Оля Тулянская
Игра в гляделки

92-ой год. Сентябрь. Мне 12 лет, и я впервые по-настоящему влюбилась. И будь у меня второй шанс, не уверена, что поступила бы иначе. Никто не знает, как правильно, для кого правильно? Мы поступаем так, как нам кажется верным в тот самый момент.

***

Имя боли моей – твое имя…

Как же болит живот! Сил нет. Но мама сказала, что обезболивающие таблетки пить вредно, нужно терпеть.

Я натянула колготки и шерстяной свитер. Колючий! Никак к этому не привыкну. Даже если надеть под него майку или футболку, все равно крошечные «шерстинки», словно тонкие иголки впиваются в кожу, и она покрываться мурашками. Бррр… А самое обидное, что при всех этих мучениях теплее-то не становится. Может, потому что мурашки от свитера те же, что и от холода? «Гусиная кожа» – так бабушка ее называла. Я усмехнулась. Ну и ерунда лезет в голову. Мне же только двенадцать – еще успею привыкнуть и не к такому. Наверное, потому что привыкать к плохому совсем не хочется.

Вышла в прихожую. Мама стояла в дверях и была готова выходить. Она недовольно окинула меня взглядом.

И почему всегда такое выражение лица? Словно укор! За что? Каждый раз внутренне вздрагиваю от необъяснимого чувства вины, будто не оправдала каких-то там надежд, о которых меня никто не предупредил; или не дотягиваю до какого-то там стандарта, о котором, опять же, мне никто и слова не сказал. А я, может, была бы рада и дотягивать, и соответствовать, если бы только знала, чему именно. Если честно, порой казалось, что мама и сама толком все еще не определились, каким стандартам и критериям ей хотелось бы, чтобы я соответствовала, и до чего там конкретно мне следовало бы дотягивать.

Я вздохнула: сейчас начнется.

– Джинсы не надевай, лучше юбку, – привычно напомнила мама.

И ведь не надоедает ей каждый день это повторять!

– Они дурацкие! – возмутилась я.

– Не выдумывай. Нормальные юбки – обычные, как у всех.

– В том-то и дело! Как у всех!

Да! Именно: почему я должна быть как все? Почему быть собой, в мамином понимании, это плохо, неправильно, неприлично? А мне быть мной и вовсе… должно быть стыдно. Не мне, а маме, как она говорит, хотя и мне тоже, после того, как меня отругают за что-то, в чем я не вижу ничего плохого. Ох, как-то путано мне сегодня думается.

– Что ж, надень тогда юбку задом наперед, вряд ли кто-то заметит, зато будешь точно не как все, – невесело пошутила мама, ну, я надеялась на это.

– Мама! – я поморщилась, тоже мне юмористка! Лучше бы таблетку от боли дала.

Юбка! Не ношу я юбки, они меня толстят!

Посмотрела на себя в зеркало: невысокая, худая… Ну, ладно! Не худая, а нормальная, стрижка короткая, взгляд исподлобья – все было же хорошо и привычно. Но теперь эта боль. Черт бы ее побрал! Словно на цепь посадили: ни взлететь, ни сбежать!

– Мам, и сколько придется терпеть? – решилась я спросить, подозревая, что ничего оптимистичного не услышу.

– До старости, – ответила мама, как всегда прямо и не подбирая слов.

– Я имею в виду дней? – уточнила я.

– У всех по-разному, – равнодушно пожала она плечами.

И почему она не видит в этом ничего такого?

Какого?

Ненормального! Почему? Мне вот не по себе! Мне неловко! Некомфортно, наконец! А сколько ограничений теперь! Я вздохнула: придется все время жить с оглядкой!

Вот как тут не позавидовать мальчишкам?

Но должны ведь и у них быть свои трудности, схожие с нашими? Ну, хотя бы махонькие? В природе все же закономерно и справедливо, как говорит папа. Хорошо, если так и он не шутит!

Я пошла искать юбку. Их было две, и обе – дурацкие. Одна – до колена, вторая – чуть ниже колена. В первой я смотрелась квадратиком на ножках, во второй – прямоугольником на коротких ножках. Ни одну надевать не хотелось. На мои возмущенные жалобы следовал стандартный ответ мамы-медика:

– Это нормально и естественно.

В юбке и колготках мне было не комфортно. А главное: непривычно.

– Вот и хорошо, – оценила мама, осмотрев меня с головы до пят. – Теперь ты похожа на девочку.

– Куда уж больше, – буркнула я в ответ.

– Готова? Папа и Ася уже в машине ждут. Ты – последняя. Как обычно! – не забыла добавить мама.

Моя сестренка Ася была младше меня на пять лет, и родители частенько сваливали на меня заботу о ней. Сначала надо было присматривать за ней в детском саду, потом забирать из этого самого детского сада, пока родители на работе, затем, когда она пошла в школу, помогать ей делать уроки, но хуже всего – брать ее с собой гулять. В общем, я постоянно слышала: «Присматривай за сестрой, ты же старшая!» Это порядком раздражало, но деваться было некуда.

Я взяла портфель и еще раз взглянула на себя в зеркало: что-то изменилось… Ах, да, юбка! Не оберусь насмешек и подколов.

Поджала губы, натянула шапку на глаза и вышла из квартиры следом за мамой.

На улице съежилась как цуцик. Только сентябрь, а уже так холодно, хоть шубу надевай. Застегнула куртку и выдохнула белое облачко пара.

Папа с сестрой подпевали под радио какую-то детскую песенку – тоже мне развлечение!

Папа обернулся и весело хмыкнул:

– Солнышко, ты в юбке? Чудеса! Давно тебя в ней не видел!

– Лучше бы не видел, – огрызнулась я, показывая всем своими видом, насколько я недовольна.

И чего это все сразу замечают? Прям, сенсация!

От папы мое настроение не укрылось:

– Не нравится? – удивился он.

– Нет.

– Так не надевала бы! – как же у папы всегда все просто.

– Переживет! – влезла мама, устраиваясь на переднем сидении и расправляя на коленях свою длинную юбку. – Девочки должны носить юбки, быть элегантными и красивыми, а не ходить постоянно в штанах. И не стричься под мальчика.

– У меня волосы редкие! Какие уж тут косы? – возмутилась я. Сестра тут же напомнила:

– Не косы, а мышиные хвостики! – и засмеялась.

– Вот именно! – поддакнула я. – Мама, ты же сама так их называла, забыла?

Мама проигнорировала. А вот папа не унимался:

– Может, мама и права. Думаю, Короленко ты в юбке еще больше нравиться будешь, – папа подмигнул мне в зеркало заднего вида.

– Папа! – разозлилась я на эту его старую и порядком уже надоевшую шутку. – Короленко мне даже не нравится!

– Почему? – с подозрительной искренностью удивился папа, но так только казалось. – Хороший с виду жених!

Как-то уж очень убедительно прозвучало… Неужели, и правда папа так думает?

Я громко фыркнула и насупилась.

– Перестань, Паша, – вступилась за меня мама. – Нам не нужны двоечники…

– Он – троечник, – поправила я.

– Тем более! – тут же прилетело мне в ответ от мамы.

– Вот как! – согласился папа подозрительно быстро и со всей серьезностью, только озорной придут серых глаз выдавал его. – Тогда нам точно не подходит.

– Почему это? – мне захотелось услышать объяснение.

– А потому, доча, что троечник хуже двоечника… – с напускной серьезностью начал папа издалека, выруливая на главную дорогу, – двоечник, если захочет, еще может чему-то научиться. Ему есть куда расти. А троечнику и так удобно, вот он ни к чему и не стремится.

– Ерунда! – не поверила я.

– Это не я придумал, это жизнью доказано, – глубокомысленно изрек папа ту самую фразу, которую я давно уже называла про себя палочка-выручалочка. А что? Удобная фразочка на все случаи. Надо бы тоже козырнуть ею как-нибудь.

Папа всегда отшучивался, но его шутки только звучали так. На самом деле, под ними могли скрываться и упрек, и обида, и насмешка, и недовольство. Но порой было непросто понять, шутит он или говорит серьезно. И как ни странно, тем легче рядом с ним воспринималась реальность, поправимее, что ли. Но тем тяжелее приходилось, когда он терял игривый тон, значит: дело и впрямь плохо, время для шуток прошло. На папу невозможно было долго обижаться, даже если очень хотелось. Например, когда он не отпускал меня вечером погулять с подругами, оправдывая свой отказ какой-то бессмысленной фразой: «Дети евреев костры не жгут!» В такие моменты я терялась от непонимания и возмущалась:

– Папа, ну причем здесь это? Мы же не евреи. И никакой костер я не собираюсь жечь!

– Это образное выражение, – пояснял папа, сдерживая улыбку.

– А почему просто не сказать: нет, нельзя, иди уроки учить? – негодовала я.

– А ты еще не выучила? И просишься на прогулку? – тут же ухватился папа за мою промашку.

– Это я так, к слову, образное выражение, – выкрутилась я его же словами.

Папа засмеялся, но разрешения тогда все равно не дал.

Вообще, у родителей какие-то странные бывали перепады настроения. То отпускали гулять в любое время, то вдруг ни с того ни с сего – нельзя и точка. И никаких объяснений, без причин, вот просто так. Может, у них имелся какой-то месячный лимит на разрешения? А я была и не в курсе, что уже его исчерпала? И когда он, интересно, обнулялся?

Кстати, об обиде. Странное дело, но обида взрослых каким-то непостижимым образом превращается в хороший урок. Для меня во всяком случае точно. Как-то на меня очень сильно обиделся папа, настолько, что не разговаривал со мной три дня. Вернее, это было дважды, но в первом случае, думаю, там была не моя вина, а какое-то их, взрослое, представление о послушании детей. А вот второй случай мне запомнился. Мы тогда были на каникулах и гостили у бабушки. К нам в гости зашла соседка, наша дальняя родственница, любуется варвара, и с интересом спросила, хорошо ли мы учимся. А я взяла и сболтнула, что у моей сестры в четверти две тройки. А троечницей быть стыдно и позорно в нашей семье. В общем, папа за это на меня обиделся, но я не поняла, почему:

– Это же правда!

– Верно, – объяснил папа, – но об этом не обязательно знать всем подряд. Людям не нужно рассказывать о своих промахах, лучше делиться успехами, а если их нет, то промолчать.

Тогда я крепко задумалась об этом. Мне не хотелось быть объектом папиной обиды, и урок я усвоила. К тому же заметила, что сам папа, в отличие от мамы, нас всегда хвалил. Мы были для него самыми умными, красивыми. И родителям, и детям нужна похвала. Вторым даже больше, на этом строится уверенность в себе и в свои силы. Но к такому выводу я пришла гораздо позже.

Машина набирала скорость. Я задумчиво смотрела в окно. Вдоль дороги мелькали старые трехэтажки. Они сразу выдавали возраст нашего поселка. А сколько, кстати, нашему поселку лет? Хороший вопрос…

Меня высадили у автобусной остановки, сестра училась в городской школе и поехала дальше, а я потопала к своей, небольшой, местами обшарпанной, но уютной и родной.

***

У старого трюмо рядом с раздевалками меня встретила Жанка, моя подружка с детского сада. Круглолицая и немного сутулая, она обладала длинными пушистыми ресницами всем на зависть и… вторым рядом верхних клыков, о которых мало кто знал. Расти они у нее начали неожиданно, и ввели ее родителей в недоумение. Еще бы! Где такое видано. Мать Жанки, женщина боевая, знающая толк в пищевой торговле, схватив дочку в охапку, припустила к стоматологу. Там ее успокоили, сказав, что кальция у дочуры много, вот через зубы он и лезет наружу.

– А делать-то чего? – вопрошала женщина в праведном гневе, не оценив юмор эскулапа. – Она ж девочка, зачем ей второй ряд зубов?

– Ну, это как посмотреть… – хитро прищурился доктор. – Впрочем, снаружи-то, может, и правда незачем, – поспешно добавил он, натолкнувшись на хмурый взгляд Жанкиной мамаши.

В итоге, Жанке удалили одну пару здоровых клыков, а вторая пара вскоре заняла освободившееся место, даже брекеты носить не пришлось.

Историю эту никто из наших одноклассников не знал, так что аномалия сия осталась незамеченной и без последствий. То есть никто Жанку этим не дразнил. Ни на ее внешности, ни на характере это никак не сказалось. А я пришла к выводу: зубы в два ряда не гарантируют акулью хватку. Жанка ею не обладала ни до, ни после «клыкастой неожиданности». Подружка как была, так и оставалась слабой и уступчивой.

Я сняла куртку и подошла к трюмо.

– Ого! Ну и корда у тебя! – брякнула Жанка, не подумав.

– Это еще что значит? Впервые слышу такое слово? – скривилась я. Слово мне не понравилось, прозвучало грубо, неприятно было слышать такое от подруги. Сразу же встрепенулись комплексы. Но еще страннее было признавать, что Жанка-то, судя по всему, меняется, растет, в смысле, учится подтрунивать надо мной. Раньше это было всегда моей привилегией. В тихом омуте, значит… Ну-ну.

Жанка хмыкнула и пояснила:

– Задница! Корда означает задница.

– Мило! – нахмурилась я. – Это все юбка!

– Вижу. С чего вдруг ты ее напялила? – как выходец из семьи трудящихся Жанка над своей речью не заморачивалась, говорила, как умела. К тому же ее родители (в отличие от моих) за лексикон дочь не ругали, вот она в выражениях и не стеснялась, даже матерное словечко у нее то и дело проскакивало.

– Взрослею, – вздохнула я горестно.

– Поздравляю! – засмеялась Жанка, а я еще больше погрустнела. И чего тут смешного – скажите на милость? Но у подружки явно было другое мнение, она и правда в последние дни, даже недели, вела себя, что называется, по-взрослому. Объяснить, как я это поняла, словами не смогу, но чувствовалось в ней это. Мама, наверное, сказала бы что-то вроде: наступило осознание собственного женского начала – или я это в книжке какой умной вычитала?

– Слабый повод для радости, – буркнула я.

– С неизбежным так всегда, – философски изрекла подружка. – Но ты привыкнешь! – прозвучало со знанием дела. И когда это она экспертом успела стать?

Я подозрительно прищурилась. Жанка похлопала своими закрученными ресницами и признала:

– А че! Я уж пару месяцев как… повзрослела.

– И молчала? – удивилась я. Фух, не я первая, не я последняя!

– А надо было кричать об этом? Мне кажется, это и так заметно…

– Как это «так»? – испугалась я и посмотрелась в зеркало. На мой взгляд, вроде бы ничего не изменилось.

Жанка встала со мной рядом и покрутилась перед зеркалом, любовно оглядывая себя:

– Не знаю точно, но раз мы внутренне меняемся, то и на внешности это как-то должно отражается, и на нашем поведении, и даже на общении с окружающими, с мальчиками теми же…

– Ничего себе! Это кто тебе такого умного наговорил? – ахнула я.

– Никто! – обиделась подружка. – Прочитала.

– Где?

– В журнале! Глянцевом, между прочим!

– Фух! – насмешливо выдохнула я. – А я уж подумала, что в книжке.

– Да иди ты! – наигранно обиделась Жанка.

Должна признать, читала Жанка больше меня, но в основном всякую дребедень. Еще нередко она черпала знания из любовных романов, покупкой которых увлекалась ее мать. Из этих книжек Жанка выносила возвышенно романтические представления о любви, сексе и браке. И даже если сталкивалась с жестокой действительностью, все равно продолжала верить в светлые настоящие чувства.

У нас дома такой литературы не наблюдалось, все больше классика, да еще куча медицинской литературы, включая двадцать томов энциклопедии. Я читала только то, что входило в школьную программу. Хотя пару романчиков, по рекомендации подружки, я все же осилила, чтобы быть в теме. Но, надо сказать, не впечатлило. Как по мне, попытки авторов ответить на вопрос, что такое любовь, выглядели неубедительно. Жанка со мной не согласилась.

– Много ты в этом понимаешь! – снисходительно заявляла она на все мои доводы.

Прозвенел звонок. Жанка взяла сумку и пошла вперед, я замешкалась, зацепившись коготками за край трюмо.

– Догоняй! – крикнула подружка.

Я осмотрела вероятную катастрофу, но не обнаружила и намека. Странно!

Если бы я знала, какая катастрофа ждет впереди, побежала бы за Жанкой без оглядки, и черт с ними с колготками.

***

Не успела я сделать и двух шагов, как услышала учительский окрик, строгий и в то же время мягкий, словно окликнули кого-то не потому, что хотели отчитать за провинность, а потому что старались привлечь внимание.

Почему мне так показалось?

То ли в голосе послышалась улыбка, то ли дело было в интонации.

Я оглянулась. Интересно, к кому это там обращались?

Крупная и высокая, как скала, завуч Зоя Викторовна и пышка-историчка Лилия Петровна стояли напротив входных дверей и смотрели, как к ним вразвалку, улыбаясь до ушей, не вынимая рук из карманов, подходил какой-то старшеклассник в ярком спортивном костюме.

Я замерла и забыла о том, что уже прозвенел звонок и мне давно нужно быть в классе.

Как же он был красив! Светловолосый, голубоглазый… А улыбка! Так улыбается тот, кто не сомневается в своей неотразимости, а потому, что бы он ни натворил, ничего ему не грозит ни от училки, ни от завуча, ведь достаточно вот так улыбнуться, с легкой нагловатой и в то же время кокетливой самоуверенностью: «Да ладно вам, я ж – красавчик, и вы это знаете. Ну, подумаешь, опоздал на урок. Простите-простите!»

Почему я раньше его не замечала?

Потому что мало обращала внимание на старшеклассников?

Но разве можно его не заметить?

Мне нестерпимо захотелось его разглядеть. Я не могла пошевелиться. Кто он? В каком классе? Как зовут?

Кажется, когда учителя его окликнули, они назвали его по имени? Каком? Или то была фамилия?

Вопросы роились в моей голове. Ответов не находилось.

Нас разделяло метров десять, и я была уверена, что он меня не увидит, даже если посмотрит в мою сторону.

Вот только в коридорах школы, которые пустеют после звонка на урок, каждый замешкавшийся сразу же бросается в глаза.

Парень подошел к учителям, что-то ответил, они ему, и вдруг он резко повернул голову в мою сторону. Мы встретились взглядами.

«Да нет, не может быть!» – уверяла я себя. На таком расстоянии и впрямь может показаться, что смотрят именно на тебя, но в это трудно было поверить. Не может быть, чтобы он так долго и пристально смотрел на меня. Зачем? Он же меня не знает.

Как долго?

Несколько секунд как целая вечность.

Я же его не знаю, откуда ему знать меня?

Нужно отвести взгляд. Прямо сейчас!

Нет, не могу!

Пусть он отвернется, и я смогу его разглядеть получше…

Но он не отворачивался, и у меня не было сил это сделать.

Да я и не хотела, потому что уже не сомневалась: этот красавчик смотрит прямо на меня, да и никого другого в коридоре не было.

«Ну и ладно, он меня все равно не запомнит», – успокаивала я себя…

Время замедлилось… И ускорилось одновременно. Все произошло за мгновение, которое показалось мне бесконечным…

– Ты идешь? – крикнул кто-то у меня за спиной.

Я вздрогнула и очнулась. Парень перевел взгляд на учителей, а я оглянулась.

Из-за угла выглядывала Жанка в полном недоумении.

– Иду! – отозвалась я, надеясь, что подруга не заметила причины моего ступора.

– Ты чего тут застряла? Урок уже начинается? – и она посмотрела на того, от кого я с таким трудом отвела взгляд.

Мне показалось или в глазах Жанки мелькнуло узнавание?

– Ты знаешь, кто это?

– Кто? – переспросила она.

– Тот парень рядом с завучем? – указала я кивком головы.

Жанка нехотя призналась.

– Знаю.

– И кто он? Как зовут? – кажется, у меня дрогнул голос от нетерпения.

– А зачем тебе? – озадачила вопросом подруга, торопливо заходя в класс.

– Затем, что я его не знаю! – бежала я за Жанкой в растерянности, не понимая причин ее скрытности.

– Ну и что… – пожала плечами подружка и направилась к своей парте.

Опять странность… С подружкой явно что-то происходит, а я не замечала. Почему? Обычно я чутко реагирую на перемены, происходящие с окружающими. Что изменилось? Или кто: я или подружка?

Как не вовремя…

Или наоборот, самое время?

Уф! Одно было точно – это все расстраивало. Надо срочно во всем разобраться. Странности ослабляют доверие. А без доверия не может быть дружбы. Простая арифметика – не моя, скорее всего, мамина, но не суть. Реальность это подтверждала, вернее, реальность в лице моей подружки Жанки. А может, она мне уже давно не подруга? А что? Такое ведь уже случалось, с Оксаной? История имеет привычку повторяться… А вот это уже определенно папины слова.

– После урока расскажешь про него, да? – вдогонку потребовала я от Жанки обещание. Но она лишь молча села на свое место ко мне спиной. Я сверлила ее взглядом, злясь на непонятное для меня и необычное для нее поведение. Она же всегда с готовностью болтает о мальчишках, любит перемывать им косточки, обсуждать, кто с кем встречается и насколько успешно. И вдруг холодное молчание, я бы даже сказала, желание утаить…

***

Алгебру вела наша классная Анна Витальевна. Я сидела на задней парте, куда обычно сажали тех, у кого зрение получше. Жанка – на первой, так как, помимо зубов в два ряда, она отличалась еще и сильной близорукостью.

Цифры и формулы меня ничуть не занимали. Забыла я и о боли в животе.

Раньше я думала, что погрузиться в свои мысли, означает оказаться в полной прострации (что бы ни значило это слово, но я интуитивно угадывала, что оно тут к месту), ничего не замечать, не слышать, даже не видеть. Но нет! Я все слышала и видела, я записывала задачки вслед за учителем, решала примеры вместе со всем классом, даже заметила, что мой сосед забыл учебник, и я подвинула свой на середину парты. Я словно раздвоилась: одна привычно выполняла то, что должна была, чтобы вторая могла в это же время обдумать произошедшее. Картина случившегося так и стояла перед глазами, и вопросы: что произошло и почему я зациклилась на том парне? – не давали покоя, ответа на них у меня не было. Это бесило.

Очнулась я, когда в конце урока Анна Витальевна предупредила:

– На перемене не расходимся. Вас надо рассадить.

Дурацкая процедура, которая никому не нравилась, потому что никто не понимал, зачем? Класс возмущенно загудел.

– Тихо! – повысила классуха голос с немалой долей строгости. – Записываем домашнее задание.

Я обвела взглядом одноклассников. До сегодняшнего утра моя жизнь концентрировалась только на них, на моем классе. Мальчишек и девчонок с недавних пор стало поровну, потому что пришли новенькие. Макс перевелся из городской школы, Денис приехал с родителями из другого города. Еще Андрюха и Серега – эти второгодники, двоечники, но в остальном неплохие ребята. Вообще-то с мальчишками-одноклассниками нам повезло, нас, девочек, никто из них никогда не обижал, да и между собой ссорились и дрались они редко. Конечно, все подтрунивали друг над другом, но шутливо и без последствий. Никаких травли, бойкотов или темных. Что уж, признаю, класс у меня хороший. Потому за его пределами общения я и не искала, да и мало кого знала.

И вот за пару минут все изменилось. Для меня больше не существовало ни класса, ни одноклассников, границы раздвинулись, мое внимание вырвалось за его пределы и сосредоточилось исключительно на одном парне, чьего имени я не знала, но нестерпимо хотела узнать. И не только имя. Все!

Что это со мной?

Я одернула себя и вернула в реальность. Надо будет как-нибудь рассмотреть его получше, может, не так уж он и красив, как мне показалось. Найду изъян, и наваждение исчезнет…

С недавних пор появилась у меня такая «спасительная» метода: если кто-то или что-то мне очень сильно нравилось, но я знала, что мне этого не получить, я просто находила в желаемом какой-нибудь недостаток, и сразу же становилось легче принять факт «необладания» и смириться. Ну типа: раз не идеальный, так мне и не нужен. Метод работал.

Да! Именно! Обрадовалась я. Найти недостатки и успокоиться, а то какая ж учеба, когда перед глазами парень с самой потрясной улыбкой, от которой его лицо светится, а твое сердце замирает.

– Старкова!

Что за фигня – вздрагиваю все утро.

И я с умным видом уставилась на классуху.

– Ты что, спишь? – нахмурилась она.

– Нет.

– Тогда почему не отвечаешь?

– У меня живот болит, – встала я в оборонительную позицию, тем самым сразу же пресекая любое нападение. Классуха замялась. А я тут же воспользовалась моментом. – Можно выйти?

– Иди.

Я выскочила в коридор. Боль тут же, словно в наказание, дала о себе знать с новой силой. Выходило, что никого я не обманула.

И чего я так напрягаюсь? Я и раньше влюблялась. Ненадолго, временно, разово – да без разницы! И вскоре все проходило само собой, значит, и это пройдет. Ну, падкая я до красавчиков – да, но не одна же я такая!

В шесть лет влюбилась в одноклассника, тоже голубоглазого и белокурого. Они тогда с Короленко соперничали за мое расположение. У Короленко не было ни шанса, но он не сдавался. Доходило до драк и каких-то дурацких розыгрышей. Он частенько подталкивал на эти глупости пухляка Жорика, и тот, как дурак, неизменно велся. Однажды зимой он выкинул в окно мой сапог. Сапог упал в большой сугроб. В ту зиму было очень много снега. Воспитательница, естественно, сапог искать не пошла, как и Жорик, меня же из группы просто не выпустили. Я ждала маму, уверенная, что она-то, естественно, найдет злосчастный сапог, а иначе домой мне на в чем идти. Но мама, услышав, что мой сапог выбросили, сделала недовольную мину и все свое возмущение почему-то направила на меня. А в чем была моя вина? Я наблюдала в окно, как мама походила под окнами вокруг сугроба, но сапога не нашла. Еще бы! Ведь он упал именно в сугроб, а не рядом. Но копаться в сугробе мама не стала, хотя я и говорила, что он точно там, но разве кто-то слушает детей. Мама принесла мои старые сапоги, и всю дорогу домой ругала меня.

– Почему именно твой сапог выбросили? Почему не чей-то другой? Новые сапоги, хорошие. Теперь будешь в старых ходить.

– Ну мама, он же там так и лежит. Давай поищем.

– Нет его там, я искала!

– Но его же никто не брал, значит, он там лежит, – умоляла я маму.

– Хватит! Нет там сапога. А ведь хорошие сапоги! Новые, хорошие сапоги, – чуть не плача причитала мама со злостью в голосе. – И почему с тобой так постоянно? То одно, то другое. Почему-то других не трогают.

Я не знала, что на это ответить, я думала о сапоге, который там так и лежал. На следующее утро я хотела пойти поискать, но мама торопилась на работу, и поскорее отвела меня в группу, а днем во время прогулки воспитательница мне не разрешила, сказав, что нечего там искать, раз мама моя не нашла, значит его там нет. Ерунда какая-то. Куда же он тогда мог деться? На этот вопрос взрослые лишь пожимали плечами. По-моему, они вели себя очень глупо. Так и вышло, потому что в марте, как только снег растаял, сапог лежал там, куда и упал, но уже был непригоден к носке. Я показала его маме, но ей было все равно.

– Его уже нельзя носить, – безразлично сказала она и тут же добавила. – Вот если бы его тогда не выкинули.

И я до сих пор не понимаю, в чем была моя вина. Но урок я вынесла: можно легко стать без вины виноватой в глаза других.

В пятом классе я увлеклась старшеклассником, он был на четыре года старше и встречался со своей одноклассницей, которая жила в доме напротив. Я часто видела их вместе, вот и запала. Но влюбленность быстро прошло, как только я поняла, что я за год выросла, а он нет, и все указывало на то, что он так и останется очень маленького роста.

И вот снова. Но это же нормально? Разве не так должно быть? Только бы не затянулось… Надо найти изъяны. Срочно!

***

В туалете, на удивление, было людно. Девчонки из старших классов прогуливали уроки. На меня покосились с подозрением, но я юркнула в кабинку. А они открыли окно пошире и закурили.

– И как прошло? – услышала я чей-то писклявый голос, дрожащий от любопытства.

– Да так себе, если честно, – прозвучал гортанно низкий ответ, в котором сожаления было гораздо больше напускного равнодушия.

– А Маринка заливала, что здорово, – злорадно засомневалась писклявая.

– Ха! Ты что Маринку не знаешь!

О чем они говорили, я не поняла. А вот, кто такая Маринка, знала. Училась она на год старше меня и принадлежала к той категории девчонок, которые считались популярными и были у всех на языке. Популярность оценивалась не размером кошелька родителей, а уровнем нахальства и самоуверенности, востребованностью у парней и безмерной развязностью, которую я себе позволить не могла, да и не считала нужным.

Я вышла из кабинки и подошла к рукомойнику, девчонки молча понаблюдали и проводили меня взглядом. Интересно, о чем шла речь?

Я вернулась в класс, села на свое место в ожидании экзекуции.

Ну почему нельзя сидеть за одной партой с тем, с кем хочется? Почему обязательно это должен решать учитель?

– Проценко садись к Сомовой, – командовала Анна Витальевна.

– Не хочу я сидеть за первой партой! – возмутился щуплый Вовчик, безобидный и улыбчивый троечник.

– Мало ли, что ты не хочешь! Дома будешь хотеть! – одернула его классуха, и Вовка покорно сел за первую парту.

– Шевелев садись к Абраменко!

Я улыбнулась. Оксанка покраснела. Она была влюблена в Макса, и всегда хотела сидеть с ним за одной партой. Сбылась мечта!

Макс выделялся среди прочих. Деловитый, нагловатый, девчонок никогда не обижал, даже если их заносило, а вот пацанам мог легко накостылять и за самую малость. Цену Макс себе знал, умный был парень, но лентяй. У Оксанки не было шансов. Максу нравились красивые, с характером, которые могли с ним поспорить, одернуть, влепить пощечину за пошлость – в общем, не такие волоокие молчуньи-пампушки, как наша Ксюта. Но сегодня ее день. Классуха расщедрилась, то ли сама догадалась, то ли Оксаночка попросила. Как и большинство учителей, Анна Витальевна к отличницам относилась с уважением, так что, скорее всего, именно второе.

Я хмыкнула про себя. Макс, проходя мимо, подмигнул, я показала язык. Оксаночка заметила, нахмурилась. Видимо, из-за него она меня сторониться начала. А ведь раньше мы с ней не разлей вода были, пропадала я у нее постоянно. В начальной школе мы учились во вторую смену, и пару раз я обманывала родителей, говоря, что уроки нам перенесли на утро, и полдня проводила у подружки. Когда обман вскрылся, от мамы мне, конечно, влетело, но несильно. Мама тогда меня удивила:

– Это же тяжело целый день на ногах.

Я и не поняла: вроде бы меня поругали за обман, но выходило, что с какой-то жалостью и с заботой обо мне.

И вдруг – раз и все, в один момент перестали мы быть подругами. Пришла на первое сентября, а Оксаночка меня сторонится. Я в догадках терялась. А вон, оказывается, из-за Макса.

Он плюхнулся рядом с Оксанкой, развалился по-хозяйски. Она заулыбалась, счастливая.

И что в нем такого? Выглядит слегка неряшливым, одет, конечно, добротно, родители не бедствуют, раскован, прикольный, но не красавчик ничуть. Ну, да, не щуплый доходяга, типа Вовчика. Ну, да, с Максом надежно, он и по морде любому за тебя врежет, не испугается, и на руках носить может – сила есть, но… Он же такой обычный. Глаза карие, волосы русые, всегда растрепанные, нос картошкой.

Макс снова оглянулся на меня, поймал мой скучающий взгляд, скорчил забавную рожицу. Я тихо засмеялась и закрылась от него учебником.

– Короленко! – окликнула классуха Борьку. – Садись к Старковой.

Я вздрогнула – да что за день-то такой!

Класс снова загудел, на этот раз насмешливо:

– Уууууууу!

И Макс громче всех. Ох, дождется он у меня!

Борька сел рядом со мной. Сложил свои большие руки на столе, напрягся, ссутулился, свесил голову. Я покосилась на него. Он не отреагировал.

Класс смеялся и подтрунивал:

– Наконец-то, своего дождался, да, Борь! – крикнул Жорик, и тем окончательно вывел меня из себя.

Классуха не понимала, что происходит, ее растерянный взгляд метался с одного ученика на другого, но все смотрели на нас с Борькой. Я сжала губы в нитку, мне было не по себе.

– Что происходит! Прекратите! – нервничала классуха.

– Да просто Борька давно мечтал с Юлькой сидеть! – хохотнул Жорик.

– Ага, вот и сбылась места идиота! – поддакнул Вовчик.

– И не только сидеть рядом, да, Борь! – ржал Макс.

Борька бросил на него злобный взгляд, но промолчал, только еще ниже склонил голову, словно покорно принимая неизбежное наказание. Но я чувствовала, как от него исходит торжество: случилось долгожданное, желанное! Он промолчал и не огрызнулся только потому, что побоялся открыть рот и выдать голосом или интонацией свою радость, показать удовольствие, переполняющее его, не суметь сдержаться и расплыться в счастливой улыбке. Но лучше бы он это сделал! Огрызнулся! И тогда бы все успокоились, притихли, и все бы закончилось. И возможно, я бы не поступила так, как поступила.

Но Борька промолчал.

Как же я ненавидела его в этот момент! Почему никто не подумал обо мне? Почему никто не спросил? Борька упивался своим удовольствием и даже не удосужился взглянуть на меня. Почему? Испугался, что я прочту в его взгляде – что? Удовлетворение? Радость? Превосходство?

А надо было бы! Надо было заглянуть мне в глаза и задать молчаливый вопрос: не против ли я, хочу ли я с ним сидеть? И пообещать что-то взамен, пусть всего лишь взглядом, я бы поняла. Это стало бы проявлением уважения, я бы знала, что мое мнение имеет значение, не для учителя, нет, для него, Борьки. Мне это было нужно. Ведь это такая малость, но такая важная и решающая для меня и непосильная, как оказалось, для него.

Во мне нарастало возмущение, закипала злость. Я почувствовала себя безропотной куклой, у которой нет права выбора, нет голоса, которая должна слепо подчиниться чужому желанию, идущему вразрез с ее собственным. Какое же это мерзкое чувство! И ведь все вокруг это видели и понимали. Меня загнали в угол. Тогда я впервые поняла, как это отвратительно – быть загнанным, как зверь, и не иметь возможности вырваться из западни. Ну нет! Я не зверь и не в западне, что бы там кто себе ни думал!

Не позволю над собой смеяться! И с кем мне сидеть, я сама буду решать.

Я молча встала и пересела за другую парту.

Класс замер, в воздухе повисло недоумение, жалость, осуждение. Борькино торжество окрасилось негодованием. Его ладони сжались в кулаки, скулы напряглись. Я словно бросила его при всех, демонстративно и жестоко. Наверное, в его понимании, сев рядом со мной, он сделал мне предложение, которое я должна были принять, как неизбежное, а я отказала. Разве это не мое право?

– Юля, вернись на место! – приказала классуха.

– Не буду я с ним сидеть! – заявила я, а в голове пронеслось: зря я так, обидно прозвучало.

– Почему? – не поняла училка.

– Не хочу! – нагло заявила я и больше не добавила ни слова.

Одернуть меня, как Вовку, Анна Витальевна не могла, все-таки я одна из лучших учениц, со мной так нельзя, да и родителей моих она хорошо знает и уважает, врачи как-никак.

Класс снова загудел, теперь осуждающе. Кто-то поглядывал на меня с удивлением, мол, как это я посмела. Другие с любопытством на Борьку – как поступит?

Борька сидел на своем месте, сжимая кулаки, молчал, смотрел в стол. На секунду я пожалела о своем поступке, но и вернуть все обратно не могла. Да и не хотела.

Борьку было немного жаль. Как и себя. Еще отомстит ведь за такое-то унижение. Он же самый сильный в классе, альфа-самец, никто с ним не тягается, да и меня никто никогда не задирал, потому как знали, Борька на меня глаз положил, а с ним связываться себе дороже. Но мне было плевать. Меня он не тронет, рука не поднимется. Впрочем, я этого не боялась. Но все же, наверное, зря обидела.

Вот что у меня за характер такой? Рублю с плеча, потом жалею. Должно быть, это она, доброта.

Вскоре все успокоились, и Анна Витальевна рассадила остальных. Но напряжение так и не спало. К Борьке посадили Наташку Петрову. Меня же не покидало чувство стыда за совершенную глупость. Ох, не простит Борька. Но какое мне дело? Он мне никогда не нравился…

***

Борька жил в доме напротив, в одном с Жанкой подъезде. Сначала мы все в одни ясли ходили, потом в группу, потом в один класс. Еще в детском саду все узнали, что Борька в меня влюблен. Как-то во время тихого часа, когда я уснула, он при всех на спор поцеловал меня. Просыпаюсь, а на меня все таращатся с дурацкими улыбочками. Что? А вот то самое. Как я должна была на это отреагировать в свои шесть лет? Вот и я не знала, потому никак и не отреагировала.

С тех пор любви своей ко мне Борька не отрицал, но никогда и не признавался в ней. Так что вроде как все знали, и я в том числе, но подтверждения тому у меня не было, и я не считала себя ему обязанной. Наоборот, меня ужасно раздражало, что Борька будто все время со мной соперничал, не в знаниях, конечно, это было бы глупо с его стороны. Он это понимал. Но зато на физкультуре не упускал шанса продемонстрировать свою силу и ловкость, бравировал ими – тоже мне ухажер! Зачем со мной тягаться-то в беге? Или в прыжках в длину? Или в метании мяча? Понятное дело, что Борька сильнее. Я и не пыталась никого переубедить в обратном – ума хватало. Соперничать с высоким крепким парнем в силовой подготовке? Ой, нет, не про меня.

Борька не был красавчиком: простое славянское лицо без каких-либо запоминающихся черт, русые волосы, но в нем угадывалась мужская сила, глядя на него, не возникало сомнений, что он не раздумывая кинется в драку за то, что ему дорого, не отступит и задешево не отдаст. Но это было явно не про меня, ведь Борька никогда никуда меня не приглашал, портфель за мной не носил, гулять не звал, с днем рождения не поздравлял, даже конфетами не угощал. В отличие от того же Жорика, который хоть и приходился Борьке другом, но как-то заявился ко мне на порог и стеснительно сунул маленькую шоколадку, сообщив, что это его отец-бизнесмен из-за границы привез. Я тогда сильно удивилась такому поступку, но подарком не впечатлилась. В моей семье, где папа и мама – врачи, заморские шоколадные конфеты не переводились, пациенты постоянно угощали.

В общем, я это к тому, что ничего я Борьке не должна, и если не хочу с ним сидеть за одной партой, то и не буду.

Борька после случившегося за ту парту с Наташкой больше не садился. Вместо этого либо на уроках не появлялся, либо сидел с пацанами на галерке.

Разговаривать со мной он перестал вообще, не то, чтобы мы раньше с ним вели задушевные беседы, нет, но теперь даже не здоровался. Впрочем, это я не сразу заметила, у меня все мысли уже были заняты другим.

***

На перемене я пристала к Жанке с расспросами.

– Так кто же тот парень, а? Расскажи?

– А ты не знаешь? – удивилась подружка.

– Нет.

– А зачем ты о нем спрашиваешь? – тянула резину Жанка.

– Ты чего? Интересно. Увидела, захотелось узнать, кто он, – призналась я. – Ты-то его откуда знаешь?

– Да его вся школа знает, – на вдохе заявила Жанка. Ясно, он ей тоже нравится.

– И?

– Зовут его Игнат. Учится в 9-ом классе, – нехотя выдавала подружка информацию по крупицам, а я с жадностью ловила каждое слово.

– А с кем встречается? – я даже мысли не допускала, что такой парень и один-одинешенек.

Жанка с подозрением заглянула мне в глаза.

– Влюбилась, что ли?

– Да я его только что увидела! Не рассмотрела даже! – врала я безбожно.

Подружка погрустнела:

– Иногда и этого предостаточно.

– Так есть у него кто-то?

– А не поймешь… – развела руками Жанка.

– То есть как?

– А так. Встречался с Маринкой Лагутиной, потом вроде бы они поссорились, но через пару месяцев опять сошлись. Потом опять разбежались. Но она всем говорит, что они вместе…

– Зачем? – не поняла я.

– А чтоб другие не зарились и слюни не пускали, – сделала Жанка вывод.

– Мало ли что говорит, расстались – значит расстались.

– В том-то и дело, не понятно у них все. Тут недавно Игнат с кем-то вечером на скамейке посидел в обнимку, девица решила, что они теперь пара, так Марина ее быстро в этом разуверила.

– Как?

– Агрессивно! – нашла подходящее описание Жанка.

Ох, уж эта ее манера не называть вещи своими именами – бесило ужасно.

– Подрались, что ли? – все же уточнила я, а то мало ли что там под агрессивностью скрывается в понимании подружки.

– Так говорят, сама я не видела.

– Ну, меня она не знает, так что мне нечего бояться, – подумала я, как выяснилось, вслух. Опрометчиво.

– Будешь на Игнатика таращится, узнает.

– Не буду.

– Ну-ну! – не поверила Жанка.

Ну конечно, буду, но украдкой. Кто меня заметит? Я была уверена, что невидима и могу смело и прямо смотреть на людей. Почему? Да потому, что я же самая обычная, проще сказать, незаметная, в глаза не бросаюсь, ярко не одеваюсь, косметикой не пользуюсь, грудь маленькая, не блондинка. В общем, кроме одноклассников, меня никто не знает и не замечает.

Это было самое ужасное заблуждение! Как выяснилось позже. Мы же все друг у друга как на ладони! А невидимые мы разве что для самих себя. И жизнь постоянно напоминает нам об этом.

Как-то после школы я возвращалась домой не по центральной улице, а мимо одной из наших трехэтажек. Заметила какое-то движение в окне второго этажа. Подняла голову и увидела парня, я его знала, он учился на год старше. Пересеклись взглядами. Не знаю, что на меня нашло, но я показала ему язык. Просто так. Разве не забавно? Но парень не разделил моей игривости, нахмурился и показал мне кулак, а я ускорила шаг, уверенная, что из дома он за мной не выбежит, а в школе так много учащихся, что вряд ли он меня найдет, он же меня не знает.

Каково же было мое удивление, когда на следующий день, на перемене, когда я стояла в толпе девчонок, этот парень не только меня узнал, но и подошел с упреком:

– Эй, ты?!

Девчонки тут же расступились, и я осталась с ним лицом к лицу.

– Да ты! – показал парень на меня пальцем. – Чего дразнишься?

– Я? Я не дразнюсь! – запротестовала я, мысленно надеясь, что не ударит же он меня вот так при всех?

– А зачем ты мне вчера язык показала? Это точно ты была! – уверенно настаивал парень.

Я молчала, отпираться было глупо, а признаваться не хотелось, оставалось стоять и смотреть ему прямо в глаза, типа будь, что будет. Не убегать же мне, в самом деле? Хотя и такая мысль промелькнула.

– За такое и схлопотать можно! – заверил меня парень и даже приблизился почти вплотную, я занервничала, но осталась на месте.

И тут он сдулся. Взглянув на кого-то за моей спиной, поостыл и даже сделал шаг назад. А я порадовалась, что стою в коридоре в толпе одноклассников.

– Больше не дразнись! – назидательно посоветовал он и ушел. А я облегченно выдохнула и расслабилась.

– О чем это он? – раздалось сзади.

Я обернулась, за мной стоял Борька, сложив руки на груди:

– Обиделся, что я ему язык показала, – честно призналась я.

– Зачем? – не понял Борька.

– Да просто так! – я разозлилась. Что в этом такого? Было игривое настроение! – Шла мимо, он в окно выглянул, вот и показала.

Борька хмыкнул и отошел. А я подумала, что не такая уж я и невидимка, как думала, если этот незнакомый парень так быстро и легко нашел меня в толпе.

Но Игнат – другое дело. Он-то старшеклассник и точно меня не знает, если ему нравятся такие, как Маринка, броские, сисястые блондинки, развязные и доступные.

***

Ох, и влетит же мне за самовольство! Классуха точно расскажет обо всем случившемся маме, да еще и от себя добавит красок. А для мамы настоящая трагедия, когда ее дети выбиваются из общей массы, когда лезут на рожон, обращают на себя внимание, и тем самым заставляют ее краснеть. Потому что раз я сделала не так, как все, значит, это плохо, это постыдно. И мама не будет слышать мои оправдания, они для нее не имеют значения, если на меня взрослый пожаловался, то я однозначно виновата.

Почему? Не могла никак я понять…

Конечно, нас с сестрой никогда родители не били, но отчитывали за поведение частенько. Причем папа чаще всего шутливо, а вот мама со всей серьезностью. Может, она просто не знала, что такое по-настоящему плохое поведение?

Но одно дело – заслуженно, и совсем другое, если несправедливо.

Пару недель назад. На уроке труда нас заставили перекапывать клумбы. Часть из них располагалась под окнами нашего класса, и классуха могла наблюдать за процессом. В тот день лопаты раздали всем, хотя обычно девочкам выдавались грабли. Но в качестве послабления девочкам выделили меньшую территорию для вскапывания. Самые сильные мальчишки со своими участками справились быстро и взялись помогать нам.

– Давай сюда! – подошел ко мне Борька и по-хозяйски потянулся к моей лопате. – Нечего тебе копать, я сам.

– Я почти закончила, – отмахнулась я от его помощи. Те, кто не копал, должны были собирать пыльную траву, мне не хотелось, да и оставалось совсем немного. Копать я умела, у нас был огород, так что нас с сестрой с детства приучали к труду. Не буду врать, копать – дело трудное и не женское, но если без спешки, недолго и с отдыхом, то вполне себе.

Борька нахмурился и отошел – ну, не отбирать же у меня лопату силой. Я вскопала свою грядку и пошла понаблюдать, как отстающие мальчишки справляются. Они копали под окнами нашего класса, а я стояла рядом, подначивая их.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.