Дарья Варденбург
Марта и полтора убийства

© Варденбург Д., текст, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

Суббота, 16 июля

В ночь с пятницы на субботу кто-то поменял местами номера у всех автомобилей на центральной улице поселка. Скрутили номер с одной машины, прикрутили на другую. Номер с другой приделали на третью. И так со всеми восемью легковушками и одним ржавым микроавтобусом семьи панков. Первым обнаружил это наш сосед слева, Полуханов. Накануне он громко жаловался моей маме через забор, что простоял пять часов в пробке на выезде из Москвы и теперь у него даже нет сил, чтобы открыть пиво (хотя открытая банка уже была у него в руке). Полуханов же и вызвал полицию, несмотря на протесты других владельцев машин. Они, отыскав свои номера на соседских драндулетах, предлагали просто-напросто прикрутить знаки на положенные места и вернуться к дачным делам.

– Нечего тут полиции делать, – проворчала мама-панк, хмуро сдвигая фиолетовые брови с серебряными кольцами пирсинга.

– Дети шалят, – миролюбиво сказал папа-панк, держа на руках младенца в ползунках с надписью «fuck off».

– Сами найдем хулиганов и руки поотрываем, – воинственно заявила старушка Елисеева.

– Это не гражданский подход, – укорил соседей Полуханов. – Преступление совершено. Надо зафиксировать.

Он набрал номер, и тогда мы – граждане дачного поселка в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет – сбились в кучу и дружно попятились за кусты ежевики. Я, моя московская подруга Ника, с которой мы вместе приехали на дачу, соседи справа – Илона и Карабас, велосипедист Амадей и его подруга Варвара, оператор Тиша (он целыми днями снимает прыжки и падения велосипедиста Амадея), а также мелкий Сеня, который сквернословит, хрипит и харкает как дальнобойщик. Все мы прекрасно знаем, кто ночью поменял номерные знаки, – это Петр и Леонид, братья-разрушители.

За это лето они уже успели провернуть несколько рискованных дел и ни разу не попались. Петр и Леонид выкрали всех кур у пенсионера Каспаряна и запустили этих кур на участок председательницы нашего дачного товарищества Хованской. Петр и Леонид покрасили калитку мрачного старика Иванова в нежно-розовый цвет, и старик ходил по поселку с руганью, обещая всех отправить в колонию, а потом закрасил розовый буро-зеленым. Петр и Леонид дождались, пока очередная машина подъедет к самому берегу реки, наплевав на табличку «Проезд воспрещен», из нее вылезут упитанные мужчины с крестами на шеях и вразвалочку пойдут купаться, и вкопали позади машины пять железных прутьев, а потом еще обмотали эти прутья колючей проволокой. Купальщики выдирали прутья, матерясь и зарабатывая ссадины, а Петр и Леонид сидели в пятидесяти метрах на ольхе и жалели, что у них не было времени залить ограду бетоном.

Полицию из-за Петра и Леонида вызывали дважды. Первый раз, когда они вынесли холодильник у пенсионерки Малининой и поставили его в чистом поле. А второй раз, когда они погрузили уснувшего в канаве пьяницу Чурова в тачку и отвезли его в гараж все к той же Малининой. Чуров, проснувшись в незнакомом месте, стал биться в закрытую дверь гаража и звать на помощь, а Малинина со страху вызвала полицию.

Первый раз по вызову приезжал красный и круглый полицейский Спиридонов, про которого моя мама сказала, что так пить вредно для здоровья. Во второй раз приехал печальный Марат Маратович с меланхолически повисшими усами. Он чуть было не раскрыл дело, потому что сразу взялся за нас и разговаривал с нами таким грустным голосом и глядел такими усталыми глазами, что нам стало почти стыдно и мы чуть было не проговорились, что знаем нарушителей.

Мелкий Сеня нарочно свалился с забора, лишь бы только не беседовать больше с Маратом Маратовичем, и мать повезла его в районный центр в больницу. Марат Маратович отвлекся на крики и ругань пострадавшего Сени, мы успели взять себя в руки, и больше печальный полицейский от нас не добился ничего.

Так что и на этот раз, пока Полуханов диктовал в трубку адрес нашего дачного поселка, мы с некоторым волнением гадали, кого пришлют – красного или грустного? Ни Петра, ни Леонида мы еще не видели – они наверняка, как это было у них заведено после каждой выходки, сидели смирно на участке и помогали своей бабке полоть грядки. Петр старше Леонида на год и выше раза в полтора, зато миниатюрный Леонид похож на модель из рекламы мужских трусов, в то время как неказистый Петр смахивает на прыщавого медведя, вставшего на задние лапы.

Илона и Ника глядели на Леонида с восхищением, меня же его чрезмерная красота всегда немного пугала.

– Возьми тогда Петра, – предлагала Ника.

Что значит «возьми»? Мы не в магазине, чтобы его брать. И потом, Петр меня тоже ни капли не интересовал ни в эротическом, ни в романтическом плане. Сказать по правде, меня никто из наших парней в этом плане не интересовал.

– Амадей занят, – перечисляла Ника. – Карабас? Тиша? Сеню не берем, маленький. Лето зря проходит, Марта!

У самой Ники лето зря не проходило – сначала она охмурила Леонида, или он ее, не знаю. Через две недели Леонид ее бросил, или она его, не знаю. Ника переключилась на Тишу, а Леонида заполучила Илона. Амадей и Варвара купили друг другу деревянные кольца на рынке в районном центре. Я смотрела на все это и мрачнела. У меня никого не было, и никто мне не нравился.

Я написала сто тридцать пятое сообщение однокласснику Денису, который был мне как брат и я надеялась поговорить с ним о том, что со мной не так. Но Денис, видно, еще не вернулся из своего экологического лагеря на Белом море и на сообщения не отвечал.

Тогда я написала однокласснице Лусинэ, которая тоже была мне как брат, но Лусинэ закидала меня в ответ невыносимо искрящимися сердечками и просюсюкала: «мы поцеловались в гу-у-у-у-убы». У нее там в деревне в Тверской области любовь в разгаре, не стану я ей рассказывать, как у меня тут все тухло.

С мамой о таких вещах тоже не поговоришь – она мечется между дачей и Москвой как деловой шмель и для разговоров непригодна. В Москве она ходит по собеседованиям, а на даче злится. Злится она на тех, кто не дал ей работы, на нас с Никой, на папу и вообще. «Сорок лет уже старуха для них? Девочки, кто так вилки моет? Если бы твой папа умел зарабатывать! Да что ж это за жизнь такая!» А потом подходит ко мне, рассматривает как чучело в музее и говорит: «Если бы ты закалывала волосы вверх, нос бы так не выделялся». И через секунду: «Все, бегу на автобус!»

Вот и сейчас, пока мы взволнованной кучкой стоим за кустами ежевики и ждем полицию, мама выскакивает из наших ворот – каблуки, пиджак, помада, узкая юбка до колен – и суетливо семенящим из-за юбки шагом припускает по улице.

– Вам хорошо, у вас машины нет! – кричит ей вслед Полуханов.

– Мне отлично! – на ходу отвечает мама. – Два часа на автобусе, час на метро.

– Зато без пробок, – продолжает Полуханов. – Я вот вчера…

– Да-да, я знаю! – не оборачиваясь, машет ему мама и исчезает за поворотом.

Через секунду из-за того же поворота появляется белый автомобиль с синими полосами по бокам и, расплескивая двухдневные лужи, направляется в сторону дачников, собравшихся на улице. Полуханов поднимает обе руки и машет, словно боится, что сидящий за рулем не заметит толпу людей и проедет мимо. Машина останавливается. Мотор глохнет, дверь открывается, и на дорогу с кряхтением вылезает красный Спиридонов.

Мы в ежевике переглядываемся с облегчением – равнодушному Спиридонову можно врать без зазрения совести.

* * *

Спустя всего лишь час (спиридоновское расследование долго не продлилось, хотя Полуханов и просил снять с номерных знаков отпечатки пальцев) мы с Никой и Сеней сидим на лужайке перед нашим домом и выстригаем колтуны у Чубакки. С Чубаккой мы познакомились неделю назад – он трусил, повесив голову, по улице, и свалявшиеся от грязи колбаски длинной серой шерсти мотались из стороны в сторону как дреды. Ника бросилась к нему первая. Накормила маминым паштетом (хорошо, что мама в это время была за сто семьдесят километров на собеседовании) и потащила к нам мыться. Чубакка оказался добрейшим псом, который послушно стоял под шлангом и не возражал против шампуня и расчески. Когда мы его отмыли, он стал скорее белым, чем серым, и был бы совсем красавцем, если бы не ужасная худоба. Остаться жить у нас он не захотел (может, и к лучшему, мама бы вряд ли обрадовалась), ночевал всегда в поле или у помойки, но регулярно заходил к нам поесть. Чубаккой его прозвал Сеня. Хотя наш Чубакка на того Чубакку мало походил, разве что носы у них были похожи.

– Чуба, – говорит Ника псу, – ты вроде потолстел немного?

И тыкает его пальцем в бок.

– Он кур у Каспаряна таскает, – харкнув и сплюнув, сообщает Сеня.

– Сень, хорош харкать, – делаю я замечание.

– Так я ж в траву! Чо такова-та?

– Сеня, мы это уже обсуждали, – нудю я, как училка. – Еще раз тут харкни, и будем Чубакку без тебя стричь.

Сеня нахохливается, как январский воробей, и затихает. Какое-то время мы все молчим, слышны только пощелкивание ножниц и вздохи терпеливо сносящего стрижку Чубакки.

– А с чего Каспарян взял, что это Чубакка, а не лиса какая-нибудь? – спрашивает Ника.

– Он его видел, – коротко отвечает Сеня.

* * *

В полдень я готовлю макароны – запекаю их с помидорами, петрушкой и яйцом, – а Ника валяется на полу кухни, гоняет туда-сюда чаты и ленты в телефоне и по обыкновению комментирует.

– Лусинэ твоя видала, что пишет? В губы поцеловались. Тоже мне событие. Ей двенадцать лет, что ли?

– Тебе обязательно на полу лежать? Не помню, когда мы его мыли, – ворчу я. Мне не нравится, когда Ника с таким пренебрежением говорит о Лус.

– Мне обязательно на полу лежать, – отвечает Ника, – у меня ско-ли-оз, искривление позвоночника, спинка бо-бо.

Я ничего не отвечаю, Ника что-то мурлычет, потом говорит:

– Лусинэ спрашивает, что там с Денисом. Что ей написать?

– Напиши ей, что не отвечает, – говорю я.

Пауза, потом Ника докладывает:

– Лусинэ пишет, что будет за него молиться. Не, ей точно двенадцать лет.

– Пусть молится, – отвечаю я. – А ты сама Денису не писала разве? Я думала, он тебе нравится.

– Ну-у-у, – неопределенно тянет Ника, потом выпаливает: – Тиша новое выложил, глянь!

Она вскакивает и сует мне под нос телефон. Там сегодняшняя съемка, как две капли воды похожая на все предыдущие: Амадей на своем акробатическом велосипедике с маленькими колесами и низким седлом разгоняется, подпрыгивает, перелетает через положенные друг на друга четыре покрышки и падает при приземлении. На пятый раз у него получается не упасть, и в кадр вбегает радостно визжащая Варвара.

Ника смеется и начинает набирать комментарий.

– Как у вас с Тишей, все круто? – спрашиваю я.

– Да-а-а, – тянет она, не отрываясь от телефона.

– И как он, добрый? – не отстаю я.

– Угу, – кивает Ника, продолжая набирать.

– Веселый?

– Угу.

– Заботливый?

– Ну, вроде.

– Секси?

– Ну-у-у…

– Ты что там, роман пишешь?

– «Анну Каренину»!

Ника отрывает, наконец, взгляд от экрана и начинает ржать как лошадь. Я хохочу вместе с ней – уж очень смешно она гогочет.

– Сегодня почитаем? – спрашивает она меня, отсмеявшись.

Иногда по ночам, возвратившись домой, мы не сразу засыпаем, а лежим и читаем друг другу по очереди вслух «Анну Каренину». На чердаке, где мы ночуем, полно старых книг. Не знаю, как так получилось, но мы выбрали эту. Честно говоря, я не хочу ее дочитывать – и я, и Ника знаем, что в конце Анна должна броситься под поезд. Утешает то, что читаем мы медленно и лето может кончиться раньше «Карениной».

Или мы просто-напросто остановимся, как только нам перестанет быть весело.

* * *

Обедаем мы в саду за деревянным столом – так вкуснее. За забором упражняются Илона и Карабас. Карабас играет на контрабасе (его потому так и прозвали: контрабас-карабас), а Илона на флейте. Время от времени слышен голос их мамы:

– Еще раз! Внимательнее! Лева, спишь!

Лева – это Карабас. Они с Илоной похожи на своего папу – оба невысокие, округлые, близорукие, кудрявые и тихие. Мама у них, напротив, громогласная каланча с острым зрением и прямыми короткими волосами, которые она красит в черный.

Ника выхватывает у меня вилку и начинает двумя вилками, своей и моей, выбивать по столу барабанную дробь. При этом она трясет шевелюрой и корчит рожи, как барабанщик рок-группы. Мама Илоны и Карабаса в паузах между упражнениями наверняка слышит этот шум, но на провокацию не ведется и продолжает как ни в чем не бывало:

– Еще раз! Я сегодня вами недовольна! Лева, проснулся!

Ника переходит к тарелкам и со всей дури лупит вилкой по своей. Тарелка со звоном разбивается. Макарон в ней уже не было, но все равно обидно.

– Ой, извиняюсь, – смущенно бормочет Ника, положив вилки на стол.

– Правильно говорить «извини меня, пожалуйста», – шиплю я сердито.

Это была любимая мамина тарелка. Ну, одна из трех любимых.

– Извини меня, пожалуйста, – повторяет Ника. Вид у нее растерянный.

– Ладно, все окей, – улыбаюсь я немного криво. – К счастью.

За забором мама Илоны и Карабаса наверняка празднует победу над Никиным барабаном – барабана не слыхать, а контрабас и флейта продолжают свои упражнения.

– Лева, о чем ты думаешь! Илона, распутай ноги, встань нормально!

* * *

На реке, как всегда в субботу, полно народу. Дети, младенцы, мамы и папы, бабушки и дедушки, собаки и собачки. Все толпятся у деревянных мостков, время от времени кто-нибудь из детей разбегается и прыгает в воду, обдав стоящих на мостках брызгами.

Я тоже разбегаюсь и ныряю рыбкой, вытянув вперед руки и стараясь не сгибать колени, а то получится не рыбка, а лягушка. Нырять я люблю, мне нравится производить впечатление на зрителей, которые рыбкой еще не умеют.

Ника прыгает бомбочкой, зажав нос, и малышня на мостках взвизгивает, когда на них летят брызги.

Потом мы с Никой наперегонки вылезаем на мостки и снова летим в воду, стараясь успеть прыгнуть друг другу буквально на голову – это ужасно весело, только успевай уворачиваться.

Дети, не раздумывая, включаются в игру и с воплями сигают с мостков, целясь в нас с Никой.

С викинговским криком «А-а-арх!» и тяжелым топотом разбегается папа-панк и летит в реку как корова, вообразившая себя ласточкой. Мама-панк с младенцем стоит на берегу и хохочет. Младенец на ее руках таращит глаза, высматривая папу в воде, а увидев его, разевает беззубый рот и тоненько кричит: «Ха! Ха!».

На берегу появляются рабочие. Двое из Беларуси, Валера и Николай, и двое из Таджикистана, Сархад и Рустам. Валера и Николай работают у родителей Варвары – строят им баню. Сархад и Рустам копают фундамент под новый дом на угловом участке. Участок давно пустовал, прошлым летом мы ночами заседали там на развалинах сарая, к которым надо было пробираться сквозь дебри крапивы. Этим летом участок купил какой-то новый дачник, никто его пока не видел. Сархад и Рустам появились там недели две назад – скосили крапиву, разобрали сарай и начали копать фундамент. В очереди у автолавки, которая приезжает в наш поселок по понедельникам и четвергам, они познакомились с Валерой и Николаем и в тот же день первый раз пришли вчетвером на реку.

Плавок или купальных шорт ни у кого из них нет – все, кроме Рустама, купаются в трусах, а стеснительный Рустам в тренировочных штанах. Когда четверка впервые появилась на берегу – это было тоже в субботу, в самый час пик, – собравшиеся у мостков взрослые сразу притихли и начали исподтишка разглядывать рабочих. Валера поздоровался первым, обнажив в широкой улыбке все свои девять зубов, за ним повторил «Здрасте» усатый Николай. Сархад и Рустам поздоровались хором, стоя плечом к плечу и чуть ли не взявшись за руки.

За прошедшие две недели дачники привыкли к рабочим и теперь уже не косятся на них с подозрением. А рабочие привыкли к реке и дачникам и перестали дожидаться в сторонке, пока все искупаются и освободят мостки.

Слава богу, теперь Валера, Николай, Сархад и Рустам идут купаться без промедления, и все мы можем наблюдать, как легко и ловко Николай крутит сальто, как запросто беззубый Валера встает вверх ногами на краю мостков и, оттолкнувшись руками, летит по дуге в воду и как далеко может прыгнуть рыбкой Сархад (дальше, чем я). Рустам заходит в воду по лесенке, без всяких там прыжков, и плывет по-собачьи. Никому и в голову не приходит над ним смеяться – всем нравится Рустам, нравится его застенчивая улыбка и то, как он радуется собравшемуся на реке обществу, самой реке, купанию, солнцу и, кажется, всему на свете.

Нанырявшись до того, что у нас щекочет в носу как от газировки, мы с Никой бредем домой, накинув на плечи влажные полотенца. Проходя мимо забора старушки Елисеевой, мы слышим, как она тоненько кричит: «Окорочка мои, окорочка!» Переглянувшись, останавливаемся и, приникнув к щелям забора, пытаемся разглядеть, что там происходит. Калитка распахивается, Елисеева вылетает на улицу, в руке у нее выбивалка для ковров.

– Украл, черт лохматый! – бросает нам Елисеева и почти бегом припускает по дороге.

– Кто? Что? – кричим мы ей вслед.

– Окорочка размораживаться положила! У помойки живет! Сейчас я ему всыплю, вражине хвостатой!

Мы с Никой бросаемся за ней. Живет у помойки и хвостатый – наверняка это Чубакка. Слопал небось куриные окорочка, которые старушка вытащила из морозилки и положила размораживаться. Сейчас она ему и вправду всыплет своей выбивалкой, надо Чубакку спасать.

К счастью, ни у помойки, ни вокруг нее никого не видно. Чубакка, надо думать, отлеживается где-нибудь в кустах, прекрасно понимая, что совершил нечто недозволенное.

Покружив с кровожадным видом, Елисеева в сердцах шлепает выбивалкой по торчащему из переполненного мусорного контейнера облысевшему плюшевому зайцу и в раздражении отправляется домой.

– Ой, дурак Чубакка, – обеспокоенно говорит Ника.

Мне тоже все это не нравится – рано или поздно Чуба попадется.

* * *

На вечернем автобусе возвращается мама. Она уставшая, без помады на губах, пиджак несет в руке и уныло размахивает им на ходу.

– Мам, будешь макароны?

Она кивает и плюхается на стул на кухне. Мы с ней вдвоем, Ника на чердаке красится перед ночной прогулкой.

– Как дела? – спрашиваю осторожно, когда мама съедает половину своей порции.

– Нормально, – невнятно бурчит она.

Съев все до конца и отказавшись от добавки, она поднимает на меня глаза и говорит:

– Три собеседования за день – это чересчур.

Я киваю. Наверняка чересчур.

– Что-то я не то делаю. – Она снова опускает глаза.

– Давай я помою.

Я забираю у нее тарелку и несу к раковине, а она сморкается в салфетку и несет эту салфетку к мусорному ведру.

– Марта, это что такое? – совсем другим тоном, резким и неприязненным, спрашивает мама.

Я оборачиваюсь и холодею. Мы забыли вынести на помойку мусор, в котором лежала разбитая тарелка! Ведь хотели же, чтобы мама не заметила. Она бы, может, до конца лета так и не поняла бы, что эта несчастная тарелка пропала. А теперь – стоит над ведром и выуживает оттуда осколки один за другим.

– Это я разбила, извини меня, пожалуйста, – торопливо говорю я. Отчего-то я решаю, что сейчас лучше не говорить, что виновата Ника.

Я жду, что мама будет ругаться, но она прижимает к себе эти осколки, всхлипывает как девочка и говорит прерывающимся голосом:

– Склеить ведь можно. Зачем в мусор-то?

И уходит вместе с разбитой тарелкой к себе в комнату.

* * *

Из самого дальнего угла участка, подальше от дома, чтобы не услышала мама, я звоню папе:

– Пап, мама плачет.

– Хм. Почему?

– Откуда я знаю. Плачет и все.

– Хм.

– Пап, может, ты приедешь к нам уже?

– Ну, не знаю. Мне кажется, мама не хочет меня видеть.

Ух, как он меня бесит, когда начинает так говорить.

– А если это я хочу тебя видеть? – повышаю голос.

– Это другое дело. Надо подумать.

Мы молчим. Папа спрашивает:

– Ты как там?

– Нормально, – отвечаю.

Рассказывать, что на самом деле все ненормально, не хочется. Папе сейчас не до меня, он думает о чем-то другом, я чувствую.

– Как бабушка? – спрашиваю.

– В порядке, вот гуляли с ней только что. Хотела бездомного кота к себе забрать, – смеется папа. – Хочешь, дам ее?

Я соглашаюсь, и спустя некоторое время в трубке раздается слегка дрожащий, но решительный голос:

– Кто меня спрашивает?

– Бабушка, это я, твоя внучка Марта, – представляюсь по всей форме.

– Марта! – радостно ахает бабушка. – Ты что не в школе?

– У меня каникулы.

«И вообще уже ночь, какая школа», – можно было бы добавить, но первого объяснения достаточно.

– Ты в каком классе, в третьем?

– В одиннадцатый перешла. Бабушка, как живешь? – меняю я тему.

– Чудесно, Юрочку жду, – радостно докладывает бабушка.

– Какого Юрочку?

– Одноклассника. Он в меня влюбился, представляешь? – И она переливчато смеется.

– Представляю. То есть не представляю, – говорю я. – Он хороший?

– Очень!

Бабушке явно хочется о нем поговорить.

– Добрый?

– Да, – уверенно отвечает она.

– Веселый?

– Все время меня смешит!

– Заботливый?

– Юрочка чудесный!

– Секси?

– Как-как?

– Ну, целоваться с ним хочется?

Бабушка заливается смехом, а потом выговаривает кокетливо:

– Мы уже целовались, – и добавляет с торжеством: – в губы!

Я вспоминаю Лусинэ.

– Бабушка, я так рада за тебя!

– Спасибо, моя милая. Ну, а ты как живешь? – спрашивает бабушка.

По ее тону я чувствую, что у нее-то, в отличие от папы, полно времени и она готова подарить его мне.

– Бабушка, мне так хочется влюбиться в какого-нибудь классного парня, если бы ты знала. Но тут никого, совсем никого нет. И в Москве никого. У меня такое ощущение, что во всей стране для меня никого нет. Но ведь где-то они должны быть?

– Конечно, должны, – уверенно отвечает бабушка. – Это просто провал у тебя такой. У меня тоже бывало. Ходишь-ходишь, коза неприкаянная, а потом – раз, как по волшебству! – вот он, твой веселый друг. И все сразу так просто, ясно и прекрасно! Как у меня с Юрочкой.

Я уже и сама верю в этого мифического Юрочку, порожденного бабушкиным больным воображением. Я ей даже немного завидую. Ей ничего не надо, она создает миры одним только усилием свихнувшегося ума и живет в них как в сказке.

– А ты кто? – спрашивает бабушка после небольшой паузы.

– Твоя внучка Марта. Я перешла в одиннадцатый класс, у меня сейчас каникулы, я на даче, – сразу выдаю я как можно больше информации, чтобы избежать повторных вопросов.

– Марта! – радуется бабушка. – Как ты живешь?

* * *

Как ни странно, разговор с бабушкой меня развеселил. Я ей по второму разу рассказала, что хочу встретить классного парня, но не могу нигде такого найти, а потом прибавила ее собственные слова «ходишь-ходишь, коза неприкаянная».

– Ну ты скажешь! – захихикала бабушка.

Она бы и дальше охотно продолжила со мной болтать. Мне наверняка пришлось бы рассказывать о своих затруднениях в третий раз, но папа позвал ее чистить зубы и ложиться в кровать.

* * *

Накраситься перед выходом я не успела, но какая разница, все равно в темноте ничего не видно. Перед нашим домом маячил Тиша, головой в телефоне, и телефон его сиял в ночи как гигантский прямоугольный светлячок. Ника чмокнула Тишу в щеку, Тиша рассеянно чмокнул ее в ухо, и они пошли по улице впереди меня, положив руки друг другу на попы.

– Ты это видела? А это? Вот это глянь, – то и дело говорил Тиша Нике, и из его телефона сыпалась звенящая дребедень: человеческая речь на всех языках мира, писки и визги, рев моторов и хохот.

Мне стало скучно, я обогнала их и пошла быстрее. Наша компания меняла место сбора несколько раз за лето. Сейчас это была дряхлая седая яблоня между полем кукурузы и полем овса. Рядом с ней мы вытоптали площадку и жгли каждую ночь костер, притаскивая с помойки и из оврагов сухие деревья, старые оконные рамы и жерди выкорчеванных заборов.

Когда я добираюсь до яблони, там уже горит огонь и вокруг костра на бревнах сидят Петр, Леонид с прицепившейся к его рукаву Илоной, задумчивый Карабас и мелкий Сеня, который при виде меня звучно и густо харкает в костер. Я не обращаю на него внимания и встаю у огня, сунув руки в карманы. Разговор у них идет, разумеется, про сегодняшнюю выходку братьев и приезд краснолицего Спиридонова. Над Спиридоновым смеются, выходку хвалят. Леонид встает подбросить дров, потом садится снова, и сразу же Илона берет его под руку.

– Да пусти ты, – с легким нетерпением говорит Леонид и высвобождает свою руку.

Илона смотрит на него растерянно, а тут еще подходят в обнимку Ника с Тишей, ей становится совсем не по себе, она съеживается и обхватывает колени руками.

– Что пьем сегодня? – хлопает в ладоши Леонид, который Илониных переживаний вообще не заметил.

– Пива больше нет, – сообщает Тиша, не отрываясь от телефона.

Его отец недавно привез из Москвы три канистры, Тиша тайком сливал оттуда пиво и носил нам.

– Портвейна тоже, – замечает Карабас.

Они с Илоной утащили ополовиненную бутылку у родителей.

– Портвейн еще вчера кончился, все уже в курсе, – ворчит на брата Илона. Ей хочется выместить на нем свою обиду.

– Надо к Кате-под-мостом идти, – решает Петр. – Чья очередь?

– Карабаса, – тут же подсказывает Илона.

– Я же ходил недавно, – неуверенно возражает Карабас.

Бедняга Карабас робеет ходить к Кате-под-мостом, оно и понятно. Катя эта на редкость несимпатичная женщина, просто тролль какой-то. Лет ей, наверное, сорок, а может и пятьдесят. Она вся словно в спешке слеплена из кусков сырого теста. Лицо ее похоже на непропеченный блин с щелью рта и маленькими глазками, обычно сонными, но иногда в них мелькает хитрое жадное выражение. Темные редкие волосы собраны в жидкий хвостик, стянутый синей резинкой, такой на рынках связывают пучки укропа. Говорит она так, словно ненавидит тебя с рождения, но иногда на нее нападает странная любезность, и она лебезит, лебезит так противно, что лучше бы грубила. Катя живет в старом деревенском доме у моста, по которому грохочут день и ночь фуры, пьет сама и продает нам водку. Ни в одном магазине нам алкоголь не продадут – мы все несовершеннолетние, даже Петру еще нет восемнадцати.

– Иди, не ссы, – подбадривает Петр погрустневшего Карабаса.

– Да я же ходил, пусть кто-нибудь другой, – безнадежно повторяет тот.

– Двигай, Карабасина, – пихает его в плечо Леонид. – Все по чесноку, твоя очередь.

Карабас продолжает скулить, и Сеня выпаливает в него одним из своих ругательств тошнотворных.

– Да перестаньте вы! – не выдерживаю я. – Детский сад какой-то. Пойдем, Карабас, я с тобой схожу.

Карабас смотрит на меня с виноватой благодарностью, я делаю вид, что не замечаю его собачьего взгляда, и собираю со всех деньги. Катя-под-мостом продает нам, считай, за двойную цену – в два раза дороже, чем в супермаркете и в кафе на шоссе. Леонид как-то пробовал договориться с дальнобойщиками, которые останавливают свои фуры у кафе, чтобы те купили для него водку за небольшой процент, и даже почти договорился с одним, но хозяйка кафе Алифа засекла их и подняла такой крик, что дальнобойщик мигом скакнул в свою кабину, завелся и порулил дальше в Астрахань. А Леонид в темпе спортивной ходьбы почесал на дачные участки.

Мы с Карабасом молча проходим между полем кукурузы и полем овса, обходим наш дачный поселок и спускаемся к реке, чтобы по тропинке вдоль берега дойти до моста, где стоит Катин дом.

– Ты здорово на контрабасе играешь, мы сегодня слышали, – говорю я, когда молчание становится невыносимым.

– Да не, я так, – бормочет стеснительный Карабас.

– Нам понравилось, – продолжаю я.

На самом деле я понятия не имею, хорошо ли он играет. Послушать его мать, так не очень хорошо, но она никогда не бывает довольна игрой своих детей. По крайней мере, Карабас не фальшивит, а то, что он иногда спотыкается, так это не страшно.

– А что вы сегодня играли? – вежливо интересуюсь я.

– Этюды Монтанари, – бурчит Карабас.

Я пытаюсь вспомнить, знаю ли я, кто такая эта Монтанарь, но Карабас вдруг спрашивает:

– А Ника тоже слушала?

– Ну да.

– Ей тоже понравилось?

– Ну да, – говорю я и, увидев, как внимательно он слушает мои ответы, добавляю: – очень.

Карабас радостно улыбается.

В доме Кати-под-мостом за немытыми окнами горит свет, воет в истерике телевизор – Катя смотрит ток-шоу. Я стучу в крайнее окошко. Спустя пару минут в доме что-то падает, слышна ругань, затем шаги, и за стеклом появляется лицо Кати. Она дергает раму и отворяет окно.

– А, это вы, – хрипло бросает она, не поздоровавшись. – Сколько надо?

– Одну, – я протягиваю деньги.

Катя берет у меня рубли и с ворчанием отходит от окна. Спустя время появляется снова и сует бутылку мне в руки.

– Брали бы сразу две, а то шастаете как мухи по навозу.

Ответ созревает в моей голове молниеносно.

– Так вы и берете с нас как за две.

Катя смотрит на меня бессмысленным взглядом, потом рявкает:

– Захочу, и за три возьму!

Со стуком захлопывает раму и задергивает клетчатую занавеску.

Обратно мы идем молча, никто из нас ничего не говорит. Я думаю, что водка на вкус отвратительна и что настроение у меня снова поганое. Карабас, может быть, думает про этюды Монтанари.

* * *

Под яблоней суета. Прикатили на велосипедах Амадей с Варварой (у Амадея – BMX, у Варвары – обыкновенный с женской рамой), а с ними пришел новенький. Небывалое событие – новый парень в нашей компании. Я сразу оживляюсь и начинаю его благосклонно разглядывать, но чем дальше, тем яснее понимаю, что и этот чел ни в эротическом, ни в романтическом плане меня не привлекает.

Зовут его Максим, он долговязый и тощий, в джинсовых шортах и грязноватой желтой майке. Из штанин и рукавов торчат сгоревшие на солнце руки и ноги – худые и красные. Руками он все время размахивает и по-женски всплескивает. У него длинная шея, большой нос, близко посаженные глаза, оттопыренные губы и выгоревшие, почти белые, волосы до плеч.

Такая прическа ему совсем не идет, меня так и подмывает сказать ему: «Заколи волосы наверх, нос будет не так выделяться».

Максим очевидно волнуется и говорит без остановки. Так мы узнаем, что он приехал сегодня вечером с родителями, родители его – те самые люди, которые купили заброшенный участок, где сейчас работают Рустам и Сархад. Поскольку на участке пока ничего не построено, Рустам и Сархад спят в палатке, родители Максима тоже поставили себе палатку, а сам Максим со своей палаткой на участке уже не поместился и поставил ее между участком и дорогой, и теперь он надеется, что ночью его спящего не переедет случайная машина.

Он задает нам вопросы – как кого зовут, кто на какой улице живет, – выслушивает, закидывая голову немного назад, потом снова начинает говорить. Петр и Леонид его перебивают – пора выпить. Стаканов у нас нет, мы пьем по очереди из бутылки, заедая сушками, которые принесла Варвара. Она всегда приносит с собой еду, словно боится, что мы оголодаем.

Когда бутылку передают Максиму, он озадаченно глядит на нее, потом делает большой глоток, проглатывает и тут же сгибается в кашле. Все смеются. Варвара протягивает ему сушку. Глаза у Максима полны слез, а губы в слюне. Он такой нелепый, что мне неловко на него глядеть. Я сажусь на бревно рядом с Сеней, вынимаю из его уха наушник и вставляю в свое. В наушнике мужской голос в полусне напевает под убаюкивающую музыку: «Что ни день, то ты все дальше уплываешь, уплываешь, как медуза на рассвете, ты же знаешь, ты все знаешь». Слова глупейшие, но музыка ничего, и я остаюсь на бревне слушать Сенины треки. Постепенно бутылка пустеет. Петр и Леонид куда-то пропадают. Илона ищет Леонида и звонит ему, но он не берет. Карабас засыпает на Сенином животе, а Сеня – на животе Ники. Амадей прыгает на велосипеде через костер, Тиша снимает и кричит каждый раз «И-го-го!».

Максим вежливо покачивается рядом с Тишей и заглядывает ему в телефон.

Я сижу на бревне и прутиком подталкиваю выпрыгнувшие из костра угольки обратно в огонь. Рядом со мной садится Варвара, молчит. Потом говорит немного заплетающимся языком:

– Знаешь, что я заметила?

Я вопросительно смотрю на нее.

– Я заметила, что самое плохое случается тогда, когда не ждешь, – продолжает Варвара. – А когда ждешь, оно не случается. Поэтому я каждое утро думаю о самом плохом, чтобы оно не случилось.

Она замолкает и смотрит в огонь остановившимся взглядом.

– И о чем ты думаешь? – спрашиваю я.

– Я думаю, – продолжает Варвара, пьяно колыхнувшись, – я думаю так: «Сегодня папа не умрет, сегодня мама не умрет, сегодня бабушка не умрет, сегодня Амадей не умрет, сегодня котя наш, Рыжик, не умрет, сегодня я не умру». Хочешь сушку?

* * *

Домой я сегодня ухожу раньше всех, если не считать исчезнувших неизвестно куда Петра и Леонида. Мне тоскливо, от водки меня подташнивает. Возле нашего дома я забираюсь в лопухи и сую два пальца в рот, но у меня не выходит, я сплевываю и бреду домой.

Утром вижу лежащую рядом Нику – мы спим вместе на большой кровати. Ника лежит лицом вверх, приоткрыв рот, и похрапывает. Вокруг глаз у нее расплылась тушь, как будто Ника измазалась золой костра. Я встаю, натягиваю купальник, спускаюсь по лестнице. В доме тихо, мама еще спит. Иду на реку, берег пустой, утром здесь редко кто купается. Выхожу на мостки, они заляпаны следами чьих-то грязных сапог или ботинок. «Здесь кого-то убили», – почему-то мелькает у меня в голове. Я отгоняю эту мысль как совершенно бессмысленную и ныряю в холодную воду.

Воскресенье, 17 июля

Мама на кухне жует бутерброд и натягивает пиджак.

– Ты опять? – спрашиваю. – Сегодня же воскресенье.

– Некоторые работают и по воскресеньям, – отвечает мама, стряхивая крошки с пиджака. – И собеседования проводят в воскресенье.

– Опять три? – говорю я.

– Нет, только одно, – неестественно веселым тоном отвечает мама, заваривая в кружке пакетик зеленого чая.

– И куда?

– В музей.

– Музей чего? – спрашиваю я.

– Ай! – вскрикивает мама. Она перелила кипятка, и на столе теперь лужа. – Музей какой-то хренотени, чего-чего! – восклицает она в сердцах.

Я беру тряпку и вытираю лужу.

– Спасибо, – бурчит мама. – Музей Москвы. Пиар-отдел. Пресс-релизы сочинять.

Я понятия не имею, нормальная это работа или не очень, поэтому решаю ничего не говорить, чтобы не нарваться на мамино раздражение. Молча делаю себе бутерброд и заливаю кипятком свой пакетик черного чая (зеленый терпеть не могу). Мама некоторое время молча прихлебывает из чашки и хмуро смотрит в одну точку. Потом встряхивает головой:

– Твоя Ника долго еще тут будет? – спрашивает она негромко.

Я теряюсь от этого вопроса и неуверенно отвечаю, что мы это еще не обсуждали.

– Она со мной даже не здоровается, – недовольно говорит мама.

– Не здоровается? – удивляюсь я.

Начинаю вспоминать, когда я последний раз видела маму и Нику здоровающихся друг с другом, и не могу вспомнить. Может, и не здоровается.

– Она тебя немного побаивается, – говорю я. – Вид у тебя иногда пугающий.

Последнюю фразу я произношу с улыбкой – это должна быть шутка. Но мама серьезно отвечает:

– Побаивается? И правильно делает. Она мне не нравится.

– Почему? – изумляюсь я. Вот еще новости, мы с Никой с первого класса дружим, мама знает ее сто лет.

– Она плебейка, понимаешь? – говорит мама и, допив чашку, ставит ее в раковину. – Все, я побежала. Люблю тебя.

Я слышу ее удаляющиеся шаги – по дорожке, у ворот, по гравию на улице. Потом шаги затихают, я сижу в тишине над своим черным чаем. Плебейка – это, кажется, означает, что человек невоспитанный и плохо образованный. Слово противное. Только противные люди такие слова про других говорят. А тут моя собственная мама. Ну и ну. И что с этим делать? Совершенно непонятно.

Я сижу, сижу, чай остыл. С чердака, облокотясь о перила, сползает Ника. Волосы у нее похожи на разворошенный стог сена. Вокруг глаз черные разводы.

– Енот! – восклицаю я и прыскаю со смеху.

– Чего? – устало переспрашивает Ника, потирая кулаками сморщенную мордочку.

– Ты енот, погляди на себя в зеркало!

Она подходит на неверных ногах к висящему на стене зеркалу, смотрит в него и начинает смеяться.

– Иди умойся, я пока чайник поставлю, – говорю я ей добродушно.

Про мамины слова я уже забыла.

* * *

Днем на реке вновь повернуться негде. Папам и мамам только завтра на работу, и они спешат накупаться до посинения вместе со своими мальками. Мы с Никой ныряем, но мало и вяло, нас обеих гнетет легкое похмелье. Приходит четверка рабочих и с ними долговязый Максим. Как и рабочие, плавок он не имеет, купается прямо в джинсовых шортах. Максим неловко разбегается и летит кривым солдатиком в воду, согнув острые колени и растопырив руки. Выныривает, широко разинув рот, и кричит в восторге Рустаму:

– Ледяная!

Рустам, близоруко щурясь, подходит к лесенке и спускает вниз одну ногу, нашаривая ступеньку.

Плавает Максим лучше, чем прыгает, – кролем, ровно и быстро, с сильными красивыми гребками.

– Ничего так, – замечает Ника.

Вылезши из воды, Максим направляется к нам, здоровается. Встает немного на расстоянии – вроде бы и не рядом, чтобы не навязываться, но достаточно близко, чтобы вступить в разговор, если мы пожелаем его начать.

– У тебя что, плавок нет? – начинаю я.

Максим переступает с ноги на ногу, перемещаясь таким образом немного ближе к нам:

– Есть, но они дебильные.

Мне нравится его честность – мог бы сказать, что забыл в Москве.

– А что это за история с номерами? – спрашивает Максим. – Сархад сегодня рассказал, я ничего не понял.

Переглянувшись, мы с Никой отступаем немного назад, подальше от купальщиков, и делаем Максиму знак, чтобы он попятился вместе с нами. Понизив голос, рассказываем ему о противозаконных занятиях Петра и Леонида. Максим удивленно присвистывает.

– С номерами, курами и холодильником я не понял, зачем это и для чего.

Что тут непонятного, думаю я, похулиганить можно без всяких «зачем» и «для чего», чаще всего так и происходит.

– Но с машиной, которая сюда приехала, это имеет смысл, – продолжает Максим.

Он вдруг трясет в воздухе пальцем и восклицает:

– У меня идея!

Мы не успеваем спросить, что за идея, – он срывается с места, бежит к мосткам и каракатицей бухается в воду. Вынырнув, двумя гребками возвращается, выскакивает на мостки и, лавируя между детьми и взрослыми, бежит к греющимся на солнце Рустаму и Сархаду. Обняв их за плечи, Максим что-то торопливо им говорит, они слушают, потом энергично кивают, и все трое быстрым шагом уходят с реки, крикнув Валере и Николаю, что скоро вернутся.

– Куда это они? – удивленно хмыкает Ника. – А он прикольный, скажи?

Я пожимаю плечами.

* * *

Рустам, Сархад и Максим возвращаются минут через двадцать. Максим и Сархад несут на плечах толстенную трубу – метра полтора длиной. Идущий впереди Рустам несет лопату и кувалду. С усилием сбросив трубу в крапиву, Сархад и Максим потирают плечи и обсуждают, кто будет копать первым. Максим настаивает, что он, с ним соглашаются.

Дети и взрослые окружают место действия и наблюдают, как Максим, Сархад и Рустам копают по очереди глубокую яму. Когда яма готова, рабочие ставят в нее трубу вертикально, бьют по ней кувалдой, а Максим говорит, обратившись к собравшимся:

– Надо накидать в трубу камней, чтобы она была тяжелая и ее никто не мог обратно выдернуть.

Собравшиеся смотрят на него с вежливым любопытством.

– Тут ниже по течению камни есть, – говорю я. – Там, где когда-то мельница была.

– Это где я рыбу ловлю? – спрашивает какой-то мальчик.

– Это где мелко, – отвечает мама-панк.

– Да, это там, – подтверждаю я.

– Это где я рыбу ловлю, – настаивает мальчик.

– В общем, кто хочет помочь, – громко говорит Максим, – несите камни!

Несколько детей, переговариваясь, трогаются с места. Мы с Никой, обменявшись кивками, идем следом. Дети бредут медленно и лениво, срывая травинки и засовывая их в рот.

– Ну вас совсем разморило! – восклицает Ника и, обогнав детей, вприпрыжку скачет по тропинке.

Мне неожиданно становится весело, и я тоже скачу вслед за ней.

Таскать камни оказалось делом не таким легким – труба была прямо-таки бездонная. Мы килограмм сто в нее накидали, прежде чем она заполнилась доверху. Максим бегал за камнями вместе с нами, а Рустам и Сархад еще и основание трубы обложили камнями, насыпали сверху земли и утрамбовали.

– Может, цемент? – предложили они.

– Если все же выкопают, зальем цементом, – сказал Максим. – Пока так.

Ника зашептала мне в ухо: «Сколько ему лет, не знаешь?» Я, уже порядком уставшая от возни с камнями, громко спросила:

– Сколько тебе лет?

Максим застеснялся и замахал руками туда-сюда, как на физре перед прыжком в длину.

– М-м, шестнадцать.

– Шестнадцать, – повернувшись к Нике, громко повторила я.

– Да ладно тебе, – со смущенным хихиканьем шепнула мне Ника.

Втрескалась она, что ли, в этого Максима? У нее Тиша есть.

– А весишь-то на все восемь, – говорю я Максиму и тут же об этом жалею.

У него недоуменно вытягивается лицо, цитату из «Карлсона» он явно не узнал.

– Nevermind, – устало машу я рукой. – Шутка не удалась.

– Ага, – говорит Максим, глядя на меня как на сумасшедшую. – Пойду искупаюсь.

Он идет к мосткам – не разбегается, а просто шагает по ним и, когда они кончаются, падает в реку. Я тоже иду купаться – надо смыть пот и пыль. Ника обгоняет меня и прыгает бомбочкой, чтобы как следует меня обрызгать.

– А что ты все время солдатиком? Умеешь головой вперед? – спрашиваю я Максима, когда он возвращается из заплыва и вылезает на мостки, где уже стоим мы с Никой.

Помявшись, он отвечает, что головой вперед не умеет.

– Хочешь, научу? – сразу оживляюсь я. Обожаю учить людей нырять. Правда, никто особо не рвется ко мне в ученики.

– Не, спасибо, – с опаской отвечает Максим.

– Это очень просто, – не отстаю я.

– Не-не, у меня проблема, – подняв ладони, говорит он. Как будто загораживается от меня.

Мы с Никой глядим на него и ждем, когда он расскажет, какая у него проблема. Максим с тоской смотрит на небо, потом решается и говорит негромко:

– Мне кажется, если я прыгну головой вперед, то разобью себе голову о твердую поверхность воды.

– Вода же не твердая, – начинаю я.

– Я знаю! – восклицает Максим. – Но мне все равно так кажется!

Не сговариваясь, мы с Никой упираемся ему в бока и с силой толкаем. Он с воплем летит в воду – не головой вниз, а раскорякой. Мы хохочем и прыгаем следом.

В воде мы все трое орем и брызгаемся, пока не выдыхаемся окончательно.

* * *

После обеда (подгоревшая гречка с брынзой, готовила Ника) мы обрезаем тую, которая непомерно разрослась и хочет занять пол-участка. Я орудую секатором, отчекрыживая ветки потоньше, а Ника отыскала в сарае ржавую пилу и елозит ею по толстым ветвям.

– Смотри-ка, – говорит Ника, отпилив одну ветку, – тут внутри домик можно сделать. Как у Тоторо.

Она вытаскивает отпиленную туеву лапу из гущи пушистых ветвей и отбрасывает в сторону. В образовавшуюся на этом месте дыру мы просовываем головы и вглядываемся в прохладный сумрак. Внутреннее пространство туи занято сухими тонкими веточками – они торчат во все направления.

– Мы их срежем и расчистим себе место, – предлагает Ника.

Я соглашаюсь, и мы с азартом начинаем кромсать тую. Приходит Варвара с пакетом оладий и садится на скамейку.

– Спасибо, но мы обедали только что, – я киваю на оладьи.

– Потом съедите, – безмятежно говорит Варвара. – Я вам пакет тут оставлю.

Понаблюдав немного за нашими усилиями, она начинает рассказывать новости: Петр и Леонид собрались сегодня на вечернюю рыбалку и позвали парней. Идут Амадей, Тиша, Сеня.

– А мне Тиша ничего не говорил! – С наигранным возмущением восклицает Ника, колотя пилой по крепкой ветке, которая никак не желает отпиливаться. – Вот я ему устрою!

– Телефон проверь, он тебе написал, – говорит Варвара.

– Некогда, – отмахивается Ника.

Варвара продолжает рассказывать: Карабас на рыбалку не идет, он сидит с Илоной дома, у нее депрессия, потому что Леонид ее бросил. Мы с Никой перестаем пилить и резать и переспрашиваем: как это бросил?

– Сегодня написал ей, – отвечает Варвара.

– Вот придурок, – фыркает Ника, опять вгрызаясь пилой в ветку. – Мне-то он хоть в глаза сказал, а тут даже подойти к Илонке побоялся. И что, она плачет?

Варвара пожимает плечами, потом встает, подходит к забору и кричит:

– Ка! Ра! Бас!

На крик из зарослей малины с той стороны забора появляется мать Илоны и Карабаса.

– Ой, здрасте, – хихикает Варвара. – А Кар… Лева дома?

– Здрасте, – с недовольным видом говорит мать. – Сейчас позову.

Она удаляется, через некоторое время из малины к забору выходит сам Карабас.

– Как там Илона? – спрашивает Варвара.

– Сериал какой-то смотрит, – отвечает Карабас. Он щурится, разглядывая нас с Никой, копошащихся в отдалении около туи, и, разглядев, радостно кричит нам:

– Привет!

– Привет! – кричу я в ответ, а Ника машет ему пилой.

Счастливый Карабас с улыбкой глядит на Нику и теребит свою рубашку.

– Что за сериал хоть? – спрашивает его Варвара. – Про любовь или про зомби?

– Про любовь.

– Тогда все плохо, – вздыхает Варвара. – Погоди минутку.

Она берет со скамейки пакет с оладьями и возвращается к забору.

– На вот, – и перекидывает пакет через забор. – Илонке передай, пусть с вареньем поест.

Карабас не успевает поймать пакет, тот падает в малину и лопается. Охнув, Карабас нагибается и пытается собрать рассыпавшиеся оладьи в порванный пакет, но тот расползается на куски. Тогда Карабас собирает полы своей рубашки в кулак и, как в подол платья, начинает складывать туда оладьи.

– Ничего, вкуснее будут, – философски замечает Варвара.

Карабас, красный как помидор, бормочет «пока» И уходит через малину к своему дому.

– Привет от нас Илоне передай! – кричу я.

Он что-то мычит в ответ, и больше его не слышно. Варвара возвращается к нам и продолжает свой рассказ: итак, вечером парни отправляются на рыбалку, Илона с Карабасом сидят дома, а она, Варвара, едет с рабочими Валерой и Николаем на дискотеку в Глубокое, потому что папа Варвары уехал в Москву и у рабочих сегодня выходной. Они хотят покататься по окрестностям.

– Поехали с нами, – предлагает Варвара. – Посмотрим, что там в Глубоком.

– А на чем поедем-то? – спрашиваю я.

Выясняется, что у Валеры с Николаем есть старая «Лада» с выпадающими стеклами.

– Мы ненадолго, вернемся рано, – обещает Варвара.

* * *

В назначенный час мы с Никой, от души накрашенные, в стираных шортах, стоим перед домом Варвары. Тут же стоит серая «Лада», понизу поеденная ржавчиной. Выходит веселый Валера и начинает объяснять, что Варвара немного ошиблась насчет стекол – они не выпадают, а западают внутрь, да и то только те, которые на дверях. С лобовым стеклом и задним все в порядке. От Валеры пахнет стиральным порошком и шампунем – видно, он, как и мы, помылся и надел сегодня чистые джинсы и майку. Выходит Николай, тоже благоухающий, а следом Варвара в платье-майке с принтом Nirvana и придушенным смайликом с глазами-крестиками и языком набекрень.

– О, кощейно, – одобрительно кивает Ника.

Где она это слово взяла, не знаю. Может, сама выдумала и теперь вставляет куда ни попадя.

Мы грузимся в невыносимо душную «Ладу», открываем окна. Стекла немедленно западают куда-то внутрь дверей, да так там и остаются.

– Фигня, все равно жарко, – говорит Валера и садится за руль.

Мы медленно катимся по гравийной дороге, выбираемся из дачного поселка, выруливаем на шоссе и разгоняемся.

Николай, сидящий рядом с Валерой, включает какой-то рок на белорусском, мы с Никой и Варварой на заднем сиденье начинаем подпрыгивать и хлопать в ладоши – не то чтобы мы были в таком восторге от музыки, но нам просто весело. Минут через пятнадцать въезжаем в Глубокое – большой поселок с железнодорожной станцией и клубом, в котором летом устраивают дискотеки.

Клуб когда-то назывался Домом культуры. Расположен он в дряхлом белом здании с четырьмя колоннами впереди и треугольным фронтоном, на котором висит облупленная пятиконечная звезда. Перед входом стоят осыпающиеся статуи мальчика и девочки. Девочка держит воздушного змея, мальчик поставил ногу на мяч. С лиц и конечностей мальчика и девочки отваливаются мелкие и крупные кусочки гипса, и кажется, что несчастные поражены какой-то страшной болезнью.

Внутри клуба темно, грохочет музыка, ослепляют лучи прожекторов. Слева – барная стойка, подсвеченная зеленым, справа – бильярдные столы, освещенные красным. Народу человек пятьдесят, все топчутся как козлята, а в центре танцуют две красивые девушки в коротких майках и с голыми загорелыми животами. Танцуют так умело и ловко, что мы с Никой и Варварой на несколько минут застываем и смотрим только на них. Валера и Николай покупают нам по коктейлю, а сами садятся у барной стойки и тянут пиво. После коктейлей мы все-таки идем танцевать – не зря же ехали.

Начинать всегда неловко, и мне, например, каждый раз надо наступить внутри себя на жирное щупальце страха, чтобы пуститься в пляс в клубе, когда вокруг куча людей.

Но мы с Никой и Варварой предусмотрительно становимся в кружок, чтобы для начала видеть только друг друга. Понемногу мы привыкаем и можем уже вертеть головами по сторонам, выискивая взглядом симпатичных парней (а вдруг они тут есть) и просто проверяя, кто и с каким выражением на нас смотрит. Смотрят на нас в основном только Валера и Николай, и то не всегда. Чаще они смотрят на тех двух красивых девушек. Но у девушек уже есть пара – двое накачанных, с бритыми затылками типов в футбольных майках. Через полчаса нам надоедает танцевать, мы выходим на улицу остыть – в клубе ужасно жарко. За нами выходят Валера и Николай, и мы решаем, что тут скукотища, лучше поехать к нам на реку и попить пива при луне.

По дороге на автозаправке покупаем пиво, чипсы и бутылку вина.

Когда мы подъезжаем к реке, воспитанные Валера и Николай оставляют машину на обочине (правда, подъехать к мосткам все равно не получилось бы, ведь там теперь стоит заградительный столб), и к берегу мы идем пешком.

– Йу-ху, давайте купаться! – орет Ника.

Купальников у нас с собой нет, поэтому Валера и Николай садятся на траву спиной к реке, чтобы ничего не увидеть. А мы раздеваемся и прыгаем в воду голые.

Когда плывешь ночью голым, и темная ласковая вода обнимает тебя целиком, и ты всем своим телом чувствуешь ее движение, легко поверить, что ты свободное сильное существо, равное рыбам, птицам и зверям.

Может быть, ты русалка или водяной. Но стоит вспомнить, что ты человек, как мерещатся чьи-то беспощадные голодные глаза в прибрежных зарослях и чудища в речной глубине.

Выскочив из воды и одевшись, мы получаем от Валеры и Николая по бутылке пива и начинаем приплясывать, чтобы согреться. Николай запускает на своем телефоне какие-то треки, Queen вперемежку с Rammstein. Потом мы ставим музыку все по очереди – по треку с каждого телефона, получается неплохо.

Мы пьем и танцуем еще и еще. А потом я почему-то лежу в траве лицом к лицу с усатым Николаем, он проводит рукой по моему плечу и боку, а я закрываю глаза и с удовольствием мычу. В этот момент в моей голове кто-то удивленно спрашивает: что это такое тут происходит и, главное, почему ты мычишь это кокетливо-безмозглое «м-м-м»? Ты же сроду так не мычала, даже когда был весомый повод. Я слышу этот голос и разделяю его недоумение и возмущение, но остановиться не могу – Николай гладит меня по боку, а я мычу. Больше между нами ничего не происходит – с добродушной улыбкой Николай переворачивается на спину, закинув руки за голову. Потом встает и уходит куда-то в кусты. Может, в туалет. Я поднимаюсь, иду к Нике и Варваре: они валяются на мостках. Валера сидит рядом, свесив босые ноги в воду. Я бужу Нику и Варвару, и мы решаем, что пора домой.

Возвращается Николай, мы все вместе собираем бутылки и пакеты из-под чипсов, идем к машине, заползаем в нее и едем к дачному поселку. И на въезде в него чуть не сбиваем Чубакку.

* * *

Чубакка, видно, решил, что у нас в поселке прекрасные условия для жизни. Все съестные припасы жителей, все их куры, все вывешенные сушиться на солнце воблы и выложенные размораживаться окорочка – к его, Чубакки, услугам. А за густой его шевелюрой мы с Никой и Сеней регулярно ухаживаем, как персональные парикмахеры.

В ту ночь Чубакка подрезал у кого-то курицу – может, у Каспаряна, может, у мрачного старика Иванова или у пенсионерки Малининой, всех куроводов не вспомнишь, – и, никем не замеченный и не преследуемый, неторопливо шел себе по дороге с курицей в зубах. Внезапно из-за поворота – р-р-р-р-р! гудение мотора! свет фар! И в задумавшегося о чем-то Чубакку чуть не въезжает серая «Лада». Пес в последнюю секунду успел рвануться под чей-то забор, а Валера в последнюю секунду успел крутануть руль и свернуть в лопухи. Из машины тут же вывалились мы с Никой и с воплями «Чуба! Чубакка!» побежали искать пса. За нами поковыляла сонная Варвара, а Валера и Николай заорали нам вслед: «Эй, вас домой везти?» Мы закричали вразнобой, что нет, не надо, мы сами дойдем. «Лада», постояв еще немного в лопухах, завелась, дала задний ход и, выехав на дорогу, медленно покатилась прочь.

– Чуба! Чуба! Миленький! – продолжала звать Ника под каждым забором.

Догнавшая нас Варвара спросила тяжело дыша:

– А зачем мы его сейчас ищем? Его что, задело?

– Нет вроде, – сказала я.

– У него надо курицу отобрать, – понизив голос, взволнованно объяснила Ника. – И хозяевам вернуть.

– Так она дохлая уже, – сказала Варвара. – Ты ей искусственное дыхание делать будешь?

Ника умолкла, напряженно раздумывая, как сделать курице искусственное дыхание, и мы с Варварой, глядя на ее серьезное лицо, расхохотались. Лязгнула калитка, на дорогу выпрыгнуло привидение в белой рубахе до пят.

– Что это за безобразие?! – закричало привидение тоненьким голосом. – Когда вы угомонитесь?

Это была старушка Елисеева. Пробормотав извинения, мы с Никой и Варварой ретировались за кусты ежевики.

– Пойдемте, девочки, спать, – рассудительно сказала Варвара, когда старушка Елисеева вернулась к себе на участок. – Не найдем мы его.

* * *

Лежа рядом с Никой на чердаке, я опять вспомнила дурацкое происшествие на реке с усатым Николаем. Мне стало противно. Я ворочалась, отгоняла комаров, и меня мучил стыд. Нике тоже не спалось – у нее после пива, вина и чипсов болел живот.

– Давай «Каренину» почитаем, – попросила она.

Я взяла книгу, стала листать, отыскивая, где мы остановились в прошлый раз. Про Анну и Вронского мне сейчас читать совсем не хочется – их история слишком больная и не сулит ничего хорошего. Про Кити, которая лечится на водах, тоже неохота – мне ее слишком жалко, Толстой сделал ее какой-то дурочкой.

Писатели-мужчины так мало в женщинах смыслят, особенно те, что из XIX века, беда просто.

Я начинаю читать про Константина Лёвина, как он решает начать косить вместе с мужиками. «Нужно физическое движенье, а то мой характер решительно портится». Читаю увлеченно, представляя себе и этот луг, и мужиков с косами, и самого Лёвина в мокрой от пота рубахе.

Что бы мне такое сделать, чтобы стать лучше? Еще какое-нибудь дерево в саду секатором обработать? Нет, этого мало.

Ника заснула, а я все читала, пока глаза не стали слипаться.

Понедельник, 18 июля

Меня будит треньканье телефона – Лусинэ прислала сообщение: «Как там Денис? Я помолилась». На всякий случай проверяю свой чат с Денисом – ничего. Он мои сообщения даже не видел, судя по всему. Значит, интернета у него все еще нет. «Не отвечает», – пишу я Лусинэ. «Молиться дальше?» – спрашивает она. «Давай», – соглашаюсь я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.