировал социалистический реализм в духе товарища Жданова и стал классиком «магического реализма». Он не был добрым католиком, но склонялся к местной разновидности культа вуду…»[26].

Поскольку в этом утверждении не было ни слова правды, я послала в газету возмущённое письмо, однако редакция не торопилась печатать опровержение или извиняться за диффамацию. Пришлось мне в телефонном разговоре пригрозить редактору судом. После этого, месяц спустя, было напечатано моё письмо. Вот отрывок из него: «Никогда Жоржи Амаду не работал и даже под угрозой голодной смерти не стал бы работать в профашистской газете. С юных лет он связал свою жизнь с коммунистическим движением и никогда не торговал своими убеждениями. Газета «Импарсиал», с которой Амаду сотрудничал после выхода из тюрьмы, куда его посадили за коммунистические взгляды, была антифашистским изданием. Эта байянская газета первой в Бразилии открыто выступила против фашистской Германии, требовала от бразильского правительства установить дипломатические отношения с СССР и вступить в войну на стороне антигитлеровской коалиции. Утверждать обратное – значит подло и нагло лгать. И Жоржи Амаду не был «белым», он был бразильцем, байянцем и всегда гордился тем, что в его жилах текла кровь индейских и негритянских предков. А культ кандомблэ, к которому Жоржи Амаду имел отношение, является частью народной бразильской культуры, а не разновидностью культа вуду»[27]. К чести редакции «Книжного обозрения», они извинились перед читателями и признали, что автор заметки Игорь Дымов «допустил существенные неточности», поскольку опирался на статью Жанера Кристалдо «Доктор Фауст из Баии». Теперь, по крайней мере, понятно, почему инсинуации в адрес Амаду, появившиеся в наших средствах массовой информации, столь однообразны: статью этого Кристалдо, переведённую на английский, можно найти в интернете. Португальским наши журналисты не владеют, в противном случае репертуар измышлений был бы намного богаче. В бразильской прессе столько всего писали о Жоржи, даже в траурных номерах. Но в Бразилии подобные публикации вызвали резко негативные отклики простых бразильцев, читателей и поклонников творчества Амаду. Большинство статей подобного рода в нашей прессе остались без комментариев, хотя абсолютно клеветнические обвинения появились в нескольких российских изданиях. На фоне обвинений в сотрудничестве с фашистами утверждение, что Амаду был жрецом культа кандомблэ, бразильского варианта вуду, медиумом Эшу – бога смерти, кажется такой глупостью, что и внимания можно не обращать. Но поскольку эта информация повторяется постоянно, то необходимо внести ясность.

Кандомблэ – вовсе не разновидность вуду. Это совершенно разные религии, общим является только их африканское происхождение.

Действительно, Жоржи Амаду был оба́ на террейро Аше Опо Афонжа. Оба – светский титул, что-то вроде старейшины, и к магии отношения не имеет, поэтому медиумом не может быть по определению.

В современной Бразилии многие деятели культуры связаны с кондомблэ. Это стало модой. Но для Жоржи Амаду кондомблэ, или макумба – прежде всего неотъемлемая составляющая байянской жизни, часть национальной самобытности бразильского народа. «Байянские негры и их потомки – а это все мы, слава Богу! – сохранили в жестокой и трудной борьбе верность своим африканским богам. Это был способ, и один из самых действенных, борьбы против рабства, за сохранение элементов своей культуры. Они донесли до наших дней богатство песни и танца, прекрасные ритуалы, поэзию и тайну»[28].

Этот культ был запрещён не одну сотню лет, его адепты преследовались жесточайшим образом. Именно Жоржи Амаду в бытность свою депутатом бразильского парламента от Бразильской компартии внёс законопроект о легализации кандомблэ, и закон был принят. Поэтому титул оба – знак благодарности и уважения бразильского народа к мэстре. Так его и понимал Жоржи Амаду. И последнее, террейро Опо Афонжа – дом Шангу, бога грома и молнии, а вовсе не Эшу. И Эшу не имеет отношения к смерти, он «посланник богов, их почтальон, он проказник. Это всего лишь божество движения, любитель подраться, пошуметь, но в душе отличный парень»[29].

Пора положить конец подобным инсинуациям. Бразильских ниспровергателей Жоржи Амаду ещё понять можно (принять нельзя), ими движет элементарная зависть, пресловутый Кристалдо просто разрывается от злобы, когда говорит об Амаду. Не может этот деятель пережить, что не он, такой умный, с докторской степенью, полученной в Сорбонне, а Амаду известен во всём мире. И в партии-то Кристалдо не состоял, и домов на американские деньги не покупал, а читают не его, а Жоржи. А его самого знают только благодаря подмётной статье всё про того же Амаду.

Не только такие одиозные личности, но и вполне серьёзные бразильские литературоведы недооценивают творчество Амаду. Меня неприятно поразило, что многие бразильские критики ставят Жоржи Амаду на третье место после Машаду ди Ассиза и Гимараенса Розы, потому что Амаду пишет проще. Боже ж мой! Да разве люди читают книги для того, чтобы разбираться в сложностях синтаксиса?! Покажите мне хотя бы одного человека, который полюбил бы Бразилию, прочитав Машаду или Розу. Конечно, Машаду ди Ассиз – великолепный стилист, но его произведения отличаются от творений европейских писателей разве что большей снисходительностью к героям. А жёсткость Гимараенса Розы скорее может оттолкнуть.

Это Жоржи Амаду, а не Машаду ди Ассиз и Гимараенс Роза, и даже не Алвариш Кабрал открыл миру Бразилию. Это он связал наши сердца со своей родиной крепкой нитью любви и солидарности, он раскрыл нам надежды и чаяния своего народа. Поэтому книги Амаду читают и будут читать во всём мире, ведь в них есть то, что неподвластно политической конъюнктуре, то, что составляет реальную жизнь литературы, а именно: живая душа народа. И его книги читают те, кто хочет постичь эту душу, хочет пережить то, что переживают его герои, плакать и смеяться вместе с ними.

В Бразилии есть город, где Жоржи Амаду любят безусловно: это его родина, Ильеус. Мне посчастливилось побывать там в 2012 году на праздновании столетия писателя. В этом городе имя писателя на каждом шагу: есть улица Жоржи Амаду, школа имени Жоржи Амаду, аэропорт Жоржи Амаду. На улице его имени стоит дом, в котором писатель провёл своё детство и где он написал первый роман «Страна карнавала». Сейчас там находится музей и Фонд культуры имени Жоржи Амаду. Напротив музея – театр, где идут спектакли по его произведениям. Ты идёшь по центру города и как будто переносишься на страницы «Габриэлы». В квартале от дома писателя – бар «Везувий», где можно попробовать знаменитые киби Насиба. Перед баром – скульптура того, кто этот бар обессмертил. Вокруг всегда стайки туристов, все хотят сфотографироваться с великим ильеусцем. Чуть дальше – знаменитый «Батаклан», там и сегодня можно посмотреть выступления артистов. На площади у собора показывают своё мастерство капоэйристы. Имена Габриэлы и Насиба носят рестораны, магазины, аптеки. А вот многие улицы поменяли своё название. Нет больше улицы Жабы, теперь она называется Виконта Оуру Прету, а Змеиный остров – площадью Каиру. Зато сохранился дом Тонику Бастоса.

Программа празднования столетия писателя была буквально перенасыщена событиями: выставки фотографий и иллюстраций к произведениям Амаду, презентации книг, выступления поэтов, литературоведов, фольклорных ансамблей, работало поэтическое кабаре. В рамках фестиваля проходила литературная ярмарка «Читать Амаду», в работе которой я принимала непосредственное участие как автор книги «Русский Амаду». Я рассказала о любви русских читателей к произведениям Амаду, о необыкновенной популярности «Генералов песчаных карьеров» в нашей стране. Скажу честно, бразильцы были поражены. Наверное, на самом деле «Лицом к лицу / Лица не увидать»: надеюсь, что моё выступление помогло осознать бразильцам значимость творчества их земляка.

Самые главные события планировались, конечно, на десятое августа, но погода внесла коррективы в эти планы. Я всегда думала, что зимы в Бразилии не бывает. Оказывается, бывает. Правда, это совсем другая зима: с цветущими деревьями и порхающими колибри, когда светит солнце, температура поднимается до двадцати семи градусов, но… вечером падает до четырнадцати, а если учесть почти стопроцентную влажность, то ощущения не очень приятные. А 10 августа с самого утра лил дождь. На мессу в собор пришло буквально несколько человек, карнавальное шествие героев Амаду по улицам города пришлось отменить, выступления фольклорных ансамблей на центральной площади тоже были скомканы. Главным событием стало выступление сына писателя, Жоау Жоржи Амаду, с воспоминаниями об отце. Жоану Жоржи говорил не о великом писателе, а о человеке, очень хорошем человеке, добром, сердечном, с великолепным чувством юмора.

Программа заканчивалась поздно вечером. Самые известные бразильские певцы давали концерты под открытым небом на центральной площади Ильеуса. В последний день торжеств выступала семья Каимми – дети великого Доривала Каимми, автора песни о жангаде, ставшей лейтмотивом фильма «Генералы песчаных карьеров». В тот день также лил дождь, а с заходом солнца температура резко упала. В общем, холодина, дождь, ветер, но зазвучала эта песня: «Моя жангада уплывает вдаль…», и вся площадь запела вместе с артистами. Это было незабываемо. Только ради этого стоило четырнадцать часов лететь на другой конец земли.

В такие минуты с особой остротой ощущаешь уникальность великого байянца. Его талант – как комета, которая появляется на небосклоне раз в миллион лет. …В Баии существует легенда, что после смерти отважный человек становится звездой. И я верю, что где-то там, в просторах Вселенной, горит звезда по имени Жоржи Амаду.

Елена Белякова

Хроника одного провинциального города

Аромат гвоздики и корицы цвет – это Габриэла, краше в мире нет[30].

(Песенка зоны какао)

Эта история любви – по странному стечению обстоятельств, как говаривала дона Арминда, – началась в тот солнечный весенний день, когда фазендейро[31] Жезуину Мендонса застрелил из револьвера свою жену, дону Синьязинью Гедес Мендонсу, пышную смуглянку, даму из высшего ильеусского общества и большую любительницу религиозных праздников, и стоматолога Озмунду Пиментела, красивого юношу и поэта, который приехал в Ильеус всего несколько месяцев назад. И вот в то самое утро, ещё до того как эта трагедия потрясла город, старая Филумена наконец исполнила свою давнюю угрозу: оставила кухню араба Насиба и уехала на восьмичасовом поезде в Агуа-Прету, где прекрасно устроился её сын.

Как потом заявил Жуан Фулженсиу, человек учёный и мудрый, владелец «Образцовой книжной лавки», лучшего в городе книжного магазина и центра интеллектуальной жизни Ильеуса, день для убийства был выбран неудачно: такой чудесный, погожий денёк, первый после долгого сезона дождей, когда солнце нежно ласкало кожу, – он совсем не вязался с кровопролитием. Но полковник[32] Жезуину Мендонса, человек чести, отважный и решительный, книг не читал, ему было не до эстетики, такие соображения не приходили в его голову, обременённую рогами. Ровно в два часа дня, совершенно неожиданно, поскольку все думали, что он уехал на фазенду, полковник ворвался в дом стоматолога и прикончил прекрасную Синьязинью и соблазнителя Озмунду, всадив по две пули в каждого.

Это происшествие заставило жителей Ильеуса забыть о других важных событиях этого дня: о том, что утром каботажное судно село на мель у входа в гавань, что открылась первая автобусная линия между Ильеусом и Итабуной, о великолепном бале в клубе «Прогресс» и даже о животрепещущем вопросе, поставленном Мундинью Фалканом о драгах для углубления бухты. Что касается маленькой личной драмы Насиба, внезапно лишившегося кухарки, то о ней сразу узнали только самые близкие его друзья, но, увы, не придали ей особого значения. Все говорили только о взволновавшей весь город трагедии – истории жены фазендейро и стоматолога – то ли потому, что все трое были из высшего общества, то ли из-за обилия подробностей, возбуждающих и пикантных. Потому что, несмотря на всеобщий прогресс, которым гордились жители города («Просвещение Ильеуса идёт семимильными шагами», – писал видный адвокат Эзекиэл Праду в газете «Диариу ди Ильеус»), в этих краях по-прежнему самый жгучий интерес вызывали истории о страстной любви, ревности и смертоубийстве. Постепенно стихло эхо последних выстрелов в борьбе за землю, но с тех героических времён вкус к насилию остался в крови ильеусцев.

Остались и некоторые привычки: ильеусцы старательно демонстрировали свою удаль, не расставались с оружием ни днём ни ночью, злоупотребляли спиртным и любили азартные игры. Законы той поры по-прежнему определяли их жизнь. Один из них, непреложный закон, гласящий, что обманутый муж может смыть свой позор только кровью виновных, был исполнен в тот самый день. Этот закон, не записанный ни в одном кодексе, существовал в сознании людей с тех давних времён, когда первые сеньоры вырубали девственные леса и сажали деревья какао. Именно так обстояли дела в Ильеусе в 1925 году, когда на землях, удобренных телами и кровью погибших, процветали плантации какао, когда богатство росло как на дрожжах, когда просвещение и прогресс меняли облик города.

Это пристрастие к насилию коренилось так глубоко, что даже араб Насиб, жестоко пострадавший из-за отъезда Филумены, забыл о своих горестях, с головой погрузившись в обсуждение двойного убийства. Преображался облик города, прокладывались новые улицы, импортировались автомобили, строились особняки, расширялись дороги, издавались газеты, открывались клубы, менялся Ильеус. Гораздо медленнее, однако, менялись обычаи и нравы людей. Так бывает всегда, в любом обществе.

Часть первая

Приключения и злоключения одного доброго бразильца (рождённого в Сирии) в городе Ильеусе в 1925 году, во время расцвета зоны какао и всеобщего прогресса, с любовью, убийствами, банкетами, рождественскими вертепами, историями на любой вкус, а также о славном далёком прошлом с благородными сеньорами и ловкими проходимцами, недавнее прошлое с богатыми фазендейро и прославленными жагунсу с одиночеством и вздохами, страстью, местью, ненавистью, с дождями и солнцем, лунным светом, жестокими законами, политическими играми, насущной проблемой бухты, с фокусником, танцовщицей, магией и прочими чудесами, или Бразилец из Аравии

Глава первая. Страдания Офенизии
(которая появляется очень мало, но значение её от этого не умаляется)

В этот год бурного прогресса…

(Из одной ильеусской газеты 1925 г.) Рондо Офенизии

О солнце, дожде и маленьком чуде

В том 1925 году, когда расцвела взаимная любовь мулатки Габриэлы и араба Насиба, сезон дождей затянулся настолько дольше обычного и необходимого, что владельцы плантаций какао, как испуганное стадо, метались по улицам города и, сталкиваясь, беспокойно спрашивали со страхом в глазах:

– Неужели это никогда не закончится?

Речь шла о дожде: никогда раньше они не видели столько воды, льющейся с неба днём и ночью почти без перерыва.

– Ещё неделя – и всё пропадёт.

– Весь урожай…

– Боже мой!

Они говорили, что новый урожай должен стать рекордным, намного превосходящим прежние. При стабильно высоких ценах на какао это означало ещё большее богатство, процветание, изобилие, кучу денег: самые дорогие гимназии больших городов для сыновей полковников, новые особняки на вновь проложенных улицах для их семей, привезённую из Рио шикарную мебель, рояли для музицирования в гостиных; новые магазины, процветающая торговля, реки спиртного в многочисленных кабаре, новые женщины с каждым пароходом, азартные игры в барах и отелях – словом, прогресс, так называемая цивилизация.

Сейчас трудно представить, что эти затянувшиеся проливные дожди, ставшие угрозой для урожая, пришли с большим опозданием, их ждали с нетерпением, о них молились. Несколько месяцев назад полковники поднимали глаза к ясному небу в поисках облаков, верных признаков близкого дождя. Многочисленные плантации какао, которые занимали уже весь юг Баии, с нетерпением ждали дождей, необходимых для созревания только что завязавшихся плодов, сменивших цветы на какаовых деревьях. Процессия в честь Сан-Жоржи[33] превратилась в этом году в страстный коллективный обет покровителю города.

Богатый, украшенный золотом паланкин со статуей святого гордо несли на плечах самые известные люди города, крупнейшие фазендейро, облачённые в алые мантии братства, а это дорогого стоило, так как полковники не отличались благочестием, не ходили в церковь, игнорировали мессы и исповеди, оставив эти занятия слабой половине человечества.

– Церковь – это для женщин.

Они ограничивались тем, что откликались на просьбы епископа и священников о пожертвованиях на строительство и праздники: на постройку монастырской школы для девочек на холме Витория и резиденции епископа, на воскресные школы, церковные службы, на празднования в честь Девы Марии, церковные ярмарки, на праздники Святого Антония и Сан-Жуана.

В этом году, вместо того чтобы напиваться в барах, полковники как один шли в процессии со свечками в руках, каясь и суля Сан-Жоржи златые горы в обмен на долгожданные дожди. Толпа, следовавшая за паланкином, подхватывала молитву священников. Отец Базилиу, в праздничном облачении, с покаянным видом и молитвенно сложенными руками, звучным голосом читал молитвы. Он был избран для этой почётной обязанности за выдающиеся заслуги, которые все признавали и уважали, но в придачу этот святой человек и сам владел землями и плантациями и был напрямую заинтересован в божественном вмешательстве. Поэтому он молился с удвоенным пылом.

Старых дев, толпившихся у образа Святой Марии Магдалины, взятого накануне из церкви Сан-Себастьян для участия в церемонии, охватил экстаз при виде страсти, с которой молится священник, человек совсем не склонный к экзальтации. Обычно он второпях бормотал свои проповеди и не слишком прислушивался к тому, в чём ему исповедовались прихожане – в отличие от падре Сесилиу, например.

Мощный и вдохновенный голос падре возносил страстную молитву, ему вторили визгливые голоса старых дев, дружный хор полковников, их жён, дочерей и сыновей, торговцев, экспортёров, батраков, приехавших на праздник с отдалённых фазенд, грузчиков, рыбаков, проституток, приказчиков, шулеров и прочих проходимцев, мальчиков из воскресных школ и девушек из Ассоциации Девы Марии. Молитва была обращена к чистому безоблачному небу, где, как смертоносный огненный шар, палило безжалостное солнце, способное уничтожить едва завязавшиеся плоды на деревьях какао.

Некоторые знатные дамы, исполняя обещания, данные на последнем балу в клубе «Прогресс», шли босиком, пожертвовав ради дождя светскими манерами. Шепча разнообразные обеты, все торопили святого: больше ждать невозможно, он прекрасно видит, в какой беде его подопечные, им нужно чудо, и – немедленно.

Сан-Жоржи не остался глух к молитвам, к неожиданному религиозному рвению полковников и к деньгам, которые те обещали пожертвовать на кафедральный собор, к страданиям сеньор, сбивших ноги на булыжных мостовых. Но больше всего его, несомненно, тронули муки отца Базилиу. Священник так боялся за судьбу своих собственных плодов какао, что в перерывах между страстными молитвами, когда раздавалось громкое пение хора, он клялся святому, что на целый месяц откажется от сладостного общения со своей кумой и экономкой Оталией. Пять раз кумой, поскольку уже пять своих подающих надежды отпрысков, здоровых и крепких, как саженцы какао на плантациях священника, принесла Оталия к купели, завернув в батист и кружева. Не имея возможности признать их официально, падре Базилиу стал крёстным отцом всех пятерых: трёх девочек и двух мальчиков. Из христианского милосердия он дал им свою фамилию – Серкейра, красивую и благородную.

Как же мог Сан-Жоржи остаться равнодушным к такому горю? Он управлял, хорошо ли, плохо ли, судьбами этих земель, ставших теперь зоной какао, испокон веков, ещё со времён капитаний[34]. Первый владелец этой земли, Жоржи ди Фигейреду Коррейя, которому король Португалии подарил в знак дружбы десятки лиг[35], заросших лесами пау-бразил[36] и заселённых дикарями, не пожелал оставить ради дикой чащобы утехи лиссабонского двора и послал туда наместника, своего испанского кума, как оказалось, на смерть от рук индейцев. Но он посоветовал доверить земли, пожалованные королём, покровительству святого, победителя драконов. Фигейреду Коррейя не поехал в этот далёкий первобытный край, но дал ему имя своего тёзки – Сан-Жоржи.

Таким образом, почти четыреста лет сидящий на коне святой следил с луны[37] за беспокойной судьбой Сан-Жоржи-дус-Ильеус. Он видел, как индейцы зверски убивали первых поселенцев и как, в свою очередь, те истребляли и порабощали индейцев, видел, как возникали сахарные заводы и кофейные плантации, одни маленькие, другие побольше. Он видел, как эта земля в течение столетий влачила жалкое существование без всяких надежд на будущее. Потом он наблюдал, как появились первые саженцы какао, и приказал кинкажу[38] позаботиться о размножении этих деревьев.

Возможно, он сделал это без определённой цели, только для того, чтобы изменить немного пейзаж, который, должно быть, надоел ему за столько лет. Он и не представлял, что вместе с какао придёт богатство и для земель, которым он покровительствовал, наступит новая эра. Он видел жуткие вещи: люди предавали и убивали друг друга, чтобы завладеть долинами и холмами, реками и горами, выжигали леса и лихорадочно сажали всё новые и новые плантации какао. Он видел, как регион вдруг стал развиваться, как рождались города и посёлки; видел, как в Ильеус пришёл прогресс, а с ним появился епископ, как создавались новые муниципалитеты – Итабуна, Итапира, как строилась монастырская школа для девочек, как пароходы привозили всё новых людей. Он видел такое, что думал: его уже ничем нельзя удивить. Тем не менее он был поражён неожиданным и пылким религиозным рвением полковников, мужланов, не склонных к законности и благочестию, а также безрассудным обетом падре Базилиу Серкейры, человека по натуре невоздержанного и сладострастного, такого сладострастного и невоздержанного, что Святой сомневался, сможет ли он продержаться до конца срока.

Когда процессия вышла на площадь Сан-Себастьян и остановилась перед маленькой белой церковью, когда Глория с улыбкой перекрестилась в своём окне, к которому летели проклятия, когда араб Насиб вышел из своего опустевшего бара, чтобы насладиться зрелищем, тогда-то и свершилось пресловутое чудо. Нет, голубое небо не затянулось чёрными тучами, и дождь не пошёл – наверняка потому, что Святой не хотел срывать шествие. Но на небе, среди бела дня, появилась бледная луна, прекрасно видная, несмотря на ослепительно-яркое солнце. Первым разглядел луну негритёнок Туиска и привлёк к ней внимание своих хозяек – сестёр Дус Рейс, которые шли вместе с другими старыми девами, одетыми во всё чёрное. Экзальтированные старые девы завопили, что свершилось чудо, весть была подхвачена толпой и вскоре распространилась по всему городу. В течение двух дней ни о чём ином не говорили. Сан-Жоржи услышал их молитвы: скоро начнутся дожди.

Действительно, через несколько дней после молебна на небе собрались тучи, и вечером пошёл дождь. Вот только Сан-Жоржи, которого, безусловно, впечатлили бесчисленные мольбы и клятвы, босые ноги сеньор и беспрецедентный обет воздержания, данный отцом Базилиу, перестарался с чудом, теперь дождь и не думал кончаться: сезон дождей длился уже на две недели дольше обычного.

Едва завязавшиеся плоды какао, которые могли погибнуть из-за палящего солнца, прекрасно выросли под дождём в невиданном количестве и теперь снова нуждались в солнце, чтобы окончательно созреть. Если эти непрерывные проливные дожди не прекратятся, плоды сгниют ещё до начала сбора урожая. Теперь полковники опять с ужасом вглядывались в небо, затянутое свинцовыми тучами, из которых не переставая лил дождь, в надежде увидеть спрятавшееся солнце. На алтарях Сан-Жоржи, Сан-Себастьяна, Марии Магдалины и даже в кладбищенской часовне Богородицы-Победительницы жгли свечи. Ещё неделя, ещё десять дней дождей, и весь урожай погибнет – ужасное будущее.

Вот почему в то утро, когда началась эта история, старый помещик, полковник Мануэл Ягуар (прозванный так потому, что его плантации находились у чёрта на куличках, где, как говорили люди и подтверждал он сам, даже бродили ягуары) вышел из дома ещё в потёмках, в четыре часа утра, и увидел чистое, необыкновенно синее небо, каким оно бывает на занимающейся заре, и солнце, радостно поднимавшееся из-за моря. Он воздел руки кверху и воскликнул с огромным облегчением:

– Наконец-то!.. Урожай спасён!

Полковник Мануэл Ягуар поспешил в рыбные ряды по соседству с портом, где ежедневно рано утром вокруг мисок с мингау[39], которым торговали байянки[40], собирались старые друзья. Он знал, что ещё никого там не встретит, ведь он всегда приходит первым, но шёл быстро, будто все его уже ждали, чтобы услышать новость. Благую весть об окончании сезона дождей. Лицо фазендейро сияло счастливой улыбкой.

В этом году урожай обеспечен, он будет больше обычного, рекордный урожай при стабильно высоких ценах на какао. В этом году произойдёт столько социальных и политических событий, очень многое изменится в жизни Ильеуса, очень многие назовут его переломным для региона. Для одних это был год, когда углубили гавань, для других – год политической борьбы между Мундинью Фалканом, экспортёром какао, и полковником Рамиру Бастусом, старым местным царьком. Третьи помнят его как год сенсационного процесса над полковником Жезуину Мендонсой, а кое-кто – как год прибытия первого шведского судна, положившего начало прямому экспорту какао из Ильеуса. Никто, однако, не считает то время невиданного урожая годом любви Насиба и Габриэлы, и даже когда вспоминают перипетии их романа, не осознают, что история этой безумной страсти более, чем какое-либо другое событие, повлияла на жизнь Ильеуса, когда бурный прогресс и новшества цивилизации преображали его облик.

Прошлое и будущее на улицах Ильеуса

Затянувшиеся дожди превратили дороги и улицы в лужи, которые изо дня в день месили копыта ослов и верховых лошадей. Даже шоссе, недавно проложенное между Ильеусом и Итабуной, где курсировали грузовики и автобусы, в какой-то момент стало почти непроходимым, мосты были снесены потоками воды, а отдельные участки так размыло, что шофёры не могли проехать. Русский Яков и его компаньон, молодой парень Моасир Эстрела, хозяин гаража, серьёзно забеспокоились. Перед началом дождей они создали транспортную компанию для пассажирского сообщения между двумя столицами зоны какао и заказали на юге четыре небольших автобуса. Путь по железной дороге занимал три часа без учёта опозданий, а по шоссе его можно было преодолеть за полтора часа.

У этого русского Якова были грузовики для перевозки какао из Итабуны в Ильеус. Моасир Эстрела оборудовал гараж в центре города, он также занимался грузовиками. Они объединили усилия, взяли под большой процент кредит в банке и заказали автобусы. Компаньоны потирали руки, предвкушая доходы от выгодного дела. Вернее, потирал руки русский, а Моасир только насвистывал. Весёлый свист не переставая звучал в гараже, объявления на городских рекламных щитах извещали об открытии автобусной линии, которая сделает поездки быстрее и дешевле, чем по железной дороге.

Вот только прибытие автобусов задержалось, а когда наконец они были доставлены в город небольшим грузовым судном компании «Ллойд Бразилейру» и встречены всеобщим ликованием, дожди достигли максимума, а дорога – критического состояния. Потоки воды угрожали деревянному мосту через реку Кашуэйру, без которого сообщение невозможно, и компаньоны решили отложить открытие линии. Новые автобусы почти два месяца простояли в гараже, и всё это время русский сыпал проклятиями на своём непонятном языке, а Моасир с яростью насвистывал. Они не могли погасить кредит, и, если бы Мундинью Фалкан не помог им в этом затруднительном положении, предприятие потерпело бы крах, даже не успев открыться. Мундинью Фалкан сам послал за русским, пригласил его к себе в контору и предложил дать в долг нужную сумму без всяких процентов. Мундинью Фалкан верил в прогресс Ильеуса и поощрял его.

Как только количество осадков уменьшилось и уровень воды в реке спал, Яков и Моасир, несмотря на непогоду, за свои деньги наняли рабочих, чтобы починить мосты, засыпать камнями ямы на дороге и открыть сообщение. Пробный рейс (сам Моасир Эстрела управлял автобусом) дал повод для шуток и пересудов. Все пассажиры были заранее приглашены: префект, Мундинью Фалкан и другие экспортёры, полковник Рамиру Бастус, несколько фазендейро, Капитан, Доктор[41], адвокаты и врачи. Некоторые, испугавшись плохой дороги, отказались под разными предлогами, но их места тут же были заняты другими, причём желающих оказалось столько, что некоторые ехали стоя. Поездка длилась два часа – дорога ещё была очень трудной, – но закончилась без особых происшествий. По прибытии в Итабуну был устроен фейерверк и дан обед, где русский Яков объявил, что по истечении двух недель регулярных рейсов в Ильеусе будет устроен торжественный ужин, на который приглашаются важные персоны обоих муниципалитетов, чтобы ещё раз отметить новый этап в развитии региона. Банкет был заказан Насибу.

Слово «прогресс» чаще других повторяли в то время в Ильеусе и Итабуне. Оно было у всех на устах и произносилось при каждом удобном случае. Это слово регулярно появлялось на страницах газет, ежедневных и еженедельных, возникало в спорах в «Образцовой книжной лавке», в барах и кабаре. Ильеусцы повторяли его, когда речь шла о новых улицах, озеленении площадей, о торговом центре и современных особняках на побережье, о редакции «Диариу ди Ильеус», об автобусах, отправлявшихся утром и вечером в Итабуну, и грузовиках, перевозивших какао, о ярко освещённых кабаре, о новом кинотеатре «Ильеус», о футбольном стадионе, о колледже доктора Энока, об изголодавшихся лекторах, приезжавших из Баии и даже из самого Рио, о танцевальных вечерах в клубе «Прогресс». «Это прогресс!» – говорили с гордостью жители города, уверенные, что все они лично содействовали столь глубоким изменениям в облике города и его нравах.

Город жил в атмосфере процветания, атмосфере бурного прогресса. У моря и на холмах прокладывались новые улицы, разбивались сады и площади, строились дома, виллы, особняки. Арендная плата росла, в торговом центре она достигла небывалых размеров. Банки из южных штатов открывали свои филиалы, национальный банк Бразилии построил новое четырёхэтажное здание – красотища!

Город с каждым днём утрачивал своё сходство с военным лагерем, присущее ему во времена борьбы за землю, когда фазендейро ездили верхом с револьвером у пояса, а свирепые жагунсу[42] с ружьями наперевес бродили по немощёным улицам, постоянно либо грязным, либо пыльным; когда выстрелы наполняли ужасом тревожные ночи, а бродячие торговцы раскладывали свой товар прямо на тротуарах. Всему этому пришёл конец, теперь город сверкал яркими витринами, множилось число магазинов и универмагов, бродячие торговцы появлялись только на ярмарках, остальное время они разъезжали по деревням. Открывались бары, кабаре, кинотеатры, колледжи. Ильеусцы не отличались религиозностью, но они очень гордились тем, что в их городе была основана епархия, и первый епископ был встречен пышными празднествами. Фазендейро, экспортёры, банкиры, коммерсанты – все жертвовали на постройку монастырской школы для ильеусских девочек и на строительство дворца епископа, оба здания сооружались на вершине холма Конкиста. Так же охотно они давали деньги на клуб «Прогресс», строительство которого началось по инициативе коммерсантов и обладателей университетских дипломов во главе с Мундинью Фалканом. В этом клубе по воскресеньям устраивались танцевальные вечера, и время от времени – большие балы. Возникали футбольные клубы, процветало литературное объединение имени Руя Барбозы[43]. В эти годы Ильеус стали называть Королём Юга. Культура какао господствовала на всём юге штата Баия, и не было отрасли доходнее; богатство росло, рос и процветал Ильеус, столица какао.

И всё же этот бурный прогресс и великолепное будущее сплетались на улицах Ильеуса с обломками недавнего прошлого: эпохой борьбы за землю, вооружённых столкновений и наёмных бандитов. По-прежнему стада ослов, перевозивших какао в склады экспортёров, наводняли центр города вперемежку с грузовиками, которые использовались всё чаще. Ещё многие мужчины ходили по улицам в сапогах и с револьверами за поясом, по-прежнему на окраинах легко вспыхивали уличные драки; знаменитые жагунсу хвалились своими подвигами в дешёвых кабаках, и время от времени кого-то убивали прямо на улице. Эти люди сталкивались на мощёных и чистых улицах с преуспевающими экспортёрами в модных костюмах, сшитых у байянских портных, с бесчисленными коммивояжёрами, шумными и услужливыми, всегда готовыми рассказать свежий анекдот, с врачами, адвокатами, стоматологами, агрономами, инженерами, прибывавшими с каждым пароходом. Да и многие фазендейро уже не носили сапоги и револьверы и выглядели вполне мирно, они строили для своих семей красивые дома в городе, где проводили часть времени, и отправляли детей в колледж доктора Энока либо в гимназии Баии. Их жёны приезжали на фазенды только по праздникам, тратили деньги на шелка и дорогие туфли и регулярно посещали вечера в клубе «Прогресс».

Однако многое напоминало ещё Ильеус прошлого. Не тот Ильеус времён сахарных заводов, жалких кофейных плантаций, благородных сеньоров и чёрных рабов, когда процветало семейство Áвила. О том далёком прошлом остались лишь смутные воспоминания, и только Доктор помнил о нём. Речь идёт о недавнем прошлом, о временах великих битв за землю. Когда отцы иезуиты привезли сюда первые саженцы какао, искатели фортуны бросились в леса и боролись, с ружьями и «парабеллумами» в руках, за каждую пядь земли. Когда Бадаро́, Оливейры, Браз Дамазиу, Теодору дас Бараунас и многие другие в битвах не на жизнь, а на смерть прокладывали дороги, прорубали просеки во главе отрядов жагунсу. Когда леса были вырублены, а деревья какао посажены в землю, политую кровью. Когда процветала коррупция, а правосудие служило интересам захватчиков, когда за каждым высоким деревом в засаде скрывался наёмный убийца, поджидавший свою жертву. Следы этого прошлого ещё присутствовали в жизни города и нравах людей. Прошлое уходило постепенно, уступая место новым порядкам и современному укладу. Но уходило оно сопротивляясь, особенно когда дело касалось обычаев, превратившихся со временем почти в законы.

Одним из тех, кто был привержен прошлому, с недоверием смотрел на ильеусские нововведения, почти всё время жил на фазенде и приезжал в город только по делам, для переговоров с экспортёрами, был полковник Мануэл Ягуар. В то раннее ясное утро, первое после долгих дождей, он шёл по пустынной улице и думал, что сегодня же уедет к себе на фазенду. Приближалась пора урожая, теперь солнце позолотит плоды какао и плантации станут особенно красивы. Вот это полковник действительно любил, не манил его город, несмотря на все свои соблазны: кинотеатры, бары, кабаре с красивыми женщинами, множество магазинов. Ему больше нравилась деревенская жизнь во всём её многообразии: охота, вид цветущих деревьев и созревающих плодов какао, беседы с батраками, по много раз слышанные истории о борьбе за землю, встречи со змеями, молоденькие деревенские девушки из бедных публичных домов в посёлках. Он приехал в Ильеус, чтобы встретиться с Мундинью Фалканом, продать ему будущий урожай и получить деньги для дальнейшего развития фазенды. Но экспортёр уехал в Рио, а полковник не хотел вести переговоры с управляющим и решил подождать, тем более что Мундинью возвращался ближайшим рейсом парохода «Ита».

И пока Мануэл Ягуар ждал возвращения экспортёра в этом весёлом, несмотря на дожди, городе, друзья водили его в кинотеатры (обычно он засыпал на середине фильма, у него уставали глаза), в бары и кабаре. Как пахнут эти женщины, боже мой! слишком много духов… И стоят дорого, требуют драгоценности, выпрашивают кольца… Этот Ильеус – сплошной разор…

И всё же, глядя на безоблачное небо, предвкушая хороший урожай, представляя, как на специальных настилах, источая медовый сок, сохнут семена какао, как вереницы ослов мешками увозят его в город, Мануэл чувствовал себя таким счастливым, что посчитал несправедливым оставлять семью на фазенде, лишать детей образования, держать жену на кухне, точно негритянку, без всяких развлечений. Живут же другие полковники в городе, строят удобные дома, одеваются как люди…

Но из всех городских развлечений, которым он предавался во время своих кратких поездок в Ильеус, больше всего полковник Мануэл Ягуар любил утренние беседы с друзьями в рыбных рядах. Сегодня он объявит им о своём решении построить дом в Ильеусе и перевезти семью. Он думал об этом, шагая по пустынной улице, когда у входа в порт столкнулся с русским Яковом, небритым, нечёсаным, но в прекрасном расположении духа. Едва заметив полковника, Яков широко раскинул руки и что-то ему прокричал, но был в таком возбуждении, что перешёл на родной язык, однако это не помешало неграмотному фазендейро понять его и ответить:

– Вот именно… Наконец-то… Дождь кончился, дружище.

Русский потирал руки.

– Теперь будем делать три рейса в день: в семь утра, в полдень и в четыре вечера. И закажем ещё пару автобусов.

Они вместе подошли к воротам гаража, и полковник уверенно заявил:

– В этот раз поеду домой на этой вашей машине. Я уже решил…

Русский засмеялся:

– По хорошей дороге поездка займёт чуть больше часа…

– Ну и ну! Подумать только! Тридцать пять километров за полтора часа… Раньше мы ехали двое суток верхом… Ну если Мундинью Фалкан приедет сегодня на «Ите», оставьте мне билет на завтрашнее утро…

– Ну уж нет, полковник. На завтра никак нельзя.

– Почему нельзя?

– Потому что завтра торжественный ужин и вы мой гость. Застолье будет что надо, приглашены полковник Бастус, два префекта, наш и итабунский, Мундинью Фалкан – всё высшее общество… Управляющий национального банка тоже придёт… Отличная получится вечеринка!

– Что мне делать, Яков, в этом высшем обществе? Я живу в глуши…

– И всё же я настаиваю на вашем присутствии. Приходите в «Везувий», бар Насиба.

– В таком случае я поеду послезавтра…

– А я оставлю для вас первое место.

Фазендейро стал прощаться:

– А это не опасно? Вдруг эта штука перевернётся. На такой-то скорости… Поверить не могу…

О выдающихся личностях из рыбных рядов

Все на мгновение смолкли, услышав пароходный гудок.

– Требуют лоцмана… – заметил Жуан Фулженсиу.

– Это «Ита» из Рио. На ней возвращается Мундинью Фалкан, – сообщил Капитан, который всегда был в курсе всех новостей.

Слово опять взял Доктор, подчёркивая важность своих слов поднятым вверх указательным пальцем:

– Точно вам говорю: совсем скоро, лет, может, через пять, Ильеус станет настоящей столицей – больше, чем Аракажу, Натал, Масейо… Сейчас на севере страны нет города, который развивался бы так стремительно. Всего несколько дней назад я прочёл в одной столичной газете… – Доктор неторопливо ронял слова, даже в дружеской беседе он говорил как трибун, и с его мнением всегда считались. Бывший государственный служащий, который пользовался репутацией человека высокой культуры и большого таланта, потому что публиковал в байянских газетах длинные и занудные исторические статьи, Пелопидас ди Ассунсан д’Авила, ильеусец в десятом колене, был в некотором роде гордостью города.

Окружающие согласно закивали, все были рады окончанию дождей, и несомненный прогресс зоны какао был для них всех – фазендейро, чиновников, предпринимателей, экспортёров – поводом для гордости. За исключением Пелопидаса, Капитана и Жуана Фулженсиу, никто из собравшихся в тот день в рыбных рядах не был уроженцем Ильеуса. Все они приехали сюда, чтобы заработать на какао, но чувствовали себя настоящими грапиунами[44], навеки связанными с этим краем.

Седовласый полковник Рибейринью вспоминал:

– Когда я сошёл здесь на берег в тысяча девятьсот втором году – в этом месяце будет двадцать три года, – это была жуткая дыра, край света в полном запустении. Городом тогда считался Оливенса…[45] – улыбнулся он. – Причала не было, улицы без мостовых, народу мало. В таком месте только смерти дожидаться. А сегодня, сами видите, каждый день – новая улица. Порт забит кораблями.

Он указал на гавань: грузовое судно корпорации Ллойда стоит у причала железной дороги, пароход компании «Байяна» – у пристани перед складами, от ближайшего дебаркадера отходит катер, освобождая место для «Иты». Многочисленные баржи, катера и лодки прибывали в порт и возвращались на фазенды по реке Кашуэйре.

Они беседовали у рыбных рядов, построенных на пустыре напротив улицы Уньян, где бродячие цирки обычно ставят свои палатки. Негритянки продавали здесь мингау и кускус, варёную кукурузу и кексы из тапиоки[46]. Фазендейро, привыкшие вставать с рассветом у себя на плантациях, и некоторые горожане – Доктор, Жуан Фулженсиу, Капитан, Ньё-Галу, иногда судья и Эзекиэл Праду (он почти всегда приходил прямо из ближайшего борделя) – собирались здесь ежедневно ещё до пробуждения города под тем предлогом, что здесь можно купить самую лучшую, свежайшую рыбу, которая билась, ещё живая, на прилавках. На самом деле они приходили сюда, чтобы обсудить последние события, поговорить о дожде, видах на урожай и ценах на какао. Некоторые, как и полковник Мануэл Ягуар, появлялись так рано, что могли наблюдать, как покидают кабаре «Батаклан» последние посетители и как на берег возвращаются рыбаки с полными корзинами сибаса и дорады, сверкающими в лучах восходящего солнца, как серебряные клинки. Полковник Рибейринью, владелец фазенды «Принсеза да Серра», человек богатый, но при этом простой и добродушный, почти всегда оказывался там, когда в пять часов утра Мария ди Сан-Жоржи, красивая негритянка, мастерица готовить мингау и кускус из маниоки, спускалась с холма с подносом на голове, одетая в цветастую ситцевую юбку и белую крахмальную блузку, в вырезе которой были видны её крепкие груди. Сколько раз полковник помогал ей опустить на землю миску с мингау и поставить поднос, не отрывая взгляда от её декольте.

Некоторые приходили прямо в шлёпанцах, пижамных куртках и старых брюках. Но только не Доктор. Он выглядел так, словно и на ночь не снимал чёрный костюм, ботинки, рубашку с крахмальным воротничком и строгий галстук. Каждое утро друзья следовали одному и тому же плану: сначала миска мингау в рыбных рядах, потом оживлённая беседа, обмен новостями, шутки и громкий смех. Потом они шли к главному причалу порта, задерживались там ненадолго и расходились почти всегда у гаража Моасира Эстрелы, где их ждало новое развлечение – отправление утреннего автобуса на Итабуну…

Пароход снова загудел, длинно и весело, словно он хотел разбудить весь город.

– Прибыл лоцман. Теперь войдут в гавань.

– Да, наш Ильеус – гигант. Ни у какого другого региона нет такого будущего.

– Если цена на какао в этом году поднимется хотя бы до пятисот рейсов, то при нынешнем урожае денег у всех будет тьма-тьмущая… – заключил полковник Рибейринью с алчным блеском в глазах.

– Я даже хочу купить хороший дом для своей семьи. Купить или построить… – объявил полковник Мануэл Ягуар.

– Отлично! Давно пора! – одобрил Капитан и похлопал фазендейро по плечу.

– Наконец-то, Мануэл… – усмехнулся Рибейринью.

– Младшим мальчикам пора идти в школу, не хочу, чтобы они оставались необразованными, как старшие и как их отец. Хочу, чтобы хоть один стал доктором с кольцом[47] и дипломом.

– Кроме того, – заявил Доктор, – богатые люди вроде вас обязаны содействовать прогрессу города, возводя виллы, бунгало, особняки. Посмотрите, какой дворец построил себе Мундинью Фалкан на набережной, а ведь он прибыл сюда всего пару лет назад, к тому же он холост. В конце концов, какой смысл копить деньги, если живёшь на плантации без всякого комфорта?

– А я собираюсь купить дом в Баии. И отправить туда семью, – сказал полковник Амансиу Леал, у которого был один глаз и увечная левая рука – память о временах борьбы за землю.

– Я считаю, что это непатриотично, – возмутился Доктор. – Где вы нажили свои капиталы – в Баии или здесь? Зачем же тратить в Баии деньги, которые вы заработали в Ильеусе?

– Успокойтесь, Доктор, не надо так волноваться. Ильеус – прекрасный город, и всё такое прочее, но вы же понимаете, что Баия – столица, там есть всё, в том числе хорошая школа для мальчиков.

Но Доктор не мог успокоиться:

– В Баии есть всё, потому что вы приезжаете без гроша за душой, здесь отъедаетесь, набиваете мошну, а потом отправляетесь тратить деньги в Баию.

– Но…

– Думаю, кум Амансиу, – обратился Жуан Фулженсиу к фазендейро, – что наш Доктор прав. Если мы не позаботимся об Ильеусе, то кто это сделает?

– Я же не против… – пошёл на попятную Амансиу. Он был человеком спокойным и не любил ссориться. Никто из тех, кто был свидетелем такой его уступчивости, и представить не мог, что перед ним знаменитый главарь жагунсу, один из тех, кто пролил немало крови во время борьбы за леса Сикейру Гранди. – Лично для меня нет места лучше Ильеуса. Но всё же в Баии больше комфорта, хорошие школы. Кто станет это отрицать? Мои младшие мальчики учатся там в колледже иезуитов, и жена не хочет больше жить вдали от них. Она и так умирает от тоски по сыну, который живёт в Сан-Паулу. Что я могу поделать? Сам я отсюда не уеду…

Тут в разговор вмешался Капитан:

– Не стоит уезжать из-за школы, Амансиу. После открытия колледжа доктора Энока об этом даже говорить смешно. В Баии нет колледжа лучше нашего… – Капитан сам (потому что хотел помочь, а не ради заработка) преподавал мировую историю в колледже, основанном безработным адвокатом Эноком Лирой, который ввёл современные методы обучения и отменил телесные наказания.

– Но колледж Энока не лицензирован.

– Теперь уже наверняка лицензирован. Энок получил телеграмму от Мундинью Фалкана, в которой говорится, что министр юстиции обещал сделать это через несколько дней.

– И что дальше?

– Ну и ловок же этот Мундинью Фалкан…

– Как вы думаете, какого дьявола ему нужно? – спросил полковник Мануэл Ягуар, но его вопрос остался без ответа, поскольку между Рибейринью, Доктором и Жуаном Фулженсиу разгорелась дискуссия о методах воспитания.

– Уж как вы хотите, но, по-моему, для обучения грамоте никого нет лучше доны Гильермины. Она держит детей в ежовых рукавицах. У неё мой сын учится читать и считать. Разве научишь без линейки…

– Что за отсталые взгляды, полковник, – усмехнулся Жуан Фулженсиу. – Прошли те времена. Современная педагогика…

– Что современная педагогика?

– Нет, как хотите, а линейка нужна…

– Вы отстали на целый век. В Соединённых Штатах…

– Девочек я отдам в монастырскую школу, решено. Но мальчишки будут учиться у доны Гильермины…

– Современная педагогика не признаёт линейки и телесные наказания, – пояснил Жуан Фулженсиу.

– Не знаю, о ком ты говоришь, Жуан Фулженсиу, но уверяю тебя, это очень плохо. Если бы я умел читать и писать…

Так, споря о методике доктора Энока и знаменитой доны Гильермины, о строгости которой ходили легенды, друзья шли к пристани. К ним, стекаясь с разных улиц, присоединялись новые люди – они тоже хотели встретить пароход. Несмотря на ранний час, в порту уже кипела работа. Грузчики таскали мешки какао со складов на пароход «Байяны». Барка с поднятыми парусами, похожая на большую белую птицу, готовилась отойти от причала. Громкий гудок, от которого завибрировал воздух, возвестил о скором отплытии.

Полковник Мануэл Ягуар всё никак не мог успокоиться:

– Интересно, чего этому Мундинью Фалкану всё неймётся? В него дьявол вселился. Ему что, своих дел мало, везде встревает.

– Ну это понятно. Хочет стать префектом на следующих выборах.

– Не думаю… Для него это слишком мелко, – сказал Жуан Фулженсиу.

– Да, он человек амбициозный.

– Он стал бы хорошим префектом. Деловой человек.

– Мы его не знаем. Он здесь всего ничего.

Доктор, сторонник Мундинью, оборвал говорившего:

– Нам нужны такие люди, как Мундинью Фалкан: прогрессивные, смелые, энергичные…

– Ну, Доктор, уж смелости-то нашим землякам не занимать…

– Всадить в человека пулю – это другое. Я говорю о более сложных вещах…

– Как это?

– Мундинью Фалкан в Ильеусе «всего ничего», как сказал Амансиу. А посмотрите, сколько он уже сделал. Проложил проспект вдоль берега, в успех никто не верил, а дело оказалось выгодным, а как город украсился. Привёз первые грузовики, без него не было бы ни «Диариу ди Ильеус», ни клуба «Прогресс».

– Говорят, он дал взаймы русскому Якову и Моасиру на открытие автобусной линии…

– Я согласен с Доктором, – сказал Капитан, до этого молчавший. – Именно в таких людях мы и нуждаемся… Способных понять, что такое прогресс, и содействовать ему.

Они дошли до причала, где встретили Ньё-Галу, служащего таможни, неисправимого повесу, неизменного участника всех вечеринок и закоренелого вольнодумца.

– Привет честной компании… – Он стал пожимать всем руки и тут же сообщил гнусавым голосом: – Умираю – хочу спать, всю ночь бодрствовал. Сначала пошли в «Батаклан» с арабом Насибом, а потом отправились в заведение Марии Машадан, еда, женщины… И всё же я не мог пропустить возвращение Мундинью…

Около гаража Моасира Эстрелы собирались пассажиры на первый автобус. Взошло солнце, предвещая великолепный день.

– Богатый будет урожай.

– Завтра праздничный ужин, банкет в честь открытия автобусной линии …

– Действительно. Русский Яков пригласил меня.

Беседу прервали повторяющиеся короткие и тревожные гудки парохода. На пристани заволновались. Даже грузчики бросили работу и стали прислушиваться.

– Сел на мель!

– Чёртова гавань!

– Если так будет продолжаться, то даже корабль «Байяны» не сможет войти в порт.

– А тем более пароходы «Костейры» и «Ллойда».

– «Костейра» уже угрожала, что закроет линию.

Вход в гавань Ильеуса, трудный и опасный, был ограничен с одной стороны городским холмом Уньян, а с другой – холмом Пернамбуку на острове рядом с Понталом[48]. Фарватер был узкий и мелкий, а песок на дне постоянно двигался под воздействием приливов и отливов. Корабли здесь часто садились на мель, иногда целый день уходил на их освобождение. Большие сухогрузы вообще не рисковали заходить в гавань, несмотря на прекрасный ильеусский пирс.

Пароход гудел всё тревожнее и тревожнее. Люди, пришедшие его встречать, потянулись на холм Уньян, чтобы рассмотреть, что происходит в гавани.

– Пойдём туда?

– Это безобразие! – заявил Доктор, когда приятели шли по немощёной улице, огибающей холм. – Ильеус производит большую часть потребляемого в мире какао, здесь есть первоклассный порт, однако доход от экспорта получает Баия. И всё из-за этой проклятой мели.

Теперь, когда дожди прекратились, самой животрепещущей для ильеусцев темой стала проблема гавани. О входе в гавань и о необходимости сделать его безопасным для больших кораблей спорили каждый день везде и всюду. Предлагали различные меры, критиковали правительство, обвиняли префектуру в инертности. Но пока решение не было принято, власти только обещали во всём разобраться, и порт Баии по-прежнему собирал экспортные пошлины.

Когда спор разгорелся в очередной раз, Капитан поотстал, взял под руку Ньё-Галу, с которым он распростился накануне около часа ночи у дверей заведения Марии Машадан.

– Ну и как тебе та штучка?

– Высший класс… – прогнусавил Ньё-Галу. А потом добавил: – Не представляешь, сколько ты потерял. Видел бы ты, как Насиб объяснялся в любви этой новенькой с косыми глазами, что пошла с ним. Уписаться можно со смеху…

Пароходные гудки раздавались всё громче и тревожнее, приятели ускорили шаг, народ прибывал со всех сторон.

О том, как Доктор едва не обрёл королевскую кровь

Доктор не был доктором, Капитан не был капитаном. Так же, как большинство полковников не были полковниками. Лишь немногие фазендейро в первые годы Республики[49], когда начали возделывать какао, приобрели патент полковника Национальной гвардии. С тех пор повелось так: хозяина плантации какао урожайностью более тысячи арроб[50] стали называть полковником. В Баии это звание не имело никакого отношения к армии, а лишь свидетельствовало о богатстве фазендейро. Жуан Фулженсиу, любивший высмеивать местные нравы, называл их «полковниками жагунсу», поскольку многие принимали активное участие в борьбе за землю.

Кое-кто из молодёжи даже не знал этого звучного и благородного имени – Пелопидас ди Ассунсан д’Авила – настолько они привыкли называть его уважительно Доктором.

Что же до Мигела Батисты ди Оливейры, сына покойного Казузиньи, который занимал пост префекта в начале борьбы за землю и сколотил состояние, но умер в нищете (о его добросердечии до сих пор вспоминают старые кумушки), то его прозвали Капитаном ещё в детстве, когда он, неугомонный и дерзкий, командовал своими ровесниками. Оба они были городскими знаменитостями и давними друзьями. Все жители города разделились на два лагеря и постоянно спорили, но так и не могли решить, кто из них двоих лучше владеет ораторским искусством. При этом не забывали и адвоката Эзекиэла Праду, непобедимого в судебных спорах.

В национальные праздники – 7 сентября, 15 ноября и 13 мая[51], во время празднования Рождества и Нового года c рейзаду[52], презепиу[53] и бумба-меу-бой[54], на церемониях по случаю приезда в Ильеус писателей из столицы штата – жители города наслаждались речами Доктора и Капитана и в очередной раз спорили, кто из них лучший.

В этом давнем, многолетнем споре никогда не удавалось достичь единодушия. Одни предпочитали цветистые монологи Капитана, в которых сочные эпитеты следовали друг за другом стремительным галопом, а модуляции его хрипловатого голоса вызывали исступлённые рукоплескания; другим больше нравились длинные витиеватые сентенции Доктора, его эрудиция, о которой свидетельствовало огромное количество цитируемых авторов, и обилие сложных предложений, где, как жемчужные зёрна, блистали такие редкие книжные слова, что лишь немногие знали их истинное значение.

Даже сёстры Дус Рейс, отличавшиеся удивительным единодушием, в данном вопросе разделились. Хрупкая и нервная Флорзинья восторгалась взрывным характером Капитана, его фразами вроде «блистательная заря свободы», она наслаждалась вибрациями его голоса в конце каждого предложения. Кинкина, дородная и весёлая Кинкина, предпочитала эрудицию Доктора, его архаичный лексикон, его велеречивость, когда он, потрясая воздетым перстом, восклицал: «Народ, о мой народ!» Они спорили между собой, вернувшись с приёмов в префектуре или с праздников на городской площади, как спорил весь город и не мог прийти к единому мнению.

– Я ничего не поняла, но это так красиво… – заявляла Кинкина, поклонница Доктора.

– Меня аж озноб бьёт, когда он говорит, – вступалась Флорзинья за Капитана.

Все помнили те дни, когда на площади перед церковью Сан-Жоржи на украшенной цветами трибуне выступали по очереди Капитан и Доктор – первый как официальный оратор поэтического кружка имени 13 Мая, второй – от городского объединения любителей шарад и литературы имени Руя Барбозы. Все прочие ораторы куда-то подевались (даже учитель Жозуэ, чьё лирическое словоблудие пользовалось успехом у девочек из монастырской школы), и в торжественной тишине на трибуну поднимался то смуглый импозантный Капитан, в безупречном белоснежном костюме, с цветком в петлице и рубиновой булавкой в галстуке, похожий своим горбоносым профилем на хищную птицу, то худенький, почти совсем седой Доктор, маленький и нервный, как юркая птичка-щебетунья, в неизменном чёрном костюме, рубашке с отложным воротником, крахмальной манишкой и в пенсне, прикреплённом к пиджаку ленточкой.

– Сегодня выступление Капитана было фонтаном красноречия, – раздавались замечания. – Какой великолепный язык!

– Только смысла мало. Зато в речах Доктора всегда есть суть. Он просто ходячая энциклопедия!

Только доктор Эзекиэл Праду мог составить им конкуренцию в тех редких случаях, когда он, почти всегда в дымину пьяный, поднимался на трибуну не в зале суда. У него также были бесспорные достоинства. Что же касается судебных прений, то тут публика была единодушна: с ним никто не мог сравниться.

Пелопидас ди Ассунсан д’Авила происходил из семейства Авила, португальских идальго, обосновавшихся в этих краях ещё во времена капитаний. Так, по крайней мере, утверждал Доктор, основываясь на семейных архивах. Авторитетное мнение историка, с ним не поспоришь.

Потомок знаменитых Авила, чей особняк, превратившийся в чёрные руины, окружённые кокосовыми пальмами, возвышался на берегу океана между Ильеусом и Оливенсой, Доктор с другой стороны происходил от неких Ассунсанов, лавочников и плебеев. К его чести нужно сказать, что он одинаково ревностно хранил память о тех и других. Конечно, Доктор мало что мог рассказать о своих предках по линии Ассунсанов, в то время как летопись семьи Авила была богата историческими событиями. Скромный государственный служащий на пенсии, Доктор жил в воображаемом мире триумфа и величия – в воспоминаниях о прошлой славе семейства Авила и размышлениях о славном настоящем Ильеуса. О семействе Авила, их подвигах, их родословной он уже много лет писал обширный подробнейший труд. Что до прогресса Ильеуса, то Доктор был пылким его пропагандистом и бескорыстным подвижником.

Отец Пелопидаса был разорившимся потомком Авила по боковой линии. От благородного семейства он унаследовал лишь имя и аристократическую склонность к праздности. Женился он (по любви, а совсем не из вульгарного расчёта, как в своё время болтали злые языки) на плебейке Ассунсан, дочери хозяина процветающего галантерейного магазина. При жизни старого Ассунсана магазин давал такой доход, что его внук Пелопидас был отправлен учиться на юридический факультет в Рио-де-Жанейро. Но старый Ассунсан умер, так и не простив до конца дочь за её безрассудный брак с аристократом, а идальго, приобретя такие простонародные привычки, как игра в нарды и петушиные бои, проел мало-помалу весь магазин: метр за метром ткани, дюжину за дюжиной шпилек и моток за мотком разноцветной тесьмы. Так пришёл конец достатку Ассунсанов, как в своё время – величию рода Авила, и Пелопидас, который учился тогда на третьем курсе, остался в Рио без средств для продолжения учёбы. Правда, в Ильеусе, когда он приезжал домой на каникулы, его уже называли доктором – сначала дед, потом служанки и соседи.

Друзья деда нашли ему скромную должность в государственном учреждении. Он бросил учёбу и остался в Рио. Молодой человек поднимался по служебной лестнице, но с большим трудом, поскольку у него не было покровителей и полезного умения подлизаться. Через тридцать лет он ушёл в отставку и вернулся в Ильеус навсегда, чтобы целиком посвятить себя «своему труду» – монументальной книге о семействе Авила и о прошлом Ильеуса.

Книга эта сама по себе уже стала преданием. О ней говорили с тех самых пор, когда Доктор, ещё студентом, опубликовал в небольшом столичном журнале, закончившем существование на первом же номере, знаменитую статью о романтических приключениях императора Педру Второго во время его поездки на север страны и непорочной Офенизии из рода Авила, хрупкой и романтичной.

Статья молодого студента осталась бы в полной безвестности, если бы по чистой случайности журнал не попал в руки одного писателя-моралиста, папского графа[55] и члена Бразильской академии литературы. Ярый защитник добродетелей монарха, граф счёл, что этот «злобный анархистский пасквиль» задел его собственную честь, поставив «выдающегося человека» в смешное положение воздыхателя, вероломного гостя, флиртующего с невинной девушкой, чью семью он прославил своим посещением. Граф на великолепном португальском языке XVI века разгромил дерзкого студента, приписав ему намерения и цели, которых Пелопидас никогда не имел.

Студент возликовал: столь резкая отповедь – почти признание его правоты. Для второго номера журнала он подготовил статью, написанную языком не менее изысканным. Основываясь на неоспоримых фактах и особенно на стихах поэта Теодору ди Кастру, он камня на камне не оставил от претензий графа. Журнал, однако, прекратил своё существование, второй номер так и не вышел. Газета, в которой граф нападал на Пелопидаса, отказалась публиковать его ответ, но после долгих препирательств всё же поместила в самом углу страницы заметку в двадцать печатных строк с изложением статьи Доктора, написанной на восемнадцати листах. Даже сегодня Доктор бравирует своей «непримиримой полемикой» с членом Бразильской академии литературы, имя которого известно всей стране.

– Моя вторая статья сокрушила его и заставила замолчать…

Эта полемика навечно вошла в анналы интеллектуальной жизни Ильеуса, её постоянно приводят как доказательство высокого уровня ильеусской культуры наряду с почётным упоминанием в столичном журнале имени Ари Сантуса, нынешнего президента объединения Руя Барбозы, молодого клерка из экспортной фирмы, участвовавшего в конкурсе на лучший рассказ, и стихами уже упомянутого Теодору ди Кастру.

Что до тайных амуров императора с Офенизией, то дело, похоже, не зашло дальше взглядов, вздохов и произнесённых шёпотом клятв. Путешествующий император познакомился с Офенизией на празднике в Баии и без памяти влюбился в её глаза. А поскольку в особняке Авила на Ладейра-ду-Пелоуринью[56] проживал некий отец Ромуалду, знаменитый латинист, император появлялся там ещё много раз, якобы для бесед с этим мудрым священником. На кружевных балконах особняка монарх на латыни изливал свою тоску, сгорая от тайной и запретной страсти к прекрасному цветку рода Авила. Офенизия, растревоженная кормилицей, кружила по залу, где мудрый чернобородый император обменивался научными знаниями с отцом Ромуалду под почтительным наблюдением ничего не понимавшего Луиса Антониу д’Авила, её брата и главы семейства. Как известно, Офенизия после отъезда влюблённого императора начала военные действия, чтобы заставить семейство переехать ко двору, но потерпела поражение, столкнувшись с упорным сопротивлением Луиса Антониу, хранителя фамильной и девичьей чести.

Этот Луис Антониу д’Авила погиб в чине полковника в войне с Парагваем, когда во главе отряда, набранного из работников его сахарных плантаций, отступал из Лагуны[57]. Романтическая Офенизия осталась непорочной и умерла от чахотки в поместье Авила, тоскуя по бородатому императору. От пьянства умер поэт Теодору ди Кастру, страстный и нежный певец прелестей Офенизии, стихи которого пользовались в своё время определённой популярностью, а теперь незаслуженно вычеркнуты из отечественных антологий.

Он посвятил Офенизии свои самые изысканные стихи и, воспевая в роскошных рифмах её хрупкую, болезненную красоту, тщетно молил её о любви. Эти стихи до сих пор декламируют под музыку ученицы монастырской школы на различных праздниках и вечерах. Поэт Теодору, личность богемная и трагическая, несомненно, умер от томления и тоски (кто будет спорить в этом вопросе с Доктором?) через десять лет после того, как из ворот погружённого в траур особняка вынесли белый гроб с измождённым телом Офенизии. Упился до смерти, топя своё горе в алкоголе, дешёвой кашасе[58], которую гнали на сахарных заводах в поместье Авила.

У Доктора, как мы видим, не было недостатка в интересном материале для его неизданной, но уже знаменитой книги: Авила – владельцы сахарных плантаций и винокурен, сотен рабов и бескрайних земель, Авила – хозяева поместья в Оливенсе и особняка на Пелоуринью в столице штата, Авила с пантагрюэльскими аппетитами, Авила с любовницами при дворе, Авила – это прекрасные женщины и бесстрашные мужчины, среди которых был даже один учёный. Помимо Луиса Антониу и Офенизии, и до и после них, были и другие выдающиеся Авила, например, тот, что в 1823 году вместе с дедом Кастру Алвеса[59] сражался с португальскими войсками за независимость Баии[60]. Ещё один, Жерониму Авила, занялся политикой и, проиграв выборы, результаты которых он сфальсифицировал в Ильеусе, а его противники – во всех остальных городах и посёлках муниципалитета, сделался разбойником и с отрядом своих сторонников устраивал засады на дорогах, грабил посёлки и наконец выступил в поход на столицу штата, угрожая свергнуть правительство. Посредники добились мира и возмещения ущерба для вспыльчивого Авила. Упадок семьи стал очевиден при Педру д’Авила, рыжебородом и необузданном; он оставил усадьбу (особняк в Баии к этому времени был уже продан), сахарные и винокуренные заводы, уже заложенные, и, бросив семью в слезах и печали, сбежал с цыганкой, необыкновенной красавицей и, как говорила безутешная супруга, злобной ведьмой. Известно, что этот Педру д’Авила был убит в уличной драке другим любовником цыганки.

Все это теперь стало прошлым, давно забытым жителями Ильеуса. Новая жизнь началась с появлением какао, а то, что было раньше, не имело значения. Сахарные заводы и винокурни, кофейные плантации, легенды и истории о них – всё исчезло навсегда; их заменили плантации какао и новые легенды и истории, в которых говорится, как люди воевали между собой за владение землёй. Слепые певцы разнесли по ярмаркам до самых дальних уголков сертана[61] имена героев зоны какао, рассказали о подвигах и славе этих мест. Одного только Доктора интересовало семейство Авила. Но тем не менее уважение горожан к нему постоянно росло. Эти грубые завоеватели земель, малограмотные фазендейро испытывали почти подобострастное уважение к знанию, к образованным людям, которые писали в газетах и произносили речи.

Что уж тогда говорить о человеке таких знаний и талантов, что он может написать или уже написал целую книгу? О книге Доктора ходило столько слухов, и её достоинства так восхвалялись, что многие думали, будто её издали много лет назад и она давно вошла в сокровищницу отечественной литературы.

О том, как Насиб остался утром без кухарки

Насиб проснулся от настойчивого стука в дверь спальни. Он вернулся домой на рассвете; после закрытия бара они с Тонику Бастусом и Ньё-Галу ходили по кабаре, и в конце концов Насиб оказался у Марии Машадан с Ризолетой, новенькой из Аракажу, немного косоглазой.

– В чём дело?

– Это я, сеньор Насиб. Хочу проститься, я уезжаю.

Где-то поблизости гудел пароход, призывая лоцмана.

– И куда ты собралась, Филумена?

Насиб поднялся, рассеянно прислушался к гудку парохода. «Судя по гудку, это “Ита”», – подумал он, пытаясь определить, который час, по карманным часам, лежащим на столике у кровати: шесть утра, а он вернулся домой около четырёх. Что за женщина эта Ризолета! Вроде бы и не красавица, даже один глаз косой, но что она вытворяла. Укусила его за мочку уха, а потом откинулась назад и засмеялась… Но что это нашло на старую Филумену?

– В Агуа Прету, к сыну…

– Что, черт возьми, случилось, Филумена? Ты спятила?

Ещё не до конца проснувшись, весь в мыслях о Ризолете, Насиб пошарил ногой по полу в поисках тапок. Его волосатая грудь пахла дешёвыми духами этой женщины. Он так и вышел в коридор босиком, в ночной рубашке. Старая Филумена ждала его в гостиной, в новом платье, с цветастым платком на голове и с зонтиком в руках. На полу стоял сундучок и лежал свёрток с изображениями святых. Она служила у Насиба с тех пор, как тот купил бар, уже больше четырёх лет. Сварливая, но чистоплотная и работящая, Филумена была аккуратной и исключительно честной, тостана[62] ни разу не взяла. «Бриллиант чистой воды», – так обычно характеризовала её дона Арминда. Но иногда Филумена вставала не с той ноги и целый день была в дурном настроении. Тогда она если и открывала рот, то лишь для того, чтобы объявить о своём скором отъезде в Агуа-Прету, где жил её единственный сын, владелец овощного магазина. Она так часто заговаривала об этом, что Насиб уже не принимал её слова всерьёз, считая такое поведение безобидным старческим чудачеством, ведь Филумена была так привязана к нему, словно она не прислуга, а член семьи, что-то вроде дальней родственницы.

Корабль гудел не переставая. Насиб открыл окно, как он и предполагал, это была «Ита» из Рио-де-Жанейро. Остановившись у острова Педра-ду-Рапа, пароход требовал лоцмана.

– Но, Филумена, что на тебя нашло? Так неожиданно, без всякого предупреждения?.. Просто нелепость.

– Вот уж нет, сеньор Насиб! С той самой минуты, как я переступила порог вашего дома, я всё время повторяла: «Когда-нибудь я обязательно уеду к моему Висенти…»

– Но ты могла бы вчера предупредить, что уезжаешь…

– А я и предупредила, через Шику. Вы ничего не ответили и даже не появились дома…

Действительно, Шику Лоботряс, работник и сосед Насиба, сын доны Арминды, принёс вместе с обедом сообщение от старухи о завтрашнем отъезде. Но это повторялось почти каждую неделю; Насиб пропустил слова Шику мимо ушей и ничего не ответил.

– Я ждала вас всю ночь… До рассвета… А вы хороводились с девицами… Такой человек, как вы, давно должен бы жениться и остепениться, а не напиваться в кабаре после работы… Вот увидите, хоть вы и здоровяк, а в один прекрасный день сыграете в ящик…

Филумена осуждающе указывала костлявым пальцем на грудь Насиба, видную в вырезе ночной рубашки, расшитой красными цветочками. Насиб опустил глаза и увидел следы губной помады. Ризолета!.. Старая Филумена и дона Арминда постоянно осуждали его холостяцкие привычки, делали намёки и сватали невест.

– Но, Филумена…

– Никаких «но», сеу[63] Насиб. На этот раз я действительно уезжаю. Висенти мне написал, что собирается жениться и нуждается во мне. Я уже и пожитки собрала…

И как раз накануне банкета Южно-Байянской автобусной компании, назначенного на следующий день! Грандиозное мероприятие, ужин на тридцать персон. Старуха словно нарочно выбрала этот день.

– Прощайте, сеу Насиб. Да хранит вас Господь и да поможет вам найти хорошую невесту, которая станет заботиться о вашем доме…

– Но, Филумена, сейчас только шесть часов, а поезд уходит в восемь…

– Не доверяю я поездам, кто там их знает. Лучше прийти пораньше…

– Дай хоть я тебе заплачу…

Всё происходящее казалось Насибу каким-то дурацким кошмаром. Он прошёлся босиком по холодному цементному полу гостиной, чихнул и тихонько выругался. Только простудиться ему не хватало… Чокнутая старуха…

Филумена протянула костлявую руку и коснулась кончиками пальцев его ладони.

– До свидания, сеу Насиб. Будете в Агуа-Прете, заходите.

Насиб отсчитал деньги и прибавил сверх оговорённой суммы – как бы там ни было, она это заслужила, – помог Филумене пристроить сундучок, тяжёлый свёрток с изображениями святых, которые раньше в изобилии висели по стенам её маленькой комнаты в глубине дома, и, наконец, зонтик. Через окно в комнату проникал радостный утренний свет, а с ним – морской бриз и пение птиц, а на безоблачном небе ярко светило солнце, впервые после стольких дождливых дней. Насиб смотрел, как к пароходу подходит лоцманский катер, и решил больше не ложиться. Лучше он поспит днём, чтобы к вечеру быть в форме: он обещал Ризолете вернуться. Чёртова старуха, весь день насмарку…

Насиб стоял у окна и смотрел вслед уходящей служанке. Морской ветер холодил кожу. Его дом на спуске Сан-Себастьян стоял почти напротив входа в бухту. По крайней мере, дожди уже кончились. Они шли так долго, что едва не погубили урожай: молодые плоды какао могли сгнить на деревьях, если бы дожди не прекратились. Полковники уже стали беспокоиться. В окне соседнего дома появилась дона Арминда, она махала платком старой Филумене, с которой они были близкими подругами.

– С добрым утром, сеу Насиб.

– Вот чокнутая Филумена… Ушла от меня…

– Да уж… Подумать только, какое совпадение! Только вчера я сказала Шику, когда он пришёл из бара: «Завтра Филумена уедет, сын вызвал её письмом…»

– Шику мне говорил, но я не поверил.

– Она сидела допоздна, всё ждала вас. Так получилось, что я тоже не спала, мы обе сидели и беседовали на пороге вашего дома. Вот только вы так и не появились… – Она засмеялась то ли с осуждением, то ли с сочувствием.

– Я был занят, дона Арминда, много работы…

Она сверлила его взглядом. Насиб встревожился: неужели следы губной помады остались и на лице? Возможно, вполне возможно.

– Вот я всегда так и говорю: мало в Ильеусе таких тружеников, как сеньор Насиб… Работаете аж до рассвета…

– И как раз сегодня, – пожаловался Насиб, – когда нужно готовиться к завтрашнему ужину на тридцать персон…

– Я и не слышала, когда вы пришли, а я легла поздно, уже после двух…

Насиб что-то пробурчал, очень уж эта дона Арминда любопытна.

– Примерно в это время я и вернулся… Кто теперь приготовит ужин?

– Серьёзный вопрос… На меня не рассчитывайте. У доны Элизабет может начаться в любую минуту, сроки уже подошли. Поэтому я и не ложилась: вдруг прибежит сеу Паулу. И потом, эти деликатесы, не умею я их готовить…

Языкастая дона Арминда, светлая мулатка, вдова, медиум, мать Шику Лоботряса, работавшего в баре Насиба, была известной акушеркой: за последние двадцать лет её руки приняли бесчисленное множество ильеусцев, первым впечатлением которых об этом мире становился сильный запах чеснока и красноватое лицо повитухи.

– А дона Клоринда уже родила? Доктор Раул не пришёл вчера в бар…

– Да, вчера вечером. Но они позвали доктора Демостениса. Взяли моду. Разве это не безобразие: мужчина принимает ребёнка и видит чужую жену совершенно голой? Какое бесстыдство…

Для Арминды этот вопрос был жизненно важным: врачи начинали с ней конкурировать. Мыслимо ли раньше было такое непотребство, когда мужчина разглядывает чужую голую жену, да ещё во время родовых схваток?.. Но Насиб мог думать только о завтрашнем ужине да о десертах с закусками для бара – серьёзные проблемы, связанные с отъездом Филумены.

– Это прогресс, дона Арминда. Чёртова старуха устроила мне весёлую жизнь.

– Прогресс? Разврат это, а не прогресс…

– Где я теперь найду кухарку?

– Вы можете обратиться к сёстрам Дус Рейс…

– Слишком дорого берут, дерут три шкуры. А я уже нанял двух каброш[64] помогать Филумене…

– Такова жизнь, сеу Насиб. Чего меньше всего ждёшь, то и случается. Меня, к счастью, предупреждает дух. Буквально на днях, не поверите… Это было во время сеанса у кума Деодору.

Но Насиб не был расположен выслушивать истории о спиритизме, в чём акушерка была докой.

– Шику уже проснулся?

– Да что вы, сеу Насиб! Бедняга вернулся после полуночи.

– Пожалуйста, разбудите его. Мне нужно заранее принять меры. Вы же понимаете, ужин на тридцать персон в честь открытия автобусной линии, все люди солидные…

– Я слышала, что один автобус перевернулся на мосту через реку Кашуэйру.

– Ерунда! Автобусы ходят туда и обратно набитые до отказа. Сплошная выгода.

– Чего только теперь нет в Ильеусе, да, сеу Насиб? Мне говорили, что в новой гостинице будет даже какой-то лифт, короб, который поднимается и опускается сам по себе…

– Вы разбудите Шику?

– Уже иду… Говорят, там вообще не будет лестниц, ей-богу!

Насиб постоял ещё немного у окна, наблюдая, как к пароходу «Костейры» подходит лоцманский катер. На этом корабле должен вернуться Мундинью Фалкан, как говорили в баре. Конечно, с кучей новостей. Прибудут и новые женщины для кабаре, для публичных домов на Уньяне, на улице Жабы, на Цветочной улице. Каждый пароход из Баии, Аракажу или Рио привозил партию девиц. Может быть, доставят также автомобиль доктора Демостениса – врач зарабатывает кучу денег, у него лучший в городе кабинет. Наверное, стоит одеться и пойти в порт, посмотреть на прибытие корабля. Там он наверняка встретит обычную компанию ранних пташек. И, как знать, может, ему посоветуют хорошую кухарку, которая справится с работой в баре?

Свободная кухарка в Ильеусе – редкость, из-за них соперничают семьи, отели, пансионы, бары. Чёртова старуха… И как раз когда он нашёл это чудо Ризолету! Когда ему нужен душевный покой… Видно, придётся ему, по крайней мере на ближайшие несколько дней, отдаться на милость сестёр Дус Рейс, другого выхода он не видел. Сложная штука жизнь: ещё вчера всё шло так хорошо, у него не было забот, он выиграл подряд две партии в нарды у такого сильного противника, как Капитан, съел просто божественную мокеку[65] из сири[66] в заведении Марии Машадан и нашёл эту новенькую, Ризолету… А сегодня с самого утра он завален проблемами… Какое паскудство! Вот чокнутая старуха… На самом деле он уже скучал по ней, по её аккуратности, по её завтракам с кускусом из кукурузы, сладким бататом, жареными бананами и бейжу…[67] По её материнской заботе, её преданности и даже по её брюзжанию.

Когда однажды он слёг с высокой температурой (в то время в регионе была эпидемия тифа, а также малярии и оспы), она не выходила из его комнаты, спала прямо на полу. Где он найдёт другую такую прислугу?

Дона Арминда снова подошла к окну.

– Шику уже встал, сеу Насиб. Он умывается.

– Я тоже пойду умоюсь. Спасибо.

– Потом приходите к нам на завтрак. Завтрак бедняков. Хочу рассказать вам сон про моего покойного мужа. Он мне сказал: «Арминда, старушка, дьявол завладел умами жителей Ильеуса. Здесь думают только о деньгах, только о прибыли. Это плохо кончится… Скоро начнётся светопреставление…»

– Для меня, дона Арминда, уже началось… С отъездом Филумены. Для меня уже началось. – Он сказал это в шутку, но знал, что так оно и есть на самом деле.

Лоцман поднялся на борт, и корабль, маневрируя, направился к входу в гавань.

Похвала закону и праву, или о месте рождения и национальности

Поскольку все обычно называли Насиба арабом и даже турком, нужно сразу же устранить сомнения относительно его гражданства. Он бразилец, урождённый, а не натурализованный. Правда, родился он в Сирии и оказался в Ильеусе в четырёхлетнем возрасте, приплыв в Баию на французском пароходе. В ту пору, влекомые слухами о какао, о баснословных барышах, в овеянный легендами город по морю, по реке, по суше, на пароходах, баркасах, катерах и лодках, верхом на ослах и пешком сквозь непроходимые заросли ежедневно прибывали сотни и сотни иностранных и местных искателей счастья со всего света: из Сержипи и Сеары, из Алагоаса и Баии, из Ресифи и Рио, из Сирии и Италии, из Ливана и Португалии, из Испании и гетто из разных стран.

Рабочие, торговцы, молодые люди, ищущие место в жизни, бандиты и аферисты, женщины всех цветов кожи и даже чета греков, бог весть откуда взявшаяся. И все они, даже белокурые немцы с недавно открытой фабрики по производству какао-порошка, даже высоченные англичане с железной дороги, стали жителями зоны какао; они приспособились к обычаям этого ещё полудикого края с его кровопролитными схватками, засадами и убийствами. Они прибывали и вскоре становились стопроцентными ильеусцами, настоящими грапиунами, которые разбивали плантации, открывали лавки и магазины, прокладывали дороги, убивали людей, играли в кабаре, пили в барах, строили посёлки, покоряли дикую сельву, наживали и теряли капиталы и чувствовали себя такими же старожилами, как и коренные ильеусцы из семей, живших здесь ещё до эпохи какао.

Благодаря этим людям, таким несхожим между собой, Ильеус стал терять облик лагеря жагунсу и становился городом. Все они – даже последний босяк, приехавший, чтобы поживиться за счёт разбогатевших полковников, способствовали феноменальному прогрессу региона.

Ильеусцы душой и телом, хотя и не рождённые в Бразилии, родственники Насиба, Ашкары, участвовали в борьбе за землю, причём их подвиги были одними из самых славных и героических. Их можно сравнить только с подвигами братьев Бадаро, Браз Дамазиу, знаменитого негра Жозе Ники и полковника Амансиу Леала. Один из братьев Ашкаров, по имени Абдула, третий по старшинству, погиб в кабаре в Пиранжи во время мирной игры в покер после того, как убил троих из пяти подосланных к нему жагунсу. Братья так отомстили за его смерть, что память об этом сохранилась надолго. Чтобы узнать об этих богатых родственниках Насиба, достаточно полистать документы в архивах суда, прочитать речи прокурора и адвокатов.

Его называли арабом и турком, это правда. Но поступали так его лучшие друзья и делали это по-свойски, душевно. Насиб не любил, когда его называли турком, он возражал против такого прозвища, раздражался, а бывало, и выходил из себя:

– Мать твоя – турок!

– Но, Насиб…

– Как угодно, только не турком. Я бразилец, – он бил огромной ручищей по своей волосатой груди, – и сын сирийца, слава Богу.

– Араб, турок, сириец, какая разница…

– Какая разница, недоносок?! Какое невежество. Ты не знаешь ни истории, ни географии. Все турки – бандиты, самая распроклятая нация на свете. Для сирийца не может быть оскорбления хуже, чем назвать его турком.

– Ну, Насиб, не сердись. Я совсем не хотел тебя обидеть. Для нас все иностранцы одинаковы…

Возможно, его называли так не столько из-за его ближневосточного происхождения, сколько из-за больших, чёрных, висячих, как у низложенного султана, усов, которые он поглаживал во время разговора. Эти пышные усы росли на толстом добродушном лице с огромными глазами, в которых вспыхивало желание при виде любой женщины. Его крупный жадный рот был готов рассмеяться в любую минуту. Это был исполинских размеров бразилец, высокий и толстый, с плоским затылком и пышной шевелюрой, с большим пузом, «как на девятом месяце» – подкалывал его Капитан, когда проигрывал Насибу партию в шашки.

– На родине моего отца… – так начинались все истории, которые он рассказывал во время долгих бесед, когда поздно вечером за столиками бара оставались только его близкие друзья.

Потому что своей родиной он считал Ильеус, весёлый город у моря среди плантаций какао, этот плодороднейший край, где он вырос. Его отец и дядья по примеру Ашкаров прибыли сюда сначала одни, оставив семьи в Сирии. Насиб приехал позднее с матерью и старшей сестрой, которой было тогда шесть лет, а ему не исполнилось и четырёх. Он смутно помнил путешествие в третьем классе и высадку в порту Баии, где их встречал отец. А когда они прибыли на корабле в Ильеус, то на берег их везли в лодке, поскольку в то время не существовало даже причала. А вот о Сирии он совсем забыл, у него не осталось воспоминаний о земле предков, настолько он сроднился с новым отечеством, настолько стал бразильцем и ильеусцем. Он словно бы родился в момент прибытия парохода в Баию, когда его со слезами обнял и поцеловал отец. Кстати, сразу после приезда в Ильеус отец Насиба, бродячий торговец Азиз, привёз детей в Итабуну, которая тогда называлась Табокас, в нотариальную контору старого Сегизмунду, чтобы записать их бразильцами.

Через четверть часа почтенный нотариус выдал ему документ о натурализации и с чувством выполненного долга положил в карман несколько мильрейсов. Он вовсе не был кровопийцей, брал дёшево и сделал доступным для всех юридический акт, превращавший детей иммигрантов, а то и самих иммигрантов, прибывших на работу в наши края, в полноправных бразильских граждан, продавая им отличные, вполне законные свидетельства о рождении.

Случилось так, что старую нотариальную контору подожгли во время одного из сражений за землю, чтобы огонь уничтожил подложные акты обмеров и регистрацию прав собственности на участки леса в Сикейру Гранди, – об этом даже написано в одной книге. Никто, а тем более старый Сегизмунду, не виноват, что книги, регистрировавшие рождения и смерти, все до одной, сгорели в огне пожара, и сотням ильеусцев пришлось пройти регистрацию заново (в то время Итабуна ещё была районом муниципалитета Ильеус). Регистрационные книги пропали, но остались свидетели, подтверждающие, что маленький Насиб и робкая Салма, дети Азиза и Зорайи, родились в местечке Феррадас и были ранее зарегистрированы в данной нотариальной конторе, ещё до пожара. Не мог же Сегизмунду поступить так неучтиво и усомниться в словах полковника Жозе Антуниса, богатого фазендейро, или коммерсанта, владельца мануфактурного магазина Фадела, пользующегося доверием местных предпринимателей? Или хотя бы в более скромном свидетельстве ризничего Бонифасиу, всегда готового увеличить свои жалкие доходы, выступая в подобных делах в качестве заслуживающего доверие свидетеля? Или одноногого Фабиану, изгнанного из Сикейру-ду-Эспинью, у которого не было других средств к существованию, кроме платы за свидетельские показания?

Почти тридцать лет прошло после тех событий. Старый Сегизмунду умер, окружённый всеобщим уважением, а его похороны вспоминают до сих пор. На них присутствовал весь город, у старого нотариуса уже давно не было врагов, включая тех, кто когда-то поджёг его контору. Выступавшие на похоронах превозносили его достоинства. Он был, по их уверениям, неподкупным служителем закона, примером для будущих поколений.

Сегизмунду запросто, без ненужных расследований регистрировал любого доставленного к нему ребёнка как родившегося в муниципалитете Ильеуса (штат Баия, Бразилия), даже когда было очевидно, что он родился намного позднее пожара в нотариальной конторе. Он не был ни придирой, ни педантом, нотариус просто не мог быть таким в Ильеусе в начале эры какао. В то время подделка документов, фальсификация актов земельных обмеров и прав собственности на землю, подложные закладные были обычным делом, и нотариальные конторы играли важную роль в борьбе за захват и освоение лесов. Как тут отличишь фальшивый документ от подлинного? До глупых ли тут формальностей вроде места и точной даты рождения ребёнка, когда ты в любую минуту можешь погибнуть в перестрелке, или от рук наёмного убийцы, или в смертельной ловушке. Жизнь прекрасна и переменчива, так зачем старому Сегизмунду копаться в названиях каких-то местностей? Какое значение, в самом деле, имеет то, где родился регистрируемый бразилец: в сирийской деревне или в Феррадасе, на юге Италии или в Пиранжи, в Траз-уш-Монтиш[68] или Риу-ду-Брасу?[69] У старика Сегизмунду хватало неприятностей с документами на право владения землёй, так зачем ему затруднять жизнь почтенных граждан, которые хотели всего лишь по закону зарегистрировать своих детей? Он просто верил на слово этим симпатичным иммигрантам, которые приходили с заслуживающими доверия свидетелями, уважаемыми людьми, чьё слово стоило иногда больше любого официального документа, и принимал от них скромное вознаграждение.

А если случайно в его душу и закрадывалось какое-нибудь сомнение, то более высокая плата за регистрацию и свидетельство, отрез на платье для жены, курица или индейка к обеду примиряли нотариуса с его совестью. Дело в том, что он, как и большинство его земляков, судил, настоящий ли это грапиуна, не по месту рождения, а по его работе на благо края, по тому, смело ли он вторгался в сельву и встречал смерть, по количеству посаженных какаовых деревьев или открытых лавок и магазинов, по его вкладу в развитие региона.

Таковы были взгляды ильеусцев, их полностью разделял старик Сегизмунду, человек с богатым жизненным опытом, широкими взглядами на жизнь, не отличавшийся принципиальностью. Его знания и ум служили региону какао. Что касается принципиальности, так не благодаря же ей росли города на юге Баии, прокладывались дороги, закладывались плантации, развивалась торговля, сооружался порт, воздвигались здания, выходили газеты, и какао экспортировалось во все страны мира! Всё это – результат перестрелок и засад, поддельных документов о правах на землю, убийств и других преступлений, всё это – благодаря бандитам и авантюристам, шулерам и проституткам, крови и мужеству. Однажды Сегизмунду проявил принципиальность.

Дело касалось обмера лесов Сикейру Гранди, ему предложили слишком мало за подделку документов, и его принципиальность сразу выросла. В результате его контору сожгли, а в ногу всадили пулю. Пуля, правда, попала в ногу случайно: случайно, поскольку целились в грудь Сегизмунду. С тех пор он стал менее принципиальным и более уступчивым – настоящим грапиуной, и слава Богу. Поэтому, когда он скончался в возрасте восьмидесяти лет, его похороны превратились в настоящую демонстрацию, демонстрацию уважения к человеку, который в этих краях был примером патриотизма и служения закону.

Так с благословения этого почтенного гражданина в один прекрасный день, весьма далёкий от дня его рождения, Насиб, одетый в зелёные штаны из французского бархата, стал полноправным бразильцем.

Здесь появляется Мундинью Фалкан, очень важная персона, и разглядывает Ильеус в бинокль

На капитанском мостике корабля, ожидающего лоцмана, стоял довольно молодой человек, хорошо одетый и тщательно выбритый, и смотрел на город с немного мечтательным видом. Что-то, может быть, чёрные волосы или восточные глаза, придавали ему романтический вид, из-за чего женщины сразу обращали на него внимание. Но твёрдая линия рта и волевой подбородок выдавали в нём человека решительного, практичного, который знает, чего он хочет, и умеет этого добиваться. Капитан, с дублённым ветрами лицом, не выпуская трубку изо рта, протянул ему бинокль. Мундинью Фалкан взял его, заметив при этом:

– Он мне не нужен… Я знаю тут каждый дом, каждого человека. Как будто я родился здесь, на этой набережной. – Мундинью указал пальцем. – Вон то здание слева, рядом с двухэтажным особняком, – мой дом. Могу сказать, что и набережную построил тоже я…

– Земля большого богатства, за ней будущее, – заметил со знанием дела капитан. – Только вот вход в бухту портит всё дело…

– Это мы тоже решим, – заявил ему Мундинью. – И очень скоро.

– Да услышит вас Господь! Каждый раз, когда я сюда захожу, я трясусь от страха за своё судно. На всём севере нет бухты хуже.

Мундинью поднёс к глазам бинокль. Он увидел свой дом, современное здание, для строительства которого он привёз архитектора из Рио, особняки на набережной, сад вокруг виллы полковника Мисаэла, колокольню церкви Сан-Жоржи, ватагу школьников.

Стоматолог Озмунду в одном халате вышел из дома на пляж. Он всегда купается в море очень рано, чтобы не эпатировать публику.

На площади Сан-Себастьян ни души. В баре «Везувий» закрыты все двери. Ночью ветер повалил рекламный щит у кинотеатра. Мундинью внимательно, даже с некоторым волнением рассматривал каждую деталь. Ему и правда всё больше и больше нравился этот край, он не жалел о безрассудном порыве, который занёс его сюда несколько лет назад, словно корабль без руля и ветрил, когда он искал хоть какой-то спасительный берег. Но эта земля не была «хоть каким-то берегом». Это была зона какао. Разве есть место лучше, чтобы вложить свои деньги и приумножить капитал? Достаточно обладать деловой хваткой, усердием, коммерческим чутьём и смелостью. У него было всё это и даже больше: женщина, которую нужно забыть, запретная страсть, которую нужно вырвать из сердца и мыслей.

В этот его приезд в Рио мать и братья единодушно решили, что он изменился, стал другим. Лоуривал, самый старший из братьев, как всегда с выражением скуки на лице, был вынужден снисходительно признать:

– Никаких сомнений, малыш повзрослел.

Эмилиу улыбался, посасывая сигару:

– И зарабатывает денежки. Напрасно мы позволили тебе уехать, – обратился он теперь к Мундинью, – но кто мог представить, что у нашего юного шалопая есть деловая хватка? Здесь ты ни к чему, кроме попоек, интереса не проявлял. Поэтому, когда ты уехал, забрав свои деньги, мы не сомневались, что это очередное твоё сумасбродство, но на этот раз ты перешёл все границы. Что нам оставалось делать? Только ждать твоего возвращения, чтобы наставить тебя на путь истинный.

Мать сказала почти сердито:

– Он уже не мальчик.

На кого она сердилась? На Эмилиу за его слова или на Мундинью, который больше не приходит к ней просить денег, промотав вполне приличную сумму, выдаваемую ему на карманные расходы? Мундинью позволил им выговориться, он получал удовольствие от этого разговора. Когда им больше нечего было сказать, он объявил:

– Теперь я думаю пойти в политику. Буду куда-нибудь баллотироваться. Может быть, в парламент… Мало-помалу я становлюсь там важной персоной. Что ты скажешь, Эмилиу, когда увидишь, как я поднимаюсь на трибуну палаты, чтобы ответить на одну из твоих льстивых речей в адрес правительства? Я хочу избираться от оппозиции…

В большой чопорной гостиной их фамильного особняка, обставленной помпезной мебелью, где царила их мать, величественная, седовласая, с надменным взором, собрались для разговора все три брата. Лоуривал, который заказывал свои костюмы в Лондоне, никогда не согласился бы стать депутатом или сенатором. Он отказался даже от министерского кресла, когда оно было предложено. Губернатор штата Сан-Паулу? Кто знает, может, и согласился бы, если бы его избрали единогласно. А вот Эмилиу был депутатом федерального парламента, его переизбирали несколько раз без всяких проблем.

Оба брата были гораздо старше Мундинью, и они очень удивились, узнав, что он самостоятельно ведёт дела, экспортирует какао, получая при этом завидный доход, с воодушевлением говорит об этом диком крае, куда он уехал неизвестно почему, и собирается вскоре стать депутатом.

– Мы можем тебе помочь, – заметил снисходительно Лоуривал.

– Мы поставим твоё имя в список от правящей партии в числе первых. Результат гарантирован, – добавил Эмилиу.

– Я приехал сюда не просить, а поделиться.

– Что-то ты возгордился, малыш, – проворчал неодобрительно Лоуривал.

– В одиночку ты ничего не добьёшься. Тебя не выберут, – предупредил Эмилиу.

– Выберут. Я пройду от оппозиции, хотя у неё только треть мест в парламенте. Мне нужен мандат, только я хочу, чтобы меня избрали там, в Ильеусе. Мандат у меня будет, и я приехал не затем, чтобы просить у вас помощи, нет уж, спасибо.

Мать повысила голос:

– Ты можешь делать что хочешь, никто тебе не запрещает. Но почему ты идёшь против своих братьев? Почему отдаляешься от нас? Они только хотят тебе помочь, они твои братья.

– Я уже не мальчик, вы сами это сказали.

Потом он рассказывал об Ильеусе, о прошлых сражениях, о преступлениях, о землях, завоёванных с оружием в руках, о нынешнем прогрессе, о задачах, стоящих перед городом.

– Я хочу, чтобы меня уважали, чтобы меня уполномочили говорить от их имени в парламенте. Какая мне польза, если вы впишете меня в какой-нибудь партийный список? Чтобы представлять фирму, хватит Эмилиу, а я теперь ильеусец.

– Местечковая политика. С перестрелками и оркестром, – усмехнулся Эмилиу то ли иронически, то ли снисходительно.

– Зачем рисковать, если в этом нет необходимости? – спросила мать, пытаясь скрыть тревогу.

– Чтобы не быть только братом своих братьев. Чтобы самому стать кем-то.

Он перевернул весь Рио-де-Жанейро. Ходил по министерствам, звал министров на «ты», запросто входил в их кабинеты. Разве не встречал он их много раз в своём доме, не сидел с ними за одним столом на обедах, которые давала его мать? Или в доме Лоуривала в Сан-Паулу, где они улыбались его жене Мадлен? Когда министр юстиции, бывший его соперник в споре за благосклонность одной голландки, сказал, что уже пообещал губернатору Баии лицензировать колледж доктора Энока, но только в начале следующего года, Мундинью рассмеялся:

– Приятель, не забывай, что ты многим обязан Ильеусу. Если бы я не уехал туда, не спал бы ты сейчас с Бертой, этой порочной голландочкой. Я хочу лицензию немедленно. Это от губернатора ты можешь отделаться, ссылаясь на закон, от меня – нет… Для меня ты сделаешь даже то, что незаконно, трудно и невозможно…

В министерстве путей сообщения и общественных работ он потребовал, чтобы прислали инженера. Министр поведал ему целую историю о бухте Ильеуса и доках Баии, объяснил, в чём там интерес людей, связанных с зятем губернатора.

– Это невозможно. Твоё требование, конечно, справедливо, дружище, но невыполнимо, совершенно невыполнимо, губернатор будет рычать от злости.

– Это он тебя назначил?

– Нет, конечно.

– Он может тебя убрать?

– Думаю, что нет…

– Тогда в чём дело?

– Ты не понимаешь?

– Нет. Губернатор – старик, его зять – вор, оба они ничего не стоят. Сменится правительство – и конец их клану. И что, ты станешь враждовать со мной, с самым преуспевающим и влиятельным регионом штата? Чушь. Я – это будущее, губернатор – прошлое. Кроме того, я обращаюсь к тебе только потому, что я твой друг. Я могу пойти выше, ты же знаешь. Если я поговорю с Лоуривалом и Эмилиу, ты получишь распоряжение об отправке инженера от самого президента республики. Разве не так?

Мундинью пугал губернатора именами братьев просто ради удовольствия, к ним он ни за что не стал бы обращаться, ни при каких условиях. Вечером он ужинал с министром: музыка, женщины, шампанское и цветы. Через месяц инженер должен быть в Ильеусе.

Мундинью провёл в Рио три недели, на какое-то время он вернулся к прежней жизни: праздники, гулянки, девушки из высшего общества, артистки варьете. Он удивлялся, почему всё то, что было его жизнью долгие годы, теперь так мало его привлекает и так быстро утомляет. На самом деле ему не хватало Ильеуса, не хватало его людной конторы, интриг, слухов, кое-кого из тамошних личностей. Он и подумать не мог, что так привыкнет к этому городу, так прикипит к нему. Мать знакомила его с богатыми девушками из влиятельных семей, искала ему невесту, которая заставила бы его забыть об Ильеусе. Лоуривал хотел отвезти брата в Сан-Паулу, поскольку Мундинью ещё оставался его компаньоном по кофейным плантациям, и ему следовало бы их посетить. Но он не поехал: только-только зарубцевалась рана в его груди, только-только исчез из его снов образ Мадлен, он не станет снова встречаться с ней, чтобы не страдать от её неотступных глаз. Всепоглощающая страсть, они никогда не признавались друг другу, но оба пылали ею и были в шаге от того, чтобы броситься друг другу в объятия. Ильеус стал его спасением, ради Ильеуса он теперь жил.

Лоуривал, надменный и пресыщенный, такой высокомерный, напыщенный, как англичанин, бездетный вдовец, после смерти жены-миллионерши женился снова – неожиданно, во время одной из своих постоянных поездок в Европу – на француженке, модели из дома мод. Между мужем и женой была огромная разница в возрасте, и Мадлен не очень скрывала причины, по которым она вышла замуж. Мундинью чувствовал: если он немедленно не покинет этот дом, то никакие моральные нормы, ни угроза скандала, ни угрызения совести – ничто не удержит их от падения. Они постоянно искали друг друга глазами, их руки, соприкасаясь, дрожали, голоса срывались. Едва ли надменный и холодный Лоуривал мог вообразить, что младший брат, этот сумасбродный Мундинью, бросил всё из любви к нему, своему брату.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На португальском «амаду» значит «любимый».

Вернуться

2

За рубежом № 46, 1984.

Вернуться

3

Из архива Давида Выгодского // Латинская Америка. 1983. № 2. С. 128.

Вернуться

4

Эпоха правления Варгаса носит название «Новое государство».

Вернуться

5

Маркес Г.Г., Варгас Льоса М. Диалог о романе в Латинской Америке // Писатели Латинской Америки о литературе. М., 1982. С. 129.

Вернуться

6

Амаду Жоржи: Я просто пишу жизнь… // Известия, 18 августа, 1987 г.

Вернуться

7

Республика бродяг (порт.).

Вернуться

8

В СССР фильм был показан в конкурсной программе Международного Московского кинофестиваля 1 июля 1971 года. В широкий прокат в СССР фильм вышел в 1974 г.

Вернуться

9

Шор В. Что зреет на земле золотых плодов? // Звезда. 1949. № 2. С. 190.

Вернуться

10

Кутейщикова В. Н. Фантазия земли и духа // Литературная газета. 1982. 11 августа.

Вернуться

11

Каатинга – полупустыня с колючими кустарниками.

Вернуться

12

Амаду Ж. Выступление на Втором съезде советских писателей // Литературная газета. 1954. 26 декабря.

Вернуться

13

Raillard A. Conversando com Jorge Amado. RJ, 1990. С. 141.

Вернуться

14

Письмо Луису Карлосу Престесу из Москвы. // Литературная газета. 1952. 25 января.

Вернуться

15

Амаду Жоржи: Я просто пишу жизнь. // Известия, 1987, 18 августа.

Вернуться

16

Дармарос М. Жоржи Амаду и СССР. Заметки к теме. // Литература двух Америк. 2018. № 5. С. 275.

Вернуться

17

Эренбург И. Наш друг Жоржи // Литературная газета. 1962. 11 августа.

Вернуться

18

Raillard A. Conversando com Jorge Amado. RJ, 1990. С. 266–267.

Вернуться

19

«Амаду» значит «любимый» // За рубежом, 1970, № 27.

Вернуться

20

Волков О. Весёлый и жуткий мир //Амаду Ж. Дона Флор и два её мужа. М., 1970. С. 14.

Вернуться

21

Амаду Ж. Город Ильеус. М., 1963. С. 165.

Вернуться

22

Из частного письма Ж. Амаду, написанного в 1976 году.

Вернуться

23

Цитируется по переводу Ю. Калугина. «Иностранная литература». 1972. № 2–4.

Вернуться

24

Raillard A. Conversando com Jorge Amado. RJ, 1990.

Вернуться

25

Шульц Л. Жоржи Амаду: Россия вернётся на путь социализма // Советская Россия. 2001. 31 августа.

Вернуться

26

Дымов И. Умер Жоржи Амаду // Книжное обозрение. 2001. № 33. С. 2.

Вернуться

27

Белякова Е. Амаду был коммунистом, а не фашистом // Книжное обозрение. 2001. № 37. С. 22.

Вернуться

28

Амаду Ж. Бухта Всех Святых.

Вернуться

29

Амаду Ж. Бухта Всех Святых.

Вернуться

30

Эпиграф в переводе А. Сиповича.

Вернуться

31

Фазендейро – так в Бразилии называют крупных помещиков.

Вернуться

32

Полковниками в Бразилии называют богатых помещиков.

Вернуться

33

Сан-Жоржи, Святой Георгий на португальском, является покровителем города Ильеуса, полное название которого Сан-Жоржи-дус-Ильеус.

Вернуться

34

Капитании – первые административные деления колониальной Бразилии.

Вернуться

35

Лига – мера длины в Бразилии, равная 6000 метров.

Вернуться

36

Пау-бразил – красный сандал, источник ценной древесины, по одной из версий, от него произошло название страны – Бразилия.

Вернуться

37

Согласно бразильской легенде, Святой Георгий после смерти вознёсся на луну, и в полнолуние там можно увидеть силуэт всадника, поражающего змея.

Вернуться

38

Кинкажу – животное из семейства енотовых.

Вернуться

39

Мингау – сладкая молочная каша.

Вернуться

40

Байянка – уроженка или жительница штата Баия.

Вернуться

41

Доктор – в Бразилии человек, получивший высшее образование.

Вернуться

42

Жагунсу – наёмник, бандит.

Вернуться

43

Руй Барбоза (1849–1923) – видный бразильский писатель, дипломат и юрист.

Вернуться

44

Грапиуна – житель прибрежной зоны юга Баии.

Вернуться

45

Оливенса – городок на юге штата Баия в 15 километрах от Ильеуса.

Вернуться

46

Тапиока – мука из корней маниоки.

Вернуться

47

По окончании университета выпускники вместе с дипломом получали кольцо, аналог нашего нагрудного значка.

Вернуться

48

Понтал – район Ильеуса, расположенный на правом берегу Кашуэйры.

Вернуться

49

Бразилия стала республикой в 1889 году.

Вернуться

50

Арроба – мера веса, равная 15 килограммам.

Вернуться

51

Национальные праздники: 7 сентября – годовщина провозглашения независимости Бразилии; 15 ноября – годовщина провозглашения Республики; 13 мая – годовщина отмены рабства в Бразилии.

Вернуться

52

Рейзаду – народные представления, изображающие волхвов. Проходят с 24 декабря по 6 января.

Вернуться

53

Презепиу – рождественский вертеп, композиция из фигурок, изображающая сцены рождения Христа.

Вернуться

54

Бумба-меу-бой (Бумба, мой бык) – фольклорное представление, в котором участвуют такие персонажи, как бык, морской конь, апостол Матфей и т. д.

Вернуться

55

Папский граф – один из титулов, дарованных Папой Римским.

Вернуться

56

Ладейра-ду-Пелоуринью (Спуск Позорного столба) – исторический центр Салвадора, здесь сейчас расположено здание Фонда Жоржи Амаду.

Вернуться

57

Одно из трагических событий войны с Парагваем (1864–1870).

Вернуться

58

Кашаса – водка из сахарного тростника.

Вернуться

59

Кастру Алвес (1847–1871) – бразильский поэт, боровшийся за отмену рабства.

Вернуться

60

С освобождением Баии от португальцев в 1823 году закончилась война за независимость Бразилии.

Вернуться

61

Сертан – внутренние засушливые районы Бразилии.

Вернуться

62

Тостан – бразильская копейка.

Вернуться

63

Сеу – сокращённо от сеньор.

Вернуться

64

Каброша – молодая тёмная мулатка.

Вернуться

65

Мокека – блюдо, приготовленное из тушёной рыбы, рачков и креветок с оливковым маслом и перцем.

Вернуться

66

Сири – мелкие морские крабы.

Вернуться

67

Бейжу – тонкое печенье из маниокового крахмала.

Вернуться

68

Траз-уш-Монтиш – португальская провинция.

Вернуться

69

Риу-ду-Брасу – населённый пункт в муниципалитете Ильеуса.

Вернуться