# Клюква со вкусом смерти

Наталья Хабибулина

Невероятное сплетение судеб… Лишь одна нечаянная встреча открывает тайны, скрытые в лесной глуши, на болотах, и страшные преступления военных времен вновь восстают из небытия…

«Мы все способны ошибаться,

Ошибками пленяя смерть»…


Постепенно забываются лица и голоса, но опять приходят картины прошлого:

Анфиса спит в спальне сестры Любы за такой же ситцевой занавеской, за которой спал сейчас её муж Гриша, только те цветочки ярче, крупнее. Ей тогда почему-то представлялся сарафан из такой ткани. Анфиса даже сестре сказала об этом, вызвав веселый смех Любы.

Раздается тихий стук в дверь – румыны уже месяц, как в городе, после десяти часов вечера объявлен комендантский час. Иногда наезжают и немцы – отбирают людей на работы.

Потом слышится тихий говорок: сестра шепчется с каким-то мужчиной. Слов не слышно, но в один момент Анфиса уловила приблизившиеся к занавеске шаги. Она прикрывает глаза и сквозь полусомкнутые ресницы видит, как невысокий мужчина отодвигает пальцами ситцевую ткань. Девушка успевает заметить перевязанное горло и бледное лицо человека с большими усами, едва различимое в темноте спальни.

Он что-то тихо с хрипотцой спрашивает, Люба так же тихо отвечает:

– Там сестра спит, приехала до войны в отпуск, эвакуироваться не успела.

Опять тихий вопрос, и ответ:

– Да, товарищ Горелов, она комсомолка, но о моей деятельности ничего не знает.

Дальнейший разговор становится совсем не слышным.


Незнакомец по фамилии Горелов приходил ещё дважды.

Анфиса всё так же лежала тихонько за ситцевой занавеской, прислушиваясь к тихим голосам сестры и припозднившегося гостя.

Девушку удивлял настойчивый вопрос мужчины о том, что известно гостье об антифашистской деятельности Любы.

То, что сестра состоит в подполье, Анфиса догадалась уже давно, хотела поговорить об этом с Любой, может быть, даже вступить в эту организацию, только сестра старательно уходила от подобных разговоров, оберегая Анфису от серьезного шага, о чем и говорила незнакомцу. Но тот повторял свой вопрос, будто забывал ответ.

Что-то в этом человеке настораживало девушку, но она не могла понять, что именно.

Самого незнакомца тогда Анфиса не видела, лишь слышала его хрипловатый голос: видимо, у того всё ещё болело горло.

Однажды она встретила у комендатуры какого-то человека с повязкой на шее. Тогда девушка догадалась, что это и был их ночной гость. Лицо мужчины показалось ей очень неприятным: он с каким-то подобострастием наклонялся к уху сидевшего в машине румынского офицера и что-то горячо шептал тому. Офицер откровенно морщился, но мужчину выслушивал. Анфиса сразу же рассказала об этом Любе, но та разом отмела все её подозрения, сказав, что Горелов возглавляет местную примарию, входящую в жудец – административную единицу, созданную румынами-оккупантами по согласованию с фашистами. И тихо добавила: «Так надо…». Анфиса догадалась, что хотела этим сказать сестра, так как и сама она работала буфетчицей в комендатуре. «По заданию», – понимала Анфиса, ведь не могла же комсомолка по своей прихоти ублажать врагов. Ей же Люба строго наказала поменьше появляться на улице, надевать платок, скрывая лицо, и платье похуже, чтобы не привлечь к себе внимания румынских солдат, чувствующих себя в Бессарабии, как дома. Да и то сказать: прошел лишь год до начала войны, как Молдавия стала советской республикой, поэтому многие жители городка относились к оккупантам не так радикально, как в других областях большой страны.

Вечером по улицам сновали жандармы. Проверяли светомаскировку, вылавливали прохожих, и всех «нарушителей» порядка тащили в полицию, где били до потери сознания.

Горелов же, как теперь понимала Анфиса, потому и мог приходить поздно вечером к Любе, что был наделен румынами властью, хотя и сам держал ответ перед префектом.

И всё же… Анфиса не могла отделаться от неприятного чувства, которое у неё вызывал Горелов… Было в нём что-то лживое, и девушка удивлялась близорукости своей сестры и её товарищей…


В один из вечеров Люба прибежала домой очень взволнованной.

На улице шел дождь. Девушка, сбросив мокрую одежду, вся дрожа от холода и волнения, схватила поданную сестрой кружку с горячим морковным (настоящий закончился) чаем и едва проговорила:

– Арестовали двоих наших ребят…

Анфиса, молча, смотрела на Любу, не зная, как себя вести и что сказать. Потом, собравшись с духом, проговорила:

– Возьми меня с собой, к своим товарищам. Люба! Я ведь комсомолка, почему мне надо прятаться от врагов, уходить от борьбы с ними? Разве я не смогла бы расклеивать листовки? Это ведь для вас тоже важно?

– Нет! Ты не представляешь, как это страшно! До истерики, до обморока! Тебе туда нельзя! Нет и ещё раз нет! – истово замотала головой сестра, роняя крупные слёзы и всё ещё дрожа.

– Но ведь ты можешь? Если даже и страшно!.. И другие могут!

– Молчи, молчи! Я хочу, чтобы ты жила, ради памяти родителей! И запомни: если вдруг со мной что-то случится, и сюда придут фашисты, не важно – немцы, румыны, прикинься дурочкой, слепой, глухой – кем угодно, но не признавайся в том, что тебе что-то известно обо мне. – Люба помолчала, потом тише добавила: – Как только у меня появится возможность, я отправлю тебя к партизанам. Они сумеют переправить тебя на Большую землю.

Анфиса чувствовала, что сейчас спорить с ней и что-либо доказывать бесполезно, но очень надеялась, что сама, в конце концов, сможет убедить Любу в своей правоте. И потому задала лишь один вопрос:

– Ваших ребят кто-то предал?

– Никто этого не знает, но когда они пошли на задание, их там уже ждали, – тяжело произнесла Люба.

– Это они взорвали станцию? – очень тихо спросила Анфиса.

– Нет, у них было другое задание. Взрыв организовали другие, может быть, партизаны.

Сестры некоторое время сидели, молча, думая каждая о своем.

– Люба, ты сказала, что отправишь меня к партизанам, как только появится возможность. Значит, её может и не быть?

Сестра внимательно посмотрела на девушку:

– И не надейся! Просто связь с партизанским отрядом у нас поддерживает лишь один человек. Для надёжности. Кто он, знает только наш командир. А если среди нас есть провокатор, то узнать о том, кто связник, я пока не могу.

– Вы кого-то подозреваете в предательстве?

– Если подозревать, то мы не сможем работать… Просто пытаемся понять, как получилось, что ребят взяли…

– Люба, скажи, а почему Горелов постоянно интересуется мной? Он боится?

– Мы все чего-то боимся… – задумчиво произнесла сестра. – Бедные ребята, как они сейчас там?..

– А если они не вынесут пыток и расскажут о вас?

– Не смей! Не смей так думать о людях, которых ты не знаешь! – Люба вскочила в возбуждении.

– Хорошо, хорошо! – успокоительно произнесла Анфиса и поспешила уйти спать, чтобы ненароком не расстроить сестру ещё больше.

В этот момент ей показалось, что за окном мелькнула какая-то тень.

Девушка вернулась в комнату и сказала об этом Любе. Та поспешила выключить свет и приложила палец к губам, но на улице было тихо, лишь где-то вдалеке раздавались одиночные выстрелы.

Больше до утра ничто не потревожило сестёр, но Анфиса долго ворочалась в постели и слышала, что Люба тоже не спит: на душе обоих было неспокойно.

Жить вместе им оставалось совсем немного.


– Взяли ещё двоих! – Анфиса услышала эти слова, произнесенные кем-то громким шепотом. Голос девушке был не знаком, и принадлежал молодому человеку.

– Как? Они не выполнили задание? – Люба почти кричала, но это был бесшумный крик, крик души, крик сердца…

– Дед передал… – дальнейшее Анфиса не могла расслышать, так как гость и сестра говорили совсем тихо, только изредка Люба всхлипывала, и незнакомый голос тихо успокаивал её.

Потом заговорили громче:

– Мне надо срочно отправить Анфису в лес! Поговори с Дедом, тебе он скажет, через кого можно это сделать. Я не могу рисковать её жизнью, она ничего не знает! Драгош, я прошу тебя, помоги мне!

– Хорошо, я постараюсь. А ты будь осторожней! – и опять стало тихо.

Анфисе почему-то показалось, что пауза в разговоре означала поцелуй, и ей вдруг стало невыносимо страшно за сестру, которая вот так, у края пропасти любила и была любима, боялась за неё, и, наверняка, за этого, невидимого девушкой, Драгоша.

Он же представлялся ей высоким черноволосым и очень добрым. И его Анфисе стало жаль до боли в сердце. Хотелось встать рядом с ними и быть такой же, как они…


– Анфиса! Анфиса! Быстро собирайся! – Люба тяжело дышала, лицо покрылось красными пятнами, руки дрожали.

Она накинула ничего не понимающей сестре на голову платок, сунула ей за пазуху документы, схватила за руку и потащила за собой. Остановившись у забора, выходившего на поле, она отодвинула доску и насильно впихнула в образовавшийся лаз Анфису:

– Беги до конца улицы к деду Захария, у него изба с зелеными наличниками и забор такой же! Беги, милая моя, беги! Скажешь ему: «Грибы оказались червивые, хочу набрать хороших». Он проводит тебя к партизанам. Передашь командиру, что Горелов, слышишь, Горелов – провокатор! Идут аресты! Взяли Деда – нашего командира!

– А ты? Люба, как же ты?! – Анфиса попыталась схватить сестру за руку, но та лишь досадливо оттолкнула её.

– Да беги же ты! Нельзя мне! – она бросилась обратно в дом.

Анфиса услышала треск мотоциклов и, уже не помня себя от страха, помчалась по тропинке к крайнему дому.

Дед Захария вышел ей навстречу, будто ждал.

Девушка, задыхаясь, повторила слова сестры и в изнеможении упала на ступеньку крыльца.

– Вставай, девонька! Не время рассиживаться! – Захария насильно потянул Анфису за руку. – В лес тебя проводит Заграй – он дорогу знает.

Дед тихонько свистнул и откуда-то из-за сарая выскочил огромный черный пёс.

Анфиса вскрикнула и попыталась спрятаться за деда, но он погладил девушку по плечу и сказал:

– Его не бойся, он теперь тебе за самого близкого друга. Заграй! К Тудору! – пёс остановился, внимательно посмотрел в глаза хозяина, развернулся и потрусил к лесу.

Захария прикоснулся губами к Анфисиному лбу, потом мягко отстранил её от себя и сказал:

– Беги!


В висках стучало молоточками: «Горелов, Горелов, Горелов…»

Пёс бежал, не оглядываясь, Анфиса едва поспевала за ним. Глаза заливали соленые слёзы и пот, а в висках всё стучало: «Горелов, Горелов, Горелов…» Во рту появился привкус крови. А пёс всё бежал и бежал, и пути этому не было конца…

Далеко позади остались звуки выстрелов: дед Захария не хотел сдаваться, его сожгли вместе с избой… Но об этом Анфиса узнала позже, от партизан, узнала, что и Любу вместе с Драгошем арестовали в её доме. Как их пытали, как разрывали их объятья под виселицей, как вешали растерзанные тела, рассказали местные жители.

А пёс всё бежал и бежал…

Споткнувшись об огромную корягу, девушка упала без сил и потеряла сознание. Она не видела и не чувствовала, как Заграй вернулся к ней и, облизывая грязное потное лицо, тихо поскуливал; как с наступлением ночи лёг рядом с ней, согревая худенькое человеческое тело своим тёплым собачьим…

Розовый рассвет коснулся лица Анфисы, она с трудом разлепила ресницы и увидела над собой озабоченные добрые глаза какого-то человека и услышала его голос:

– Ну, наконец-то, очнулась… Ребята, жива девчонка, жива…

Тогда она заплакала и тихо произнесла:

– Провокатор – Горелов… Всех арестовали… И Деда тоже… – и опять впала в забытье…

В партизанский лагерь её на руках принесли трое молодых парней.

А когда командир партизанского отряда Тудор Попеску, погладив Заграя, приказал: «Домой!», пёс лёг у его ног и тихо заскулил.

Мужчина сорвал с головы кепку и прикрыл ею глаза, из которых полились скупые слёзы.

– Отец…

Заграй остался в отряде – идти ему было некуда…


Именно эти события сорок первого года, случившиеся с молодой девушкой Анфисой Гребковой, через несколько лет послужили отправной точкой в раскрытии тяжких преступлений.

## Глава 1.

Очередной день подполковника начался со звонка Лопахина:

– Зайди, есть разговор.

– Был сегодня в прокуратуре. Письмо им пришло, довольно интересное. Хочу, чтобы ты его прочитал, вот, держи, – генерал вынул из папки лист, испещренный убористым мелким почерком. – Это копия. Потом обсудим.

В письме говорилось следующее:

«… Несколько месяцев назад ко мне приезжала моя двоюродная сестра Анфиса Гребкова. Она не так давно переехала к своему сожителю в деревню Потеряево. Там, по её словам, она встретила мужчину, похожего на одного провокатора, который во время войны в одном оккупированном городке в Молдавии, где в то время гостила у своей сестры Анфиса, выдал румынским захватчикам местных подпольщиков. Все они были арестованы и казнены. Среди них была и сестра Анфисы. Только Анфиса сказала мне, что не совсем уверена в том, что это именно тот самый человек, которого она подозревает, потому что лично с ним не была знакома, лишь видела иногда у сестры по ночам. Поэтому решила ещё за ним понаблюдать, а потом, если удостоверится в том, что права в своих подозрениях, сообщить в органы. Фамилию его она мне не назвала. Я ждал от неё писем, но она всё не писала. Я обеспокоился и послал ей письмо сам. Через некоторое время моё письмо вернулось с пометкой «Адресат выбыл». Я очень удивился и написал в сельсовет, где проживала Анфиса. Оттуда мне пришел ответ, что моя сестра «была найдена в лесу со следами насильственной смерти». Так было написано в том письме. Я обратился в следственные органы. Оттуда ответили, что, действительно, как установило следствие, убил её некий Михей Ботыжников. В сельсовете мне дали адрес сожителя моей сестры Григория. Тот написал, что этот убийца – душевнобольной человек. И, как я понял из того письма, он умер, не дожив до суда. Я не поверил в его виновность, поэтому пишу вам, так как почти уверен, что убил её именно тот человек, о котором она мне говорила. Прошу вас разобраться в этом деле. Сам я инвалид третьей группы – ходить не могу, передвигаюсь на инвалидной коляске. Ещё раз прошу вас – разберитесь, пожалуйста! Больше мне не к кому обратиться. Извините, если написал что-то не так. С уважением Арсений Хватов».

– Что скажешь? – Лопахин затушил недокуренную папиросу.

– Ну, что скажу? Разбираться с этим прокуратуре. По-моему, это надзорное дело. Мы-то тут причем? Почему письмо у вас? В прокуратуре работников не хватает? Или своим «хлебом» делятся?

– Ну-ну-ну, зачасти-ил… Речь-то в письме идёт не о каком-то воришке – о предателе. Сам знаешь, скольких мы за последние годы выявили, а сколько ещё живут под чужими именами… Как тараканы, расползлись по стране после войны, попрятались в норы И тут не исключено… – Лопахин протер вдруг вспотевший лоб большим платком. – Так что, нам придётся подключаться.

Дубовик внимательно посмотрел на него.

– Товарищ генерал?..

– Ну, да! Да! Послать могу только тебя! – Лопахин шумно выдохнул. – Первый секретарь Обкома Партии в курсе – прокурорские постарались. Ты ведь знаешь его! Он до дрожи боится скандалов, для него слова «государственный преступник» звучат, по меньшей мере, как приговор его собственной личности. А случись что! Все так и стараются подножку нам подставить! – он опять вздохнул. – Для тебя это – тьфу! Ты эти ребусы, как орехи, щёлкаешь, – генерал испытующе посмотрел на подполковника. – Я Первому пообещал поддержку от нас в этом деле.

– Та-ак! Значит, меня вы уже «сосватали»… – Дубовик побарабанил пальцами по столу. – Мне поручается колхозничков проверять на «вшивость»? А то дело, которым мы сейчас занимаемся, кто будет расследовать?

– Ну, предательство – это уж далеко не «вшивость»! Это уж ты повернул! Если такой преступник там, действительно, скрывается? – генерал хмуро сдвинул брови. – К этому надо отнестись со всей серьёзностью, не тебе мне говорить! Понимаю – для тебя мелковато. Но послать, кроме тебя, никого не могу. Тебе это на два дня работы. Так что, давай без этих своих… – он покрутил пальцами. – А дело никуда не денется!.. Снежков поработает! И… Между прочим, насколько я помню, ты просил отпуск! На неделю!

– А что, эта деревня находится на Черноморском побережье? – с иронией спросил Андрей Ефимович. – И избы санаторно-курортного типа? И в колодцах минеральная вода? И на улицах лечебная грязь?

– Тьфу ты!.. Завёлся!.. Умеешь ты уколоть! Понимаю я твой сарказм! Очень хорошо понимаю! Только и ты меня пойми! Кого я туда пошлю? В таком деле слишком много бывает нюансов, а в мелочах ты умеешь разбираться. Но, между прочим, там есть и некоторые плюсы, которые я могу тебе предложить. В этой деревне Потеряево, километрах в двух-трёх, на пасеке живёт один мой старинный друг, полковник в отставке, бывший артиллерист, Яков Харитонович Поленников со своей женой. У них большой дом, хозяйство, рядом лес, озеро – одним словом, сказка! Правда, сейчас весна, и все эти красоты пока скрыты, но летом!.. Так что, туда можно вернуться и потом, в июне-июле! А я уверен, что тебе понравится! А пока ознакомишься… Да, признаюсь, я со своими друзьями уже созвонился, они примут вас. Говорю «вас», потому что предлагаю тебе взять с собой Варвару. Всё-таки, отпуск… Ну, с нагрузкой, что поделаешь?.. Будешь спокойно работать, по себе знаю. И отдыхать… по мере возможности… И Варвара не будет скучать! Там такие пейзажи – только пиши! У Поленниковых дети выросли, разлетелись по свету, старики с удовольствием примут таких гостей.

– Ну, товарищ генерал, это грубый неприкрытый шантаж! – усмехнулся Дубовик. – Вы, как всегда, умеете «преподнести» задание так, что сам напросишься. Хотя ваши «плюсы» не так уж и соблазнительны! Видали места и интересней. Ну, да ладно. Приказ есть приказ, и обсуждать его я не имею права. Только вы ведь знаете, как я не люблю работать с прокурорскими! Это кость в горле! Мне нужен свой помощник.

– Да-да! Калошин посылает от себя Воронцова, это их участок. Парня ты знаешь, сам его хвалил. Ну, и местный участковый, мужик серьёзный, всю войну прошел. Да и Яков Харитонович не оставит без помощи. Есть в деревне и комсомольский актив, коммунисты – деревня большая. Устраивают такие кандидатуры?

– Ну, что ж, вполне! Троих достаточно, – удовлетворенно кивнул Дубовик. – Только было бы неплохо, если бы помощник прокурора немного задержался, – он вопросительно посмотрел на генерала, тот кивнул.

– Кстати, об истинном положении вещей знает только Поленников, для остальных – это просто проверка по письму Арсения Хватова, не удовлетворенного заключением следствия. И местное население, по словам моего друга, тоже такого же мнения о проведенном расследовании. Считают, что убил женщину кто-то другой. Слова «предатель», «провокатор» там не звучали, чтобы не вспугнуть преступника. Если, конечно, он там, действительно, есть. Всё понял?

–Так точно, товарищ генерал!

– Тогда – вперед! Кстати, расследование об убийстве Анфисы Гребковой вел твой вечный оппонент Моршанский. Он его и в архив отправил. А парня – в клинику для душевнобольных, но я так понял, что тот умер, почти сразу, как его арестовали. Созвонись с Моршанским, пусть введет тебя в курс дела.

– Ну, уж нет! Расследование начну с нуля, возьму только акт судмедэкспертизы. А вести дело по чужим ошибкам не хочу и не буду, – твердо произнес подполковник. – Тем более что Моршанский всегда в каждый протокол допроса привносит своё субъективное мнение, а мне нужна полная объективность.

– Тебе решать!

– Разрешите выполнять? – Андрей Ефимович поднялся.

– Действуй! Отдыхать не забывай!

– Отдых с расследованием совмещать не люблю. А потому – без обиды – отпуск потребую позже! И в полном объёме! Честь имею! – щелкнул каблуками на прощание Дубовик.

– Ну, что ты с ним будешь делать? – с легкой улыбкой произнес генерал в закрытую дверь и, вздохнув, добавил: – И не поспоришь ведь!


Весть о поездке в деревню Варя приняла с нескрываемой радостью.

Чемодан был собран моментально, что очень рассмешило Андрея Ефимовича.

– Да, Варька, видно ты и в самом деле засиделась в квартире! – он, смеясь, поднял жену на руки и закружил её по комнате.

– Я радуюсь тому, что буду рядом с тобой! – она обхватила его лицо своими маленькими мягкими ладошками и чмокнула мужа в нос.

– Обожаю тебя! – рядом с Варей Андрей чувствовал, как его сердце, буквально, оттаивает от жестоких реалий тяжелой оперативной работы.


На следующий день, дав последние указания капитану Ерохину и вернувшемуся с учебы лейтенанту Берзеню, Андрей Ефимович с женой отбыл в деревню Потеряево, прихватив с собой из Энска Костю Воронцова, который так же, как и Варя, был несказанно рад этой поездке.

Весна уже вступила в свои права.

Чтобы легче было проехать по раскисшим дорогам, пришлось оставить свою машину и позаимствовать в Энском отделении милиции простой и надежный «УАЗик», отличавшийся хорошей проходимостью. Благодаря этому, дорога, которая оказалась неожиданно неплохо укатанной, не заняла много времени, и уже к вечеру троица подъезжала к большому бревенчатому дому, в котором располагалось Правление колхоза «Красный коммунар».

На большое крыльцо с резными перилами, заслышав шум подъехавшей машины, вышел высокий мужчина в накинутом на плечи френче с орденскими планками. Левая сторона его лица была изрыта шрамами, но при этом не портила мужественного выражения, а левая рука, выглядывавшая из манжеты сорочки, была закована в черную перчатку.

Добрая улыбка, появившаяся на лице этого человека, сразу будто разгладила страшные рубцы и сделала лицо его симпатичным и даже приятным.

– Позвольте представиться – Денис Осипович Баташов, председатель здешнего колхоза. – Дубовик пожал протянутую мужчиной руку и назвал своих спутников. – Прошу в дом. Там я познакомлю вас с членами Правления, – Баташов махнул в сторону крыльца.

Пройдя через небольшой коридор, вошли в просторное помещение, чистое и теплое. В дальнем углу за высокой переборкой находился небольшой кабинет самого председателя, судя по количеству телефонов: один висел на стене, два стояли на большом столе. Несколько письменных столов располагались в разных углах комнаты с четырьмя окнами, на подоконниках стояли горшки с пышными геранями. Вдоль стен самодельные шкафы разных размеров с документами и книгами блестели чистыми стеклами дверец. Все стены были заклеены агитационными плакатами, а на центральной стене висел большой портрет товарища Хрущева. Под ним на тумбочке с красной скатертью стоял бюст Ленина. Довершала обстановку комнаты огромная беленая круглая печь. Пахло травой, по-видимому, от снопов каких-то зерновых культур, расставленных в углу, о которых, к вящему стыду приезжих, они ничего не знали.

– Гречиха, – сказал Баташов, с легкой улыбкой перехватив взгляды приезжих. – Урожай нынче был отменный, переходящее Красное Знамя получили, – он кивнул на шелковое полотнище, развернутое на стене рядом со снопами и бюстом.

С деревянного диванчика, стоящего возле печи, навстречу гостям поднялся крупный рыжий парень.

Мужчинам он пожал руки, представившись Гошей Мартьяновым.

– Наш комсомольский вожак, – добавил Баташов.

Парень зарделся, взглянув на Варю.

Познакомиться подошли ещё женщина-парторг, депутат Райсовета, как её представил Баташов, Надежда Терентьевна Ситникова и бухгалтер-счетовод Загоскин, человек со смешной лысиной, как у католического священника, и тонкими волосами вокруг неё, который представил себя сам, как «счетовод пожилой, но в работе деловой», чем вызвал улыбки приехавших.

– Иван Гаврилович у нас местный поэт, – пояснил Баташов, тоже улыбнувшись. – Он нам на все праздники стихи сочиняет, лозунги пишет.

– Фёдор Николаевич Бородулин, главный агроном, – представился ещё один мужчина, с пронзительным взглядом черных глаз и тонкими интеллигентскими усиками. По черным смоляным волосам его пролегала белая прядь седых волос.

Рукопожатие его было крепким, но рука заметно подрагивала, а ладонь была влажной.

Всё время он искоса наблюдал за приехавшими, не вступая в разговор.

В это время с улицы донёсся треск мотоцикла, на крыльце затопали, и в дом вошли двое: один в форме капитана милиции, седовласый рябой мужчина, второй, выглядывающий из-за его спины – лысоватый мужичок с лисьим носом.

– Кобяков, участковый, – представился капитан, крепко пожимая всем руки, – рад, рад, что приехали.

– Алексей Павлович, – председатель обратился к лысому мужичку, – а ты-то, зачем здесь? Рабочий день давно закончился. Разве дома дел мало? Это наш местный активист, Нигай, – пояснил он гостям.

– Я член правления, и имею все права! – засуетился мужчина. – Может, ко мне будут вопросы? – он обратился к Дубовику.

Тот с усмешкой покачал головой, заметив, как усмехнулся и Бородулин.

– Алексей Павлович, ты в своем уме? Люди только порог перешагнули, их надо устроить на ночлег, накормить, а уж когда задавать вопросы и кому, они решат и без нас! – Баташов досадливо отстранил Нигая от Дубовика. – Заместитель мой сейчас хворает – головные боли мучают, но, надеюсь, что скоро поправится.

Костю Воронцова решили определить на постой к бабе Дусе, местной знахарке, подполковник же, несмотря на сгустившуюся темноту, решил ехать сразу к Поленниковым.

Кобяков вызвался сопроводить их, отправившись впереди на мотоцикле, объяснив, что дорогу найти в темноте непросто.

## Глава 2.

За окнами было ещё темно, когда Варя проснулась. Подушка рядом была пустой, а за тонкими дверями слышались негромкие голоса и стук посуды. Запах свежеиспеченных блинов щекотал ноздри.

Варя потянулась, сладко зевнув, и бодро соскочила с кровати.

На большой кухне за столом, прикрытым цветистой клеёнкой, сидел сам хозяин дома, сухощавый жилистый мужчина в годах, и Андрей. Лидия Семеновна, полная симпатичная женщина, стояла у огромной печи, и наливала тесто в большую чугунную сковороду, ловко поворачивая её, а готовые блины подкладывая на блюдо, стоящее перед мужчинами, которые с удовольствием поедали творения хозяйки, макая их в густую деревенскую сметану.

– А вот и Варечка! Выспалась, милая? – голос женщины звучал мягко, по-матерински, глаза лучились теплотой, и вообще, вся она была очень домашней, ласковой. Варя улыбнулась ей в ответ.

Андрей тоже поприветствовал жену ласковыми словами, подшучивая над своей «соней».

Вчера вечером, едва познакомившись с хозяевами пасеки, поспешили лечь спать – Андрею не терпелось заняться делом с утра пораньше.

Закончив завтрак, он уехал в деревню, оставив Варю помогать Лидии Семеновне по хозяйству. С ним по своим делам поехал и Яков Харитонович. Отчитаться за продажу мёда, как он сам сказал.

Женщины, проводив мужчин, сели спокойно позавтракать и ближе познакомиться.


В отличие от них, Костя Воронцов до полуночи слушал свою хозяйку, бабу Дусю. Спать ему не хотелось, и после немудрящего, но сытного деревенского ужина, он стал расспрашивать старушку о делах деревенских.

Та с удовольствием поддержала разговор.

Выключив свет, старушка зажгла, по своему обычаю, керосиновую лампу.

В доме было тепло, за печкой «пел» сверчок, которого баба Дуся ласково называла Свирькой. На скамье у печки мурлыкал большой черно-белый кот, а у порога лежала беспородная собачонка, со сломанной лапкой, которую баба Дуся подобрала, по доброте душевной, на дороге и теперь лечила. Собачонка благодарными глазами смотрела на свою спасительницу и, позевывая, слушала разговор. На столе пыхтел пузатый самовар; колотый сахар и маковые булочки с вареньем казались Косте верхом сладкой радости, всё напоминало ему о его собственной бабушке, которой уже давно не было на этом свете, о её маленькой избушке в далёкой сибирской деревеньке, куда Костя с матерью уехали во время войны.

– Вы, милок, сюда, говорят, приехали найти настоящего убивца Анфиски Гребковой? – Костя замялся, не зная, как ответить: Андрей Ефимович сказал, что цель визита – проверка по убийству Гребковой. Это скрывать у них нет причин, да и в деревне, практически, нереально, лишь можно вызвать ненужные затруднения в расследовании. Предупредил так же, чтобы Воронцов слушал и фиксировал каждое слово, сказанное любым жителем деревни, будь то ребенок или седовласый старик. Но лишнего говорить не следовало.

– Ладно, можешь не отвечать, понимаю… Но если хочешь, я тебе кое-что расскажу, – баба Дуся налила Косте чай в большую кружку, – а ты пей, милок, пей, чай с травками, полезный, и слушай. Значит так, скажу тебе сразу, про это тебе поведают и другие: живет в нашем лесу лешак, и все думают, что он-то и убил Анфиску.

– Кто-кто? – Костя округлил глаза.

– Не перебивай, слушай! Потом спрашивать будешь, а то собьёшь меня с мысли. Началось это в далёкие-далёкие годы, в самом начале века. Было мне в то время шестнадцать лет, как и моим подружкам. Среди нас была Парашка, девка не красавица, но уж больно боевая, задорная. Леса наши знала, как свою улицу. По грибы ли, по ягоды мы только с ней ходили. Уведёт, бывало, нас за много вёрст от деревни, мы уж и трясёмся, и оглядываемся, а ей всё нипочем. Приведет в такое место, где и грибов наберем – не донести, и ягод полны лукошки, и спокойно идёт назад. Вроде место незнакомое, а глядь – среди деревьев наша деревенька вдруг покажется. – Баба Дуся шумно отхлебнула чай: – Простыл уже, подогреть надо бы… Так подробно рассказываю почему? Поймёшь, если дальше будешь слушать.

Старушка встала, нащипала лучины и разожгла заново самовар. Костя зевнул.

– В сон, никак, потянуло? Погоди, сейчас свеженького попьем – отпустит. Без чая в деревне вечер не вечер. Деды наши по нескольку самоваров выпивали. Мой чай и сон принесет чистый, и пробуждение будет лёгким. – Она села напротив Кости и, сложив руки на столе, продолжила: – Вот, значит, одним днём отправились мы с подружками по грибы, в то лето их было видимо-невидимо, и идти-то за ними далёко было без надобности, потому и бродили в ближнем лесу. А как домой засобирались, глядь, а Парашки-то нигде не видать! Аукались мы, аукались, да всё без ответа. Решили, что оставила она нас и домой ушла. Ну, повертелись мы, и тоже отправились по домам. А ввечеру прибегает мать Парашкина: где, дескать, девка моя? Тут уж перепугались мы не на шутку, ревём все, а дед Парашкин уже всех мужиков деревенских поднял. Взяли, значит, факелы – и в лес! Только ночь уж на дворе, оставили до утра. День искали, второй! Лес-то Парашка знала, как могла заплутать? А надо сказать, что в те времена на болоте, что к северу, проживал старик-отшельник. Безобидный был, никого не трогал, ни к кому не лез, один раз даже корову деревенскую спас, из болота вытащил и сам привел. Только не разговаривал ни с кем, и дорогу к себе в скит не открывал. Ходил по старинной гати, ещё нашими дедами проложенной. Только сгнила она уж к тому времени. А по сгнившей ходить опасно – чуть в сторону и – всё! А он проходил свободно. Чем жил, чем питался – одному Богу ведомо, но обиды от него не было. Вот он-то Парашку нашу и привел в деревню, не в себе она была. Старик только и вымолвил, что на болоте её нашел. Ну, ладно, в чувство мало-мальски привели, бабка моя, тоже знахарка была, осмотрела её, вроде не поврежденная нигде, только умишком-то ослабла девка. В лес уж больше с той поры не ходила, а только толстеть передом начала. И уж через время стало понятно, что ребёночка носит наша Парашка. Надо сказать, что бабы её не осуждали, поняли, что в лесу-то с ней несчастье приключилось. Видно, беглого какого-то встретила, или ещё кого, леса-то дремучие, нехоженые. Немало разбойников встречалось в те лета. Может и не один он был. Даже самому лешему бабки древние это приписывали – вольно всегда вела себя Парашка в лесу.

Баба Дуся подкрутила фитиль в лампе, налила бурлящего кипятка себе и гостю, сыпанула какой-то душистой травки и продолжила свой рассказ, который захватил Костю полностью, и он уже совсем забыл про сон.

– Ну, пришло время Парашке освободиться от бремени. А повитуха у нас в деревне в то время была уже стара и глуха, как тетерев. Да бабы и сами справлялись, у всех детей не по одному, научились принимать младенцев. А та всё одно – тащится, чтоб какой кусок заработать. Ну, сунулась она к Парашке, как у той схватки-то начались, только мать её, Марфа, повитуху-то с порога выгнала. А утром бабку нашли под их окном без языка.

– Как это? – Костя вытаращил глаза.

– Паралич её разбил, видать, с любопытства на завалинку залезла, оттуда и сверзнулась, головой ударилась и повредилась. Ну, грешная, месяц промаялась, да и отошла к Богу. А Парашка, то ли от родов, то ли ещё от чего, только совсем умом тронулась. Мать кричала, что ушла девка её в лес вместе с младенцем. Больше уж мы Парашки не видели никогда. Правда, потом мужики сказывали, будто на болотах мелькала какая-то баба, а она ли была, неизвестно.

– Так и что? А лешак-то где? – заерзал Костя, не понимая, к чему вела разговор хозяйка.

– Что вы, молодые, такие скорые! Ты слушай-слушай, я же теперь перехожу к самому главному. Ну, прошло, значит, время. Уж и царский режим закончился, революция прокатилась, война гражданская заканчивалась. Ну, время было голодное, в лесах кто только не бродил, всё подчистую подбирали, вот и наладились как-то ребятишки наши за клюквой на болота. Ушли, значит; среди них и мой сынок был. Только чувствую я неладное, душа болит, ноет, и соседка прибежала, говорит, дескать, как бы с ребятишками чего худого не случилось. А тут они бегут из лесу, орут не своими голосами: «Лешак! Лешак!» Пока в чувство их привели, рассказали они, что подошли к болоту, а там, как из-под земли появился страшный человек. Все твердили одно: зубы наружу, глаз навыкате, второго вовсе нет, такое чудище описывали, куда тебе! Поверили мы! Если б один говорил, а то вся ватага твердила. Мужики взяли колья и – в лес! Только никого тогда не нашли. Потом, уже году в тридцатом, приехали охотники сюда. При чинах – сразу видно, важные. Ну, наше начальство их пытались отговорить, да куда тебе, и слушать не стали, посмеялись только, а председателя за такие разговоры обещали наказать. Ну, вот значит… Впятером они и отправились в лес, а вернулись втроем через день, все в тине, грязные, один так и плакал даже, видно, со страху. Ничего не говоря, уехали тут же, а потом милиция приезжала, ходили в лес, искали тех, двоих, да только как найдёшь, если в болоте утопли? Да и не особо лезли милицейские в болота. Им и самим, видать, страшно было. А тем, видно, лешак встретился, а иначе, отчего бы убегать? Ну, прошло ещё сколько-то годов, отшельника тогда уж давно не было видно. Может, и помер к тому времени, только мужики сказывали, что следы чужие всё ещё встречались. Ну, и к болотам уж никто не приближался больше. А через некоторое время приехал к нам этот… вот скажи-ка, как назвать того, кто травками да букашками-то занимается?

– Биолог? Зоолог? – подсказал Костя.

– Вот-вот! Этот… генбарий собирал! – кивнула баба Дуся.

– Гербарий, – осторожно поправил её Воронцов.

– Ну, да! Листочки да цветочки наклеивал на бумагу, да мушек всяких пришпиливал. Собрался он, значит, в лес, а мужики ему говорят, дескать, лешак там ходит! Он тоже только посмеялся и айда в лес, на самые болота. Нашли его через несколько дней, у края трясины. Весь целёхонький, только мёртвый! Лицо перекошено! Видать, сердце-то от страха лопнуло! Вот так! Думаешь, на этом всё закончилось? Если не спишь, продолжу!

– Нет-нет, что вы! Какой тут сон! Это так интересно! – Костя подпер кулаком щёку и стал слушать дальше.

– А-а, я тебе что и говорю! Вот я сама травки-то собираю, везде приходится ходить, да только врать не стану, лешака своими глазами не видела. Да и к болоту, надо сказать, не приближаюсь. Ну, так вот! Незадолго до войны мужики наши отправились проверить покосы, это у дальнего озера. А болота – это на пути, обходить приходилось. Ну, пошли, значит… Это я тебе буду рассказывать, как они говорили. Пока шли, а дорога-то всё по лесу, вдоль болота, далёкая, притомились. Ну, и решили, понятное дело, отдохнуть. Перекусили и задремали под кустиком. Двое их было: Иван и Павел, братья. Вдруг сквозь дрёму один из них, Иван, услыхал, будто ветка треснула. Слушает – брат похрапывает. Снова задремал. Опять будто кто идет, тихо так ступает, осторожно. Иван-то брата толкает, а тот отмахнулся и снова – в храп. Ну, этот присел, и оглядываться стал, а как голову-то повернул к кустам, батюшки светы! – баба Дуся всплеснула руками, – стоит за кустами кто-то в балахоне с капюшоном, надвинутом на глаза, лицо, что твоя стенка: белая-белая, а на нем вместо глаз одни черные щёлки, вместо носа – две дыры, а рот – щель широкая. Руку, значит, этот леший поднял, а пальцы скрюченные черные и когти, как у ворона, и так пальцем погрозил! Заорал Иван-то не своим голосом, а тот только хрипло так зарычал и – шасть в чащу, как его и не бывало! Иван побелел, а Павел-то, надо сказать, к тому времени уж очнулся и видел, как лешак этот убегал. Подхватились и мужики! Как домой добрались, едва помнят, и Иван-то с тех пор так и заикается. Пока слово скажет!.. Поверили тогда все, что есть кто-то, до сей поры, на болотах. Даже огоньки видели, мелькали там! И звуки стра-ашные такие доносились! Совсем бы в лес не ходили, да как жить без него-то?

– Больше никто не видел его, лешего этого? – с интересом спросил Костя.

– В лицо-то так близко – нет, а издалека видели и до войны, и после. И глуховчане видели – на болота-то за клюквой все ходили. Так тоже страху на них нагонял!.. Только описывали по-разному. Раньше, значит, как одноглазого, с зубами наружу! Это мой сын с ребятишками так говорили. А потом уже вроде: лицо белое, с черными дырами, это, как братья Черемисины увидели. Трудно решить, кто правду говорил! Да и то сказать: от страха-то, что только не покажется! – баба Дуся коротко перекрестилась. – А вот теперь расскажу тебе про убийство Анфиски. Или спать будешь? Пора, наверное, уже – глаза-то вон у тебя как прикрываются.

– Да, лучше лягу. Завтра много работы, надо выспаться! – Костя широко зевнул.

– Ну, хорошо! Завтра и договорим! Отдыхай, милок! – баба Дуся подтолкнула его к кровати за занавеской. – Утром разбужу! Спи спокойно! – и перекрестила.


– Кто первым обнаружил труп Гребковой? – Дубовик расположился за столом участкового в его небольшом кабинете в Правлении колхоза.

– Если не считать покойного Ботыжникова, то Надежда Терентьевна, – Кобяков открыл форточку, впуская свежий воздух в прокуренное помещение.

– А-а, это та, что… парторг?

– Она самая, они с Анфисой дружили последнее время, – кивнул участковый, – будете допрашивать её?

– Да, Степан Спиридонович, в первую очередь.


Ситникова держалась очень просто, о том, что произошло, рассказывала подробно, без нервозности, объяснив, что она уже успокоилась после смерти подруги, ведь прошло больше пяти месяцев с того памятного дня, хотя картина прошлого иногда будоражила мысли женщины.


Гриша болел уже целую неделю: простудился прошлой осенью на охоте, с той поры его всё чаще мучил кашель, и поднималась температура. Районный врач признал хронический бронхит и посоветовал беречься, но стоило Григорию почувствовать себя лучше, как он тут же забывал обо всех предписаниях врача, пока организм снова не давал сбой.

Анфиса, прибежав вечером домой из пекарни, где работала, и едва сбросив пальто, принялась топить печь. Дом хоть и не успел за день выстыть, но Гриша из-за болезни сильно мёрз. Приготовив ужин и согрев молоко, она накормила мужа и присела рядом с ним.

– Завтра пойду к Поленниковым за прополисом. Баба Дуся сделает тебе лекарство.

– Всё-таки ты обратилась к этой знахарке! – вскипел Григорий, заходясь в кашле. – Ты забыла, что она угробила моего брата?

– Я всё помню, только не она его угробила, а он сам себя обрек на смерть водкой. Ты лучше вспомни, скольких она спасла! И не отказывайся от её помощи, мёд – это всегда лекарство! Ну, добавит травок каких-то, я сама попробую, чтобы ты не сомневался. Лекарства тебе всё равно не помогают. – Женщина поправила мужу одеяло. – Отдыхай! А у меня ещё домашняя работа есть, лягу позже, – Анфиса задернула занавеску, отделяющую их кровать от комнаты, и взялась за свои дела.

В сенях послышались шаркающие шаги – пришла свекровь.

Женщины сели ужинать.

– Ты, Фиса, последнее время, что-то задумчивая стала, рассеянная, – посетовала свекровь невестке. – Аль что случилось? За Гришку переживаешь?

Анфиса ушла от ответа, лишь сказала женщине о том, что собирается за прополисом, чтобы сделать лекарство для мужа. Свекровь согласилась с ней.

– Пусть лечит Дуся, мед вреда не принесет. А что Гришка против старухи – убеди его, уговори.

Свекровь, разговаривая с невесткой, внимательно поглядывала на неё. Та, перехватив проницательный взгляд женщины, вдруг спросила:

– Мама, а вы не знаете такого… Горелова?

– Это кто ж такой? А? – свекровь подозрительно прищурила глаза.

– Ой, да вы не то подумали! – раздраженно махнула рукой Анфиса. – Жили здесь такие?

– Не помню такой фамилии, – помотала головой свекровь. – Чего это ты про них заговорила? Кто такие?

– Не знаю… Пока не знаю… – задумчиво ответила Анфиса.

– Об этом мучаешься? Расскажи, не таись, – свекровь погладила невестку по плечу.

– Расскажу, только не сейчас…

– А к участковому-то тогда не за тем ли спешила? – опять приступила было с вопросом свекровь, вспомнив один случай.

– Не спрашивайте, сказала же, расскажу, как сама всё решу…

– Ой, Фисушка, не допусти до беды! Сама не хочешь, может быть, я схожу к Спиридонычу-то, спрошу про этих Гореловых, что ли?

– И не думайте даже! – Анфиса нахмурилась. – Можно добрых людей оклеветать. Я сама обо всём позабочусь!

На том их разговор тогда и закончился.


Сна не было. Анфиса крутилась на постели, прислушиваясь к тяжелому с посвистом дыханию мужа за занавеской.

Опять приходили картины прошлого: цветистая занавеска с крупными цветами, смех Любы, хриплый голос Горелова…

«Ну почему, почему тогда никто не понял, не распознал в нем врага?..» – бесконечный вопрос, мучавший её и остающийся без ответа, вызывал бесплотные тени ушедших родных ей людей…

Утром Анфиса засобиралась к Поленниковым.

Муж ещё спал, свекровь хозяйничала возле плиты.

– Медку-то тоже возьми. Чего зря ноги тереть, раз за разом бегать!.. Да не скаредничай, побольше бери, совсем Гриша-то расхворался. – Старуха достала из платочка деньги: – Возьми, свои не трать, пригодятся.

Анфиса кивнула.

– Ночь-то опять не спала, сердешная? – ласково заглянула ей в глаза свекровь. – Рассказала бы, Фисушка, может я чем помогла бы… – опять подступила она к невестке, беря ту за руку.

– Расскажу, мама, расскажу, дайте самой кое в чем разобраться, – женщина раздраженно выдернула руку, накинула платок, надела фуфайку – день выдался по-осеннему холодным, а дорога была неблизкой. Какой ещё сюрприз за целый день преподнесёт погода?

Забежав к Надежде за кувшинчиком и деньгами, чтобы купить мед и ей, Анфиса споро пошла по дороге к лесу, где располагалась колхозная пасека.

У края леса она услышала шаги.

Следом за ней спешил Михей Ботыжников.

Анфиса приостановилась, поджидая паренька, тот весело замахал руками, приветствуя, и пошел рядом с женщиной, пытаясь идти с ней в ногу.

Всю дорогу женщина думала о своем: «Не может быть, чтобы я ошиблась. Он видел, как я на него смотрела и испугался… Да-да, испугался. А если всё-таки ошиблась? Но ведь испугался же! Как бы узнать, когда он приехал сюда? Если это Горелов, значит, должен был приехать после войны… Но фамилия другая. Или это его настоящая? Что-то запуталась я совсем! Бросить всё? А как же Люба, её жених, Дед?»

Так, в тяжёлых раздумьях она вместе с пареньком дошла до пасеки.


– Значит, вы сами видели, как Ботыжников присоединился к Анфисе и пошел рядом с ней? – спросил Дубовик Надежду Терентьевну.

– Видела, и спокойно вернулась в дом, так как знала, что этот паренек ничего ей плохого не сделает, а вдвоем идти всё же безопасней, но видать, ошиблась… – она вздохнула.

– Вы говорите о безопасности, а что были причины чего-то опасаться? – Андрей Ефимович был уже посвящен Воронцовым в суть рассказов бабы Дуси, да и Поленников кое-что добавил, но Ситниковой он об этом предпочел не говорить, чтобы её рассказ был без предвзятости.

Женщина замялась:

– Да, знаете, у нас тут такие страсти кипят вокруг леса и болот, – она стеснительно кашлянула в ладошку. – Правда, не все верят…

– «Верят» во что?

– Мне даже неудобно об этом рассказывать, – Надежда Терентьевна в замешательстве посмотрела на Дубовика. – Я всё же коммунистка, глава местной партийной организации, и передавать слухи и россказни местных жителей о каком-то… лешаке мне просто не к лицу и не по чину.

– Давайте без этой партийной «куртуазности», – поморщился подполковник. – Ведь в мыслях вы эти слухи держите, что стоит передать их словами? Ваша оценка здесь даже и не требуется, в этом мы разберемся сами.

Женщина смущенно зарделась и, извинившись, рассказала всё то же, о чем поведала Воронцову баба Дуся.

– Ну, в лешаков мы не верим, а, значит, надо полагать, что это был и есть обыкновенный гомо сапиенс, которого мы обязательно отыщем, – Дубовик похлопал ладонью по столу. – Что же было дальше?

– Ну, день я провела в заботах, а к вечеру забеспокоилась – Фисе пора было уже вернуться. Несколько раз выходила на дорогу – не видать, а тут и свекровь её пришла, спросила, не у меня ли она. Тут уж я, честно сказать, совсем забеспокоилась, позвала своего племянника, и мы с ним пошли навстречу Фисе. Там, где тропинка поворачивает, мы и увидели… Сначала Михея, а потом и её, бедняжку… – Надежда Терентьевна замолчала.

– А вот теперь, пожалуйста, подробно: как стоял Михей, какова была его реакция на ваше появление, как лежала Анфиса, в общем, всё, что вы запомнили.


Анфиса с Михеем подошли к воротам пасеки. На крыльцо, заслышав лай собак, вышла хозяйка – Лидия Семеновна. Закрыв лохматых охранников, пригласила гостей в дом.

Михей замотал головой, показывая, что пойдёт гулять. Лидия Семёновна вынесла ему большую краюху хлеба, намазанную медом. Парень загыкал, взял кусок и отправился в лес.

– Дождись меня, Михей, далеко не уходи, вернёмся вместе! – крикнула Анфиса. В лесу она чувствовала себя не очень уютно, особенно последнее время. Как назло, на ум беспрестанно лезли мысли о каком-то шатающемся по лесу и болоту неизвестном человеке, о котором постоянно ходили страшные слухи и рассказы местных жителей. Да и своё открытие было малоприятным, заставляя шарахаться от каждого куста.

Михей закивал головой и помахал рукой в направлении деревни.

Анфису хозяева усадили с собой обедать.

Лидия Семеновна во время обеда участливо расспрашивала о здоровье Гриши. Поговорили и о делах колхозных.

– Яков Харитонович, вы ведь бывший военный? – вдруг спросила Анфиса.

– Да-а, – с удивлением протянул Поленников. – А у вас какой-то вопрос ко мне? По этой части?

– Я пока не знаю, но если что… – Анфиса замялась, решая, как ответить на вопросы хозяина.

– Если вам нужна какая-то помощь – обращайтесь! Может быть, что-то по юридической части? Какая-нибудь консультация? – продолжал допытываться Яков Харитонович.

– Нет-нет, ничего, это я просто так… – женщина покраснела под пристальным взглядом Поленникова.

– Ну, смотри, Анфиса, если что, я всегда рад помочь! – хозяин решил больше не мучить женщину расспросами, предоставив ей возможность самой решить, что делать.

Сразу после обеда Анфиса отправилась домой.

Яков Харитонович вызвался было её проводить, но она сказала, что её поджидает Михей.

– Ну, он не особо смелый охранник, – помотал головой Поленников. – Сами знаете, какой у нас лес – неспокойно там. Хоть и не во все верится, а всё же игнорировать нельзя. В каждой байке есть капля правды, так что – смотри! – он открыл калитку.

Анфиса, замешкавшись, повернулась к Поленникову:

– Вы не знаете такого… Горелова? Не слышали о таком человеке?

Яков Харитонович с удивлением посмотрел на неё, пожал плечами:

– Фамилия распространенная, но среди моих знакомых таких нет. Кто такой?

Но Анфиса лишь пробормотала что-то и заспешила по тропинке в лес, махнув не прощание рукой.

Оглядываясь по сторонам, она надеялась увидеть Михея, но тот, как в воду канул.

Вдалеке уже показались избы деревни, когда сзади послышались быстрые шаги.

«Ну, наконец-то!» – с облегчением подумала Анфиса и оглянулась и, вздрогнув, стараясь сохранить спокойствие, произнесла:

– А, это вы?

– Кого-то другого ждала? – голос подошедшего мужчины был вкрадчив. – Скажи-ка, Анфиса, чего это ты за мной следишь?

Женщина вдруг почувствовала страшную злость и ненависть к этому человеку и, сама не понимая, почему, вдруг выкрикнула:

– Я знаю, кто вы на самом деле! Я знаю, что вы совершили! Вы Иуда! Я всё-всё про вас знаю! Вы должны пойти в милицию и сознаться! – её вдруг начало трясти от страха и возбуждения.

– Ты что такое говоришь!? Что это я совершил? Ты хочешь сказать, что я преступник? Это поклёп! А за клевету можно и!.. – прикрикнул мужчина, погрозив пальцем, но слова его прозвучали настолько фальшиво, что Анфиса уже не сомневалась в своей правоте, и на миг пожалела, что так неосмотрительно выдала себя.

– Я очень хорошо вас видела и запомнила! – страх всё больше окутывал её, но она не понимала, почему продолжала свои обличительные речи. – Я не знаю, под своей ли вы фамилией живёте, но это быстро проверят в органах.

Мужчина громко засмеялся:

– Под своей, под своей! А знаешь, я верю, что ты могла меня видеть и запомнить. То-то ты мне кого-то напомнила… Но тебе будет трудно что-то доказать! Да и времени уже сколько прошло! Скажут: перепутала ты что-то!

– Я постараюсь доказать, кто вы!.. – слёзы злости и страха лились у неё из глаз.

– Да? Ну, что ж… Если ты знаешь, кто я, тогда должна знать и то, что я за хорошую сытную жизнь угробил своих товарищей! Ты не боишься, что тебя может постигнуть такая же участь? А ведь ты не оставила мне сейчас выбора… – он наклонился и поднял с земли суковатую палку, взвешивая её в руке.

Анфиса затряслась всем телом:

– Со мной Михей, вы не посмеете!.. Не посмеете!

– Михей? Где он? Михей, ау-у-у! – мужчина издевательски засмеялся. – Хорош охранник, скрылся, оставил тебя одну! Ай-я-яй! Нехорошо! – Он вдруг показал рукой за спину Анфисы: – А, вот и он! Спаситель твой!

Анфиса всем телом повернулась, почувствовав животную радость от незапного спасения, успела даже увидеть далеко за деревьями силуэт паренька, но страшный удар раскроил ей голову, погасив последние обрывки сознания.


– Михей был очень напуган, сначала он громко мычал и тряс окровавленной палкой и тыкал ею в лес. – Надежда Терентьевна с трудом проглотила ком в горле. – Анфиса лежала на спине, подогнув одну ногу, а руки – вот так! – она показала, как они были раскинуты. – Мертвая…

– Вы уверены, что к тому времени она, действительно, была мертва?

– У неё глаза были открыты. Я ей их сама закрыла, – женщина помотала головой, как бы отгоняя от себя тяжелые воспоминания. – Много крови из-под головы… Тут же отправила племянника за Кобяковым, а сама с Михеем осталась там.

– Как дальше вел себя парень?

– Напуган он был, напуган! Но не потому, что сделал это сам, и я его застала, а потому, что увидел смерть! Для него это был шок! Бедный парнишка!

– А теперь, Надежда Терентьевна, – Дубовик положил руки на стол и прихлопывал пальцами рук друг о друга, – вы должны совершенно четко сказать мне, каким вы видели этого парня – объективно.

– Не мог он этого сделать! – с жаром воскликнула женщина. – Он очень добрый!

– Вы меня не поняли, – стараясь говорить спокойно, пояснил подполковник. – Это как раз ваше субъективное мнение. Отнеситесь к парню без симпатий или антипатий, просто посмотрите на него взглядом стороннего наблюдателя. Понимаю, что это не так просто, но всё же попытайтесь! Взгляните, например, на это дерево, – Дубовик показал на окно, за которым раскачивалась осина с остатками прошлогодних желтых листьев, даже почки на ней ещё не проснулись. – Что вы можете сказать о нем?

Надежда Терентьевна с удивлением посмотрела на Андрея Ефимовича, но поспешила ответить:

– Старое, кривое, с пожухлой листвой, без почек… – она пожала плечами.

– Вот видите, вы ведь не стали говорить о нем, что оно больное, страдающее, погибающее, что ему плохо под холодным весенним ветром, – Дубовик улыбнулся. – Вы меня поняли?

– Да-да, конечно! – кивнула женщина. – Когда я поднялась, Михей брезгливо отбросил палку, показал мне на кровь на руках, замотал головой, что, дескать, это не он. И так закачался, что, вроде, тоже испугался. Заглядывал мне в глаза. Просто, будто спрашивал: что это такое? Но на мертвую Анфису смотрел без страха. Я плакала, он лишь качал головой с жалостью.

– Вот! Вы молодец! Ответили на мой вопрос! Что происходило дальше?

– Кобяков с председателем приехали на мотоцикле, меня сразу отправили домой. Потом я узнала, что Михея арестовали. Но он умер…

– Об этом не надо! Участковый сам отчитается! А вы можете идти! Что-то вспомните – милости прошу в этот кабинет! – Дубовик пожал руку женщине и проводил её до двери.


Михея Кобяков поместил в небольшую комнатку рядом со своим кабинетом. Туда иногда приходилось устраивать местных буянов. До настоящих преступлений дело в деревне пока не доходило.

Степан Спиридонович понимал, что парня лучше отпустить домой, но следователь Моршанский по телефону распорядился оставить его под замком до приезда опергруппы.

Кобяков пустил к парню мать, которая принесла ужин Михею, разрешил ей побыть с ним, объяснив всю ситуацию. Женщина поплакала, но согласилась, так как понимала, что участковый не волен поступать по своему усмотрению.

Когда Михей устроился на широкой скамье с раскинутым на ней старым матрацем, Кобяков вышел и накинул на дужку замок, но, подумав, тут же снял его, махнув рукой: «Никуда он не денется!». Сам отправился к себе в кабинет, где прилег на деревянном диванчике.

Тело Анфисы после осмотра фельдшером поместили в старом погребе на краю села. Голова женщины была буквально расколота пополам сокрушительным ударом.

Кобяков, ворочаясь на жестких стульях, думал о том, какой невероятной силы должен был быть этот удар, и мог ли Михей, этот добродушный парень, сотворить такое?

Степана Спиридоновича мучили мысли о том, что он поступил не совсем верно, сообщив Моршанскому, что Михей оказался рядом с трупом с палкой в руке. Следователь – человек чужой, в невиновность парня не поверит, тогда что может ожидать этого больного человека? Ну, понятно, что до суда дело не дойдет, но вот психиатрической клиники ему не избежать. Тогда, как долго сможет он выдержать все тяготы содержания в лечебнице для подобных больных людей?

Потом решил, что утро вечера мудреней, да и кроме Моршанского найдутся люди, которые смогут помочь парню, и при удачном раскладе он останется в деревне под надзором самого Кобякова.

Утром Степан Спиридонович вывел Михея на улицу, разрешил ему погулять, потом пришла мать, принеся сыну молоко и хлеб.

К приезду следователя и районного оперуполномоченного Ботыжников был водворен на прежнее место и заперт под замок.

Моршанский со своим помощником проехали в лес к месту убийства Анфисы, но пробыли там недолго: ночью прошел дождь, никаких следов не осталось, да и вечером найти ничего не удалось. Моховая подушка надёжно скрывала их, если они и были.

На Михея Моршанский едва взглянул, брезгливо скривив губы.

Кобяков обстоятельно доложил всё следователю, попытавшись вставить своё слово в защиту Михея, но Моршанский, лишь поморщившись, отмахнулся:

– Оставьте свои адвокатские речи! Откуда вы можете знать, что происходит в голове психически больного человека? Приедет специалист и разберётся. А пока… Для меня совершенно ясно: Ботыжников убил Гребкову. Жаль, что он не сможет понести настоящего наказания, оставив детей без матери, но ничего, в клинике тоже не сахар, пусть почувствует, почем фунт лиха.

Кобякова привели в шок эти циничные слова человека, наделенного немалыми полномочиями. Что тогда говорить о здоровых людях, случайно попавших в передрягу? Как тогда он относился к ним?

Всё же не оставляя попыток заступиться за больного парня, Степан Спиридонович высказал мнение, что убить мог человек, о котором уже давно ходили слухи, якобы он скрывается на болоте, или кто-то из своих, из деревенских.

Услышав подобное, Моршанский, буквально, поднял Кобякова на смех и посоветовал молчать о подобных бреднях.

Наскоро допросив нескольких свидетелей и убедившись в правильности своих выводов по их показаниям, следователь отбыл в Энск, где в то время расследовалось страшное преступление по убийству профессора Полежаева.

Во вторую ночь Кобяков решил было отправить Михея домой до приезда специалиста. Парня должны были отвезти на судебно-психиатрическую экспертизу. Но вдруг он подумал, что уверен в невиновности Ботыжникова, и, по словам Ситниковой, Михей показывал палкой в лес. Значит, убийца мог туда уйти, и парень его видел. А, следовательно?.. Тот человек постарается убрать свидетеля. Пусть Михей и не разговаривает, а только мычит, но указать на преступника вполне в состоянии! Значит, ему лучше остаться под замком.

Степан Спиридонович, как мог, объяснил парню, что закроет его на ночь на замок, а сам пойдет домой. Всё необходимое для ночлега он оставил в каморке.

Промаявшись всю ночь в думах о случившемся, Кобяков рано утром, едва рассвело, пошел в Правление.

Михея он увидел, сидящим в углу с широко открытыми глазами с гримасой ужаса на лице. Степан Спиридонович кинулся к нему, думая, что тот просто присел, спрятавшись за лавкой, но вдруг понял, что парень мертв. Чего же он так сильно испугался?..


– Что послужило причиной смерти? – спросил Дубовик, когда Кобяков закончил свой рассказ.

– Разрыв сердца, – тяжело выдавил из себя участковый. – И виноватым в его смерти считаю себя!

– А я нахожу ваши действия совершенно правильными, и подобные обвинения необоснованными. Другой вопрос, кто или что его так напугало? И каким образом? Давайте разбираться. Вопрос первый: дверь была заперта надёжно?

– Да, я сам покупал новый замок! Чтобы вскрыть такой – надо повозиться! Да и не тронут он был.

– Так, значит, дверь исключается, – удовлетворенно кивнул подполковник. – Вопрос второй: окно в комнате есть? И какое? Решетки?

– Да вы можете посмотреть сами, там маленькое незарешеченное оконце. В такое и ребенок не пролезет!

– Посмотрю обязательно, но чуть позже. Скажите, а если кто-то пожелает увидеться с арестованным, это возможно сделать через такое окно?

– А у нас через него и разговаривают, в основном, бабы со своими мужиками, когда те отсиживаются после драк и пьянства.

– Но стекло-то там есть? – упорно расспрашивал Дубовик.

– А как же! Только его легко вынуть, что с той, что с другой стороны! – кивнул Кобяков.

– Это нарушение, и вы понимаете. Но заострять внимание на этом не станем, просто исправьте. Решетка обязательна!

– Есть! – козырнул участковый, немного смутившись.

– Значит, из сказанного вами, можно сделать вывод: кто-то всё-таки общался с парнем через окно. Так?

– Получается, что так. Он на окно и смотрел, когда я его утром нашел, – согласился Кобяков, понимая, что пытается сказать Дубовик. – Я тоже об этом думал…

– Свет в камере ночью горел?

– Да, я оставил включенным, мало ли… Хотя, теперь думаю, что лучше было бы, если бы там было темно…

– Да не казнитесь вы так! Кто знает, как было бы лучше?.. Мы ведь не знаем, каким образом его напугали. А пока… Попытаемся порассуждать. Кого мог испугаться Михей? Преступника, если видел того ещё в момент совершения преступления? Почему же парень тогда не убежал с того места в лесу сразу, а остался стоять возле трупа Анфисы?

– Как-то непонятно… Там не испугался, а здесь – умер со страху? Увидел кого-то… Человека с болот?..

– Вы так думаете? А вас ничто не смущает?

– Да я уж и не знаю, что думать! Спорю сам с собою! Не стыкуется что-то тут!..

– Именно! Но увидел он что-то оч-чень страшное… – Андрей Ефимович задумался, потом решительно поднялся: – Пойдемте, посмотрим на это окно.


Небольшая комнатка в конце узкого коридора напоминала, скорее, чулан, нежели камеру для содержания правонарушителей. Маленькое оконце почти под потолком едва пропускало дневной свет через мутное стекло. А крошечная лампочка едва пыхтела вполнакала. Хотя вид выбеленных стен и чистого пола даже удивили подполковника.

– Вы что, здесь постоянную уборку делаете? – обратился он к участковому.

– Это у меня «сидельцы» убирают, – улыбнулся Кобяков.

– Хорошо… – Дубовик подошел к окну и привстал на цыпочки. – Как давно у вас здесь последний раз «отбывал» кто-нибудь?

– Три дня назад Николай Горохов сидел, от пьянки отходил, – ответил участковый. – Он и побелил, и полы помыл. Мужики у нас работящие, никакой работы не чураются.

– А к нему жена приходила? – спросил подполковник, проводя пальцем по внутренним наличникам оконца.

– Да он не женат пока, а невеста в город уехала, вот он и загулял, – пояснил Кобяков.

– После смерти Михея окно осматривали?

– Я не видел, чтобы кто-то из оперативников подходил к нему… – участковый задумался. – Нет, никто не смотрел, точно, – он помотал головой.

– Хорошо, посмотрим ещё с улицы, – Дубовик отправился на выход.


Снаружи под окном лежал большой валун, на который, по словам Кобякова, вставали приходившие на свидание.

– А здесь, здесь-то смотрели? – спросил Дубовик, легко запрыгнув на камень.

– Да я сам это и сделал, сразу же, как нашел Михея, – ответил участковый.

– Что-нибудь интересное нашли? – подполковник задал вопрос, не ожидая положительного ответа, но Кобяков решительно кивнул:

– Нашел, товарищ подполковник, но это такое… Даже не знаю, стоит ли вашего внимания…

– Моего внимания стоит всё, – Дубовик осматривал узкие наличники, закидывая голову и придерживая очки.

– Да кусочек воска, на камне валялся, вот, примерно, такой, – пожал плечами Кобяков, показывая пальцами размер находки.

– Воска? – подполковник повернул голову, с удивлением глядя на участкового.

– Вот я и говорю, что не стоит внимания, – смущенно проговорил тот.

– Да не-ет, это, пожалуй, кое-что… – Андрей Ефимович спрыгнул с камня. – Как у вас со связью?

– До района дозваниваемся нормально, с областью трудней.

– Ничего, район тоже неплохо, – кивнул Дубовик. – Проследите, Степан Спиридонович, чтобы к окну пока никто не лез. Как я понимаю, тот кусок воска вы выбросили?

– Да, помял-помял, и выкинул, – Кобяков махнул рукой в сторону.

Дубовик огляделся вокруг:

– Здесь, на месте?

– Его что, надо найти? – понимающе спросил участковый.

– А сможете? После зимы?.. Ландшафт не самый лучший… – подполковник намеренно усложнял условия возможного поиска, оглядывая каменистую поляну с пожухлой прошлогодней травой.

– А я эксперимент проведу, – улыбнулся Кобяков. – Возьму что-нибудь в руку, встану туда, где стоял, вспомню, как всё было. Глядишь – получится.

– Действуйте, – с удовлетворением кивнул Дубовик, направляясь в Правление. – И скажите, Степан Спиридонович, той ночью, когда умер Михей, ничего необычного никто не заметил?

– Вроде нет… – неуверенно произнес участковый. – Сторож магазина, который рядом с Правлением, сказал, что всё было тихо.

–Может, спал? Не слышал?

– Не-е, старик мается бессонницей, потому и в сторожа пошел. Так-то у нас никто не балует, надобности особой в сторожах нет… Он сам напросился. Так, вдруг какие залетные сунутся…

Дубовик понятливо кивнул.

## Глава 3.

Обедали у Баташова дома.

Денис Осипович пригласил и Кобякова, так как знал, что жена того уехала в город в больницу, и тот остался в одиночестве, да и поговорить можно было без свидетелей.

Закончив свои дела, заехал и Поленников.

Жена Баташова, накрыв на стол, ушла на ферму, оставив мужчин одних.

– Ну, мужики, хотел бы я услышать от вас личное мнение каждого о некоем человеке с болот, – Дубовик обратился к своим собеседникам, когда приличествующие данному месту и времени разговоры иссякли.

– Что это тебя так заинтересовало, Андрей Ефимович? – удивился Поленников. – Давненько никто не слышал о нем.

– Да, но мы же подозревали, что он мог тогда встретиться с Анфисой, – осторожно вставил Кобяков, – только следователь в это не поверил… Да и сами всё же сомневаемся…

– Подождите, – Дубовик приподнял ладонь. – Раньше, если я правильно понял, он никого не убивал, только пугал, так? Что случилось в этот раз? И вообще, кто это? Что это? С каких пор появился здесь? И не выдумки ли это?

– Ну, я здесь дольше всех живу, – произнес Баташов. – Что хочу сказать?.. Хотелось бы, конечно, посмеяться над всеми этими россказнями, да только слишком много свидетельств присутствия какого-то… чёрт его знает, как назвать! До революции на болотах жил отшельник, с этим не поспоришь, он существо из плоти и крови. Его видели, с ним общались, хоть и в одностороннем, так сказать, порядке: он молчал, видимо, обет какой принял… Ходил всегда в сером плаще с капюшоном, потом, скажем так, плащ остался, а старик исчез, то есть в его плаще стал появляться другой человек, по свидетельствам очевидцев, в странном, даже страшном, обличье, но приходит он с тех же болот. И вот, до сих пор стоит вопрос: кто это, так как никто не может на него ответить.

– А что, Степан Спиридонович, не пытались проникнуть туда, на болота, где жил отшельник? – обратился Дубовик к участковому.

– Ну, к самому отшельнику никто никогда не лез, уважали избранное одиночество старика, а вот потом… Те, кто знали дорогу, прокладывали гать, ушли из этой жизни ещё до того, как появился другой человек вместо отшельника, а те, кто народились, уже не могли самостоятельно отыскать тропу… Да и гать уже сгнила. Даже если знать, где она проходит, без проводника не пройдёшь. А уж когда стали встречать какого-то… правда, не знаешь, как его и назвать-то, так вообще перестали ходить к болотам. Я пытался найти хоть остатки этой гати, вроде, по службе положено, да куда там!..

– А лесник, егеря?.. – не унимался подполковник.

– Егерей уж с царского времени нет, лесник был, медведь его позапрошлой зимой задрал… Но и он тропы не знал, особо, по-моему, и не стремился! Его, по рассказам, тоже этот… напугал. Так с тех пор никто и не идет, поработают немного и уходят, – посетовал Баташов, – чем только не приманивали!.. У нас вот Яков Харитонович, на общественных началах, – он кивнул на Поленникова, – единственный, кто живет в лесу, ну, и кроме него, никто лесом не заведует… Да с леспромхоза, что в десяти километрах от нас, лесник иногда забредает, а избушка так в лесу и пустует… – председатель обреченно махнул рукой.

– Ага, Яков Харитонович, значит, вы за лесника?

– Я-а-а… И за егеря… И то!.. Только по необходимости!.. – поднял палец Поленников. – Лес, Андрей Ефимович, не моя стихия, хотя, понемногу привыкаю, ну, а уж болота!.. – он сокрушенно махнул рукой.

– Но кто-то же из тех, кто хоть сколько-нибудь работал тут, наверняка, встречался с тем человеком?

– Да особо никто и не рассказывал об этом, – пожал плечами Баташов. – Говорят, что у края болот видели кого-то, а кого?.. Черт его знает!.. Скорее, не от боязни не идут, просто наши леса не прельщают – болот много, а зверь мелковат! Без нужды здешние мужики и не охотятся. Грибы, ягоды – это в достатке! Сюда и в войну никто не лез, партизаны южнее обосновались, благо, немца быстро отсюда погнали, – председатель вздохнул, вспомнив свое боевое прошлое.

– А что, зимой нельзя пройти к жилью отшельника? – выдержав паузу, с настойчивостью спросил Дубовик.

– А у нас в болотах теплые ключи бьют, потому так, ледком тонким покрывается только. Не пройти без тропы, – пояснил Баташов.

– Да-а… Всё, как- будто специально, здесь, для сокрытия преступников. Но, боюсь, что на эти самые болота лезть нам всё-таки придётся!.. – Дубовик с прищуром оглядел сидящих за столом мужчин: его слова произвели впечатление.

– А без этого никак? – поморщился Поленников. – Мои ноги с войны помнят болотную водичку – выворачивает так, что зубы скрипят!..

– Тонул? – с участием спросил Баташов.

– Обошлось… Но несколько часов при отступлении в сорок первом пришлось простоять, пока немцы не ушли с нашего следа, – Поленников в подтверждении своих слов ожесточенно потёр колени.

– Будем надеяться, что и у нас обойдётся, но вряд ли тот человек так просто покажется нам!.. Так что, думаю, идти всё же придётся.

Мужчины согласно закивали.

– А торфоразработки у вас, что же, не ведутся?

– Это по ту сторону болот. Там, говорят, торф «созревший», до нас пока не дошли. Торфодобытчикам и так работы хватит. Раньше и наши туда ходили по повинности, но теперь там кадры свои, постоянные. Даже поселок небольшой построили.

– А никто из них не может по болотам шататься?

– Нет, – твердо сказал Баташов. – Это от нас в двадцати с лишком километрах. Да и зачем?

– Ну, что? Тогда за работу? Я хотел бы поговорить с матерью Михея. Это возможно? – Дубовик посмотрел на Баташова и Кобякова.

– Я вас провожу, – поднялся участковый.

– А вас, Денис Осипович, я попрошу, если это вас не затруднит, подготовить списки всех, приехавших сюда после войны, если есть репатриированные – на них отдельный список, и на воевавших односельчан, – обратился Дубовик к Баташову на выходе.

Тот согласно кивнул, сказав, что в этом ему поможет Ситникова.


Воронцов с удовольствием уплетал борщ, густо политый сметаной.

Напротив него над большой миской горячей похлёбки сидел Павел Черемисин, огромный усатый мужик с большими руками. Ложка в его ладони выглядела игрушечной, да и миска была, казалось, мала для такого едока. Ел он молча, сосредоточенно. Хлебные крошки подбирал толстыми пальцами и также отправлял в большой губастый рот.

Задавать вопросы Костя не торопился: в этом крестьянском доме к еде относились с почтением, жена и две взрослые дочери здоровяка также, молча, постукивали ложками, аккуратно откусывая небольшие кусочки свежего ноздреватого хлеба от больших ломтей.

За борщом последовала жареная картошка, которую вся семья запивала сладким парным молоком. В больших мисках жена Павла поставила на стол вареные яйца и соленые огурцы.

Костя чувствовал себя не совсем уютно от немногословия хозяев, но потом понял, что они просто стараются не смущать его. После чая с пряниками хозяин, наконец, закурил козью ножку и обратился к гостю:

– Так, говорите, вас интересует тот день, когда мы встретили лешака в лесу? И чего это вдруг милиция заинтересовалась им? Или случилось что? Вроде о нем уж давно ничего не было слышно. Правда… Когда Анфиску убили, поговаривали, что мог и он это сделать, только зачем?

– Ну, почему-то же скрывается этот человек? – Костя вопросительно посмотрел на Черемисина.

– Скрывается, говоришь? Так я тебе отвечу: лицо свое он прячет. Это же не лицо, а страсть что такое! По нему будто каток проехался! Белый блин! На нем черные дыры! – Павел подкрепил свои слова красноречивыми жестами.

– Вы сами видели его? – Воронцов впился глазами в лицо хозяина.

– Брат видел! После этого заикаться стал! Вот такой же, как я, здоровый, а испугался! Кое-как пересказал мне, что за рожа была у того мужика. Сам я его со спины только видел, а вот руки запомнил – длинные, как у этого… Здоровая обезьяна такая?

– Орангутанг? – подсказал Костя.

– Вот-вот! И пальцы черные, когтястые!

– Это как же вы увидели руки со спины? – Воронцов подумал, что Черемисин приукрашивает свой рассказ, для убедительности.

– А он деревце пригнул, что у него на пути было, вот я и запомнил почему-то, – бесхитростно объяснил мужчина. – А больше-то и сказать нечего! – пожал он плечами. – Брата станете расспрашивать – ничего не добьётесь! От волнения ещё больше будет заикаться! Так что, уж поверьте моим словам!

– А как вы думаете, почему лицо у того человека белое? – спросил Воронцов.

– Да кто ж его знает? Брат сказал, что такое лицо было, будто кожа сгорела и натянулась. У нас жила здесь одна женщина с таким лицом. Мы ещё мальчишками были, когда она на пожаре горела. Так у неё кожа и на лице, и на руках стала будто бумажная, и такая нежно-розовая. А глаза и губы, как прорези, да и носик такой то-оненький стал, у-узенький! И дыры вместо ноздрей! Так может, и тот после пожара? – Черемисин повернулся к Воронцову. – Ведь может быть такое?

– Гадать не стану! Поживем – увидим! А как вы думаете, зачем он вдруг предстал перед вами? Вы ведь спали? Он мог просто пройти мимо?

– Да кто ж его поймёт? Напугать, может, хотел?

– А зачем? – настойчиво допытывался Воронцов.

– Да, может, прячет что там? Вот и отпугивает всех от того места.

– Да что ж он может там прятать? – удивленно спросил Костя.

– Клад! – Черемисин рассмеялся. – Думай, милиция! А мы что? Люди маленькие…

Воронцов поднялся: разговор дальше не имел смысла.


От матери Михея Андрей Ефимович вышел в полном смятении.

То, что он увидел в доме, где жил парень, очень поразило его и заставило в очередной раз утвердиться в мысли, что Михей не виноват в убийстве Анфисы.

Вся кровать и угол в избе, отведенный матерью своему ребенку, был заставлен и заложен игрушками, сделанными покойным пареньком. Все эти простые немудреные штучки были аккуратно расставлены по своим местам.

На вопрос подполковника женщина ответила, что сын плакал, если какая-нибудь игрушка ломалась или терялась.

Даже не будучи психологом, Дубовик понимал, что такой человек, в принципе, не мог не то, что убить, даже поднять руку на живого человека.

– Его можно было испугать, рассмешить, довести до слёз, но он никогда не злился ни на кого, – плачущая мать лишний раз подтверждала своими словами выводы подполковника.

Теперь можно было с чистой совестью вести расследование в правильном направлении без оглядки на выводы Моршанского, на которого Андрей Ефимович был сейчас необыкновенно зол, и в очередной раз желал посрамить «пингвина» за его профессиональную близорукость, или, правильнее сказать, за непрофессионализм. Подполковник знал, что теперь этого так не оставит. Смерть Михея – безобиднейшего существа, была, по мнению Дубовика, исключительно на совести Моршанского.

Шагая по сломанным доскам узенького тротуарчика, проложенного вдоль заборов, за которыми прятались избы колхозников, подполковник размышлял обо всем, что удалось узнать за один лишь день, проведенный в Потеряево.

«Есть ли кто-то на болотах или это, всё-таки, вымысел? Отшельник там жил, без сомнений. Таких людей по всей Руси раньше было великое множество. Потом он умер… «Остался плащ»… Кто же его на себя примерил? Примерил… Примерил… Стоп!» – от пронзившей вдруг его мозг яркой молнией мысли Дубовик остановился: «Или я всё правильно понял, или я полный кретин!» – и он зашагал ещё быстрее, перепрыгивая через сломанные доски.


У крыльца Правления на скамеечке, подняв сухонькое личико к солнцу, Андрея Ефимовича дожидалась благообразная старушка, которая при виде подполковника резво поднялась ему навстречу.

– Товарищ начальник, я к вам! Убитая Анфиса Гребкова – невестка моя была, с Гришкой, сыном моим, правда, не расписанная в Сельсовете, не успели они, а так женой ему была доброй. Она из-за Гришки-то в лес, на пасеку, тогда пошла, сынок-то мой шибко застужен, – зачастила старуха, не дожидаясь ответного приветствия, – из-за него, голуба, жизни лишилась, Гореловых каких-то поминала в последний вечер. Кто такие, не ведаю. А она про них меня спрашивала, смурная такая была! Вы уж узнайте, кто такие, эти Гореловы. Может, они и виноваты? Я следователю-то говорила, он рукой махнул! Она последнее время что-то и про войну всё поминала. О сестре своей говорила. А раньше редко такой разговор заводила.

– Вы меня, мамаша, совсем запутали! – улыбнулся Дубовик. – Давайте зайдём в помещение, там вы мне всё и расскажите.

Навстречу им выскочил бухгалтер Загоскин:

– Вот пришла одна старушка, что шепнет она на ушко? – произнеся фразу, он весело подмигнул. – Меня тоже будете допрашивать? Я к вашим услугам, – он ещё раз подмигнул.

– Если сочту нужным, – поморщившись, Дубовик отодвинул бухгалтера рукой, показывая женщине, куда идти.

Ему показалось, что в поведении Загоскина было что-то наигранное, неестественное. И рифмы корявые. По его мнению, должность бухгалтера мало сочеталась с поэтической фанаберией, выставляемой этим человеком напоказ. Но в своей работе он встречал немало людей с подобными отклонениями. И уж если всех здесь устраивало, так называемое, «творчество» местного поэта, то самому подполковнику тем более это было глубоко безразлично, только амикошонство с подмигиванием выходило за рамки приличий.

В кабинете свекровь Анфисы рассказала о последнем своем разговоре с невесткой. Но это ничего не прояснило, а лишь добавило вопросов.

– Вы не знаете, где в войну жила Анфиса? – спросил Дубовик у старушки.

– Знаю, что сестра её жила в Молдавии где-то, Фиса гостила у неё аккурат перед войной, называла она место, да я не помню, – посетовала женщина. – Вроде и войну там встретила. Не любила она много говорить об этом, только вот в последнее время… – вздохнув, повторила она.

– Сестру её как звали? Не скажете?

– А Любовь! Так Фиса её называла! У нас и карточка Любы-то этой есть! Если надо?.. – старушка засуетилась, поднимаясь.

– А ваш сын? Он может что-то знать? – Дубовик движением ладони показал ей на стул.

– Про Горелова она у меня только спрашивала. Я ещё тогда пытала Гришку, ничего он не знает. Дочка вот теперь Фисина с нами осталась. Маленькая ещё…

– А кто был её первым мужем? Где он?

– На сплаве бревном придавило… Давно уж… Здешний он был, с Фисой тут после войны поженились, в соседней деревне…

Андрей Ефимович сделал пометки у себя в блокноте и отпустил женщину.

К вечеру ему удалось побеседовать ещё кое с кем, но сколько-нибудь существенного он сегодня больше не узнал.

Воронцов тоже прошелся по домам и, кроме уже рассказанного раньше бабой Дусей, ничего не услышал.

## Глава 4.

К Правлению потянулись люди: каждый хотел помочь приезжим в поисках убийцы. В виновность Михея не верил никто.

Мужики стояли на крыльце, курили и обсуждали предстоящую посевную. Женщины крутились в коридоре, шептались, поглядывая на пришедшего Дубовика. Девчонки помоложе кокетничали с Костей Воронцовым.

В коридор вышел Баташов. Грозно оглядев всех собравшихся, громко произнес:

– Я что-то не помню, чтобы сегодня был объявлен выходной! Николай! – он обратился к высокому хмурому мужику лет пятидесяти, – корма уже завезены? Я только что с фермы! Немедленно все на работу! Кого надо будет – вызовут!

Люди, недовольно ропща, стали расходиться, только одна старушка осталась сидеть на лавочке у двери в кабинет участкового.

– Ну, а ты, Таисия Трофимовна, с чем пришла? Будешь людей понапрасну от дела отрывать?

– А почем ты знаешь, понапрасну или нет? Вот поговорю с начальником, он и решит. И не перечь мне, всё одно – не уйду!

В коридор выглянул Кобяков. Узнав, что хочет старушка, передал её слова Дубовику, тот, приглашающее, махнул рукой.

Таисия Трофимовна по-хозяйски устроилась у стола, за которым сидел подполковник.

– Вчера, когда парнишка-то ваш приходил, – она кивнула на Костю, стоявшего у окна, – я занемогла, не до разговоров мне было. Сегодня отпустило, вот и пришла. Расскажу про то, что видела и до чего сама додумалась. Такое слушать будете?

– Да, мы всё слушаем, – с лёгкой улыбкой произнес Андрей Ефимович. – Работа у нас такая.

– Ну, и ладно… Про Парашку-то, что с дитем в лес убегла, слышали? – мужчины кивнули. – Марфа-то, мать её, крестной мне была, убивалась по дочери первое время, а потом, вроде, ничего, успокоилась. А моя мать по-тихому стала примечать, будто, бегает Марфа в лес, осторожно, чтобы никто не видел, – старушка подняла корявый палец. – Раз один в корзинке у неё и бутыль молока мать заметила, и холстину чистую. А раз как-то, значит, пришла мать к куме, к этой Марфе, та шитьё убрать не успела, распашонку, оказывается, шила для младенца. Мать моя ничего ей не сказала, чтобы, значит, не смущать куму. Другой раз видела, как одежонку мальчиковую в городе на базаре-то Марфа покупала. Ну, ясно, что для внука. Для кого ж ещё? Всё бы оно ничего, а вот только тветьте, товарищи дорогие, чего дитя-то в лесу прятать? Об грехе Парашки и так всем было известно! Почему в дом к себе не принесла Марфа внука? А ведь дитя и крестить надо было, имя ему дать, документ справить!.. Только прятали они его! Догадываетесь, почему? Мы-то с матерью сообразили, что к чему, когда парнишки деревенские встретили лешака на болотах. Люди-то к тому времени про Парашку забывать стали. И то сказать: революция, война, не до Парашки тут!..

– Ты Таисия Трофимовна, давай ближе к делу, – строго произнес Кобяков, – посвязнее, посвязнее рассказывай! – но Дубовик жестом остановил его: «Пусть говорит».

Старушка недовольно глянула на участкового:

– Не торопи, чай, не на пожаре! А рассказ обстоятельный должен быть, чтобы, значит, всё понятно было! Так что я говорю? Инвалидом родился, видать, ребенок-то! Уродцем, значит! Такого и в церковь не понесёшь!.. Вроде, как нечистый он… Вот и определили ему место жизни на болотах. Старик тот, который отшельник, помог, видать, научил, как выжить. Только лицо-то не исправить!.. Потому-то от встречи с ним все и пугаются! Не зря же лешаком прозвали!

– А почему вы думаете, что этот ребенок, вернее, теперь уже взрослый, до сей поры, жив? – заинтересованно спросил Андрей Ефимович.

– Что ж непонятливые такие? Вот объясняй вам! – Таисия Трофимовна сокрушенно покачала головой.

Дубовик с напускным смущением развел руками: «Ну, что поделаешь?»

– Кого же тогда до сей поры встречают в лесу? Всё в том же плаще, с накинутым этим… – старушка поводила рукой по своей голове, – капюшоном, что летом, что зимой… Лицо он свое прячет! Ясно же, почему!.. Вот… А осенью и глуховчане видели его! Дочь моя там живет, рассказывала.

– А мог он убить кого-нибудь? Как думаете? – спросил Костя.

– Вы про Анфиску, что ли? Вот этого не скажу – не знаю. Раньше-то не трогал никого, не слыхать было, а что потом могло с ним случиться, одному Богу ведомо!.. Может, и душегубничать стал… От тоски, может?.. Головой повредился?.. Только вот ведь, какая в этом всем закавыка: дальше болот-то его и не видели! Он всё у края там бродит, будто охраняет свою нору! А Анфиску-то где убили? Вот то-то и оно! Головы у вас светлые, думайте! Большего мне не известно…

Порассуждав ещё немного, старушка ушла.

Дубовик поднялся:

– Схожу-ка я ещё раз к матери Михея… Не даёт мне покоя его смерть… И старушка эта мысль мне одну подкинула… Да, Степан Спиридонович, как ваши обещанны поиски?

– Вот старый черт! – стукнул себя по лбу Кобяков. – Нашел же я этот злополучный кусочек воска! Положил в стол и забыл! – он выдвинул ящик стола и достал оттуда крошечный бумажный сверток. – Вот, товарищ подполковник, точно он! Только что это может дать?

– Да есть у меня один кудесник, он вытащит из этого кусочка, – проговорил Дубовик, задумчиво рассматривая белый шарик воска, – всё, что угодно… Остается только вызвать его сюда.


Мать Михея искренне обрадовалась гостю.

– А я только с утренней дойки пришла, – женщина споро накрывала на стол, – вот и пообедаем вместе! Борщ уважаете?

– Я, честно сказать, не привередлив к еде, – Андрей Ефимович с удовольствием принял приглашение хозяйки.

За обедом женщина старалась говорить о работе, о жизни колхоза, только подполковник чувствовал, что ей не терпится поговорить о сыне, ведь гость пришел именно за этим?..

Дубовик прекрасно понял её настроение и просто сказал:

– А вы расскажите про Михея, всё расскажите…

Женщина с благодарностью посмотрела на него и, отставив пустую тарелку, стала говорить о сыне.

Многое из её рассказа Дубовик уже слышал в прошлый раз, но терпеливо слушал рассказ несчастной матери о своем ребенке, который прожил совсем короткую жизнь в своём, неведомом обычным людям, мире.

– Вы знаете, что говорят о человеке с болот? – спросил подполковник, когда женщина замолчала, понимая, что бесконечно может говорить о своем Михеюшке, но гость человек занятой, и у него, конечно же, есть вопросы.

– Все об этом знают, – кивнула она.

– А Михей, случайно, не встречал его? Ведь он часто бывал в лесу?

– Если бы он встретил того человека, испугался бы! Его же боялись все! Говорят, что больно страшный он какой-то! И Михей испугался бы! Да и мне рассказал бы! – замахала руками женщина.

Дубовик с удивлением посмотрел на неё.

– Да он жестами мне рассказывал, а я и так понимала его, – объяснила она.

– А… Ну, да-да, конечно же! – смущенно улыбнулся подполковник. – Значит, если Михей видел убийцу Анфисы и не испугался, это был кто-то свой? – задумчиво произнес он.

– Ну, об этом вам лучше судить, – хозяйка разлила чай по пузатым чашкам. – Только не испугался убийцу сын, это точно.

– А он не пытался вам рассказать, кто это был? Или… Может, вы его спрашивали? – Андрей Ефимович задержал дыхание, ожидая ответа.

– Показал только капюшон плаща, а лицо, сказал, далеко было, не разглядел, на Анфису стал сразу смотреть. Да и зрение у него было слабоватым… Только объяснил, что не молодой был человек тот… Походкой это показал. И рост такой… – женщина приподняла руку над своей головой, – … средний, что ли…

– Значит, человек тот не молодой… Ну, это уже что-то… – Дубовик задумался. Потом, извинившись, задал следующий вопрос: – Как вы думаете, что могло его так напугать, отчего у него не выдержало сердце? Простите, что напоминаю об этом… – он старался говорить, как можно мягче, чтобы не травмировать женщину.

– Да я много об этом думала… Знаете, я ему говорила, чтобы он не ходил в лес, потому что там живет нехороший человек. Объясняла, что он очень страшный, может напугать. Здоровые люди пугаются его, а уж мой сыночек-то, что и говорить!.. Обычного человека Михеюшка не испугался бы… Нет, не испугался бы… – повторила она.

– Хорошо, я вас понял, – Дубовик поднялся.

На улицу он вышел в полной задумчивости.

Проходя мимо деревенских домов, подполковник обратил внимание на одно немаловажное обстоятельство, которое позволило ему «докрутить мысль», занимавшую его всё последнее время. Он даже прибавил шаг, чтобы обсудить это с Кобяковым.

## Глава 5.

Серёжа Веретенников спешил домой.

Дорога была неблизкой. От Потеряево до Глуховки по размозженной весенней слякотью дороге идти было трудно, но мальчик терпеливо преодолевал все препятствия, шагая по чавкающим колеям.

Надеяться на попутную машину или, в крайнем случае, лошадь с телегой, в воскресный день не приходилось. Да и то сказать: по такой дороге колхозники старались лишний раз никуда не ездить. Но у Серёжи была очень серьёзная причина: заболела мама, пришлось ехать в Энск за лекарством, которого не оказалось ни у глуховской медсестры, ни в Потеряево у местного фельдшера Акима Петровича.

Уехать из Потеряево было проще, там курсировал автобус, который в Глуховку приезжал лишь зимой по наезженному снежному тракту, да летом по сухой дороге. Даже автолавка лишь изредка появлялась в их деревне, и колхозникам приходилось либо довольствоваться сельповским магазинчиком, не блещущим ассортиментом ни продуктов, ни промтоваров, либо бегать в Потеряево, где благодаря неплохой дороге и автолавка появлялась часто, и магазин мог иногда похвастать заполненными полками и вешалками.

В школе были каникулы, и Серёжа от души радовался, когда учительница распустила их по домам. В самой Глуховке школы не было: до пятого класса дети учились в Потеряевской четырёхлетке, потом их увозили в интернат в Энск.

К самостоятельной жизни за два года шестиклассник Серёжа Веретенников привык, но на каникулы ездил домой с большим удовольствием. Он очень любил своих младших братьев и сестрёнку, с упоением возился с ними; как самый старший, помогал матери по дому. Отец приезжал домой редко: из-за большой семьи пришлось ему оставить должность конюха в колхозе и примкнуть к бригаде плотников, выискивающих работу на стороне.

Сейчас дома Серёжу ждала заболевшая мать и домашняя работа, которая теперь полностью ложилась на плечи двенадцатилетнего подростка.

Так, сноровисто шагая и перепрыгивая через лужи, мальчик думал о предстоящем вечере, когда вдруг услышал неясный шум в стороне от дороги.

Повернувшись туда, Серёжа увидел человека в брезентовом плаще. Сердце неприятно стукнуло в грудину всеохватывающим страхом: о блуждающем страшном незнакомце были наслышаны все.

Но лицо приближающегося к мальчику человека оказалось не только не страшным, но и знакомым. Этого человека Серёжа не раз встречал в Потеряево, однажды даже вместе с председателем колхоза Баташовым, которого мальчик хорошо знал: его дочь Ляля была Серёжиной одноклассницей.

Но вдруг память преподнесла ещё одно воспоминание, связанное с человеком в плаще.

Прошлой осенью, когда Серёжа вместе с мамой ходил в лес за голубикой, он видел этого мужчину, только в плаще был кто-то другой, с кем этот человек, тогда одетый в старую телогрейку, шел по ближнему болоту, осторожно ступая на кочки. Лица незнакомца, прикрытого капюшоном, Серёжа не видел. Стараясь не привлекать к себе внимания, он быстро пошел в сторону, где за деревьями мелькала фигура мамы. Но мужчина нагнал мальчика и, шутя, стал с ним разговаривать о каких-то пустяках, расспрашивая между делом, с кем и зачем Серёжа пришел на самые болота, говорил о том, смеясь; сказал, что тут бродит леший, даже состроил рожки, какими взрослые пугают детей, и зачем-то промычал. Только тогда Серёже почему-то показалось, что этот дядя говорил и вел себя очень странно, но он быстро отстал от мальчика, и скоро вся эта незамысловатая история просто забылась.

Вспомнив это и глядя на приближающегося мужчину, Серёжа почувствовал, что страх не отпускает, а, напротив, вползает холодной змеёй в худенькую грудь.

– Тебя, кажется, зовут Серёжа? – мужчина заулыбался, но и теперь мальчик видел лишь оскал твердого рта, и не верил в искренность этой улыбки. Внутренне он весь сжался, а холодная рука страха всё сжимала и сжимала маленькое сердечко такого уже взрослого не по годам подростка.

– Домой спешишь? А почему ты не в калошах? Такая грязь!.. Кстати, могу составить тебе компанию, – мужчина перепрыгнул через большую лужу и постарался пристроить свой шаг под шаги мальчика. – К куму иду, в гости. – Человек в плаще опять заулыбался.

«Какие гости вечером в воскресенье?» – подумал Серёжа. – «Завтра всем на работу… А почему я его раньше не видел у нас в деревне? Если там живет его кум, отчего же он никогда до этого не приходил к нему? Зачем спросил про калоши? У меня их никогда не было… Сам-то тоже, вон, в сапогах…»

Мальчик не смог сдержать своих чувств и подозрительно посмотрел на мужчину. Тот перехватил его взгляд, но улыбку не погасил, а, напротив, заулыбался ещё шире.

– В ссоре мы с ним были, вот, иду мириться!

– А как зовут вашего кума? Может быть, я его знаю? – Серёжа старался успокоиться: ведь вполне может быть и так, как сказал этот человек.

– Кума-то? – мужчина вдруг остановился и, ругнувшись, наклонился к земле.

Мальчик, не обратив внимания на это движение, прошел дальше, но вдруг сильный удар по голове отозвался страшной болью в мозгу, в котором истошным криком вспыхнуло последнее слово: «Ма-ма!..»

– Вот так!.. – мужчина спокойно откинул в лужу тяжёлую суковатую палку и, пробормотав: «Как кума зовут? А никак не зовут…», не оглядываясь, пошел в темнеющую чащу пробуждающегося от зимней спячки леса.


Серёжу лишь на следующее утро нашел сосед Веретенниковых Иван Кузьмич, отправившийся на поиски мальчика по просьбе его больной матери.

Через несколько часов на месте убийства работала оперативная группа Энска во главе с майором Калошиным.


За сутки до этого страшного убийства трое мужчин совещались в кабинете участкового, пытаясь понять суть прошлых событий.

– Я абсолютно убежден в том, что преступление совершил кто-то из местных жителей. Но преступник пытался обставить всё так, чтобы подумали на человека с болот. Он просто воспользовался его специфическим внешним видом. У меня есть по этому поводу одна мысль, но её поможет мне доработать наш эксперт Герасюк. Я жду его уже завтра.

– Товарищ подполковник, а на чем строится ваша уверенность в том, что это кто-то из здешних? – немного неуверенно задал вопрос Воронцов, пытаясь понять смысл утверждения Дубовика.

– Костя, я бы очень хотел, чтобы на этот вопрос ты постарался ответить сам. Но, принимая во внимание то, что ты не владеешь полной информацией по делу, попробуем разобраться вместе. Сначала для удобства наречем человека с болот не лешаком, как его называют местные жители, а, скажем, Лесником. Итак… Я просил тебя задавать всем вопрос, где именно люди встречали Лесника. Что тебе отвечали?

– Да все указывали на район болот, – пожал плечами Воронцов. – И баба Дуся рассказывала так же.

– Поленниковы живут в лесу, но в стороне от болот, и никогда его не встречали . Из всего этого, какой делаем вывод? – на этот вопрос хотел ответить Кобяков, но Дубовик жестом остановил его, призывая отвечать Воронцова.

– Получается, что он по лесу не ходит, только возле болот крутится? – Костя вопросительно посмотрел на подполковника.

– Ну, видишь, ты уже и ответил на один вопрос. Оставим пока убийство Анфисы, поразмышляем о смерти Михея. Представь себе, что человек, никогда не выходивший не только из леса, но и не отходивший далеко от болот, вдруг приходит ночью к Правлению колхоза для того, чтобы… ну, предположим, разобраться с Михеем, который видел его на месте преступления. Знает, где окно камеры, знает, что парень там!.. Ну, это же бред!

– А я следователю пытался об этом сказать, – вступил в разговор молчавший Кобяков. – Только он твердил одно: «Смерть Ботыжникова наступила от естественных причин».

– Ну, это я могу себе представить!.. Другого он ничего и не принял бы, – досадливо махнул рукой Дубовик. – Да, так вот… Есть ещё, Костя, одно «но» – это деревенские собаки, совершенно особая каста животных. Я сегодня, когда возвращался от Ботыжниковой, обратил внимание на поведение домашних охранников. Стоило залаять той, что во дворе, откуда я выходил, следом поднялась соседская, потом следующая, и так по цепочке, пока я не дошел до Правления. И это днем, когда по улице ходит масса народа, но эти шельмы знают своих! Ведь так, Степан Спиридонович?

– Как точно вы подметили! – уважительно произнес Кобяков.

– Ну, вот и ответ: мог ли чужой человек пройти ночью, никем незамеченным, по деревне? А ведь вы, товарищ капитан, сами сказали мне, что в ночь смерти Михея было тихо. Только всё это, к сожалению, лишь усложняет наше расследование.

– Так что, теперь на болота нет причин идти? – с надеждой в голосе спросил Воронцов.

– Напротив. Необходимо в самые кратчайшие сроки, Степан Спиридонович, – повернулся Дубовик к участковому, – найти всё-таки того, кто сможет отыскать заветную гать. Пусть она даже и сгнившая, но Лесник-то по ней ходит. Пройдитесь по домам, поговорите с людьми. Возможно, что они просто бояться туда идти. Объясните, что мы пойдём, и не с голыми руками. Ну, ведь надо же как-то пройти туда! Пора поставить точку в этой странной истории с блуждающим по болотам человеком. Может случиться так, что ему просто необходима помощь, в конце-концов! – подполковник горячился, доказывая правоту своих убеждений. – Подойдите к этому вопросу со всей серьёзностью! Завтра воскресенье, люди будут дома, возьмите Константина, ищите! Ищите людей! Съездите в Глуховку, наконец! Сидит в какой-нибудь избе этакий старый пенёк, который, простите, ни ухом, ни рылом не знает о наших поисках! И потом… Знаете, Степан Спиридонович, может быть, я, как человек сугубо городской, чего-то недопонимаю, но ведь у болот, где начинается тропа, должно быть натоптанное место в лесу?

– Понимаете-то вы правильно, да вот нет такого места, и всё тут! Сами по такому принципу искали! Хитрость в этом есть какая-то! Видно, очень уж не хотел открывать свое «лежбище» старик, и «приемник» его так же себя ведет…

– Ладно! Давайте, завтра с утра – по домам колхозников! Это ваше задание!


Баба Дуся засуетилась, увидев входившего во двор Костю.

– Наконец-то! Совсем парень заработался! – она достала из буфета тарелку с нарезанным хлебом, из печи вынула из загнётка большой горшок с горячими щами, приподняла крышку на чугунной сковороде, в которой уже с обеда томилась жареная на топлёном масле картошка. – Заждалась тебя! – Костя лишь улыбнулся на это приветствие своей хозяйки и с удовольствием поспешил устроиться за накрытым к ужину столом.

– Вчера уснул, как убитый! Сегодня, поди, тоже сразу уляжешься в постель? – бабе Дусе не терпелось поговорить со своим постояльцем, которому, как она считала, надо было ещё много узнать. Об убийстве Анфисы они ещё не поговорили. Непорядок!

Женщина устроилась рядом с уплетающим за обе щеки Костей и вкрадчиво спросила:

– Узнали что новенькое про Анфиску?

– М-м-м… – с набитым ртом промычал Костя, не в силах оторваться от вкусного ужина.

Баба Дуся поняла это, как «нет» и продолжила:

– Ну, тогда я тебя побалую интересными новостями. Слушать-то будешь?

– Буду, – наконец смог ответить проголодавшийся постоялец. – Вы, баба Дуся, говорите, говорите! На меня не обращайте внимания! У меня только рот занят, а уши свободны! Вкусно так всё, как у мамы моей! – не удержался от похвалы Костя.

Хозяйка расцвела от таких слов и с улыбкой потрепала парня за чуб:

– Ишь ты! Знаешь, чем угодить старой! Что про маму сказал – молодец! И про уши – смешно! Тогда, значит, слушай! – она налила себе чаю и, прихлёбывая, начала свой рассказ: – Ещё недели за две-три до убийства Анфиски был такой случай. Я возвращалась из сельпо, а тут меня остановила Глафира, Анфисина свекровь. Они с невесткой как раз в огороде возились, грядки к зиме готовили. Ну, значит, стоим мы с Глашей, болтаем о том, о сём, о Гришке, сыне её говорим, а Анфиса-то в сторонке от нас возится. Тут смотрю я: она, значит, от грядки-то оторвалась, выпрямилась и так внимательно куда-то через забор глядит. Ну, глядит и глядит! Только взгляд её был какой-то тяжелый, нехороший, вот, будто змею какую увидела! Я даже, сказать честно, испугалась. Повернулась поглядеть, кого это она таким взглядом провожает, да только успела двоих мужиков краем глаза уловить: они уже в проулочек свернули. Ну, я не выдержала, да и спросила Анфису-то: «Это кого ж ты так, девка, обласкала-то таким взглядом?», ну, вроде, как пошутила. Так она на меня та-ак зыркнула, не хуже тех пронзила глазами, и зло так прошептала: «Петля по нему плачет!», в сердцах бросила работу и ушла в избу. Я у Глаши спросила, она только плечами пожимает, первый раз, говорит, невестку такой вижу. Она, Анфиска-то, и в самом деле, будто добрая была, никто не обижался на неё, правда, жила не так давно, но всё равно… Людей не обманешь!

– Вы совсем не увидели тех, двоих? – заинтересованно спросил Костя, отодвигая, наконец, от себя пустые тарелки и принимая из рук хозяйки большую кружку с чаем.

– В том-то и беда, что не увидела. Хотела уж даже следом побежать, любопытство разобрало, да тут вышла на крыльцо Анфиса, в жакете. Собралась, значит, куда-то. Глафира спросила, куда это она направилась, а та лишь рукой махнула и вышла, значит, на улицу. А тут председатель наш на трещалке своей проезжал, Анфиса-то ему махнула, тот остановился. Она его и спрашивает, дескать, дома ли Кобяков, участковый наш? Баташов ответил, что тот в Глуховку уехал по делам. Анфиска постояла, подумала и вернулась обратно в дом и уж больше не вышла. Ну, Глафира-то распрощалась со мной, я так поняла, что поспешила узнать, чего это невестка к участковому-то направилась вдруг. Потом я спрашивала Глашу, только она или скрыть хотела от меня, или, в самом деле, Анфиска всё скрыла. Только, когда убили её, грешную, я поняла, что она никому ничего не сказала. Кобяков так просто не отпустил бы её, знай, что скрывает что-то… Может, и мне следовало бы встрять в это дело? Как думаешь?

– Тут, баба Дуся, однозначно не ответить… – задумчиво произнес Костя.

– А я, милок, думаю, что знала Анфиска чего-то такое, за что её и убили. Может, про болота чего? Тут, если поковырять кое-кого, так можно кое-что на свет белый вытащить!.. – прищурив один глаз и погрозив указательным пальцем, с придыханием сказала баба Дуся.

– Ну, что вы загадками какими-то говорите: кое-что, кое-кто?.. – досадливо вздохнул Костя. – Говорили бы уж прямо, как есть! Я ведь всё-таки не просто человек с улицы, а участвую в расследовании убийства!

– А ты не серчай на меня! Понимаю я, понимаю! Да только разве ж всех назовёшь? Тут в каждой избе свои тараканы живут, выметать начнёшь – попрячутся, не достанешь! Это уж если случайно, кто-то о чем-то проговорится! Вы с людьми беседуйте, беседуйте! Поласковей, с подходом!

– А вы не знаете, случайно, кто может показать тропу к скиту отшельника? – вдруг встрепенулся Костя, вспомнив задание подполковника.

– Пойдёте, что ли, искать туда?! На болота?! – всплеснула руками баба Дуся.

– Да нет, так, на всякий случай, – сделав равнодушное лицо, шевельнул рукой Костя.

– Ну, на всякий, так на всякий, – баба Дуся поднялась, дипломатично отведя пытливый взгляд. – Дед Мирон Гаврилов искал ту тропу, нашел ли, нет – не знаю, но клюкву каждую осень таскал, торговал на рынке в городе, сама видела. Такую ягоду только с болот можно принести, по краю болотины она мелкая, а у него едва не с наперсток. Спросишь его, где брал – начинает юлить, сразу видно, скрыва-ает!

– Ладно, возьмём, на всякий случай, на заметку. А что вы хотели рассказать про убийство Анфисы? В первый раз?

– Так, вроде, уже всё пересказала… Я тебе про что толкую? Убили Анфиску-то почти у деревни, на виду, а тот, ну, который на болотах-то, он ведь дальше своей трясины и не ходит! Его ж только там и видели! Чего бы это он к пасеке попёрся бы? По той дороге людей можно встретить, а он от всех прячется! Вот что я тебе говорю! Понял? Хотя… Ведь разве в душу-то чужую заглянешь? Может, и он это сделал?..

## Глава 6.

Утром в воскресенье Кобяков с Воронцовым отправились сразу к деду Гаврилову, а Дубовик, в ожидании приезда Герасюка, прогуливался вместе с Варей по ближнему от пасеки лесу.

Уже в проталинках то тут, то там, проглядывали белые колокольчики первых подснежников. Ветки деревьев и кустарников окутывала ещё едва заметная зеленая дымка набухающих почек. Варя, присаживаясь на пни и сваленные деревья, делала наброски весеннего леса. Андрей Ефимович с удовольствием наблюдал за женой, радуясь так редко выпадавшей возможности побыть рядом с ней.

Чистый прозрачный воздух весеннего леса опьяняющими глотками заполнял лёгкие, добавляя настроения влюбленным супругам. В один момент Андрей не выдержал и, догнав шагающую впереди него Варю, остановил её, крепко обнял и стал жадно целовать теплые мягкие губы жены. Та сначала, смеясь, отбивалась, но потом поддалась чувствам и ответила на поцелуй.

В этот момент кто-то настойчиво потянул Дубовика за штанину. Тот, не разжимая объятий, оглянулся:

– А, Барон! Это ты подглядываешь за нами? – сзади него стояла большая овчарка Поленникова. – Ну, и что ты хочешь сказать?

Пес снова легонько зажал в зубах ткань брючины Андрея и потянул.

– Ясно! Яков Харитонович послал за нами! – Барон, будто поняв его слова, повернулся и потрусил к тропинке, ведущей на пасеку.

Счастливая парочка, смеясь, отправилась за собакой.


На крыльце дома Поленниковых стоял Герасюк собственной персоной.

Бросив недокуренную папиросу, он пошел навстречу Андрею с Варей. Приятели тепло приветствовали друг друга, похлопывая по спинам. Варе Герасюк галантно поцеловал руку, тем самым смутив её, за что получил от Андрея лёгкий шлепок по спине.

На такой шутливой волне сели обедать.

По возможности, кратко, Андрей Ефимович рассказывал Петру Леонидовичу о деревенских событиях, не касаясь самой сути расследования, о котором женщины не должны были знать.

После обеда Дубовик с Герасюком отправились в деревню.


Дед Мирон с утра маялся похмельем: вечером заходил кум. Застолье затянулось до полуночи. Самогон пили сначала из граненых стопок, которые дед Мирон вытаскивал из старого буфета лишь по праздникам, но кум решил, что стопки ограничат дозы крепкого, дурно пахнущего, напитка: ему утром надо было ехать в город, потому и попросил выставить «мелкую тару», как он сам выразился. Но после нескольких незатейливых тостов количество наливаемой жидкости уже не имело принципиального значения: в ход пошли привычные стаканы.