# Жизнь Петра Великого

Антонио Катифоро

«Жизнь Петра Великого», выходящая в новом русском переводе, – одна из самых первых в европейской культуре и самых популярных биографий монарха-реформатора. Автор книги, опубликованной в Венеции на итальянском языке в 1736 году, – итало-греческий просветитель Антонио Катифоро (1685–1763), православный священник и гражданин Венецианской республики. В 1715 году он был приглашен в Россию А. Д. Меншиковым, но корабль, на котором он плыл, потерпел крушение у берегов Голландии, и Катифоро в итоге вернулся в Венецию. Ученый литератор, сохранивший доброжелательный интерес к России, в середине 1730 х годов, в начале очередной русско-турецкой войны, принялся за фундаментальное жизнеописание Петра I. Для этого он творчески переработал вышедшие на Западе тексты, включая периодику, облекая их в изящную литературную форму. В результате перед читателем предстала не только биография императора, но и монументальная фреска истории России в момент ее формирования как сверхдержавы. Для Катифоро был важен также образ страны как потенциальной освободительницы греков и других балканских народов от турецких завоевателей. Книга была сразу переведена на ряд языков, в том числе на русский – уже в 1743 году. Опубликованная по-русски только в 1772 году, она тем не менее ходила в рукописных списках, получив широкую известность еще до печати и серьезно повлияв на отечественную историографию, – ею пользовался и Пушкин, когда собирал материал для своей истории Петра. Новый перевод, произведенный с расширенного издания «Жизни Петра Великого» (1748), возвращает современному читателю редкий и ценный текст, при этом комментаторы тщательно выверили всю информацию, излагаемую венецианским биографом. Для своего времени Катифоро оказался удивительно точен, а легендарные сведения в любом случае представляют ценность для понимания мифопоэтики петровского образа.

## АНТОНИО КАТИФОРО И ЕГО БИОГРАФИЯ ПЕТРА I

Одно из первых и самых популярных в XVIII в. жизнеописаний Петра I вышло в Венеции на итальянском языке в 1736 г.

Его длинный, в духе времени – разъяснительный, титул гласил: «Vita di Pietro il Grande Imperador della Russia estratta da varie memorie pubblicate in Francia e in Olanda» («Жизнь Петра Великого, Российского Императора: извлечения <дословно: извлеченная> из различных записок, опубликованных во Франции и Голландии»). Также в духе времени, жизнеописание вышло анонимным. Но в те времена пишущих людей и, соответственно, книг было мало, и анонимность сохранялась недолго. Так и венецианская книга в последующих итальянских изданиях, начиная со второго (1739), уже имела печатное имя своего создателя – Антонио Катифоро.

Выходец с греческого острова Закинф (иначе Закинтос, или Занте), из знатной семьи афинского происхождения, Антонио Катифоро[1] (ок. 1685–1763) был связан с венецианской и шире – итальянской культурой по рождению, так как Ионические острова тогда входили в число владений Светлейшей республики (Серениссимы) и венецианский вариант итальянского использовался там в качестве государственного[2]. С 1702 г. Антонио обосновывается в Риме, сначала как ученик (convictor; т. е. живущий в интернате) Греческой коллегии Св. Афанасия, а затем как ее преподаватель. Вне сомнения, в Риме он считался униатом, грекокатоликом: подобный метод «похищения» образования в итальянских католических учреждениях был принят в греческой среде, не имевшей тогда, под турками или венецианцами, собственной системы православного обучения.

Священническую карьеру Катифоро начал в Венеции, при старейшем греческом приходе в Европе – св. Георгия «дей Гречи», где в 1710 г. был рукоположен во диакона известным епископом-униатом Мелетием (Типальдом)[3]. Это выглядело вполне естественно – выпускник римской униатской коллегии постригается у униатов в Венеции. Однако если в Риме православных, считавшихся тогда схизматиками, вообще в институционализованном виде не существовало, то в Венеции ситуация сложилась иной: тут действовали православные община, братство («сколетта Сан-Никколо») и иные учреждения. Антонио прибыл в Лагуну в самый разгар конфессиональных трений среди соплеменников: греческая община в тот момент переживала раскол, причем православные греки обращали свой взор к петровской России.

В те годы вообще возникли особо развитые связи между венето-греческой общиной и русским правительством, и, вне сомнения, Катифоро именно в Венеции в тот момент познакомился или непосредственно с русскими эмиссарами, и/или с прорусски настроенными православными греками. Именно по просьбе последних 7 декабря ст. ст. 1710 г. Петр I отправляет в Серениссиму свое известное письмо-ходатайство в защиту храма Св. Георгия от захвативших его униатов, возглавляемых тем самым епископом Мелетием[4].

Катифоро все-таки должен был сделать свой выбор, и он сделал его, как свидетельствует его биография, в пользу православных институций: все последующие годы Катифоро последовательно придерживается их стороны. В этом его укрепляет, вне сомнения, возвращение на Закинф, куда он уезжает вскоре после (униатского) поставления во диаконы. Более того, несмотря на «униатское прошлое», на родине он становится православным священником.

В 1715 г. из‐за конфликта Серениссимы с Оттоманской Портой и соответствующей военной угрозы со стороны турок молодой иеромонах покидает Закинф ради службы в России: приглашение было получено от самого А. Д. Меншикова – вероятно, через Венецию. Антонио пересекает Европу и отплывает на восток, но уже в самом начале морского путешествия его корабль терпит крушение у берегов Голландии. Катифоро, спасенный местными жителями, остается в Амстердаме некоторое время, которое он использовал также для овладения голландским языком, подрабатывая домашним учителем в богатой семье, в итоге так и не добравшись до России.

Турецко-венецианский конфликт на Адриатике продолжался, и Катифоро вновь оказался в Венеции, где получил должность преподавателя Греческой коллегии Флангиниса («Флангиниева школа»). Тогда же он усвоил для себя в итальянском обиходе титулование «аббат», соответствующее, вероятно, архимандриту.

На некоторое время, в 1725–1730 гг., он опять возвращается на Закинф, где теперь уже возглавляет церковную общину острова, но затем опять, и теперь уже надолго, обосновывается в Лагуне. Именно к этому венецианскому периоду, с 1732 по 1750 г., относятся большинство богословских и исторических трудов Катифоро, многие из которых до сих пор еще не изданы. Он публикует в 1734 г. ставшую популярной «Точнейшую грамматику греческого языка» («Γραμματικὴ Έλληνική ἀκριβεστάτη»), переводит на новогреческий с французского «Историю Ветхого и Нового Завета» янсениста Н. Фонтена («Ἱστορία τῆς Παλαιᾶς καὶ Νέας Διαθὴκης»); под его руководством выходит венецианский аналитический альманах «Storia dell’ anno» («История года»), где большое, и уважительное, внимание уделялось делам России. Одним из его основных занятий стала титаническая работа над комментированным изданием и переводом на латынь полного корпуса сочинений патриарха Константинопольского Фотия I (ок. 820–896), однако этот труд он не сумел завершить, написав лишь вводную статью и составив сотни аннотаций[5]. Аббат продолжает преподавание в Греческой коллегии: среди его учеников – Елевферий Вулгарис, тоже выходец с Ионических островов, ставший при Екатерине II видным деятелем российской культуры – епископом Евгением.

К старости плодотворный литератор-богослов вернулся на родину, где и провел последние годы. К сожалению, увезенный им на Закинф архив погиб там во время землетрясения 1953 г.[6]

За жизнеописание Петра, которое и прославило его имя, Катифоро принялся в 1735 г. Его венецианская книга была сразу же переведена на новогреческий, затем трижды (!) на валашский – разными переводчиками во всех трех Дунайских княжествах, на «иллирийский славянский» (т. е. сербохорватский), на венгерский и, о чем ниже особо, на русский.

Высокое качество работы Катифоро (хотя теперь, спустя три столетия, мы находим в его тексте немало неточностей) обеспечивалось не только высокой культурой автора и научной добросовестностью, но и великолепной базой – венецианской Библиотекой св. Марка (Biblioteca Marciana), куда стекались не только все свежие книги, но и вся европейская периодика. Еще одно достоинство текста – его изысканная литературность. Так, автор, помимо обязательной Библии, цитирует Демосфена, Тацита, Овидия и других античных мудрецов (при этом, как выяснилось при переводе, он зачастую цитирует не самих классиков, а сборники «крылатых фраз», широко распространенные в ту эпоху).

Книга Катифоро имеет шесть глав, названных по-итальянски «libri», то есть «книги»; это порой приводит к ложному представлению о якобы шеститомном сочинении. Но в любом случае это объемная публикация: в первом ее издании 350 страниц.

Первая глава – общий, энергично написанный экскурс в историю допетровской Руси с доведением повествования до регентства Софии, с указанием предпосылок для назревших реформ. В последующих пяти главах достаточно последовательно рассказывается собственно о царствовании Петра и о его преобразовательной деятельности.

Одним из первых в Европе Катифоро создал портрет самодержца-просветителя, справедливо сравниваемый с тем, что позднее был предложен в сочинениях Вольтера[7]. Однако для автора Петр был важнее не как просветитель, а как самодержец – талантливый созидатель могучей православной державы. Восхищенно описывая успехи царя, он неоднократно восхваляет избранную им государственную систему, которую теперь называют меритократией: автор на примерах показывает, каким образом Петр собирал своих сподвижников, невзирая на титулы и происхождение. Несколько идеализированно представлено положение России в Западной Европе, которая, согласно автору, благосклонно восприняла новую могучую силу на Востоке. Вхождение Московского царства в европейское сообщество было обусловлено начальными яркими дипломатическими акциями – в первую очередь Великим посольством[8]. Автор описывает политические, экономические, военные реформы монарха, всегда успешные, по его мнению.

Православная империя представлялась автором как будущая освободительница подневольных народов от их турецких завоевателей, именно поэтому «Жизнь Петра Великого» получила такой широкий резонанс на Балканах.

Важен и исторический контекст появления книги. В 1735 г. вспыхнула очередная Русско-турецкая война, которая рассматривалась в Европе как неизбежное продолжение поступательного движения России на юг – к Балканам и Проливам. Как и большинство греков, Катифоро мечтал о возрождении Эллады, а живя в Венеции, не мог не заметить упадок ее военной мощи, на которую прежде уповали греки, и в целом ему был очевиден прагматизм венецианцев, давно видевших в турках традиционных и надежных коммерческих партнеров.

Повышенное внимание автор уделил религиозной проблематике. Это, вне сомнения, обусловливалось тем, что он священник, более того – православный священник в католическом окружении. Ему, как говорилось выше, самому пришлось пережить конфессиональные трудности и сделать свой выбор. Поэтому Катифоро подробно рассказал о беседе Петра с сорбоннскими богословами в 1717 г. по поводу возможного объединения Католической и Православной Церквей[9]. Любопытно, что и последнюю Церковь он часто называет «Cattolica», имея в виду ее вселенскость[10].

Уже спустя год после итальянского издания вышел греческий перевод книги, выполненный врачом греческой общины в Венеции А. Канкеллариосом. Публикация имела чуть более длинное название, чем в оригинале: «Βίος Πέτρου τοῦ Μεγάλου αὐτοκράτορος ῾Ρουσσίας, πατρὸς πατρίδος, συλλεγες ἐκ παντοίων ὑπομνημάτων ἐν Γαλλίαις κα ῾Ολλανδίᾳ ἐκδοθέντων», так как после титула «автократор[11] Российский» стояло прибавление «Отец Отечества». Не приходится сомневаться, что на венецианские печатные станки этот перевод пошел после визы его автора (в тот момент – еще анонимного), однако вызывает удивление, что рафинированный аббат доверяет важное переводческое дело некоему медику – нет ли здесь какой-то издательской или авторской уловки? И не написал ли сам Катифоро греческую версию, не поставив свое имя ради сохранения анонимности?

В 1742 г. за перевод книги Катифоро на русский берется молодой чиновник при Коллегии иностранных дел Стефан (Степан Иванович) Писарев (ок. 1708–1775). Неизвестно, рассматривал ли он книги других авторов, но на его стол в итоге попадает именно трактат Катифоро[12]. Много позднее, в печатном издании своего перевода, он указал, что принялся за свой труд после «изустного повеления» императрицы Елизаветы Петровны[13]. Такая расплывчатая формулировка многих не убеждала: высказывалось предположение, что это была личная инициатива самого Писарева[14]. Однако сохранившаяся в Библиотеке Академии наук рукопись 1743 г. имеет пространное посвящение императрице Елизавете Петровне с упоминанием ее августейшего «соизволения»[15], и поэтому сомнения в реальности высочайшего заказа отпадают.

Стефан Писарев отличался высоким профессионализмом. Даровитый студент московской Славяно-греко-латинской академии, он еще до ее окончания, в 1725 г., был включен графом С. Л. Владиславичем-Рагузинским в важнейшую дипломатическую миссию в Китай. По сути дела, он становится канцеляристом при русском посольстве в Пекине и вместе с ним возвращается в 1728 г. в Россию. Сначала Писарев преподает греческий язык в родной Славяно-греко-латинской академии, а в 1731 г. переезжает в Петербург и поступает на службу чиновником в Коллегию иностранных дел, поднимаясь по служебной лестнице до чина статского советника и посвящая свой досуг переводам – преимущественно с итальянского и греческого[16].

Итак, в 1743 г. Елизавета Петровна получает, спустя всего семь лет после выхода оригинала, профессионально подготовленный перевод жизнеописания ее знаменитого отца с длинным, но весьма исчерпывающим названием: «Житие Петра Великаго, Императора и Самодержца Всероссийскаго, Отца Отечества, собранное из разных Книг, во Франции и Голландии изданных, и напечатанное в Венеции, Медиолане и Неаполе на диалекте Италианском, а потом и на Греческом: с коего на Российской язык перевел статский советник Стефан Писарев».

Однако публикации перевода пришлось ждать тридцать лет: он вышел уже в правление Екатерины II, причем за собственный счет уже вконец отчаявшегося переводчика.

Причины такой впечатляющей задержки неизвестны. Высказывалось предположение, что в правительственных кругах по получении рукописи Писарева вызрело решение иметь трактат какого-то более престижного западного автора, каковым в итоге, спустя годы, стал Вольтер[17]. Сам переводчик в напечатанной книге в 1772 г. невнятно обвиняет, спустя тридцать лет, неких «недоброхотов». Кто же эти «недоброхоты»? Нельзя исключить, что ими были еще жившие в те годы современники Петра, как-то нелицеприятно упомянутые (или, наоборот, забытые) в книге Катифоро.

Нельзя сказать, что дело пропало втуне: на Руси стали широко циркулировать рукописные варианты «Жития Петра Великого». Сохранившихся списков много: сегодня их насчитывают в Российской национальной библиотеке – более 35, в Библиотеке Академии наук – более 20, в Российской государственной библиотеке – более 10 экземпляров и т. д. Биография монарха «заслуженно приобрела широкую популярность. Это объяснялось интересом к личности великого государственного деятеля, ясностью и простотой авторского изложения, мастерством переводчика»[18]. В итоге трактат «Vita di Pietro il Grande» в русском переводе лег в основу многих рукописных компиляций Елизаветинской эпохи: заинтересованные люди не только его переписывали, но и добавляли свои предисловия, новые фрагменты, комментарии. Можно с уверенностью говорить, вслед за исследователем С. Л. Пештичем, о серьезном «влиянии произведения Катифоро на развитие русской исторической мысли»[19]. Любопытно, что даже после выхода «Жития…» из печати его продолжали переписывать от руки. Русским переводом трактата широко пользовался И. И. Голиков в своих «Деяниях Петра Великого» (правда, он со временем разочаровался в работах иностранных авторов). Эту книгу имел в своей библиотеке и Пушкин: когда он собирал материал для своей незавершенной «Истории Петра I», то добросовестно, четырежды, указал источник («по свидетельству Катифора») – точно так же, когда в «Медном всаднике» поэт в уста Петра вкладывал метафору об «окне в Европу», он указал ее автора – Альгаротти.

Каким же образом книга «Vita di Pietro il Grande» попала в Петербург, кто первым обратил на нее свое внимание? Вероятно, ее – в итальянском или греческом варианте – мог приобрести выходец с Балкан граф С. Л. Владиславич-Рагузинский, собравший богатейшую библиотеку. (После его кончины в 1738 г. Писарев получил по завещанию часть библиотеки своего патрона.)

Венецианскую книгу мог знать и ценить другой представитель высоких кругов – Семен Кириллович Нарышкин, которому Писарев посвящает один из своих переводов греческой духовной литературы. Хотя это посвящение относится к позднему периоду (1773 г.), высказывается убедительное предположение, что два ровесника – эрудированный аристократ-эллинофил и культурный чиновник при дипломатическом ведомстве – уже общались в Петербурге в 1730‐х гг.[20] При этом Нарышкин, как известно, имел весьма близкие отношения с Елизаветой Петровной: сразу по ее восшествии на престол он начинает блестящую дипломатическую карьеру.

Нельзя исключить и некую роль князя Антиоха Дмитриевича Кантемира, тоже дипломата-эллинофила и тоже ровесника Писарева, хотя сведений об их возможном знакомстве нет.

В любом случае представляется, что именно в кругу этих молодых «русских европейцев» (в момент восхождения Елизаветы на престол им чуть более 30 лет) с их связями на Западе (при особом внимании к средиземноморским и греческим делам) и осуществился выбор венецианской книги в качестве первой биографии Петра на русском и ими же было сформировано благожелательное мнение только что воцарившейся императрицы[21].

Писарев с энтузиазмом берется за «Житие Петра Великого». Давно замечено, что его труд – это больше, чем простой перевод. Исследователь этого текста пишет: «Сравнивая рукописи русского „Жития“ с итальянским оригиналом и с русскими печатными изданиями, я пришел к выводу, что „Житие“ – не простой перевод sine ira et studio[22], а до некоторой степени переделка, приноровленная к потребностям и взглядам русского читателя XVIII века»[23], поясняя далее: «Такая „переделка“ вместо перевода книги сама по себе ничего оригинального не содержит – <…> такие „переделки“ были широко распространены»[24].

Автор этих строк, взявшийся, вслед за Писаревым, за перевод венецианской биографии Петра, с таким форсированным выводом согласиться не может: все-таки это была не «переделка», а верный добросовестный перевод, с некоторыми (редкими) изъятиями и дополнениями. Пользуясь своими знакомствами и положением при дипломатическом ведомстве, Писарев порой подключает документы (всегда с указанием источников), уточняет, комментирует. Он приспосабливает терминологию Катифоро к отечественной, исправляет личные имена, топонимы, чины и звания, в которых венецианский автор иногда путался, но никаким «приноровлением к потребностям и взглядам русского читателя» Елизаветинской эпохи Писарев не занимался.

Приведем некоторые замеченные нами отличия оригинала от перевода.

Катифоро в местах с церковным дискурсом для паствы Русской православной церкви употребляет западный, католический термин «рутены», а саму Церковь именует «Церковью Рутении», так как в католическом обиходе долго использовалось латинское обозначение Руси – Ruthenia. Стефан Писарев везде переводит «рутенов» как «россияне», и, соответственно, Церковь Рутении – Российская. Иллирийцев, как тогда в Италии именовали балканских славян, входивших в юрисдикцию римских пап, переводчик обозначает просто как «славян». Императора Священной Римской империи Писарев титулует «цесарем Римским», а его подданных – «цесарцами», как это было принято в Московии. Катифоро часто использует звание «маршал», которого тогда в русской армии не было, и Писарев иногда по смыслу переводит это как «вождь», а иногда уточняет звание – для Б. Н. Шереметева, называя его «фельдмаршал». Вице-канцлер П. П. Шафиров у Писарева становится «подканцлером», атаман Мазепа – «гетманом». В одном рассказе про казаков он добавляет «запорожские». Там, где Катифоро говорит о подмосковном «замке» Петра, Писарев ставит топоним – Преображенское; Livonia он переводит как «Лифляндия» и т. п., в целом точно подыскивая русские географические названия.

Ряд хронологических неточностей Катифоро, неизбежных при таком обширном труде в ту эпоху, Писарев исправляет: например, в одном месте, где описываются европейские войны с Оттоманской империей, 1686 год он меняет на 1688‐й; в других случаях просто деликатно опускает ошибочные даты. К примеру, Второй Крымский поход венецианец отнес к 1688 г., а не к 1689, и Писарев ставит – «следующий Крымский поход», без даты, и т. д.

Он опустил поверхностную справку Катифоро об утверждении патриаршества на Руси, избыточную для русского читателя. Радикальную правку он вносит в цифру погибших при строительстве Петербурга – у Катифоро, внесшего свою лепту в миф города на костях, – 200 тыс., у Писарева – 20 тыс., в десять (!) раз меньше.

Особенно переводчик внимателен к сведениям о доме Романовых, что было вызвано желанием пройти цензурные запреты и понравиться императрице. В рассказе о первом царе из этой династии, Михаиле Федоровиче, вместо ошибочного определения его отца как «патриарха» он ставит «митрополит Ростовский». Он выпускает обстоятельный биографический рассказ о Екатерине I (включая сведения о ее низком происхождении), лапидарно поставив: «Сия есть достодивная жена, которая, произшедши от рода Скавронских, знатного Лифляндского Шляхетства, достигла быть Самодержавною Императрицею Всероссийскою». Там, где Катифоро ошибочно пишет, что царь Иоанн «оставил после себя только двух дочерей», он исправляет цифру – «трех дочерей», добавляя про неупомянутую дочь: «Меньшая Параскева Иоанновна в девицах скончалася»[25]. В ряде случаев, когда венецианец преждевременно называет Петра императором, Писарев находит близкие определения – «царь», «государь», «самодержец»[26]. Автор часто называет своего героя, еще до официального присуждения титула, «Петром Великим», и переводчик, дабы избежать анахронизма, остроумно делает в таких случаях инверсию: «великий Петр». Фаворит Меншиков из «сына пироженщика» у Писарева становится «сыном мельника» и т. п.

В ряде случаев Писарев дополняет сюжеты Катифоро документами. Он вставляет в перевод грамоту к нидерландскому правительству (1697 г.): «Высокомочные Господа Генеральные Статы достохвальных, превосходительных и вольных соединенных провинций!» и т. д. Описывая один из эпизодов Северной войны, имевший место в 1702 г., он вставил пространный текст «ведомости, присланной к великому Петру от генерала-фельдмаршала Шереметева». В описание 1705 г. включена «Ведомость о сем действии, присланная от вице-адмирала Крейса к генералу Роману Брюсу», а в сюжете об одном дипломатическом инциденте с Англией в 1708 г. – пространный текст «речи, говоренной Посланником [Чарльзом Уитвортом]», а также «ответ от великого Петра оному Посланнику данный».

Уже после кончины Елизаветы, при Екатерине II, готовя рукопись к печати, он прорабатывает свежую русскую историографию и в своих комментариях ссылается на эти более поздние источники – «В Летописце г. Ломоносова[27]» и «В российской истории, называемой Ядро[28]».

Однако все эти случаи лишь показывают профессионализм переводчика и его прекрасное знание предмета. Он никогда не меняет ни оценки, ни структуру оригинала. Вопреки выводу В. В. Буша о «переделке» Писарева, представляется, что тот и не мог пойти на отсебятину: в конце концов, он сформировался на канцелярской работе в Коллегии иностранных дел, занимаясь переводами официальных документов, и отдавал себе отчет в важности следования документу.

В целом обстоятельная статья В. В. Буша, посвященная труду Писарева, страдает серьезным изъяном: исследователь посчитал предуведомление переводчика о том, что он переводил венецианский трактат не с итальянского, а с греческого, «выдумкой», характерной для «литературных нравов XVIII века» и понадобившейся Писареву для ублажения цензоров. Полагая, что греческого перевода книги Катифоро вообще нет, Буш тщательно сравнивал русский текст с итальянским, а не с греческим, придя в итоге к необоснованному выводу о «переделке»[29]. Особенно дурную услугу эта его ошибка оказала в части, посвященной делу царевича Алексея: Буш составляет перечень корреспонденции между Петром и царевичем, которая отсутствует у Катифоро, но наличествует у Писарева. Это позволяло последующим исследователям думать, что переводчик якобы имел доступ к делу царевича и активно им пользовался. См., к примеру, такое утверждение: «Писарев значительно дополнил книгу Катифоро фактами и документами, в частности материалами по „делу царевича Алексея“»[30]. В действительности он просто переводил греческий текст, который в этой части был намного пространнее, чем итальянский (что, заметим, указывает на деятельное участие Катифоро в подготовке греческой версии своего труда)

***

После выхода первого русского перевода книги Катифоро прошло два с половиной столетия, и отечественному читателю, как мы полагаем, пришла пора вновь открыть для себя это интереснейшее жизнеописание Петра I, составленное просвещенным европейским автором.

Опубликованное впервые в 1736 г., оно впоследствии не раз переиздавалось, при этом если самые первые переиздания повторяли первоначальный текст, то в 1748 г. вышла дополненная публикация, куда автор добавил несколько первоначально отсутствовавших фрагментов, в частности – пространное, с богословским уклоном, описание встречи монарха с сорбоннскими теологами и порожденные этой встречей документы: очевидно, что автор, православный священник, живший в католическом окружении, с годами стал более чувствительным к проблеме расхождения Западной и Восточной Церквей. Взяв за основу именно это итальянское издание, при нашей работе мы сверялись как с греческим переводом (1737), так и с русским переводом Писарева, о котором мы подробно написали выше. Это существенно помогло прояснить ряд пассажей автора.

Немалую трудность представляли искажения в русской ономастике, характерные и до сих пор для западной славистики. Преодолев соблазн оставить все имена собственные, как их написал Катифоро, мы все-таки предпочли дать правильную форму, сопровождаемую авторским написанием на латинице, в квадратных скобках. Мы также решили не архаизировать русский язык «под Осьмнадцатый век», хотя такое искушение (особенно при наличии текста предшественника) существовало. Уверены, что труд венецианского историографа может органично войти в современную петровскую библиотеку.

> Михаил Талалай

## ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРЕВОДУ

Новый перевод биографической книги о Петре Первом, написанной в Венеции Антонио Катифоро в 1735–1736 гг., естественно, нуждался в точных и подробных комментариях, работа над которыми, пожалуй, оказалась не менее трудоемкой, чем собственно перевод: комментаторам было необходимо параллельно с венецианским автором восстанавливать перипетии Петровской эпохи.

При составлении комментариев мы пользовались следующими приоритетами: 1) дать справки по персоналиям; 2) указать вымысел (подчеркнем, что вымысел не авторский – Катифоро лишь пользовался доступными ему источниками); 3) дать оценку тем сведениям, по которым у читателя могут возникнуть ошибочные представления.

Теперь перед отечественным читателем – по сути дела – две книги: одна – это собственно переведенный текст Катифоро, другая – обширный корпус наших комментариев. Представляется, что они играют роль не только уточнений и исправлений – внимательный читатель получит возможность сравнить представления о Петре той дальней эпохи, включая легендарные и мифопоэтические, с современными историческими знаниями. Образ Петра при этом приобретает интересные многомерные координаты – мы видим его одновременно из XVIII в. и из XXI.

Казалось бы, петровская биография Катифоро уже давно преодолена новой литературой. Зачем же мы взялись за ее новое издание?

Во-первых, нами двигало убеждение, что книгу «Vita di Pietro il Grande» можно смело отнести к литературным памятникам – по ее высоким художественным качествам, по удавшемуся намерению автора включить свой текст в высокий жанр жизнеописаний великих людей. Однако свежее обращение к итальянскому трактату представляется важным не только с литературной, но и с историографической точки зрения. Напомним, что сам автор в России не бывал и с самим монархом не встречался (хотя, вне сомнения, виделся с петровскими эмиссарами в Венецианской республике), с архивными документами не работал, поэтому его труд следует считать компилятивным. Однако метод компиляции в ту эпоху являлся более чем приемлемым, требуя от «компиляторов» высокой компетенции: в самом деле, Катифоро был полиглотом (итальянский, греческий, французский, латинский, голландский, английский) с большими связями с европейскими гуманитариями и с великолепной базой в качестве венецианской Библиотеки св. Марка, куда стекались свежайшие публикации. Автор честно ставит прямо в названии книги указание на французские и голландские записки. Его книга – чуть ли не первая в европейской историографии, еще не получившей в тот момент цельного жизнеописания императора. Она, думается, как раз и интересна своей аналитичностью, тенденцией, «образом Петра».

Во-вторых, трактат Катифоро можно считать неким рубежом в петровской историографии. Прежде западные сочинения о Петре выходили или еще при его жизни, или сразу же после кончины монарха. Это были тоже компиляции, тоже с широким использованием периодики, как газетной, так и журнальной, реже – с привлечением архивных документов, и, что было характерно для того периода, с личными впечатлениями от встреч авторов с Петром или от их пребывания в России (упомянем, к примеру, тексты Перри и Вебера). Не было недостатка и в политических памфлетах «на злобу дня», например по причине т. н. Северного кризиса 1716 г. Именно после книги Катифоро пришла пора собственно исторических сочинений о Петре самых разных жанров, вершиной которых для XVIII в. станет книга Вольтера (впервые появившаяся в печати в 1759–1763 гг.). Влияние Вольтера не ослабили и отечественное монументальное произведение Ивана Голикова – 12-томные «Деяния Петра Великаго…», выходившие в 1788–1789 гг., и 18-томные «Дополнения к Деяниям Петра Великого». Конечно, значение труда Катифоро значительно более скромное. И тем не менее он был достаточно известен в культурной русской среде. Как уже указывалось, русский перевод «Vita di Pietro il Grande» успешно циркулировал в форме списков, а печатной книгой пользовались поколения читателей, включая того же Голикова и даже Пушкина.

В-третьих, высокопрофессионально подведя итоги петровского правления и изложив в литературной форме самые важные тексты о Петре того периода (и в прорусском ключе), Катифоро дал нам прекрасную возможность увидеть то, что было известно в Европе о российском монархе и самой России к середине 1730‐х гг.

В-четвертых, вновь познакомившись с этим текстом, мы лучше понимаем формирование исторических анекдотов о Петре, «запущенных» в отечественной культуре в конце XVIII в. (в первую очередь в книге А. А. Нартова): многие из них встречаются уже у Катифоро и, следовательно, циркулировали уже до середины 1730‐х гг. Однако «петровские анекдоты» нуждаются в более тщательной реконструкции, для которой не хватает переводов на русский язык ряда европейских сочинений 1710–1720‐х гг. Надеемся, что публикуемый нами новый перевод венецианской книги станет импульсом для дальнейшей переводческой работы над текстами той эпохи.

И, наконец, последнее. В ходе подготовки комментариев и при консультациях с другими исследователями, в первую очередь с Е. В. Анисимовым как с ученым, на сегодня лучше, чем кто-либо, знающим петровскую историографию, стало понятно, что у Катифоро есть описания событий, неизвестных по другим источникам. Часть из них, безусловно, является вымыслом либо самого венецианца, либо авторов, заметками которых он пользовался. Но вот часть описаний может восходить к свидетельским показаниям и другим текстам Петровской эпохи, вполне адекватно отражавшим сюжеты, позднее забытые. Некоторые из них отмечены в наших комментариях. Они требуют дополнительных исследований, и сочинение Катифоро как раз дает такую возможность.

***

Приведенные нами в примечаниях сведения имеют библиографические ссылки, при этом использование общедоступной справочной литературы (в том числе интернет-энциклопедий), за редким исключением, не оговаривается.

При определении дат широко использовалась предоставленная Д. Ю. Гузевичу рукопись Е. В. Анисимова «Биохроника Петра Великого: день за днем. 1672–1725», что также не оговаривается, и «Походные журналы (Юрналы) Петра Великого», что оговаривается не всегда.

Мы привлекли к комментированию ряд специалистов, примечания которых подписаны их именами: это А. М. Булатов, П. А. Аваков, В. В. Аристов, И. В. Кувшинская, М. А. Витухновская. Кроме того, мы обращались за консультациями к следующим нашим коллегам: Е. А. Андреева, А.‐М. Канепа Мордаччи (A. M. Canepa Mordacci), М. О. Логунова, О. А. Красникова, Й.‐П. Нильсен (J. P. Nielsen), В. В. Тевлина.

Фундаментальную помощь при переводе архаичного итальянского текста оказали специалисты по культурной истории Италии Ю. В. Иванова и П. В. Соколов.

Наша особая признательность – Е. В. Анисимову, который критически прочитал как перевод, так и комментарии и высказал ценные замечания, уточнения и дополнения, которые также отмечены его именем.

> Дмитрий Гузевич,

> Михаил Талалай

Антонио Катифоро

Жизнь Петра Великого, Императора Российского: извлечения из различных записок, опубликованных во Франции и в Голландии

## ПРЕДИСЛОВИЕ

Всякий, кто как следует поразмыслит о всеобщей истории мира, без труда обнаружит, что Небу угодно время от времени посылать на землю людей возвышенного и выдающегося духа, которые благодаря одной лишь от рождения им присущей проницательности ума достигли в благороднейших науках и искусствах столь великого совершенства, что для других людей сумели сделаться в избранной ими области образцом для подражания или предметом поклонения. Одним из таких счастливцев был, без сомнения, ПЕТР Великий, император Российский, который, как кажется, явился в этот мир, чтобы стать в великом искусстве благого правления величайшим примером для преемников своих и дивом – в очах всего мира. Он уже в нежнейшую пору своей жизни выказал, что рожден на свет исключительно для того, чтобы даровать счастье подвластным ему народам, в чем и должна заключаться цель доброго правителя. Таков был сей бесподобный самодержец, который без помощи наставников, не читавши книг и не переступая порога школы политиков-царедворцев, но, напротив, будучи взращен самым что ни на есть неподобающим образом, сумел из самого себя породить и счастливо осуществить великий замысел, состоявший в том, чтобы преобразовать свое государство, приобщить к цивилизации свои народы и облагородить нацию, до той поры пребывавшую в полном невежестве, если не сказать – варварстве. Государь, поистине заслуживающий восхищения, ибо он сумел произвести невероятные, но оттого не менее истинные метаморфозы у диких и неистовых животных и сделать их образованными и культурными людьми, камни превратить в города, болота – в оружейни, а леса – в академии. От природы наделенный в высшей степени проницательным умом, способным замышлять великие предприятия, беспримерным мужеством, необходимым, дабы претворять их в жизнь, и нерушимой твердостью духа, позволяющей доводить их до конца, Петр, несмотря на бесчисленные препятствия, которые подстерегали его на каждом шагу, расширил пределы своей и без того уже обширнейшей империи, вновь присоединив к ней провинции, долгое время бывшие под властью могущественнейших ее соседей. Он отыскал самое что ни на есть подходящее место для постройки великого города и сосредоточил в нем торговлю всего Севера, за несколько лет доведя число жилищ в нем до шестидесяти тысяч, а число жителей – до четырехсот тысяч[31], хотя прежде на этом месте можно было видеть лишь горстку хижин убогих рыбарей. Он создал из ничего огромный флот и спустил на море до шестидесяти линейных кораблей[32] и восьмисот галер[33], а кроме того – без числа малых кораблей, и превратил в отличных моряков насельников гор и лесов. Он установил в своих войсках дисциплину, достойную лучших образцов регулярных армий; основал в своем государстве академии всевозможных наук[34], особенно же морского дела[35]; привел в порядок финансы по типу самых просвещенных монархий Европы; установил твердые законы для отправления правосудия; щедрым и обильным вознаграждением привлек в свое царство мастеров, особенно сведущих в искусствах и ремеслах и полезных для благоукрашения города, и, что труднее всего, вывел свое духовенство из состояния непроходимого невежества, которым оно как будто гордилось, заставив служителей Церкви заняться науками и сделав их, почти против их собственной воли, учеными. Ревность его о вере простиралась так далеко, что он обратил в христианство жителей языческих провинций, убедив их сжечь идолов и принять христианство не мечом и насилием, но лишь словом ревностных проповедников[36]. Одним словом, можно сказать, что он прославил свою нацию во всем мире, обессмертив память о себе в грядущих поколениях.

Ошибается тот, кто думает, что лишь седая древность может гордиться привилегией производить на свет великих людей. Дерзнем и мы повторить вслед за Тацитом его слова: Non omnia apud priores meliora, sed nostra quoque aetas multa laudis imitanda posteris tulit[37] [38]. В нашу эпоху холодный Север дал миру двух героев, достойных сравнения с теми великими мужами, которыми хвалится греческая и италийская древность. Каждому ясно, что я говорю о Карле XII, короле Швеции, и Петре I, царе России. Карл, без сомнения, принадлежит к числу самых выдающихся из героев, какие родились на земле во многие века: в пору ранней юности он уже громил армии, покорял страны, отнимал и раздавал по своему произволу королевские венцы[39], усмирил Данию, подчинил себе Польшу, обложил данью Саксонию, навел ужас на кесаря[40] и князей Германии. Несмотря на всё сказанное, Петра Великого следует поставить выше Карла – это признают даже те историки, которые описывали деяния Карла[41] [42]. Карлу неоднократно удавалось с небольшим числом шведских солдат побеждать во много раз превосходящие его числом силы московитов, однако случалось это до тех пор, пока во главе их не стал Петр Великий, вдохнувший мужество в сердца своих воинов. Когда же этим двум полководцам случилось помериться силами[43], Петр не только вышел победителем, но и разгромил того, кто прежде в тысяче сражений ни разу не познал поражение.

Жизнеописание этого славного героя на итальянском наречии, с подобающей тщательностью извлеченное из сочинений английских, немецких и голландских авторов, описывающих его царствование, я и намереваюсь, читатель, представить твоему вниманию. Первое из таких сочинений, которое мне удалось обнаружить, вышло в Лондоне на английском языке под именем Джона Перри[44]. Этот автор утверждает, что, будучи инженером, провел в Московии на царской службе двенадцать лет. Однако так как этот писатель жестоко поссорился с некоторыми министрами российского двора, то и повествование его не свободно от гнева и пристрастия. Нередко он не гнушается выдавать за истинные факты совершенно ложные измышления, особенно в том, что касается религии и обычаев московитов. Кроме того, написанная им история доходит лишь до 1715 года и не охватывает последних десяти лет жизни Петра. В Германии пять лет спустя появилось сочинение, посвященное этому же предмету. Автором его был немецкий дворянин: не объявляя своего имени, он сообщает лишь о том, что некоторое время прожил в Петербурге[45]. Будучи протестантами[46], оба этих писателя не упускают случая оскорбить религию московитов, особенно в тех вопросах, в которых Русская Церковь[47] согласна с Римской[48]. К примеру, г-н Перри не стесняется утверждать, будто «единственное препятствие, не позволяющее подданным тартарам[49] Российской империи принять христианство, – это злонамеренность и невежество московитов, сказывающиеся в почитании ими образов. И потому тартары не могли (пишет он на странице 172 парижского издания своего труда[50]) без ужаса думать о том, чтобы принять подобную религию, ибо Бог в подлинном Его образе не может быть нарисован или представлен рукою человека»[51]. В этом же месте английский автор добавляет, что оные тартары, «по вере своей связанные с магометанами, обосновывают свои убеждения весьма разумными доводами, утверждая, что Бог – это предвечный Творец всего сущего, дающий людям жизнь и принимающий к Себе после смерти тех, кто прожил эту жизнь добродетельно». Неудивительно, что человек, который одобряет и хвалит подобные взгляды, диаметрально противоположные Евангелию, договаривается и до того, что «тартар он находит более искренними и честными, нежели московитов». И уж вовсе непереносимой становится его самоуверенность, когда он берется утверждать, будто «если бы тартарам проповедали веру столь же чистую, как та, каковую исповедуют в Англии, и если бы им принесли ее служители столь же честной жизни, каковы англикане, то в нее удалось бы обратить не только тартар, но и самоедов и других варваров-язычников, населяющих крайние пределы Московии близ Северного полюса». Как если бы не было общеизвестно, что и образ жизни, и проповеди англиканского духовенства, по признаниям самих же писателей-англикан, не свободны от тех же пороков, которые они приписывают католическому и греческому клиру[52] [53]. Кроме того, г-н Перри забывает о том, что в его собственную эпоху русские миссионеры[54], без всякой помощи англиканских служителей, обратили в веру Христову многие тысячи идолопоклонников, как нам позволит увидеть в дальнейшем наша история.

В 1725 году в Амстердаме были изданы в четырех томах записки под именем барона Ивана Нестесурано, московского дворянина[55]. Кем бы ни был этот писатель, он явным образом предпочитает протестантское вероучение католическому[56], и нередко сам он демонстрирует малодушие и маловерие по отношению к самым основаниям христианства, даже в простых его истинах. Вот что он пишет, рассказывая о древнейших страницах истории московитов в самом начале своей книги: «Если правда, что разделение мира между теми, кому предстояло населять его и в нем жить, совершилось на равнине Сенаар[57], то представляется весьма вероятным, что северные страны оказались заселены довольно поздно. Более того: заселены они оказались лишь из‐за того, что других земель не хватало, ведь сама жизнь там несет в себе множество неудобств». Немного ниже он добавляет: «Нельзя ли предположить, что раса их была спасена от вод потопа, который, по-видимому, не затронул северные страны, особенно если принять в расчет, сколь отличаются от прочих людей живущие там самоеды[58], зыряне [Zembliani][59] и лопари [Laponi][60]?» Кому не очевидно, что подобное может говорить только человек, который ни во что не ставит авторитет Священного Писания, которое не оставляет сомнения в том, что разделение народов произошло именно на равнине Сенаара и что в водах потопа погибли все народы земли, ибо воды сии достигли вершин самых высоких гор?[61] [62] Opertique sunt omnes Montes excelsi sub universo Coelo[63] [64].

После того как писатель этот показывает, как низко он ценит Писание, он не упускает ни единого повода, чтобы пренебрежительно отозваться и о Святой Церкви, глумясь и насмехаясь над таинствами, обрядами, священниками и иноками, епископами и патриархами, кардиналами и понтификами. Особенно же изостряется его ядовитый язык против почтенного Общества Иисуса, утверждая, что «отцы-иезуиты не желают называться монахами, потому что лишены их добродетелей, хотя и наделены всеми их пороками», что те «удивительным образом умеют проникать всюду, где надеются найти какую-нибудь корысть» и что они «способны разжечь великие усобицы в любом государстве, вследствие чего всякий благочестивый и благоразумный человек должен их чураться».

Так как вышеописанные книги наполнены подобного рода дерзкими и возмутительными положениями, нам кажется непозволительным и недопустимым предложить вниманию католического читателя[65] просто их перевод, как это делалось до сих пор с другими, в высшей степени полезными трудами. Кроме того, оные записки занимают семь томов, и изложение там ведется слишком пространно – в форме, чаще употребимой в газетах и меркуриях[66], чем в исторических сочинениях, что могло бы вызвать у читателя лишь скуку. Поэтому я и удовольствовался тем, что аккуратно извлек из этих трудов сам рассказ о деяниях Петра, добавив к нему лишь краткие примечания, не лишенные интереса, извлеченные мною из других источников, а также время от времени приводя, ради удовольствия ученого читателя, краткие размышления, опирающиеся в большинстве своем на те или иные глубокомысленные изречения наиболее авторитетных авторов.

## КНИГА ПЕРВАЯ

Описание местоположения и климата Московии. Обращение московитов в христианскую веру. Краткое известие о князьях, правивших там до пресечения фамилии Рюрика. Известная трагедия Лже-Димитриев. Восшествие на престол фамилии Романовых, третьим представителем которой был Петр Великий. Бунт стрельцов в период его малолетства. Козни, которые строили против него стрелецкий глава и царевна Софья, его сестра.

Московия в собственном смысле слова – это одна из многих провинций, образующих Российскую империю[67], а именно та из них, которую омывает Москва-река, давшая имя городу – столице этой губернии и всей монархии. Впрочем, обыкновенно под именем Московии разумеют всю ту часть страны, которая находится под властью царя: область эта именуется также Белой Россией – из‐за того, что большую часть года ее покрывает снег, и Великой Россией[68] – по причине величины ее территории, ибо она – самая большая в Европе. Достаточно сказать, что она, как утверждают географы[69], простирается с севера[70] на юг от пятидесятого[71] градуса до семидесятого[72], а с запада на восток до девяносто второго, т. е. до крайних пределов Европы[73], не считая тех областей, которыми московиты владеют в Азиатской Тартарии и которые простираются до сто десятого градуса[74]. Таким образом, одна Российская империя по величине своей территории больше, чем Франция, Испания, Италия и Германия вкупе собранные.

Климат в Московии такой холодный, что на крайнем севере лед никогда не тает, вследствие чего земля там бесплодна. Иначе обстоит дело в тех областях, что расположены к югу: хотя снег и лежит там две трети года, во время трех или четырех летних месяцев поля полностью покрываются зеленой травой, которой хватает, чтобы прокормить скот на протяжении всего года. Земля там дает такой урожай зерна, что его хватает не только для удовлетворения нужд жителей, но остается еще и на продажу за границу, прежде всего голландцам, которые каждый год нагружают этим зерном до восьмисот кораблей: они признают, что для Голландии Московия является тем же, чем в иные времена была для великого града Рима Сицилия. Это необыкновенное плодородие исследователи природы приписывают тому же самому снегу, благодаря которому почва делается более плодоносной: или потому, что снег задерживает в земле тепло, или потому, что содержащаяся в нем селитра обильно удобряет почву, или же потому, что сильные морозы уничтожают червей, которые, уцелей бы они, попортили бы посев.

Неудобство, происходящее от сильных морозов, природа восполняет московитам другими преимуществами. Обильный снег, выпадающий по зиме, замерзая, так утрамбовывает дороги, что по ним можно беспрепятственно путешествовать и перевозить товары из одного места в другое. Для этой цели московиты используют сани, или телеги без колес[75], которые с необыкновенной легкостью и быстротой тащат за собою лошади: они в этом краю малорослые[76], но крепкие и выносливые. Люди, привычные тут к постоянному холоду, легко переносят трудности и лишения. Их темперамент становится столь крепким, что они частенько выбегают из горячей бани на лютый холод и не боятся такими разгоряченными нырять в ледяную воду какой-нибудь речки или лить себе на голову холодную воду, не заболевая после ни плевритом, ни катаром и не испытывая никакого из тех неудобств, которые в нашем климате непременно повлекло бы за собой такое поведение. Более того: многие, страдая от головной боли, особенно вызванной похмельем, ложатся на голую землю и, покрыв всё тело снегом, по прошествии нескольких часов встают совершенно здоровыми.

Московия особенно богата пенькой и льном. Кроме того, там в таком изобилии встречается мед, что им не только хватает его для собственных нужд, чтобы делать медовуху, но и для того, чтобы продавать в огромном количестве чужеземцам. Воск, который они собирают, представляет собой одну из самых доходных статей в их торговле. А торгуют они, помимо прочего, разного рода кожами, в том числе дублеными, шкурами морских коров[77], ворванью и льняным маслом, скипидаром, смолой, дегтем, парафином, тальком, вервием, корабельным лесом и деревом, пригодным для плотницкого дела. В лесах там водится множество медведей, волков, оленей, тигров[78], лис, куниц, соболей, горностаев и других редчайших зверей, шкуры которых приносят самый большой доход московитам: каждый год в царскую казну от продажи их поступает больше миллиона золотых.

Многие толкователи Писания придерживаются мнения, что имя мосхов, или московитов, происходит от Мосоха, сына Иафета и внука Ноя[79] [80], а имя россов, или руссов, – от Росса, которого пророк Иезекииль упоминает рядом с Мосохом и Тубалом[81] [82], как мы можем прочесть у ученейшего Александра Маврокордата[83] [84]. Московиты у географа Птолемея называются роксолянами, у Страбона – сакками, у Геродота, Диодора и других обыкновенно скифами. Поэтому всё то, что древние писатели сообщают о войнах, ведшихся народами Скифии, а равно и амазонками[85], может относиться к московитам. Оставив в стороне всё то, что касается происхождения их государства, сведения о котором, как и у всех прочих народов, перемешаны с баснями, скажу только: все русские летописи согласны друг с другом в том, что в год от сотворения мира 6370, т. е., по константинопольскому летоисчислению, которому последуют и московиты, от Рождества Христова 862, князь Рюрик [Rurich], унаследовав владения братьев своих, сделался единоличным правителем всего народа. Ему наследовал сын по имени Игорь, который, женившись на Ольге [Olla], знатной женщине из Пскова [Dama di Plescovv], не раз воевал с соседними народами. Победив их и подчинив своей власти, он прошел войной до Фракии, но на обратном пути был убит в засаде древлян [Dreuliani], народа, известного ныне под именем казаков [Cosacchi][86].

Единственным сыном Игоря был Святослав [Svatoslao]. После смерти отца он был еще слишком юн, чтобы взойти на престол, поэтому вместо него стала править мать, Ольга, и правила она как великая государыня. Она сумела отомстить за смерть мужа, сделав древлян своими данниками. Посетив в 941 году от Рождества Христова Константинополь, она приняла христианскую веру, взяв в крещении имя Елена. Святослав же умер язычником и оставил власть двум своим законным сыновьям[87], незаконному же, Владимиру [Vlodimiro], оставил одну лишь Новгородскую землю [provincia di Novogorod]: этот Владимир по смерти братьев сделался единоличным правителем всей страны. В начале своего правления Владимир вел беспутную жизнь: помимо шести жен, он держал гарем из шестисот наложниц. Затем, однако, под влиянием матери, которая была в услужении у Ольги, он обратился в христианство, принял имя Василия и, женившись на сестре Василия, императора Востока, прожил с ней беспорочно двадцать три года. Именно он ввел на Руси христианство, пригласив из Константинополя монахов и священников. Те, искоренив язычество, распространили в этой стране Евангельскую весть и принесли в нее обряды Восточной Церкви. Владимир умер в 1005 году[88], и рутены[89] почитают его апостолом своего народа и празднуют его память 15 июля, а 11‐го числа того же месяца они празднуют память княгини Ольги, иначе Елены.

В летописях московитов мы читаем, будто христианскую веру насадил в России св. апостол Андрей, но затем однако из‐за постоянных набегов тартар народ постепенно оставил ее, и Владимир вновь восстановил ее в конце X века от Рождества Христова. Господин Нестесураной, пусть он и составил записки о царе Петре, напечатанные в Голландии, пренебрежительно отзывается об обращении Владимира, которое описывает так: «Владимир был могуществен: этого было достаточно, чтобы к нему стеклась толпа священников, которые, доказывая ему необходимость ввести в стране свою религию, превозносили каждый догматы собственной секты и т. д.». Как будто бы обращение государя, которое должно повлечь за собой переход в христианство всего весьма многочисленного народа, следует приписывать не озарению с небес, а политическим интригам своекорыстных и честолюбивых священников. Клуверий[90], хотя он и протестант, преподносит это обращение как чудо. Он заимствует из «Истории» Кедрина[91] следующий рассказ. Когда миссионеры прибыли в Россию проповедовать Евангелие, они среди прочего упомянули о том, что Христос неоднократно спасал Своих служителей из пламени. Русские, желая проверить их слова, решили подвергнуть такому испытанию Евангелие: епископ, бывший во главе оных ревностных миссионеров, с пылом испросил Небо о милости, и молитва его была услышана. Евангелие положили в пышущий жаром костер и держали его там, пока не сгорели все дрова, собранные для этой цели: книга же осталась невредимой, и русские, отбросив колебания, покорились благой вести Христовой. Память об этом чуде московиты хранили так бережно, что, когда патер Поссевино[92], прославленный теолог из Общества Иисуса (он был отправлен Папой Григорием XIII[93] послом к царю Ивану Васильевичу [Giovanni Basiloviz][94]), предложил этому Двору присоединиться к Католической Церкви, московиты не пожелали дать ему никакого другого ответа, кроме следующего: «Предки наши были идолопоклонниками: они не поверили Евангелию, пока не увидели, как оно осталось невредимым в пламени пышущего жаром костра. Испытайте и вы так же ваш катехизис, и если это вам удастся, мы все покоримся вашей проповеди». Разумный Поссевино почел за лучшее отказаться, сославшись на заповедь Писания: «Non tentabis Dominum Deum tuum»[95].

Ярослав [Jeroslao], сын Владимира, оставил пятерых сыновей[96], которые разделили между собой страну, однако Владимир II[97], рожденный от третьего из этих пяти, вновь объединил ее под своей властью. Он покрыл себя славой, сражаясь с венграми и булгарами, и ходил войной даже на Константинополь[98] [99], но Константин Мономах, правивший в то время, сумел убедить его отступить от города богатыми дарами, которые преподнесли ему трое епископов: те, желая повысить ценность этих даров и польстить Владимиру, наделили его титулом царя, т. е. императора[100].

Сын Ярослава Всеволод [Vesevolode][101] оставил восьмерых наследников[102], которые вновь разделили между собой власть и, погрязнув в гражданских усобицах, дали удобный случай тартарам завоевать Россию и обложить ее данью. Это продолжалось до тех пор, пока Василию Димитриевичу [Basilio Demetrovitz][103] не удалось сокрушить их иго, изгнав их из Москвы, которую они прежде того захватили. Этот правитель жил в конце XIV века и, умирая, пожелал оставить власть над государством своему брату Григорию[104], лишив прав наследства своего сына, Василия Васильевича [Basilio Basilovitz], потому что подозревал его в том, что тот покусился на честь его супруги. Это решение вызвало разногласия. Бояре, знатнейшие люди царства, встали на сторону Василия против Григория, который защищал свою власть силой оружия. Однако, умирая, он объявил своим преемником племянника, несмотря на то что имел двух родных сыновей. Они не одобрили решения отца и выступили против своего двоюродного брата Василия: желая сделать его неспособным к правлению, они выкололи ему глаза. Бояре пришли в ужас от такой жестокости и вернули Василия в Москву, которой он правил до самой своей смерти под именем Слепого.

Иоанн [Giovanni][105], сын его, стяжал себе прозвание Победоносца благодаря победам, одержанным им над тартарами, великим князем Литовским и шведским королем[106]. Он женился вторым браком на Софье, дочери Фомы Палеолога, князя Мореи[107]. Она родила ему сына, который и унаследовал власть в 1505 году от Рождества Христова под именем Василия Ивановича [Basilio Juanovitz][108]. Этот монарх добился больших успехов в борьбе с литовцами и поляками и стяжал такую славу, что в 1514 году Максимилиан I, император римлян, отправил к нему торжественное посольство, желая заключить с ним союз[109]. В московском архиве по сей день хранится оригинал привезенного послом письма, в котором Максимилиан неоднократно[110] именует государя России императором[111].

Иван Васильевич[112] в возрасте двенадцати лет[113] унаследовал от отца власть и некоторое время правил под опекой матери. После ее смерти[114] он, стремясь обратить к цивилизации подвластные ему народы и приобщить их к полезным для общества искусствам, отправил в 1548 году посольство к императору Карлу V, прося его прислать ему как можно больше знатоков различных искусств, однако приехали лишь немногие. Он начал войну с тартарами и за два военных похода полностью отвоевал у них Казанское царство [Regno di Casan]. Сразу же вслед за тем он пошел войной на город Астрахань [Astracan] (важнейший коммерческий пункт для множества народов – тартар, монголов, китайцев, персов, армян, грузин, торговавших на Каспийском море), застал защитников врасплох[115] и позволил солдатам[116] разграбить город и взять богатую добычу[117]. Что же до магометан, бежавших от ярости победоносных врагов, то царь повелел тех из них, кто отказался принять крещение, утопить в реке[118]. Это было поистине жестокое деяние, совершенно не согласное с мягкосердечием, которое предписывает Евангелие Христово, однако оно было оправдано политической целесообразностью со ссылкой на следующий изощренный аргумент. Оставить магометан в качестве подданных на завоеванной территории означает превратить их в своих тайных недругов внутри страны; позволить им перебраться в другие магометанские земли означает увеличить число явных врагов за границей[119]. Эти доводы не имеют силы применительно к иудеям, так как у них нет собственного царства, однако, несмотря на это, подобные меры против них применил царь Иоанн, когда несколько лет спустя, захватив Полоцк [Polocz], приказал утопить в реке всех евреев, отказавшихся креститься[120]. Чернь обыкновенно восхищается такими чрезмерными проявлениями ревности и одобряет их, хотя св. Павел и говорит, что они совершаются по неразумию, не secundum scientiam[121] [122]. Селим, Великий султан, отправил войско числом в триста тысяч турок, которое перекопские тартары усилили сорока тысячами лучников, дабы отобрать Астрахань у московитов. Однако неверные потерпели унизительное поражение. Сигизмунд, король Польский[123], разгневавшись на царя Иоанна из‐за взятия Полоцка, причинил ему множество бедствий, побудив тартар вновь обрушиться на Россию с таким неистовством, что они дошли до самой Москвы и сожгли ее на две трети. Стефан Баторий[124], преемник Сигизмунда, продолжил эту вражду: он отобрал у московитов Полоцк и другие территории. Иоанн не смог противостоять столь яростному натиску и попросил покровительства у Римского Первосвященника – мера, к которой прибегали, хоть и без всякой пользы, многие греческие императоры накануне падения их империи. Григорий XIII, занимавший в то время Святой Престол, лелеял, подобно всем Папам, надежду подчинить Ватикану Восточную Церковь. Он отправил к Иоанну вышеупомянутого Поссевино, дабы принудить польского короля, подчиненного Святому Престолу, примириться с московитами. Баторий некоторое время помедлил, но в конце концов заключил мир на условии, что царь уступит Польше то, чем он владел в Ливонии, а поляки возвратят России те земли, которые завоевали незадолго до того. Помимо войн с внешними врагами, царь Иоанн боролся с внутренними возмущениями, которые он усмирил все, кроме одного, в ходе которого он против воли убил собственного первородного сына. Разгневавшись на молодого князя, которого подозревал в соучастии в заговоре, царь ударил его по голове посохом с такой силой, что несчастный через четыре дня умер[125]. Это происшествие повергло отца в безутешную скорбь на всю оставшуюся жизнь: эту скорбь он пытался смягчить, посылая частую и щедрую милостыню Патриархам Константинополя и Александрии, а также монахам Святой Горы и Гроба Господня, чтобы они непрестанно молились об отпущении его греха и спасении души его сына. Наконец в 1584 г. он умер в возрасте пятидесяти шести лет[126], оставив двух сыновей: Федора[127], которого назначил своим преемником, и Димитрия[128], которого ввиду его малолетства отдал под опеку князя Богдана Бельского [Bogdan Bielchi][129].

Федор в возрасте двадцати двух лет принял в свои руки бразды правления и, взяв в супруги сестру князя Бориса Годунова [Boris Gudnow][130], сделал шурина своим местоблюстителем. Бельский, опекун Димитрия, желая сам править государством, попытался силой возвести на престол своего подопечного под тем предлогом, что Федор был якобы не способен к правлению[131]. Однако этому воспротивились знатнейшие бояре («Гранды» – Grandi) и принудили его вместе с подопечным удалиться в Углич [Uglitz], маленькую крепость на землях Казанского царства[132]. Борис, видя, что у царицы, его сестры, нет детей, замыслил захватить верховную власть над Россией. Дабы устранить единственное препятствие, мешавшее его замыслу, с большим трудом и щедрыми посулами заставил приближенного к нему служилого человека принести в жертву невинного Димитрия. Убийца немедля исполнил этот преступный приказ, однако князь Борис, желая как можно надежнее скрыть свое преступное деяние, отплатил изменнику той же монетой, повелев убить его на обратном пути с места преступления. Некоторые говорят, что мать Димитрия, заблаговременно извещенная о намерении Бориса, спрятала своего настоящего сына и заменила его другим ребенком сходного телосложения. Отсюда и берет начало та – уж не знаю: комедия или трагедия – Лже-Димитриев, сыгранная на подмостках великого театра Российской империи, зрителями которой мы вскоре станем. При дворе действительно ходили слухи, что именно Борис был виновником оного убийства, однако этот хитрец сумел так искусно заставить всех молчать, что продержался у власти до смерти царя, своего шурина, последовавшей в 1597 году[133]. Не обошлось без подозрений, что преждевременной этой смерти поспособствовала отрава.

С кончиной Федора прервалась древняя царская династия, восходящая к Рюрику, и знатнейшие люди царства собрались, чтобы выбрать нового монарха. Борис удалился в монастырь, сделав вид, будто желает оставить мир, хотя на самом деле более всего желал славы сего мира. Эта уловка ему удалась. К воротам монастыря стекались бояре и народ и усердными мольбами стали убеждать Бориса принять царский венец, которого он так желал тем более, чем решительнее от него отказывался. Ему не пришлось, однако, долго наслаждаться им в мире. В Литве нашелся юноша приятной наружности около двадцати четырех лет от роду, который утверждал, что он и есть тот самый Димитрий, сын царя Иоанна, которого Борис пытался убить и которому удалось избежать этой опасности благодаря предусмотрительности его матери и милосердия одного священника. В подтверждение своих слов он показывал золотой крестик, инкрустированный алмазами, который, по его словам, ему повесили на шею при крещении по обычаю, принятому у московитов. Польская республика сочла целесообразным встать на защиту интересов этого Димитрия и предоставить в его распоряжение достаточное по численности войско, чтобы возвратить ему престол его предков. Во главе этого войска, которое сопровождал казачий отряд, Димитрий вступил в пределы России, где многие города открыли ему врата, и на его сторону перешло множество служилого люда и бояр. Царь Борис, придя в замешательство от этих известий, послал против Димитрия армию, достаточную, чтобы остановить его продвижение. Зная, какой властью над душой его народа обладает религия, Борис заставил Патриарха Московского[134] отлучить от Церкви всех, кто встал на сторону Димитрия, и назвать его «вором, обманщиком и колдуном». Войска, направленные против польского войска, обратили его в бегство, так что Димитрий остался с одними казаками. Однако, так как стремящемуся к высшей власти не место посредине между горними высями престола и бездной смерти (Imperium cupientibus nihil medium inter summa aut praecipitia[135] [136]), Димитрий, воодушевленный самим отчаянием, с одними казаками атаковал русских с такой яростью, что смял пехоту и заставил конницу с позором обратиться в бегство. Счастливый для Димитрия исход этой битвы привлек на его сторону многие города, согласившиеся признать его своим государем. Когда Борис получил это печальное известие, с ним случилось сильнейшее кровотечение, от которого он спустя несколько дней и умер в апреле 1604 года после семи лет правления. Бояре незамедлительно избрали на царский престол его сына Федора, пятнадцати лет от роду, назначив регентшей при нем его мать. Однако Димитрий продолжал свой поход, и, когда он подошел к Москве, народ, всегда охочий до новизны, заполонил Кремль и заключил царя Федора и его мать в темницу. Вскоре после этого их нашли мертвыми: неизвестно, убили ли их изменники, надеявшиеся тем заслужить благоволение Димитрия, или они сами выпили яд, чтобы избежать унижений, которым мог подвергнуть их победитель[137]. Димитрий прибыл в Москву шестнадцатого июня: россияне сразу же провозгласили его своим императором[138], и он с большой пышностью совершил торжественный вход в город и отправил в Польшу помпезное посольство, желая выразить этой стране свою признательность и попросить себе в жены дочь сандомирского воеводы[139], главного вдохновителя всего этого грандиозного предприятия.

Между тем, московиты почувствовали себя оскорбленными из‐за того, что Димитрий предпочел раздавать должности иностранцам, в особенности полякам. Главой недовольных стал некий Федор Шуйский [Teodoro Zuschi][140]: он надеялся возвыситься благодаря падению Димитрия. Тот узнал о заговоре, Шуйский был арестован и специально созданным для этой цели судом приговорен к смерти на эшафоте как виновный в оскорблении Его Величества. Четвертого июля, в момент приведения приговора в исполнение, Димитрий, желая произвести впечатление зрелищем царского милосердия, помиловал его и, думая, что этим даром совершенно его обезоружил, сделал его ближайшим своим доверенным лицом. Однако уже в самом скором времени стало ясно, сколь опасно для государя сохранять жизнь тому, кто однажды осмелился плести против него заговор. Думая, что ему больше нечего опасаться, Димитрий продолжил, как и прежде, оказывать благоволение полякам и привечать при дворе отцов-иезуитов. Он отдал им большой монастырь рядом с государевым дворцом и не скрывал того, что полагается во всех своих делах на их советы. Это поведение возбудило новый прилив ненависти к нему в сердцах всех московитов, заклятых врагов любой религии, кроме греческой. Бояре, и прежде всего Шуйский, воспользовались женитьбой Димитрия на сандомирской княжне, чтобы претворить в жизнь свои замыслы. Обряд венчания по греческому обряду провел тот же самый Патриарх, который за несколько лет до того подверг отлучению всех вставших на сторону того, кого он теперь торжественно благословлял[141]. Во время свадебных торжеств, продолжавшихся много дней, группа заговорщиков в полночь заняла дворец: исполненные ярости, они перебили всех попавшихся им на пути поляков или тех, кого они принимали за поляков. Царь Димитрий от шума проснулся и, осознав опасность, выпрыгнул из окна, ища спасения, однако люди Шуйского схватили его и привели в приемную залу. Шуйский, желая сохранить видимость закона посреди беспорядков и возмущений, повелел привести вдову царя Иоанна[142], которая подтвердила, что ее сын был действительно убит по приказу Бориса, а человек, который находится в зале, вовсе не ее Димитрий. После этого он был изрублен на мелкие куски[143].

Не подлежит сомнению, что ни одному тирану не удалось убить своего преемника. Бояре тотчас избрали своим государем того же Шуйского, который на своем примере явил истинность оного речения Тацита: Summa scelera incipi cum periculo, peragi cum praemio[144] [145]. Он прежде всего повелел опубликовать манифест, чернивший память предшественника, в котором объявлялось, будто «в законном порядке установлено, что оный самозванец был монах по имени Гришка Отрепьев [Grisca Utropoia], исполнявший обязанности певчего в монастыре рядом с Императорским дворцом в Москве, а потом, пристрастившись к занятиям магией, воровством похитил российский престол. Желая обогатить поляков отнятым у московитов добром и доставить удовольствие иезуитам, своим советчикам, он попрал все обычаи Восточной Церкви и пообещал Папе искоренить в Российской империи древнюю греческую религию, как это следует из писем, направленных ему Папой. Однако Небо, разгневавшись на него, поразило его той карой, которой он заслужил». Когда этот манифест был опубликован, Шуйский приказал сжечь труп Димитрия, а пепел выбросить в реку: он полагал, что тем самым оправдал свой поступок и придал законный вид своему избранию на царство.

Однако другой самозванец[146], опираясь на поддержку поляков, испортил победителю его торжество. Он выдавал себя за царя Димитрия, который будто бы сбежал от московских смут, а Шуйский по ошибке приказал убить другого человека. На сторону самозванца встали многие города, и удача сопровождала его в трех битвах с Шуйским, во время которых было перебито множество московитов. Те, с одной стороны, не были уверены в исходе битвы, полагая, что Шуйский неугоден Небесам; а с другой – убеждены, что победитель действительно самозванец, поэтому решили предложить царский венец Владиславу [Ladislao], сыну Сигизмунда, короля Польши[147], который с готовностью его принял, но не слишком торопился отправлять сына в Москву. Тем временем Шуйский был низложен с престола и укрылся в монастыре, откуда его вместе с домашними насильно извлекли и выдали полякам. Произошло это одновременно с тем, как Димитрий был убит тартарами в Калуге [Coluga].

Но и третий Димитрий[148] не замедлил явиться. Этот человек, служивший в Москве дьячком в некоей канцелярии, имел наглость утверждать, будто он – тот самый Димитрий, который спасся в Угличе от убийц, посланных Борисом, в Москве – от нападения Шуйского, в Калуге – от засады тартар. К нему присоединилось некоторое количество солдат и людей низкого звания, и в скором времени ему стало казаться, что ему улыбнулась удача. Тогда он разослал по всей России манифест, в котором «повелевал своим верным подданным вспомнить о долге и покориться их законному государю». Великий город Псков [Plescovia] открыл ему ворота, однако, погрязнув в разного рода бесчинствах, он сделался столь ненавистен народу, что люди не просто его покинули, но выдали настоящему царю, желая стяжать его милость: тот вскоре велел повесить его за пределами Москвы[149].

Этим царем стал Михаил Федорович Романов [Michele Federovitz Romanof][150], которого незадолго до того московиты избрали на место Владислава: на протяжении двух лет тот не объявлялся, чтобы принять предложенную ему корону, к тому же возникло подозрение, что поляки собираются превратить Московию в польскую провинцию. Тогда князья и бояре торжественно провозгласили московский престол вакантным и выбрали себе монархом вышеназванного Михаила, сына Федора Романова [Teodoro Romanof], в то время Патриарха Московского[151]. Этот иерарх был двоюродным братом со стороны матери царя Федора Ивановича: он сначала покрыл себя славой на посту верховного командующего, а затем вступил на стезю духовной жизни и достиг патриаршего сана. В действительности все единогласно желали избрать царем самого патриарха, однако почтенный старец решительно отказался, заявив, что «церковный сан, который он на себя принял, не позволяет ему заниматься мирскими делами», и предложил вместо себя сына, Михаила, который вскоре с общего согласия бояр [Senatori] и был провозглашен царем. В то время этому государю было семнадцать лет от роду, однако он был одарен всеми способностями, делающими юношу достойным владычествовать. Он сохранил почтительную любовь к своему отцу, иерарху, который заслуживает того, чтобы навсегда остаться в памяти русских, ибо от него в третьем поколении происходит наш герой: ведь до своего удаления от мира он произвел на свет царя Михаила, от Михаила родился царь Алексей [Alessio], а от Алексея родились три царя – Федор [Teodoro], умерший бездетным[152], Иван [Giovanni], оставивший после себя двух дочерей[153], и Петр Великий, славную жизнь которого мы намереваемся описать. Из двух дочерей царя Ивана старшая, Екатерина [Catterina], к настоящему времени уже умершая, была герцогиней Мекленбургской, а младшая, Анна, вдова герцога Курляндского, счастливо правит обширной Российской империей.

Михаил, взойдя на престол, прежде всего направил свои усилия на то, чтобы подавить смуты, вызванные самозванцами. Чтобы навсегда искоренить самую их возможность, он силой золота склонил казаков отдать ему Калугу, в которой держал свой двор мнимый сын Димитрия II, и сделал так, дабы и сын этот, и его мать, несчастная княгиня Сандомирская, были утоплены в проруби[154]. Он вел войну с Швецией, завершившуюся мирным договором. С поляками он также заключил перемирие на четырнадцать лет. Он взял в жены Евдокию Лукьяновну [Eudossia Lucanowna][155], которая родила ему сына, будущего царя Алексея. Он столь мудро отправлял правосудие, что добился любви не только своих подданных, но и чужеземных: при дворе его можно было встретить послов большинства соседних держав, стремившихся поддерживать с ними добрые отношения. Даже Генеральные штаты Соединенных провинций[156] отправили к нему торжественное посольство, желая восстановить торговлю с Архангельском. Спокойствие его правления попытался возмутить четвертый самозванец, выдававший себя за сына царя Шуйского: он также надеялся сыграть роль царя на подмостках великого театра России, однако, узнав, что его же домашние собираются выдать его царю Михаилу, решил отправиться странствовать по свету, в каждой стране меняя платье под стать местным обычаям, а вместе с ним и религию. Он отправился сперва в Константинополь и там сделался турком; оттуда он переехал в Рим и объявил себя католиком; затем он появился в Германии и там представлялся то лютеранином, то кальвинистом. Наконец он угодил в руки герцога Голштинского, который и выдал его московитам. Те отправили его в Москву, где он был повешен и четвертован[157]. Так завершилась в России печально известная трагикомедия самозванцев. Нельзя отказать этим людям в незаурядном мужестве и отваге. Они пытались ловить рыбку в мутной воде, стремясь хоть на краткое время вкусить сладость власти. Тот, кто обратится к историческим сочинениям древних, найдет в них сходные примеры. Так, в «Истории» Тацита мы читаем о Лже-Нероне, который, будучи обыкновенным музыкантом, имел дерзость выдать себя за настоящего Нерона, утверждая, будто тот, вопреки молве, вовсе не умер. Многие ему поверили или сделали вид, что поверили, и к нему присоединились почти все дезертиры и целые отряды солдат, из‐за чего его стали в самом деле опасаться. Множество народу примкнуло к восстанию под знаменами самозванца в силу общераспространенной склонности людей к новизне: Rerum novarum cupidine, & odio praesentium[158] [159]. Однако негодяю этому недолго суждено было смущать народ. Кальпурний Аспренат[160], военачальник императора Гальбы[161], позаботился о том, чтобы несчастный, кем бы он ни был, был убит[162]: interfectus, quisquis ille erat: corpusque in Asiam, atque inde Romam pervectum est[163]. Но вернемся к царю Михаилу. После благополучного и долгого правления он скончался 12 июля[164] 1645 года.

На другой день князья и бояре возложили царский венец[165] на главу Алексея, которому было тогда шестнадцать лет. Господин Морозов[166], которому Михаил вверил воспитание будущего государя, сделавшись первым министром, управлял империей с излишним высокомерием. Он добился того, что царь взял себе в жены одну из дочерей Ильи Милославского [Elia Miloslauschi][167]. Сам он женился на второй из них и так стал свояком своего подопечного и монарха. Морозов и Милославский объединились с Плещеевым [Plesoff][168], главным судьей Московского суда: они образовали своего рода триумвират, который решал все государственные вопросы по своему произволению. Народ, не в силах терпеть злоупотребления и притеснения, которые учинялись ими самими или происходили с их попущения, открыто восстал против них и не желал успокаиваться, требуя смерть двух главных министров, и царь с большим трудом сумел умолить народ сохранить жизнь своему воспитателю Морозову, который в дальнейшем вел себя с большей осмотрительностью. Усмирив мятеж, Алексей начал войну с поляками и в 1654 году после долгой осады взял город Смоленск [Smolensco], а потом и Вильно [Vilna]. В то же самое время он во главе другого сильного войска отвоевал Черниговскую область [Czernicovia] и важный город Киев [Chiovia], который позже, после заключения мира, поляки ему уступили. И те же поляки оказали ему помощь против Швеции в осаде Риги, однако эта цитадель оказала такое ожесточенное сопротивление, что московитам пришлось заключить перемирие, в конце концов превратившееся в прочный мир.

Спокойствие правления царя Алексея было возмущено восстанием Стеньки Разина [Stenco Rasino][169], предводителя казаков, российских подданных, возмущенного тем, что генерал Долгоруков [Dolgoruchi][170] приказал повесить его брата[171] – решение это и в самом деле было слишком поспешным. Под этим предлогом Стенька стал подначивать казаков открыто выступить против гнета московитов. Они так и сделали и заняли многие города. Теснимые царским войском, они попросили взять их на казенный кошт. Когда это им было позволено, они пообещали впредь вести себя смирно. В скором времени, однако, Стенька снова сбросил с себя личину смирения и попытался провести среди казаков религиозную реформу, проповедуя им особый вид социнианства[172]. Ему удалось взять штурмом несколько городов, после чего он обратил свою ярость против Астрахани: там солдаты, стоявшие на часах, открыли ему ворота, пока назначенный из Москвы губернатор молился в церкви[173]. Войдя в город, казаки безжалостно убили губернатора вместе с его детьми[174]. Они пронеслись по городу, всё круша на своем пути, подобно неистовому потоку, и повсюду оставляя следы своей жестокости. Однако подоспевший со своими войсками генерал Долгоруков[175] загнал мятежников в ловушку, громя их отряды. Они рассеялись по городу, и предводитель их, не чувствуя себя в Астрахани в безопасности, попытался найти убежище в лесах. Однако, будучи арестован одним из своих же присных, он был отослан в Москву, где его подвергли суду как мятежника и приговорили к смерти в 1671 году[176].

На следующий год турки вознамерились вторгнуться в Польшу, и царь Алексей отправил посла в Константинополь, чтобы сообщить султану о союзе, который он заключил с поляками и по условиям которого был обязан вооруженной силой поддерживать своего союзника, если тому грозило нападение. И в самом деле, он не только оказал полякам требуемую помощь, но и, ревностно соблюдая союзнические обязательства, одновременно с этим отправил послов ко всем дворам христианского мира, и среди прочих к Верховному Понтифику Клименту X[177], стремясь, в меру возможности, составить лигу против свирепого недруга христианского рода. Все дворы любезно приняли этих послов. В Риме посланники испытали определенные трудности при исполнении церемониала: московский посол отказался целовать туфлю понтифика, указав на то, что подобное унизительное действие недостойно величия его государя. Причина ничтожная, ибо в то время даже и цари не считали для себя зазорным держать стремя Патриарха Российского и помогать ему садиться на коня и слезать с него. Вместе с тем папа не хотел в своем ответе Алексею титуловать его царем, опасаясь, что титул этот на иллирийском наречии[178] означает то же, что на итальянском языке – император. Посол совещался с разными кардиналами, но все эти переговоры закончились ничем – равно как ничем оказались и красивые слова и громкие обещания других дворов. Однако Алексей, совершенно не смущенный этими неудачами, а скорее, наоборот, преисполнившись рвения, решил лично остановить натиск турок: он уже приступил к исполнению своего замысла, когда Господь призвал его к себе в 1675 году[179] в возрасте 46 лет. Алексей был женат дважды. Первая жена его, которая была, как мы уже сказали выше, дочерью Ильи Милославского, родила ему двух сыновей – Федора и Ивана[180], и шесть дочерей[181], среди которых особенно выделялась принцесса Софья[182]. Вторая жена Алексея, бывшая дочерью Кирилла Нарышкина [Cirillo Narischino], родила на свет Петра Великого и принцессу Наталью[183].

Федор унаследовал власть от своего отца в возрасте восемнадцати лет. Он продолжил войну с турками, подавил мятежи и вернул Украину; в конце концов он добился мира с Портой и решил заключить брак, взяв в жены даму из рода Заборовских [Sabarofschi][184]. Свадьбу сыграли в начале 1681 года. Через несколько месяцев супруга умерла, и царь женился во второй раз на другой даме из наизнатнейшего рода по имени Мария Апраксина [Maria Apraxin][185]. Но если первый брак оказался роковым для супруги, то второй – для супруга, которого за несколько дней убила горячка[186]. Этот государь был, бесспорно, одарен великими талантами, о чем свидетельствует, не считая прочего, героический поступок, совершенный им за несколько лет до смерти. Он повелел всем знатным людям государства принести ему подлинные грамоты с указанием их титулов и привилегий – будто бы для того, чтобы подтвердить их. Те послушно явились в назначенный день и принесли эти грамоты царю. Он же, собрав их в огромную кучу, бросил в огонь, горевший в приемной зале, провозгласив при этом, что «привилегии и преимущества отныне опираться будут не на рождение, а на заслуги»[187]. Благородная максима, которую впоследствии в полной мере претворил в жизнь в Российской империи наш Петр.

Однако самым важным доказательством того, что Федор поистине обладал великим талантом к управлению государством, следует считать принятое им решение относительно наследника престола. Он не оставил после себя сыновей; у него было только двое братьев – Иван и Петр. Вполне естественно было бы сделаться его преемником Ивану – первому по старшинству, и казалось, что и сам Федор должен бы отдать ему предпочтение, ведь он был рожден от его матери, в то время как Петр – от мачехи. Однако царь выше всего ставил благо своих народов. Он видел, что Иван, столь же слабый умом, сколь болезненный и немощный телом, не сможет полноценно управлять столь обширным царством. Напротив, глядя на лицо Петра, он заключал по блеску в глазах, по ловкости манер и живости речи, что в теле его заключена душа, рожденная править. Поэтому, вопреки праву первородства и обычаю всех монархий, против ожиданий всего двора, он объявил своим наследником младшего из братьев[188].

Петру было тогда всего десять лет[189]: он родился от брака царя Алексея с Натальей Нарышкиной [Natalia Narischina] 30 мая 1672 года по старому стилю, которого благоговейно придерживаются московиты: в соответствии с более точным, григорианским, стилем это было девятое июня. Все сословия государства, неизменно послушные последней воле царей, беспрекословно признали Петра своим государем, однако властолюбие Софьи, старшей единоутробной сестры Ивана[190], привело к тому, что мудрое решение Федора не было исполнено. Эта женщина, наделенная живым и проницательным умом, желая не только участвовать в управлении государством, но и самой быть государыней, тотчас же замыслила заставить Петра разделить власть с братом: «Если на стороне Петра была последняя воля покойного царя, то на стороне Ивана были законы и обычай всего мира. Если бы на престол удалось посадить обоих братьев, то Петр был бы вынужден уступить первенство Ивану как старшему». Таким образом она надеялась незаметно удалить Петра от государственных дел и взять в свои руки управление страной.

Одновременно с тем, как Софья задумывала этот план, другой властолюбец стремился к той же цели независимо от нее. Это был Хованский [Covanschi], глава Стрелецкого приказа [Camera degli Strelizzi][191] – в России тот, кто занимает эту должность, имеет примерно такие же полномочия и обязанности, как в Турции ага янычар. Намереваясь воспользоваться малолетством Петра и слабоумием Ивана, он распустил слух, чтобы самому завладеть престолом[192], будто царь Федор был отравлен. Подчиненные ему стрельцы собрались, чтобы отомстить за кровь государя, обвиняя придворных, влияния которых Хованский особенно боялся. Ничто больше не могло остановить алчности и жестокости этой солдатни, и меньше чем за сутки улицы Москвы покрылись трупами, дворцы знати были разграблены, лавки купцов опустошены, невиновные перебиты вместе с виноватыми. Царевна Софья, у которой нашли прибежище многие бояре вместе с Патриархом, видя, что дело плохо, оставила дворец и отправилась туда, где мятеж бушевал с особой силой. Ее появления оказалось достаточно, чтобы усмирить недовольство. Однако ей не удалось извлечь из этого никакой для себя выгоды: после того как возмущение улеглось, все дружно поспешили возложить венец [corona] на голову Петра[193], который был призван и объявлен Царем и Государем всея Руси [Czar e Signore di tutte le Russie].

Царевна Софья вынуждена была смириться с тем, чему не могла воспрепятствовать: несмотря на то что ей пришлось узнать на деле, какова польза от действий Хованского, она всё же стала подбивать его и его стрельцов на новый мятеж. Те, подстрекаемые своим начальником, стали угрожать вновь повергнуть весь город в хаос, если им не покажут царевича Ивана. Пришлось уступить и показать его им: тогда они, возложив на его голову другой царский венец, провозгласили его царем вместе с братом. Одновременно с этим бояре были вынуждены сделать царевну Софью регентшей, приставив к ней совет с великим канцлером Долгоруковым [Dolgoruchi] во главе[194].

Казалось, спокойствие было восстановлено. Царевна получила то, что хотела, и не могла рассчитывать ни на что большее, однако властолюбие Хованского не было утолено. Ему казалось, что он может достичь своей цели только посредством новых возмущений, поэтому он продолжил разжигать у своих солдат, которых насчитывалось примерно двадцать тысяч, тот мятежный дух, который он же в них и зародил. Он пустил слух, будто готовится заговор против общественного спокойствия и покушение на жизнь царей. Верные слуги царского дома умолили своих господ укрыть от опасности их священные особы. Они скрылись в Троицком монастыре, прекрасно укрепленном месте, расположенном на расстоянии пятидесяти миль от столицы. Граф Головин [Golovino] собственнолично увез туда царя Петра[195]. Прошло всего несколько дней, и стрельцы вновь восстали, и, принеся множество невинных людей в жертву своей ярости, особенно жестоко расправились они с великим канцлером и его сыном[196]. Подобную наглость со стороны стрельцов царевна Софья должна была публично осадить. Но то ли она не верила, что ей под силу будет их наказать, то ли рассудила, что стоит приберечь их для претворения в жизнь черных замыслов, которые тогда уже вынашивала, – как бы то ни было, она удовольствовалась тем, что обратилась к Хованскому с просьбой, «дабы он сохранил свои войска верными долгу, и заодно поблагодарила его за ревностное служение ее дому»: ведь всю эту резню он-де учинил для того, чтобы отомстить за смерть царя Федора. Между тем сделалось известно, что царя Петра в Троицком монастыре коварно пытались отравить, однако яд благодаря вовремя подоспевшей помощи верных слуг не оказал того вредоносного действия, на которое рассчитывал замышлявший это святотатственное убийство, кем бы он ни был. Тем не менее в членах тела Петра осталась от этого отравления некая склонность к болезни, на протяжении всей жизни его впоследствии проявлявшаяся в некоторых весьма необычных симптомах[197].

Поддержка царевны весьма воодушевила Хованского, который счел, что теперь всё готово для того, чтобы царский венец попал ему в руки – или, по крайней мере, в руки его сына. В царской семье существовал обычай – не выдавать принцесс замуж, а отправлять их для обитания в какой-нибудь монастырь, в котором, правда, они продолжали вести весьма приятную жизнь. Царевна Софья, не желая следовать этому правилу, добилась того, что ей было позволено оставить монастырь под предлогом помощи брату, царю Федору, в его болезни. Свободный дух, царивший при дворе, нравился ей больше, чем суровость монастыря, и она решила не возвращаться в обитель[198]. Для того чтобы жизнь ее при дворе никому не показалась странной, она подговорила других принцесс, своих сестер и теток, оставить монастырское обитание и жить при дворе, как она сама. Хованский счел, что его замысел возвести собственную семью на царский престол может увенчаться успехом, если ему будет придана некоторая видимость законности, и решил женить своего сына на царевне Екатерине [Catterina], младшей сестре Софьи. Он надеялся, что при новом возмущении стрельцов цари будут убиты и тогда народ с готовностью передаст царский венец его сыну ради его супруги. Он опирался в этом своем намерении на пример царя Михаила: ему представлялось, что тот взошел на российский престол лишь благодаря тому, что происходил от княгини из рода древних царей[199]. Поэтому он стал подначивать своих стрельцов совершить чудовищное убийство, постоянно отзываясь об обоих царях в самых пренебрежительных выражениях. Ивана он называл «немощным и слабоумным», а Петра – «ребенком, которому по летам впору питаться молоком кормилицы, а не царствовать». В этих своих речах ко всему этому он добавлял также, что, по всей вероятности, «Петр страдает тем же недугом, что и его братья». Увидев, что царевна Софья благосклонно восприняла прежние его дерзкие поступки, он более не боялся явно обнаруживать свои намерения и без обиняков посватал царевну Екатерину за своего сына. Тогда открылись глаза у Софьи: ей стали ясны цели властолюбивого полководца, однако в свойственном ее природе искусстве притворства она столь преуспела, что ей удалось без труда обмануть Хованского. Она сделала вид, что одобряет его замысел, а в действительности стремилась лишь выиграть время, чтобы успеть принять против него меры. В числе ее советников и сторонников был князь Василий Голицын [Basilio Galizino][200], особа весьма умная и ловкая, лучшая в этом роде из всех, кого только можно было найти в России. Этому министру она открыла свою тайну. Ловкий вельможа посоветовал царевне, не теряя времени, устранить Хованского, повинного уже во многих преступлениях, караемых смертью. Теперь эти двое вместе стали искать средство, чтобы исполнить задуманное[201].

Цари продолжали оставаться в Троицком монастыре. Тут случился праздник св. Екатерины, имя которой носила царевна. В то время и в России распространен был обычай торжественно отмечать праздники святых, имена которых носили цари, царицы и члены царской семьи. И вот начались широкие приготовления к этой церемонии: приглашены были многие бояре и сенаторы, и среди них – Хованский с сыном. Так как царевна Софья готовила задуманное ею в строгой тайне, Хованский ни о чем не подозревал: поэтому он вместе с сыном, без сопровождающих, направился к монастырю. Внезапно путь ему преградил отряд драгун[202] числом около двухсот, и он совершенно неожиданно для себя был схвачен и вместе с сыном препровожден в дом по соседству. Там им зачитали смертный приговор и без промедления обезглавили. Таков был конец первого изменника, злоумышлявшего против жизни Петра, о сохранении которой, как представляется, само Провидение заботилось с особым тщанием[203].

Как только стрельцы узнали о том, что случилось с их вождем, они решили объединиться, чтобы отомстить за его смерть тем, кого они найдут в ней виноватыми, кем бы те ни были. Они отрядами рассредоточились по городу и прежде всего заняли арсеналы и склады, угрожая всё истребить огнем и мечом. Двор сразу же получил известия о случившемся. Задолго до этих событий царь Алексей привлек себе на службу большое число иностранных офицеров и солдат, прежде всего немецких, и образовал из них особый корпус[204], на который многочисленные стрелецкие полки смотрели с пренебрежением и досадой. Князь Голицын посоветовал царевне выставить против мятежников эти иноземные войска, квартировавшие в слободе [Borgo] под Москвой[205]. В Троицкий монастырь вызвали офицеров для дачи им приказаний, которые они должны были исполнить: те поспешили в монастырь, не подумав о том, что они оставляют свои семьи на милость стрельцов. Те, узнав о приказах, которые получили немцы, решили предотвратить уготованное им наказание, напав на их слободу и захватив их жен и детей. Были среди них и такие, кто хотел уничтожить всю слободу огнем и мечом, однако менее жестокие их собратья воспротивились столь варварскому решению и уговорили своих товарищей примириться с двором. Для этой цели в Троицкий монастырь послали нескольких офицеров. Так как вина на них лежала меньшая, чем на других, их выслушали благосклонно, и они добились прощения – на том, однако, условии, что сложат оружие и выдадут властям зачинщиков мятежа. Те сделали даже больше, чем от них требовали: привычные к кровопролитию, они направили свою ярость против тех, кто сам так часто подавал ее пример. Перебив своих полковников и многих других офицеров, они разошлись по домам[206].

Царям больше нечего было бояться, и они отправились обратно в столицу, сопровождаемые знатью и иностранными войсками. Разоруженные стрельцы выстроились вдоль дороги и кланялись в землю, моля о милосердии. Тогда стала ясна великая разница между величием Петра и убогостью Ивана: последний смотрел на происходящее в оцепенении, в то время как Петр, напротив, с подлинно царским величием и видом одновременно суровым и благосклонным давал стрельцам понять, что милость им дарована[207]. Так, сопровождаемые благословениями облагодетельствованных стрельцов и приветственными криками собравшегося народа, цари со всем двором возвратились в Кремль (так у московитов называется царский дворец). Царевна Софья, распоряжавшаяся всем, как полновластная государыня, немедленно произвела князя Голицына в чин великого канцлера[208], который в России, как для других монархиях, соответствует должности первого министра. Голицын взялся за мятежных стрельцов и назначил следователей, которым поручено было собрать точные сведения об их поведении. Тех, чья вина была наиболее тяжелой, приговорили к смерти, остальных отправили в ссылку. Из этих ссыльных образовали четыре полка, которые были расквартированы на четырех концах Российской империи[209]. Великий канцлер распределил все должности, освободившиеся после стольких смертей, между теми, кого он считал наиболее достойным их занять, не обращая никакого внимания на их родовитость. Должность главы Стрелецкого приказа, которую занимал Хованский, была отдана одному искателю удачи по имени Шакловитый [Techelavito][210]. Молодой Голицын[211], двоюродный брат канцлера, был назначен главой Казанского приказа; должности глав остальных приказов были розданы тем, кого скорее можно было считать ставленниками канцлера, чем его коллегами. Всё это навлекло на него ненависть родовитых бояр – ведь отныне они лишены были привилегий, которыми предки их обладали исстари[212].

Конец первой книги

## КНИГА ВТОРАЯ

В Москве заключен вечный мир со Швецией. Царевна Софья силится повредить нравы Петра. Император Германии пытается склонить московитов к союзу против турок. Князь Василий Голицын ведет войну с крымскими тартарами, но возвращается в Москву, не добившись успеха. Софья предлагает ему убить обоих царей, но он разубеждает ее и добивается того, чтобы царю Ивану была найдена супруга. На следующий год [213] Голицын опять предпринимает поход против тартар, и снова безуспешно. Брачное сочетание царя Петра. Софья плетет против него новый заговор. Заговор раскрыт, и Петр заточает Софью в монастыре. Петр упраздняет стрелецкое войско [214] и заменяет его иностранными полками. Он предпринимает осаду Азова и со второй попытки завладевает крепостью. Петр создает в Воронеже [Veroniza] арсеналы и доки для строительства кораблей. Он совершает долгое путешествие и посещает многие дворы Европы. Новый заговор заставляет его вернуться в свои земли, где он проводит в высшей степени полезные реформы.

Так обстояли дела в стране, когда в Москву прибыли послы шведского короля, желавшие возобновить мирный договор с Россией: предыдущий договор был заключен в Кардисе [Cardis] в 1662 году на двадцать лет, и теперь они истекали[215]. Князь Голицын с готовностью откликнулся на предложение шведов и добился того, что Кардисский договор превратился в вечный мир. Оба царя поклялись соблюдать его и отправили в Стокгольм нового посла, чтобы тот принял от шведского короля подобную же клятву. Посол был принят при этом дворе с большим почетом, а Карл XI поклялся соблюдать мир со всеми подобающими случаю торжественными формальностями.

Могущество царевны Софьи и канцлера[216] Голицына после заключения этого договора, который обеспечивал России полное спокойствие на внешних рубежах, еще увеличилось: они безраздельно правили государством и принимали все меры, которые казались им политически целесообразными для удержания власть. Для этого они назначили на наиболее важные должности доверенных людей, отстранив родственников царя Петра по материнской линии и всех других сторонников молодого государя, этой единственной надежды Российской империи[217] и единственного препятствия на пути к осуществлению честолюбивых замыслов царевны. Держась этой нечестивой политики, она пыталась развратить нравы своего брата, раз уж лишить его жизни не было никакой возможности. Под предлогом заботы о брате она позволяла ему обретаться в компании развращенных и беспутных юнцов, стремясь тем самым возбудить в душах подданных отвращение и ненависть к царю[218]. Однако эта недостойная уловка не имела успеха, ибо если семена добродетели в душе Петра и ослабели, то все же задушить их и истребить до конца не удалось. Вместо того, чтобы развратиться примером сверстников, которых сестра сулила ему в товарищи, юноша, напротив, сумел мало-помалу привить каждому из них любовь к тем многочисленным добродетелям, к которым он от природы был склонен. Самой большой его радостью было обучаться самому и обучать своих товарищей, как бы играючи и ради забавы, различным военным упражнениям и механике, и прежде всего – мореходному искусству. Почти каждый день Петр плавал на Переславском озере [Lago di Perislavia][219], что в Ростовском княжестве [Ducato di Rostou]: он делал все, что положено и матросу, и шкиперу, на маленьком суденышке, приказав для этой цели изготовить все необходимое для военного корабля снаряжение. Можно сказать, что именно там он изучил азы этого искусства и вскоре сделался одним из лучших его знатоков.

Приблизительно в это же время мятеж Текели [Techeli], князя Трансильвании[220], и громкие обещания, которые он сделал султану Мехмеду [Maomet] IV[221], стали причиной войны в Венгрии. Император Леопольд[222], оценив пользу от союза с Россией, отправил к царям посла, дабы побудить их взяться за оружие против общего врага христианства. Однако вышло так, что императорский посол не смог исполнить этого поручения, потому что Голицын счел нецелесообразным разрывать перемирие, заключенное еще за двенадцать лет до того с Портой в царствование Федора, и посольство не принесло желаемого результата. Тогда император возложил свои надежды на Польшу. Там в это время еще правил великий Собеский [Sobieschi][223], который в 1676 году заключил с турками не слишком почетный мир, потому что по его условиям под властью Порты оставались важные земли Каменеца [Caminizza][224]. Поэтому для Венского двора было несложно привлечь этого короля к союзу против турок, в одной из статей которого было недвусмысленно сказано, что «следует усердно склонять Царей к вступлению в союз». Христианские державы серьезно рассчитывали на помощь Московии. Польский король также предпринял усилия, чтобы привлечь царей к союзу, но безуспешно. Так продолжалось до тех пор, пока в 1684 году к наступательному, на время войны, и оборонительному, навечно, союзу с Польшей и императором присоединились венецианцы. Тогда польскому послу наконец удалось заключить в Москве договор[225], по условиям которого «за Россией мирным путем было закреплено право на владение Киевом и Смоленском, а Цари со своей стороны обязывались ради восстановления христианской веры в магометанских землях начать войну с турками и тартарами и отправить послов во Францию, в Англию, Данию и Голландию, дабы побудить эти державы объединить силы против магометан». Во исполнение договора граф Шереметев [Seremetov][226] был отправлен в Польшу, а оттуда в Вену; князь Долгоруков [Dolgoruchi][227] – во Францию и Испанию, другие посланники – к другим дворам. Но с искренними намерениями в эту лигу[228] вошел только Папа, когда император, венецианцы и поляки избрали его покровителем их союзного договора.

В Российском Сенате [Senato di Russia][229] было решено, что, пока венецианцы попытаются отобрать у султана Морейское княжество и сковать его действия в Далмации, поляки атакуют его войска у границ Подолии [Podolia] и Волыни [Volinia], а немцы[230] будут держать оборону в Венгрии и Трансильвании, московиты начнут войну в Тартарии и попытаются захватить Крым, драгоценный полуостров в Черном море, который древние называли Херсонесом Таврическим [Taurica Chersonesus]. Князь Голицын принял на себя верховное командование, порученное ему тем Сенатом. Однако, прежде чем выступить в столь серьезный поход, он добился того, что его сын был произведен в бояре в чине великого канцлера[231]. В начале весны[232] он направился в сторону Крыма с войском в триста тысяч человек пехоты и сто тысяч человек конницы[233]. Однако путь оказался сопряжен с таким множеством трудностей, что до границ Тартарии они добрались только к середине июня, но не смогли там закрепиться, потому что тартарский хан[234] приказал опустошить всю страну на пространстве пятидесяти лиг[235], дабы не позволить вражеской армии продвинуться из‐за недостатка средств к существованию – прежде всего воды и фуража. Поэтому военачальнику московитов пришлось изменить план и возвратиться обратно тем же путем, не находя чем прокормить свою армию, которая начала быстро таять из‐за дизентерии и голода. Голицын между тем приказал арестовать атамана [Atman][236], т. е. казачьего генерала, который за переговоры с тартарским ханом был смещен с должности и отправлен доживать свои дни в Сибирь. Этого атамана звали Иваном Самойловичем [Giovanni Samueleviz][237]. Главнокомандующий Голицын поставил на его место[238] знаменитого Мазепу[239], о котором мы расскажем в свое время. Все же нельзя сказать, что этот поход не принес никакой пользы. Ведь ближайшей целью его было помешать тартарам прийти на помощь туркам в Венгрии или в Польше, и цель эта была достигнута. Кроме того, князь Голицын получил возможность исследовать эту территорию и заметить то, что могло бы помочь или помешать россиянам в их будущих походах в Крым. Так, он приметил на реке Самаре место, подходящее для закладки города, который мог бы послужить военным приграничным складом. Этот замысел был воплощен в начале следующего года: город был построен по чертежам голландского инженера и назван Новобогородицк [Novobogrodilla][240].

Когда князь Голицын вернулся ко двору[241], царевна Софья подробно рассказала ему обо всем случившемся в его отсутствие и прежде всего поведала об опасениях, которые вызывало у нее чрезмерное усиление партии царя Петра, во главе которой стояли Нарышкины, т. е. родственники императрицы [Imperadrice][242] – матери Петра[243]. Поэтому бояре, особенно же их сыновья, видя, что именно Петру предназначено стать опорой царства (ибо царь Иван был немощен и телом, и духом), примкнули к Петру, от которого зависела теперь их дальнейшая судьба. Софья боялась, что, если с течением времени эта партия возьмет верх, с ее регентством будет покончено и правление ее прекратится. Властолюбие до такой степени ослепило ее[244], что она не только замыслила в душе своей, но имела даже дерзость предложить своему фавориту пойти на государственную измену: «лишить жизни собственных братьев[245], дабы ей достался царский венец». Услышав это предложение, Голицын изменился в лице, ведь, хотя властолюбив он был не меньше царевны, в нем все же не до конца еще угасло чувство чести. Не зная, как поступить, он, с одной стороны, понимал, что с ним будет, если он открыто отвергнет план, предложенный ему такой норовистой царевной, с другой – думал о том высоком достоинстве, которого может достигнуть он сам и его семья, если поддержит замысел Софьи. Наконец он нашел выход, который, как казалось, примирял властолюбие с добродетелью. Он одобрил, или сделал вид, что одобрил, все цели царевны, но, осудил средства, которыми она этих целей намеревалась достигнуть, объявив их чрезмерно жестокими и опасными. Он сказал, что «к той же цели можно прийти непрямыми путями, пусть и не столь короткими, зато более надежными. Ведь необходимо же принимать в расчет и мнение общества, которое непременно восстанет против самой Софьи, если будет считать ее виновной во внезапной смерти Царей: поэтому ему представляется более подходящим другой путь. Следует дать Царю Ивану супругу, а в случае, если он окажется неспособным к исполнению супружеского долга – а были основания полагать, что так оно и случится, – подговорить жену к тайному совокуплению с кем-то. И тогда выйдет так, что у Ивана появится потомство, а значит, сторонники Петра будут разочарованы и непременно его покинут, а его самого легко будет принудить вступить в монашество. В этом случае они добьются своей цели, ибо телесная немощь Ивана позволит им пользоваться всей полнотой власти. После этого им будет легко известить весь свет о прелюбодействе царицы, объявить ее детей незаконными и лишенными каких бы то ни было прав на царский венец. Вслед за тем они добьются расторжения этого супружества и пострига царицы, уличенной в измене, и подберут Ивану другую жену, от которой не будет потомства. Так царский венец естественным образом окажется на голове царевны, которая заблаговременно назначит на важнейшие должности своих ставленников. Наконец, чтобы привлечь на свою сторону духовенство, лучше всего облечь патриаршим саном игумена Сильвестра[246], человека, способного к самым хитроумным интригам»[247].

Таков был план Голицына, всё же не столь преступный, как замыслы Софьи, однако и отнюдь не невинный, хотя и может показаться, что внешние приличия здесь были соблюдены, – а это и является целью политики, позволяющей скрыть от очей людских самые черные преступления. Царевна Софья, видя и свою выгоду в плане, предложенном ее фаворитом, приняла его без колебаний и предоставила Голицыну самому заботиться о его исполнении. Голицыну оказалось легко убедить царя Ивана жениться. До тех пор цари имели обыкновение выбирать себе супругу из самых красивых дочерей их подданных, которым для этой цели приказывали явиться во дворец. Из тех девиц, которые были представлены царю Ивану, выбор его пал на Прасковью Федоровну [Proscovia Federuna][248], дочь боярина Федора Салтыкова [Fedro Solticof][249], и царь заключил с ней брак со всеми подобающими случаю священнодействиями[250]. Добродетель молодой государыни стала первым препятствием в исполнении преступного замысла канцлера; кроме того, царь Иван не оказался, вопреки всеобщему мнению, бессильным, и царица вскоре сделалась беременна[251].

Партия Нарышкиных, делавшая ставку на царя Петра, легко разгадала замысел царевны Софьи и ее фаворита. После обстоятельных совещаний было решено выдвинуть против канцлера Василия Голицына такого человека, который сумел бы противостоять его чрезмерной власти. Для этой цели они приставили к царю Петру князя Бориса Голицына [Bors Galizino][252], двоюродного брата канцлера. Нисколько не уступая талантами кузену, он сумел за короткое время войти в доверие к своему высокому покровителю[253].

Наступил 1686 год[254], и в Османской империи начались неурядицы: имперские войска заняли ряд важных крепостей в Венгрии[255], а венецианцы в Греции – прекрасный Морейский деспотат [Regno della Morea][256]. Сам Константинополь, столица этой могучей монархии, оказался под угрозой, потому что восставшие янычары низложили[257] Мехмеда IV и поставили на его место Сулеймана II[258], его брата. Поляки не сумели добиться сколько-нибудь значительных успехов. Московиты, ничуть не смущенные скромными успехами предыдущей кампании, начали новые приготовления и под командованием все того же Голицына направились к Тартарии[259], чтобы внезапным приступом взять город Перекоп [Precop], блокировавший проход на Крымский полуостров. Они надеялись найти город беззащитным, потому что были уверены, что хан, его правитель, отправился на подмогу Великому султану [Gran Signore][260] в Венгрию. Но неожиданно навстречу им выступил калга-султан [Sultano Galga], сын хана[261], с большим войском хорошо вооруженных тартар. Ничуть не устрашенные этим, московиты атаковали вражеские войска с такой яростью, что обратили их в бегство. Российские войска пустились в погоню за неприятелем и приблизились на расстояние пяти лиг[262] от Перекопа. Хан, которого его сын своевременно предупредил через гонцов о приближении московитов, стремительно оставив Венгрию, поспешил назад в свои земли и появился в виду противника с сорока тысячами всадников, разделенными на несколько отрядов. И тогда московиты, окруженные со всех сторон тартарской конницей, решили выставить перед своей пехотой заслон из фризских лошадей и гарцевать на них перед пехотными траншеями, тем самым их охраняя. Некоторые отряды тартар решились атаковать российскую конницу: та, испугавшись, укрылась за обозом. Тартары, воодушевленные этим, опрокинули часть войска противника и, без сомнения, разгромили бы его окончательно, если бы боярин Долгорукий [Ruca][263] не подоспел на помощь со своими людьми. Бесстрашие этого военачальника московитов так обескуражило варваров, что те обратились в бегство. В то же время генерал Шереметев на левом фланге перешел в атаку с такой храбростью, что тартары были вынуждены отступить, хотя и сумели захватить некоторую добычу. Тогда мужество вернулось к московитам, и они продолжили движение к Перекопу и, приблизившись к городской артиллерии, приступили к осаде. Хан, который, как и положено хорошему военачальнику, умел использовать в сражении ум не менее, чем руки (Non minus est Imperatoris superare consilio quam gladio[264] [265]), сделал вид, будто хочет вступить в переговоры с московитами, и сумел под разными предлогами затянуть дело так надолго, что за это время у противника закончились припасы, и русские, не будучи в состоянии дольше оставаться в этой бесплодной степи, которая, к тому же, была намеренно опустошена самими тартарами, оказались принуждены снова вернуться домой несолоно хлебавши[266]. В связи с этими событиями в Москве из приверженности к лести и бахвальству[267] уже начали готовить публичные празднества в честь победы Голицына над тартарами и изгнания их в Крым за Перекоп[268].

В то время сторонники царя Петра, узнав о беременности царицы Прасковьи[269], убедили главу своей партии, который достиг уже полных шестнадцати лет, также вступить в брак[270]. Царевна Софья предприняла все меры, чтобы расстроить этот замысел, но тщетно[271]. Петр 29 января[272] 1689 года сочетался браком с Евдокией Федоровной [Eudosia Federovna][273], дочерью боярина Федора Лопухина [Fedoro Lapuchim][274], из старинного боярского рода. В следующем году она родила ему сына[275]. Эти меры полностью разрушили планы великого канцлера, в отсутствие которого противная ему партия усилилась настолько и сумела так дискредитировать его действия в качестве министра и полководца, что по возвращении его из похода Петр отказал ему в аудиенции[276]. Для Софьи немилость ее фаворита стала ударом: защищать его от царя означало самой лишиться царской милости, оставить вовсе без поддержки – дать понять всему свету, что все ее планы пошли прахом, а возможно, были попросту выданы посвященными в них людьми в надежде вновь обрести благоволение царя. Эта предприимчивая женщина пустила в ход все средства: подобострастие, лесть, посулы. В конце концов ей удалось добиться того, что царь Петр допустил Василия к целованию руки, хотя большой пользы ему в том и не было, потому что пришлось проглотить горькие упреки, от которых ему нечем было оправдаться[277]. Однако царевна нашла в себе силы на новое предприятие: чтобы полностью оправдать в глазах публики своего фаворита, она стала просить у царей позволения вознаградить всех тех, кто хорошо послужил родине в последнем походе. Единственной ее целью было собрать вокруг себя значительное число сторонников за счет того самого государя, которого она собиралась устранить. Царь Петр, начавший уже понимать, что значит править государством, воспротивился этому намерению, указав на то, что желательно было бы сначала ему внимательно изучить заслуги, а уж после раздавать награды. Однако Софья совершенно этого не хотела, потому что ее целью было представить оказанные благодеяния как собственную заслугу. Поэтому она с такой настойчивостью и энергией упрашивала братьев, что вынудила Петра позволить ей действовать так, как ей было угодно[278].

Добившись этого позволения, Софья составила перечень дарений вместе с Голицыным: он был во главе списка. Голицын получил полторы тысячи крестьянских дворов в разных краях. Щедрые подарки получили и другие бояре из партии царевны. Офицерам достались подарки в соответствии с чином каждого из них – ей удалось облагодетельствовать даже совершенно не ждавших этого некоторых господ, чтобы привлечь их на свою сторону. Щедроты эти произвели два различных последствия. Унижение, которое царевне пришлось испытать, чтобы добиться разрешения их проявить, заставило ее задуматься о том, насколько ограниченна ее власть, и она не без оснований заключила, что вскоре ей предстоит лишиться ее окончательно. Всё это не могло не показаться весьма обидным даме, которая привыкла полновластно распоряжаться всем со времен болезни царя Федора, не встречая ни малейшего сопротивления. В то же время у царя Петра и его приближенных открылись глаза, когда они увидели щедрость, с которой царевна расточала милости людям всех чинов и званий, и им стало ясно, сколь многочисленно и могущественно ее окружение, к тому же возраставшее с каждым днем. Особенно их беспокоило то, что на ее сторону склонялась основная часть войск, и прежде всего стрельцы.

Каждая сторона оценивала ситуацию по-своему, и каждая предприняла шаги, чтобы упредить другую. Нарышкины здраво рассудили, что рискуют потерять все, если попытаются одним ударом сокрушить власть царевны и канцлера, и решили действовать окольными путями. Царевна, внимательно следившая за всем происходящим, поняла, что на руинах ее могущества Петр выстраивает собственную власть, которую уже несколько раз применил против нее самой и многократно – против ее клики. И вот, не сомневаясь в том, что в конечном счете будет отстранена от власти, если позволит всему идти своим чередом, она начала уже раскаиваться в том, что последовала слишком осторожным советам Голицына. Она пригласила фаворита в свои покои и, преувеличивая степень нанесенного ей братом оскорбления, когда тот отказался предоставить канцлеру аудиенцию и долго не хотел позволить ей раздать столь малые награды, отчетливо дала ему понять, что «он станет первой жертвой надвигающейся катастрофы, если будет медлить и дальше». Министр, который был не менее догадлив, чем царевна, не мог отрицать, что ее предположения не были лишены оснований. Он мог бы, однако, указать ей на то, что именно их властолюбие стало причиной того, чего они теперь так опасались, и что они не навлекли бы на себя всех этих бед, если бы удовольствовались тем высоким положением, которое уже прежде занимали. Однако, хотя Голицын и не был так жесток, как царевна, властолюбием он ей не уступал: некоторые думали, что он собирался обмануть ее и, женившись на ней, чего она и сама хотела, возвести на престол своих сыновей от первого брака[279], а не тех, которых могла бы родить ему Софья. Как бы то ни было, Голицын заранее одобрил любые действия царевны, изъявив готовность поддержать ее во всем, что она намеревалась предпринять, исходя из того, что она скорее согласится погубить своих братьев, чем вернуться в монастырь. Понимая, что замысел Софьи не так легко исполнить, как ей казалось, министр решил тайно отправить в Польшу своего сына и часть своих сокровищ[280]. Однако, в силу той естественной склонности, которая заставляет людей спешить с исполнением тех дел, к которым у них нет охоты – insita mortalibus natura propere sequi, quae piget inchoare[281] [282], – нетерпеливость Софьи не оставила Голицыну времени для исполнения его осторожного замысла.

Царь Петр находился в замке неподалеку от Москвы[283], пока Софья плела против него чудовищный заговор. Призвав к себе вероломного Шакловитого, который сменил Хованского на посту главы Стрелецкого приказа, она поручила ему убить не только самого царя Петра, но и его мать, жену и большую часть родственников и приближенных. С готовностью приняв это нечестивое поручение, убийца поспешил в стрелецкие слободы и, отобрав самых решительных из числа своих подчиненных, раскрыл им тщательно продуманный план, который предстояло той же ночью исполнить, обещая, что добычей их станет имущество убиенных, – ибо такие посулы склоняют души низкие и продажные к самым отвратительным злодеяниям. Однако среди стрельцов нашлись двое, которых привела в ужас мысль о том, чтобы обагрить руки кровью своего государя. В строжайшей тайне поспешили они к замку, где пребывал в то время царь Петр, и в подробностях рассказали ему о заговоре, сплетенном против него. Петр не решался верить в столь великое вероломство сестры и собственных войск; однако, так как важность дела не давала ему покоя, он тотчас отправил в Москву одного из своих дядьев по матери вместе с князем Борисом Голицыным, чтобы точнее узнать положение вещей. Едва проделав половину пути до столицы, эти двое издалека увидели стрелецкие полки, быстро шедшие к Москве во главе с Шакловитым, который не преминул бы схватить их обоих, если бы они вовремя не свернули на другую, более короткую дорогу и не бросились бы в ноги своего государя, уверяя его в том, что опасность и вправду близка. В то время Петр совещался с самыми преданными из своих домашних о том, что ему следует предпринять, однако известие о быстром приближении войск Шакловитого не позволило ему продолжить совет. Как за восемь лет до того, когда граф Головин[284] спешно вынес Петра на руках и перевез его в Троицкий монастырь, дабы спасти от только что открывшегося ужасного заговора[285], так и теперь ему пришлось в большой спешке сесть в карету вместе с матерью и супругой[286], беременной и едва одетой, и со всем своим двором бежать в тот же Троицкий монастырь[287] – как нам уже приходилось говорить, место, защищенное весьма надежными укреплениями. Шакловитый, заявившийся со своими разбойниками в замок[288], был крайне обескуражен, узнав, что царь Петр со всем двором[289] только что удалился в большой спешке. Он не сомневался, что его предали. Поэтому он скрыл свое истинное намерение, объяснив, что прибыл раздать жалованье солдатам, охранявшим замок, и в смятении возвратился к царевне[290].

Эта неудача, которая привела бы в замешательство любого другого человека, никоим образом не смутила Софью. Она решила вести себя так, будто ничего не знала о случившемся в замке и в Троицком монастыре. Князь Голицын убеждал ее бежать с ним в Польшу. «Это означало бы, – ответила она, – постыдным образом бросить игру и признаться в преступлении, в котором нас хотят обвинить. Пусть первый удар пришелся мимо – у нас довольно еще времени, чтобы нанести новый, только на сей раз я все возьму на себя. Если нам удастся подчинить себе царя Ивана, то мы сможем делать всё, что будет нам угодно, от его имени. Петру останется довольствоваться лишь половиной власти. На моей стороне стрельцы, и благодаря щедрым подаркам мне удалось приобрести столько сторонников, что лучшие люди империи во мне кровно заинтересованы». Голицын, видя, что Софья тверда в своем решении, по необходимости принужден был смириться со всем тем, что могло воспоследовать из ее намерений, сам став жертвой упорства своей покровительницы. Правда и то, что при дворах государей путь лежит через постоянные опасности к смертельной угрозе для чести и жизни. In Principum Curiis per pericula ad grandius periculum pervenitur[291] [292].

На следующий же день в Москве стало известно о том, что произошло в замке. Софья изобразила гнев и изумление, всеми силами выказывая желание видеть брата в безопасности. Она воображала, что ей удастся этими уловками обмануть людей и свалить на кого-нибудь другого вину в столь гнусном преступлении. Однако боярин, посланный Петром[293], быстро дал ей понять, что при дворе все уже известно. Он не пожалел в ее адрес горьких упреков от имени царя и не убоялся даже назвать ее «изменницей и предательницей». Софья дерзко ответила, что «не заслуживает подобных обвинений, что брат ее был обманут, что все это смятение произошло лишь от панического страха и что боярин чинит ей тягчайшую обиду, почитая ее до того подлой и низкой, что будто бы она могла злоумышлять против жизни родного брата своего и государя, чьи владения с такой заботой сохраняла для него во время его малолетства».

Пока царевна пыталась таким оправдаться, Петр решил известить бояр и всех знатных людей об опасности, которой подвергся, и одновременно побудить тех, «кому дорога его жизнь, явиться к нему в Троицкий монастырь»: этого было достаточно, чтобы весь свет собрался в монастыре[294]. Посовещавшись с доверенными лицами, Петр приказал канцлеру Голицыну[295] явиться в Троицкий монастырь, но этот несчастный отказался под предлогом, будто «царь Иван хотел оставить его при себе». Софья, увидев, что дело принимает серьезный оборот, попыталась заручиться поддержкой стрельцов и привлечь на свою сторону младших офицеров, которые в подобных случаях имеют большее влияние на подчиненных, чем полковники. Ей удалось вовлечь в свою партию и царя Ивана, убедив его в том, что «всю вину хотят свалить на него и что единственной целью Петра было сосредоточить всю власть в своих руках, отняв ее у Ивана, и править одному». Хотя простота Ивана и не позволяла ему живо реагировать на слова сестры, всё же, поддавшись на уговоры царицы, своей супруги, и Голицына, он в первый и, может быть, единственный раз в своей жизни лично отдал приказ стрельцам «оставаться при нем во дворце и не исполнять никаких приказаний брата, пожелавшего сеять смуту в государстве». Эти слова Софья перетолковала на свой лад, добавив, что «дерзнувший ослушаться заплатит жизнью»[296]. Вот как гармонии доброго правления вредит пребывание в одном государстве нескольких государей и насколько прав был царь поэтов[297], когда утверждал, что в монархиях может быть только один суверенный правитель.

Οὐκ ἀγαθὸν πολυκοιρανίη: εἷς κοίρανος ἔστω. Non est complures regnare bonum, imperet unus[298] [299]. Этот принцип никак не бросает тень на аристократические республики, ведь в них также суверен всегда один, а именно – весь Сенат в целом. Дело не обстоит так, что в них столько же суверенов, сколько сенаторов. Стрельцы, получившие от царя Петра приказ направиться в Троицкий монастырь, не знали, к какой партии примкнуть. Шакловитый, их командир, приказал им остаться в Москве, однако значительное их число не подчинилось и в беспорядке направилось к Троицкому монастырю: их примеру последовали остальные, за исключением самого Шакловитого и нескольких других, замешанных в нечестивом заговоре. Софья не пала духом и, надеясь утишить гнев брата, решила отправить к нему для переговоров двух своих теток, сестер царя Алексея[300], которые, подобно ей, оставили монастырь ради удовольствий придворной жизни. Она научила их тому, что следует сказать, дабы уверить Петра в ее невиновности и «переложить ответственность на властолюбивых советников, искавших выгоду в раздорах в императорской семье, за все те напраслины, которые на нее возводятся, более же всего за страшное обвинение в покушении на жизнь брата, каковое обвинение было столь же ложным, как и то, которое возводили на нее раньше в связи с заговором Хованского». Царевны, не теряя времени, направились в монастырь и бросились к ногам племянника, умоляя его «не верить лживым слухам, злонамеренно распускаемым с целью поссорить его с сестрой». Они добавили, что «она пришла бы и сама, если бы не боялась чрезмерного влияния ее врагов на умонастроение Его Величества, однако готова изъявлением полной покорности показать, сколь почитает власть брата, чья жизнь ей дорога не менее ее собственной». Петр выслушал своих теток весьма терпеливо, однако затем наглядно продемонстрировал им достоверность обвинений, выдвигаемых против Софьи. Тогда те, ужаснувшись, заявили, что «не желают возвращаться в Москву, а лучше умрут здесь, с Петром»[301].

Известие о неудачном исходе посольства повергло Софью в состояние полного смятения, и тем не менее, решив испробовать все доступные средства, она прибегла к заступничеству Святой Церкви. Она знала, что Патриарх Российский пользовался непререкаемым авторитетом не только у народа, но и у царей. Итак, она отправилась к этому предстоятелю и в таких красках расписала свое положение, что тот согласился ходатайствовать о ней. Это был старец, почитаемый за свои седины не меньше, чем за святость жизни. Имя ему было Адриан, и он был десятым Патриархом Российским[302]. Царь и весь двор приняли его со всем подобающим почтением[303]. Патриарх стал было говорить государю обо всем, что могли внушить ему христианская нравственность, долг по отношению к родным, интересы государства и необходимость поддержания добрых отношений в императорской семье. Однако государь пресек его речь и раскрыл во всех подробностях коварный заговор, тщательно продуманный и почти удавшийся, и заставил его окончательно умолкнуть, рассказав о том, что сам Патриарх должен был стать одной из жертв и что на патриаршем престоле его должен был сменить игумен Сильвестр. Добрый старец, испугавшись, умолк и решил остаться при дворе Петра, увеличив тем самым число его сторонников[304].

Софья, лишившись и этой надежды и не зная, на кого еще положиться, решила сама попытаться оправдаться перед братом, предварительно заперев во дворце полковника Шакловитого[305] с несколькими стрельцами, более всех замешанными в преступлении, чтобы при необходимости выдать их брату и ценою их голов купить примирение. Итак, она направилась в Троицкий монастырь скорее как повинная, чем как царевна по крови, в сопровождении канцлера Голицына, великого казначея и незначительного числа своих сторонников. Петр, узнав о решении Софьи, тотчас отправил ей навстречу одного из своих придворных[306], чтобы сообщить от своего имени, что в Троицком монастыре она принята ни в коем случае не будет и должна вернуться обратно. В большом смущении она исполнила этот приказ. Голицын же продолжил путь[307] и у ворот монастыря был арестован и посажен под стражу. Петр, желая законным порядком привлечь к суду всех причастных к злодейскому заговору, отправил в Москву отряд из трехсот солдат во главе с полковником[308] для ареста изменников, имена которых были внесены в особую роспись. Когда этот офицер прибыл в Москву, он первым делом потребовал у Софьи выдать начальника стрелецкого. Софья пыталась возражать, но полковник, которому были даны точные указания, заставил ее понять, что не посмотрит на ее царский сан, если она без промедления не исполнит приказа царя. После этих слов Софья, не понимая, что еще можно сделать, выдала на верную смерть того самого человека, которому за несколько дней до того раздавала самые щедрые посулы. Она не осознала, что, выдавая Шакловитого, дает врагам неопровержимые свидетельства своей виновности, а если бы она устроила ему побег, то оказалось бы невозможно уличить ее в подобных преступлениях. Как только начальник стрелецкий с сообщниками оказался в руках полковника[309], их заковали в железа и привели в Троицкий монастырь. Шакловитого сразу же поставили перед коллегией судей, назначенных нарочно для этой цели. Те четыре часа подряд допрашивали его с большим тщанием, однако, так как тот решительно отказывался открыть истину, пришлось подвергнуть его пытке. Несчастный не смог вытерпеть мучений и, понимая, что сказать правду для него будет не лучше, чем скрывать ее – Juxta periculoso ficta seu vera promeret[310] [311], – после нескольких ударов, нанесенных ему палачом, признался в том, что получил задание убить царя Петра вместе с его матерью, женой и дядьями. После этого признания его увели обратно в тюрьму, дали перо и бумагу, и он составил подробный отчет о заговоре, рассказав также и о том, кто подтолкнул его к столь чудовищному злодеянию. Признания других арестованных подтвердили слова начальника стрельцов, после чего осталось только вынести приговор. Шакловитый был осужден к колесованию: ему отрубили сначала руки и ноги, а потом и голову. Подобным же образом были казнены двое стрельцов, которые должны были стать исполнителями святотатственного убийства. Некоторые из заговорщиков были приговорены к вырыванию языка, прочие к изгнанию[312]. Что касается великого канцлера, то потребовалось заступничество князя Бориса, приходившегося ему двоюродным братом и пользовавшегося доверием царя, дабы ему сохранили жизнь. Вместе со всем семейством его выслали на самую далекую северную окраину Российской империи, близ полюса, а имение его было отписано в казну[313].

Оставалось наказать Софью, главную зачинщицу заговора, однако Петр, считая недопустимым бесчестить единокровную сестру, решил последовать максиме императора Тиберия[314], согласно которой государи должны скорее покрывать постыдные дела своих родственников, чем о них рассказывать: Ob externas victorias sacrari signa: domestica mala tristia operienda[315] [316]. Он ограничился тем, что попросил ее покинуть дворец и удалиться в монастырь, который она сама выстроила близ Москвы[317]. Софья не хотела подчиниться и надеялась выиграть время, чтобы осуществить другой свой план: удалиться в Польшу под защиту польского короля. Однако царь, оповещенный об этом плане, направил строгий приказ начальнику стрелецкому[318] доставить ее силой в монастырь. Приказ был исполнен, а монастырь был окружен стражей во избежание визитов. Таков был конец регентства Софьи, дамы выдающихся способностей, но чрезмерно властолюбивой. Сам Петр, хорошо ее знавший, высоко ценил ее таланты. Он, конечно, ошибся в ней: не довольствуясь достигнутым ею высоким саном, она дерзнула посягнуть на большее, чем ей было позволено, и не побрезговала использовать для этой цели самые гнусные и нечестивые средства. Этот недостаток считают возможным извинять те политики, которые говорили, ссылаясь на Плутарха, что если законы правосудия и могут вообще нарушаться, то только для стяжания высшей власти: Si jus aliqua causa esset violandum, Imperii causa violandum foret[319] [320].

Через два дня после отстранения царевны Софьи Петр вернулся в Москву[321] вместе с супругой и со всем двором словно бы триумфатором во главе войск во всеоружии. Царь Иван, взиравший на все эти события с полным безразличием или, скорее, с естественным для него бесчувствием, вышел навстречу брату: они обнялись и, обменявшись обещаниями взаимной дружбы и согласия, отправились каждый в свои покои. С того момента имя царя Ивана мы находим лишь в заглавиях государственных указов, вплоть до самой его смерти, последовавшей шесть лет спустя. Именно от раскрытия вышеописанного заговора можно считать начало правления Петра Великого[322], который именно тогда, будучи восемнадцати лет от роду, взял в свои руки бразды правления.

Князь Борис Голицын безраздельно пользовался благоволением царя, однако Нарышкины, которые ввели его во власть для того, чтобы уравновесить влияние канцлера Василия, начали осознавать, какую ошибку они совершили, увидев, что он распоряжается всем столь же полновластно, как его двоюродный брат. Так он стал при дворе русских царей тем же, чем Виний[323] был в Риме: quanto potentior, eo invidior[324] [325]. Поэтому они начали предпринимать такие действенные меры и пустили в ход такие средства, что Петр в конце концов уступил просьбам матери и ее родни и пообещал удалить его от двора. Борис, узнав об этом, решил упредить развитие событий и уехал в свою вотчину, ни с кем не прощаясь. Вскоре после этого царь пригласил его обратно ко двору, но он не смог долго противостоять интригам противной партии. И вот, после того как Борис окончательно впал в немилость, в ранг первого министра был возведен Лев Нарышкин [Leone Narischino][326], брат царицы-матери и дядя царя Петра[327].

В то время Петр держал при себе нескольких способных иностранцев, которым он безраздельно доверял и манерам которых подражал, полагая их нужными для вящей цивилизации своего народа, о которой он постоянно думал с юных лет. Среди этих иностранцев особенно выделялся господин Лефорт[328], который из своей родины, Женевы, отправился в Амстердам, чтобы обучиться торговле[329]. Потом, однако, он занялся военным делом и переехал в Данию[330], а оттуда в Россию[331], где московиты приняли его на военную службу[332] [333]. Он был назначен командовать отрядом гвардейцев[334], сопровождавших царя Петра, когда во время мятежа Хованского его укрывали в Троицком монастыре[335], и имел счастливую возможность познакомиться с этим государем в молодости. Очарованный его умом, Петр с тех пор постоянно держал его при себе и питал к нему особенную любовь и уважение[336]. Он любил беседовать с ним о нравах и обычаях других народов Европы, об устройстве их армий, торговле, навигации, гражданском благозаконии и богатствах: именно по его совету Петр приказал построить на Переславском озере маленькое парусное суденышко, оснащенное пушками, в форме военного корабля, на котором он обучался азам морского дела, о чем мы уже упоминали выше[337].

Проницательный Петр заметил неизменную склонность стрельцов к мятежу и заговорам против его особы и решил устранить эту угрозу, упразднив эти войска, в чем-то напоминающие римских преторианцев или янычаров Великого султана. Стрельцы были, собственно говоря, регулярной[338] пехотой царей, численность которой обыкновенно составляла тридцать тысяч солдат, и расквартированы они были в Москве и окрестностях[339]. Так как они пользовались многочисленными привилегиями, то немалое число жителей столицы стремились зачислиться в эти войска ради этих привилегий. Петр, решив заменить стрельцов другими пехотными полками, начал постепенно готовить реформу. Сначала он создал маленький отряд из пятидесяти солдат, независимый от стрелецких полков и состоящий по большей части из иностранцев. Он желал, чтобы солдаты этих полков носили немецкое платье и обучались военному делу на немецкий манер под командованием упомянутого господина Лефорта[340]. Ради поощрения этих новых войск Петр сам в них стал служить сначала барабанщиком, потом капралом, а затем сержантом, пока не достиг чина капитана. Тогда он стал командовать этими солдатами нового строя, часто проводя с ними упражнения, на которые приходили поглазеть также и стрельцы, не понимавшие, что из этого скромного воинства однажды образуется могущественная армия, которая приведет их самих к гибели. Иностранные офицеры, состоявшие на службе Его Величества, набирая рекрутов, привезли в Россию из разных стран, в особенности из Германии, большое число храбрых солдат, к которым присоединилось также некоторое количество россиян, так что малый отряд, постепенно возрастая в числе, превратился в батальон, потом в полк, а затем образовалось несколько полков: так возникла своего рода семинария для подготовки войск, которые царь потом использовал против турок и шведов, как мы увидим далее.

В это время продолжалась война между союзниками и османами, однако отношения между поляками и московитами не были вполне искренними: они не доверяли друг другу и смотрели друг на друга с взаимной ревностью. Турки, прекрасно зная о недоверии между двумя враждебными им странами, решили взрастить его еще более и отправили в Польшу делегацию, сумевшую внедрить в умы поляков подозрение в том, что Россия тайно готовит сговор с Портой против Речи Посполитой [Repubblica di Polonia]. Делегаты дали понять, что такие переговоры Голицын повел уже с год назад с посланником Великого султана. Поляки, не питавшие к России симпатии, легко поверили этому и заявили делегации, что готовы замириться с турками на умеренных условиях. Такую же операцию турки проделали у царя Петра[341] против поляков, добившись успеха: государь, поверив в тайные переговоры между Польшей и Турцией, решил более не тревожить Тартарию и направил в Варшаву [Versavia] посланника с наказом добиться точных разъяснений[342]. Турецкие делегаты, убедившись, что посеянные семена раздора дают добрые всходы, удалились домой. В итоге неверные, воспользовавшись этой ситуацией, ввели три больших войска в Венгрию. Одно из них, состоявшее исключительно из тартар, опустошало все дотла.

Император[343], уяснив оттоманские хитрости при дворах России и Польши, отправил в Москву к царю Петру господина Книтца [Knitz][344], который убедительно доказал этому государю ложность измышлений турок насчет их сепаратного мира с поляками: напротив, польский король лично готов возглавить войско против общего врага. Не вполне убежденный, царь решился-таки выслать свою армию в Тартарию; поляки же с необыкновенной медлительностью выступили уже к самому окончанию кампании, что позволило оттоманам получить в Венгрии весомые преимущества против императора. Все это побудило императора отправить в Москву барона Курцена [Kurzen][345], дабы убедить царя Петра ввести в дело крупную армию, потому что необходимость в этом была уже неотложной, и употребить ее против тартар, чтобы те, скованные боевыми действиями в своей стране, не смогли идти на помощь Великому султану. Диван, узнав о цели этого посольства, решил отправить к государю России другое посольство с предложением мира на выгодных условиях. Тартарский хан присоединил к послу Порты нескольких своих делегатов. Таким образом, во дворе России живо нуждались обе стороны: стало казаться, что победа останется за тем, кого поддержат московиты. Царь, однако, без колебаний принял сторону христиан против неверных.

Между тем, хотя царевна Софья и была удалена под крепкой стражей в монастырь, куда никого не пускали, она, однако, по-прежнему оказывать огромное влияние на происходящее при дворе и в провинции, где у нее было немало тайных сторонников. Каждый день обнаруживались новые заговоры, направленные против реформ, которые стал вводить царь. Вот как враждебно люди склонны смотреть на те меры, которые ради их собственного блага осуществляет предусмотрительный правитель.

Один из такого рода заговоров раскрыл для царя Петра Даниил Меншиков [Daniele Menzicof][346], который в то время был простым пирожником в царском дворце[347]. Однако природа наделила его многими дарованиями, которые сделали его достойным лучшей участи. Это был юноша приятной наружности и глубокого ума, весьма проницательный, красноречивый и обходительный, несмотря на низкое происхождение. Продавая пироги придворным, он не раз узнавал о разного рода заговорах против особы государя. Этого оказалось достаточно для того, чтобы царь стал безраздельно ему доверять. Петр сурово покарал изменников и сделал юного Меншикова одним из своих конфидентов[348].

В это же время произошло приятное для царя событие: из Китая возвратился, после двухлетнего отсутствия, русский посол[349]. Цари с давних пор имели обыкновение время от времени отправлять ко двору китайских императоров своих послов, во-первых, для подтверждения мирного договора, а во-вторых, для поддержания торговых отношений, приносивших России великую пользу. В 1692 году царь Петр также пожелал отправить посольство ко двору Канси [Cum-Y][350], правившего тогда в Китае, чтобы сообщить ему о восхождении своем на престол и заверить его в своем искреннем желании сохранить добрые отношения между двумя империями. Это поручение он возложил на одного датского дворянина по имени Эверт Избрант [Eberto Isbrand][351], за несколько лет до того поселившегося в Москве. Посол отправился в путь в марте в сопровождении всего лишь двадцати двух человек[352] и к концу сентября добрался до окрестностей той великой стены, которая отделяет Китай от Великой Тартарии[353]. Все путешественники единогласно описывают эту стену как необыкновенное строение, длина которого достигает тысячи пятисот итальянских миль, толщина – пятнадцати локтей, высота – тридцати локтей[354]. Мы знаем из истории Китая, что одиннадцатый император из числа правивших этой страной, по имени Ши Хуанди [Oambi][355], построил ее за двести пятьдесят лет до Рождества Христова[356] для того, чтобы поставить преграду набегам тартар – народов, обитавших у северных границ Китая. Этот государь взял от каждых десяти жителей своей империи по три работника и завершил возведение стены за пять лет. Русский посланник был принят китайским императором со всеми подобающими почестями и, исполнив возложенные на него поручения, выехал из Пекина весной и достиг окрестностей Москвы в последние дни января 1694 года[357]. Невозможно передать, с какой радостью принял его царь Петр: не в силах дожидаться, пока тот доберется до дворца, он сам встретил его за городом, чтобы выслушать его рассказ обо всех подробностях его путешествия и результатах переговоров. Так сильна была в нем жажда узнать чужие страны и жизнь иноземных государей[358].

Среди других вещей он вынашивал дерзкий замысел построить флот. Хотя в стране его был выход к трем морям: Каспийскому [Caspio], Черному [Nero] и Балтийскому [Baltico], – порт был только на Каспии, однако его невозможно было превратить в центр такой большой торговли, какую Петр хотел развить в своем государстве. Так как условия мира, который в канцлерство Василия Голицына был заключен со Швецией, не позволяли Петру продвинуться на Балтике далее Ладожского озера [Lago Ladoga], ему оставалось только Черное море. Однако было ясно, что на берегах этого моря турки не позволят ему закрепиться и, даже если бы ему удалось построить там флот, те никогда бы ему не позволили пройти через Пропонтиду[359] и Дарданеллы, дабы достичь Архипелага и торговать в Средиземном море. В результате Петр решил обратить свои взгляды к этим территориям и выбрал город Воронеж, чтобы там построить первые в России корабельные верфи[360]. Итак, воспользовавшись возможностью обратить себе на пользу настойчивые просьбы императора римлян[361], он решил завоевать Азов [Azof], или Азак [Azach][362], которые древние географы именовали Танаисом[363], потому что город этот располагался при впадении реки Танаис в Меотское озеро [Palude Meotide], у современных географов носящее имя Забакского моря [Mare delle Zabacche][364]. Азов очень выгодно расположен и хорошо укреплен, но главное его преимущество – порт, и поэтому царь придавал ему большое значение, ведь контроль над ним позволяет, с одной стороны, держать в узде крымских тартар, совершавших постоянные набеги на рубежи Московии, а с другой – сделать этот город центром замышляемой торговли.

В 1695 году в борьбе сошлись два могущественнейших монарха Европы: Петр I и Мустафа II[365]. Мустафа, преемник Ахмета III[366], своего дяди, выступил в поход против Венгрии. Петр, которому шел в то время двадцать третий год, направился к Азову[367]. Так как городом этим владели турки, они, хоть и застигнутые врасплох, сумели доставить туда столь значительные подкрепления, что это позволило осажденным совершать частые вылазки, доставлявшие немало хлопот московитам. Царь Петр, страстно желавший стяжать славу в своей первой военной кампании, был повсюду, за всем следил, всем распоряжался. Его войска неоднократно вступали в стычки с осажденными и неизменно выходили из них победителями: они начали уже захватывать сам город, когда один изменник по имени Яков [Jacob][368] обратил весь успех в ничто. Он командовал артиллерией, однако, получив выговор от какого-то российского боярина, под началом которого он служил, решил отомстить: запечатал ночью дула всех орудий[369], перебежал к неприятелю и рассказал паше обо всем содеянном. Паша, пользуясь сведениями, которые сообщил ему изменник, решил со своими людьми предпринять решающую вылазку. Московиты, удивленные тем, что не получают никакой поддержки от своей артиллерии, дрогнули, и этим не преминули воспользоваться неверные. Напрасно царь и его генералы пытались воодушевить свои войска и отразить натиск врага. Не было никакой возможности восстановить в войсках порядок, и турки учинили страшный разгром, заставивший благоразумного царя полностью изменить стратегию осады. После этой неудачи Его Величеству показалось невозможным в текущей ситуации захватить этот город, и он счел необходимым вернуться в столицу, надеясь во время следующей кампании исправить ошибки предыдущей[370].

Сделав вывод, что поражение его связано прежде всего с недостаточным числом кораблей[371], которые могли бы помешать оттоманам доставлять подкрепления по воде, Петр дал приказ инспекторам, находившимся по его распоряжению в Воронеже, подготовить для следующей кампании как можно больше крупных и малых военных кораблей. И в самом деле, повелев доставить в кратчайшие сроки все необходимые материалы, Петр смог с удовлетворением видеть, как на воду было спущено значительное число кораблей различного водоизмещения, не считая военных судов, оснащенных тридцатью пушками[372]. Этот флот был построен на реке Воронеж [Voroniz]: спустившись по ней до Танаиса, царь дал смотр флоту и нашел его соответствующим своему замыслу, насколько позволяли обстоятельства времени, места и малочисленность работников. Сухопутное войско в 1696 году было еще сильнее, чем в году предыдущем[373], была усилена и артиллерия – увеличено число пушек и мортир. Генералы Шереметев и Шеин [Schein][374], оба московиты из знатнейших семей, занимали в этой армии командные посты: из числа иностранцев наибольшим доверием царя пользовались Лефорт и Гордон[375].

Когда войска подошли к Азову, Петр пожелал оставить за собой командование флотом[376], генералу Гордону было поручено руководство осадой, а маршалу Шеину общее командование всей армией. Эти три поста принесли равную славу всем троим их занимавшим, однако царю принадлежала доля и в славе двух других военачальников: не в том смысле, о котором говорил римский ритор, что генералу принадлежит слава его солдат[377] [378], – но и в соответствии с реальным его вкладом в победу. Он поспевал повсюду, всем давал указания с такой неустрашимостью и таким благоразумием, что лучше не могли бы распорядиться и самые опытные военачальники. Осада продлилась около двух месяцев: за это время турки и тартары пустили в ход все средства, чтобы заставить неприятеля отступить или по меньшей мере доставить подкрепление в осажденный город. Великому султану удалось усилить тартар крупным отрядом, собранным специально для отправки на подмогу крепости. Турки в соединении с тартарами выступили навстречу русским войскам, собираясь атаковать. Генерал Шеин, окруживший свои войска небольшими шанцами, не ожидал нападение врагов на свой лагерь: несмотря на это, он, во главе своей кавалерии, пусть по численности и серьезно уступавшей кавалерии вражеской, атаковал неверных с такой решимостью, что отбросил их и рассеял[379]. Им удалось вновь соединиться, однако Шеин новой атакой учинил среди них такой разгром, что до самого конца кампании как тартары, так и турки дерзали появляться только в виде летучих отрядов, при благоприятной возможности беспокоивших обозы[380].

После неудачи с подкреплениями турки решили попробовать, не сумеют ли они добиться большего успеха на море, нежели на суше. В Кафе [Caffa][381], приморском городе, расположенном в Тартарии[382], у них был крупный флот, состоявший из галиотов и малых кораблей, прекрасно подходивший для доставки в город подкреплений и продовольствия. Так как туркам удалось проделать этот путь в прошлом году, они тешили себя надеждой, что им удастся повторить его и в этом. Однако Петр, вовремя предупрежденный об их намерениях, ловким маневром разрушил все их планы. Он укрыл часть своего флота за островком в устье реки, а сам остался командовать другой частью флота. После этого он всеми способами стал отвлекать на себя внимание неприятеля, делая вид, будто отступает и собирается плыть вверх по реке. Эта уловка привела к желаемому результату. Обманутые турки устремились в погоню за отступавшими. Тогда российские корабли, затаившиеся под прикрытием острова, выйдя из засады, атаковали сзади вражескую эскадру, в то время как царь, развернув свои корабли, напал на нее спереди и произвел в турецком войске такое смятение, что сумел захватить множество кораблей вместе с экипажами, грузом и деньгами, не считая многих других, отправленных на дно.

Турецкий флот вышел из боя изрядно потрепанным. Царь не сомневался, что турки снова атакуют и понимал, что ему не удастся применить ту же военную хитрость, потому что неприятель, разумеется, заблаговременно обезопасит себя от нее: поэтому он прибегнул к новой стратагеме. Он переправил артиллерию на тот же самый остров и разместил там батарею. Когда же враг вновь предпринял попытку прорваться, как и предвидел предусмотрительный Петр, российский флот соединенными силами с такой энергией обрушился на турецкие корабли, что заставил их отступить к вышеупомянутому острову[383]. Теперь артиллерия, размещенная на острове, встретила их таким сильным огнем, что уничтожила бóльшую часть передовых кораблей. Царь же, атаковав оставшиеся суда с таким пылом и одновременно так строго сохраняя дисциплину, обратил врагов в бегство[384].

Это второе сражение лишило осажденных последней надежды получить подмогу, в которой они остро нуждались. Генерал Гордон предпринимал со своей стороны все меры, чтобы усугубить их положение, и возвел валы различной высоты, господствовавшие над городскими укреплениями. Оттуда осаждающие беспрестанно поливали огнем стены и проделали в них немало брешей, достаточно широких, чтобы в них могли проникнуть атакующие. Напрасно осажденные пытались делать вылазки. Царь, хотя и взял на себя командование морскими силами, не забывал и пристально следить за сухопутными операциями. Невозможно выразить словами, сколь воодушевлены были солдаты, когда видели царя в своих рядах. Viso in acie Imperatore, animi militum accenduntur[385] [386]: он не брезговал лично брать в руки кирку или толкать тележку, чтобы помочь работе. Благодаря своим мудрым действиям царю Петру удалось претворить в жизнь задуманное. Осажденные, доведенные до крайности и потерявшие всякую надежду получить какую бы то ни было помощь от своего государя, приняли решение сдаться. Царь, знавший, в каком тяжелом положении они оказались, не пожелал пойти им ни на какие другие уступки, кроме права покинуть город, но без оружия и без имущества и только при условии выдачи того изменника, который во время предыдущей кампании заклепал пушки.

Велико было унижение, причиненное этим поражением не только крымским тартарам, которым теперь грозила опасность попасть в полную зависимость от московитов, но и туркам в Константинополе, потому что теперь московиты получали возможность препятствовать подвозу продовольствия от Черного моря к столице с ее огромным населением. Царь не желал терять времени: приняв все необходимые меры для защиты завоеванного города, он стал завоевывать прилежащую местность и, так как защитники пали духом, без труда подчинил себе значительную часть побережья. После этого, так как погода не позволяла ему продвинуться далее, он вернулся, овеянный славой, в Москву[387]. Желая постепенно поселить в душах своих подданных любовь и уважение к военным предприятиям, он совершил вход в этот город с необыкновенной торжественностью, пройдя через триумфальные арки, изображавшие его завоевания и прежде всего – завоевание Азова. В этом триумфе провели множество пленных турок и тартар, среди коих был и гнусный предатель Яков: его везли на телеге, на которой была установлена виселица, употребленная изменнику в казнь после совершения триумфа[388].

Тартарский хан, опасаясь потерять главные свои земли, отправил, с одобрения Великого султана, своего государя, в Москву посла с предложениями к царю, которые могли принести России немалую выгоду. Однако Петр, желавший сохранить добрые отношения с Венским двором, велел передать тартарскому послу, чтобы он «как можно скорее покинул его страну, и если хан, его господин, хочет заключить какой-либо мирный договор, то пусть он обратится к императору римлян»[389]. Столь благородное деяние побудило императора заключить с царем новый оборонительно-наступательный договор на три года, где специально было прописано, что «ни одна из сторон не может вести мирных переговоров с турками без согласия другой». Светлейшая республика Венеция, извлекшая немалые выгоды из действий царя на Черном море и видевшая благие намерения оного монарха, обозначенные им в письме, направленном в Венецианский Сенат, наделила своего посла в Вене полномочиями, позволявшими присоединить к договору также и Венецию[390]. Она брала на себя обязательство оказать царю ту помощь, которая могла бы усилить его армию: так, был послан царю взвод пушкарей и несколько работников арсенала и мастеров[391].

Между тем в Москве после завершения сопровождавшихся всеобщим ликованием триумфальных торжеств со всех провинций государства собрались бояре, чтобы поздравить своего государя с его славными завоеваниями. Петр принял поздравления с видом радостным и спокойным, однако воспользовался этим удобным случаем, чтобы заметить им, что «победой своей он полностью обязан своему флоту, благодаря которому ему удалось не только помешать туркам доставлять подкрепления в Азов, но и захватить у них несколько саек[392] с продовольствием и деньгами». Кроме того, он указал на то, «сколь выгодно было бы иметь большой флот, если даже такой малый нагнал страх на всех турок вплоть до сераля Великого султана». В связи с этим он сообщил им о своем решении «в будущем построить на Азовском море крупный флот – как для того, чтобы сохранить за собой завоеванный им город, так и для того, чтобы закрепиться на Черном море: для этого он собирался привезти мастеровых из Голландии, Англии и Венеции, чтобы как можно скорее завершить столь важное дело». Наконец, он сам составил список дворян, городов и сословий своего государства, а также самых богатых монастырей, чтобы все за свои средства снарядили один или два корабля в зависимости от размера имущества. Никто не дерзнул ослушаться[393]. За дело принялись с таким рвением, что меньше чем за пять лет в Воронеже было построено сорок хороших боевых кораблей, тридцать галер, двести бригантин и большое число галиотов и буеров. Кроме того, на Борисфене было построено четыреста бригантин большего водоизмещения, а на Волге – триста плоскодонных барок[394]. На кораблях были установлены от тридцати до шестидесяти артиллерийских орудий. Среди этих кораблей был один, построенный под руководством самого царя и оснащенный восьмьюдесятью шестью орудиями[395]. Вот как многое успевал делать этот государь в то самое время, когда со всех сторон его осаждали тысячи внутренних трудностей, мятежей и войн с внешними врагами.

После того как Петр отдал все приказы, необходимые для строительства флота, он созвал свой совет и объявил, что принял решение предпринять путешествие в Европу, чтобы исследовать обычаи, законы и образ жизни других наций и взять из них то, что более всего может быть полезно для России[396]. Кроме того, он отобрал значительное число благородных юношей из лучших семей своего государства и повелел им за счет семьи отправиться в путешествие в различные европейские страны, чтобы научиться там лучшим обычаям самых просвещенных народов[397]. Эти нововведения живо задели не вышедших еще из варварства московитов. Никогда прежде никому из них не дозволялось покидать отчизну, за исключением редких посольств. Выезд из России был тогда запрещен московитам под страхом смертной казни. Этот запрет был не только государственным законом: его поддерживал и авторитет религии. Священники, ссылаясь на некоторые места в Писании, запрещавшие израилитам общение с язычниками, внушали россиянам, что поездки в чужие страны могут лишь извратить их нравы и чистоту веры. Цари никогда и не помышляли выезжать за пределы своего государства. Из сказанного легко понять, как мог отнестись к решению Петра тот народ, который оставался по-прежнему в плену предрассудков и суеверий. Нельзя не признать, что желание изменить народные обычаи всегда чревато не только трудностями, но и опасностями. Velle mores mutare populi nec facile, nec tutum est[398] [399]. Люди начали роптать, говоря, что хотят изменить их веру, и обвиняли в этом иностранцев, якобы дававших царю столь гибельные советы. Знать, которой был в тягость данный Петром наказ по постройке кораблей и отправке сыновей в Европу, раздувала ропот простонародья. Недовольные из партии царевны Софьи подливали масло в огонь, надеясь на то, что общее восстание возвратит им кормило правления.

Этого было достаточно для возникновения нового заговора. Во главе его встали три боярина, которые привлекли на свою сторону одного казацкого полковника и четырех стрелецких капитанов[400]. Их план состоял в следующем: поджечь несколько домов, прилегающих к дворцу, – они знали, как быстро появлялся на месте происшествия царь в подобных случаях, лично распоряжаясь тушением огня и следя за тем, чтобы он был погашен как можно скорее и с наименьшим уроном. Заговорщики собирались убить царя в тот самый момент, когда он был занят спасением жизни и имущества своих подданных. После этого Софья должна была переехать из монастыря во дворец, а на главу ее возложили бы царский венец. Стрельцам вернули бы их древнее право охранять дворец, а иностранцы пали бы жертвой общего гнева как те, кто присоветовал царю подобные нововведения. Исполнение этого замысла было назначено на второе февраля. Однако накануне этого дня двое из четырех капитанов, устрашившись участия в подобном злодействе, бросились к ногам Его Величества и рассказали ему во всех подробностях о заговоре, раскрыв все его обстоятельства и разоблачив его зачинщиков. В это время царь Петр был в гостях у г-на Лефорта, своего любимца. Он выслушал этот ужасный рассказ, не выказав ни малейшего смущения. Похвалив рвение доносчиков, он взял с собой самых доверенных людей из числа приближенных и отправился арестовывать участников заговора, среди которых был один из членов его личного совета. Петр велел предать их суду. Под пытками они во всем признались. Суд закончился так быстро, что уже пятого марта все они были казнены на площади тем способом, который был предусмотрен в этом государстве законом об оскорблении государя. Им отрубили сначала правую руку и левую ногу, потом левую руку и правую ногу и наконец голову. Головы их водрузили на столп, возведенный специально для этой цели. Останки казненных валялись некоторое время на площади, где их пожирали псы, а потом были брошены в ров. Казалось, для того, чтобы окончательно избавиться от угрозы других подобных заговоров, нужно устранить царевну Софью, во имя которой многие из них и плелись, – такой совет давали царю и многие его приближенные. Однако здесь царь выказал присущую ему умеренность: будучи убежден, что по крайней мере к последнему заговору Софья не причастна, – а она и в самом деле не могла в нем участвовать, – он не позволил причинить ей никакого вреда и дал ей спокойно доживать остаток жизни в монастыре, где она через шесть лет и умерла своей смертью[401].

Успешно предотвратив таким образом заговор, монарх российский занялся подготовкой к путешествию[402], которого так сильно желал. Царь Иван уже умер в начале предыдущего года[403], оставив после себя только двух дочерей[404]. Петру царица Евдокия родила трех детей, из которых выжил только старший сын, Алексей[405]. Царь расстался с ней еще за несколько лет до того, отправив в монастырь[406], – неизвестно, подозревал ли он ее в неверности, или считал, что она замешана в каком-нибудь заговоре. Таким образом, дома его ничто не удерживало. И вот он решил покинуть свою страну и инкогнито отправиться в чужие земли, скрывая свой монарший сан под обликом подданного. Нельзя не признать, что всякий государь за пределами своей страны оказывается вынужден подчиняться властям тех мест, куда попал. Подобное решение чревато большими опасностями, отчего таковые примеры мы находим в истории крайне редко. Великий Александр ходил походами за границы своего государства в Азию и в Африку, но им руководила лишь алчность к завоеванию новых земель, и в этих своих походах он только и делал, что разрушал чужие царства, вместо того чтобы улучшать жизнь в своей Македонии. Не таков был наш Петр. Он хотел путешествовать как философ, подражая пифагорам, сократам и платонам – путешествовать, чтобы восхитить дозволенным и заслуживающим похвалы путем у чужих народов всё служащее ко благу гражданской жизни и перенести это в свою страну. Благодаря от природы присущей ему проницательности он понял то, о чем писал Аристотель, хотя и не читал написанных им книг: не будет хорошим государем тот, кто никогда не был подданным, – Non contingit eum bonum Principem agere, qui sub Principe non fuit[407]. Петр, провозглашенный царем в возрасте десяти лет[408], стал государем тогда, когда только начал осознавать себя человеком. И вот он добровольно сделался подданным других государей, чтобы выучиться в великих училищах их дворов благородному искусству доброго правления, цель которого – усовершенствование управляемых народов. Он включил в состав посольства трех самых доверенных конфидентов: г-на Лефорта, графа Головина и г-на Возницына [Voscrisestein][409], государственного секретаря. Петр же, скрыв сияние своего царского величия, присоединился к своим послам в качестве их слуги, взяв с собой большое число молодых дворян[410], среди которых своими выдающимися качествами отличался принц Сибирский [Sibrischi][411], потомок древних сибирских царей. Управление империей на время отсутствия царя как будто возлегло на г-на Ромодановского [Romodanoschi][412], который носил в России титул князя-кесаря [Viceczar] и происходил из родовитейшей фамилии. Однако Петр прекрасно понимал тот политический принцип, который предостерегает государей от вверения всей власти над своим государством одному лишь человеку. Princeps nullum virum totius sui dominii faciat custodem[413] [414].

Поэтому Петр назначил еще троих регентов: Льва Нарышкина, своего дядю по матери, князя Голицына и князя Прозоровского [Prosorouschi][415], которым он доверил заботу о своих детях и управление гражданскими делами[416], поручив дела военные генералиссимусу Алексею Шеину. Для того чтобы стрельцы не замыслили какой-нибудь новый заговор, он распределил их по отдельным полкам и отправил охранять рубежи. На страже столицы остались двенадцать тысяч иностранцев[417] под командованием генерала Гордона, шотландца по происхождению, столь же любимого своими солдатами, сколь уважаемого московитами.

Так устроив дела, царь в начале мая 1698 года[418] отправился в путь со своими спутниками: это путешествие он пожелал назвать Великим посольством[419]. Через несколько дней они достигли Риги[420], благородного города в Ливонии, в то время принадлежавшего королю Швеции. Это был первый крупный зарубежный город, который посетило посольство. Невозможно передать, с каким жадным интересом Петр осматривал город, наблюдая за расположением улиц и устройством домов, изучая различные ремесла и организацию труда ремесленников, но прежде всего – фортификационные замыслы. Комендант городской крепости, встревоженный, быть может, не без оснований, имел дерзость запретить Петру это делать под тем предлогом, что подобное любопытство не может быть удовлетворено для приграничных укреплений, особенно если неизвестно, кто таков и откуда происходит любопытствующий. Пусть каждый рассудит, сколь Петр был раздражен подобным обхождением.

Но это было не единственное оскорбление, с которым столкнулось русское посольство в Риге. Между дворами существовало соглашение: в нем говорилось, что если посольство одной из стран проезжает через территорию другой, направляясь ко двору иных государей, то оно должно безвозмездно снабжаться всем необходимым: провизией для людей и фуражом для лошадей, жильем, транспортом – как сухопутным, так и водным[421]. Губернатор Риги[422], который не мог не знать об этом договоре, пренебрег при приеме московитов требованиями простого гостеприимства, которых обыкновенно придерживаются при приеме значительных особ ради высокого сана, которым они облечены. Он не только не встретил посольство лично, но даже не пожелал послать вместо себя кого-нибудь из своих слуг[423]. Хотя он и предоставил послам жилье, но весьма неказистое и расположенное за чертой города. Когда же один дворянин, входивший в состав посольства, отправился к коменданту, чтобы сообщить о своем прибытии и попросить об исполнении тех договоренностей, которые были предусмотрены как издавна существовавшим обычаем, так и взаимными соглашениями по отношению к правителю соседней и дружественной страны, комендант сначала отказался дать ему аудиенцию под предлогом болезни и траура по недавно умершей дочери[424]. В конце концов он пригласил этого дворянина в свою комнату и попросил его поприветствовать посольство от его имени и попросить у послов прощения за то, что не смог лично с ними встретиться из‐за болезни. Он добавил, что прикажет часовым пропускать людей из посольства в город: однако коль скоро город Рига является приграничным, то посещать его дозволяется в количестве не больше шести человек за один раз и только в сопровождении шведов. Поэтому он хотел бы просить членов посольства при посещении города не останавливаться для осмотра крепостных стен и укреплений и не приближаться к ним: в противном случае он будет вынужден запретить им вход в город. То же самое он сообщил послам через посредство офицера, которого послал к ним, чтобы поприветствовать их от своего имени. Когда послы выразили свое удивление тем, что г-н комендант подозревает в дурных намерениях благородных и дружески расположенных людей, каковы те, кто входит в состав посольства, то губернатор дал им понять, что имеет серьезные основания не доверять им и держаться настороже. Он вскоре отдал приказ, чтобы каждого московита, пожелавшего посетить город, сопровождали двое солдат с мушкетами через плечо и чтобы никто из них не пребывал в Риге больше двух часов. Однако дерзости местного гарнизона этим не ограничились. Желая осмотреть голландские корабли, стоявшие на якоре в Рижском порту, царь решил пройти по ведшей туда общественной дороге. Так как дорога эта во многих местах подходила близко к крепостным стенам, то солдаты стали кричать ему, чтобы он повернул обратно, наставляя на него мушкеты. Царь отвечал им, чтобы они показали ему другую дорогу, ведущую в порт, и, так как другой дороги не было, они с неохотой его пропустили, однако на всем протяжении пути его сопровождало большое количество вооруженных солдат. Губернатор высказал недовольство участникам посольства в связи с тем, что кто-то из них намеревается составить чертеж крепости, добавив, что за этим не может не стоять злой умысел, и предупредив, что, если кто-нибудь дерзнет еще раз сделать нечто подобное, то заплатит за эту попытку своей жизнью. Наконец, он не постеснялся выставить перед квартирами, в которых жили участники посольства, многочисленную стражу, чтобы лишить их малейшей возможности попасть в город.

Посольство, крайне недовольное, покинуло Ригу и 28‐го числа того же месяца прибыло в Кёнигсберг[425], столицу Прусского королевства[426]. Там оно было принято с великими почестями по приказу бранденбургского курфюрста, который знал о том, что среди его членов был сам царь. Пробыв в Кёнигсберге до двенадцатого июня[427], послы, в высшей степени удовлетворенные оказанными им почестями, преподнесли курфюрсту драгоценные дары: куньи и соболиные меха, а также несколько отрезов вышитой золотом и серебром парчи. В Гамбурге[428] они пробыли недолго, хотя городские власти сделали всё возможное, чтобы их задержать: они хотели произвести на россиян хорошее впечатление, потому что между их городом и Архангельском велась очень интенсивная торговля. Однако царь хотел поскорее попасть в Голландию, а оттуда в Англию[429], ведь именно эти страны были главной целью его путешествия.

На пути туда царя настигло известие о том, что в Польше был, большинством голосов шляхты, избран королем саксонский курфюрст, Август[430], однако партия принца Конти[431] решительно этому сопротивляется, опираясь на поддержку Франции, заблаговременно направившей в Данциг несколько военных кораблей на помощь этому принцу. Царь Петр, считавший избрание Августа законным и желавший сохранить его на престоле, написал своему послу, которого специально отправил на Сейм, чтобы тот передал королю Августу и сторонникам его партии, что шестьдесят тысяч солдат стоят наготове, чтобы защитить его избрание[432].

Приблизившись к Нидерландам, он отправил в Генеральные штаты Соединенных провинций грамоту, датированную как из Москвы, изъяснив им причины необыкновенного посольства[433]. Тем временем, отсоединившись от свиты посольской и взяв с собой только семь дворянских юношей, царь поспешил на почтовых к Амстердаму, который ему не терпелось увидеть[434]. Насытившись видом уютного торгового города, он переплыл на ботике в близлежащий Саардам [Sardan][435], правя рулем самолично, одетый как голландский моряк. Там он повстречал одного местного рыбака, который прежде работал в Воронеже и теперь окликнул Петра по имени[436]. Царь решил арендовать его дом, но при условии неразглашения истины о его персоне[437]. Тем не менее вокруг этих чужеземцев роились люди, убежденные, что среди них есть лично царь. Вместе с тем к границам приближалось Великое посольство, которое было принято Высокомочными штатами с большой торжественностью – в Амстердаме его встретили богатые фейерверки. Как ни пытался Петр сохранить свое инкогнито, все знали о его присутствии и при любом его появлении вокруг него собиралась толпа любопытных. В Саардаме произошел случай, который мог повлечь за собой нежелательные последствия. Мальчишка, которого Петр слишком сильно оттолкнул, пробираясь сквозь толпу, дерзнул бросить ему в лицо гнилое яблоко. Царь, однако, стерпел эту дерзость совершенно спокойно. Однако бургомистр, т. е. управитель тех мест, узнав о случившемся, издал строгий указ против всех, кто дерзнул бы нанести россиянам малейшее оскорбление. И в самом деле, никаких неприятных случаев более не воспоследовало.

Этот великий государь пожелаться остаться на все время своего путешествия в Саардаме в маленьком домике вышеупомянутого рыбака, который стал благодаря этому столь знаменитым, что вплоть до сегодняшнего дня его показывают иностранцам под названием Ворстенбург [Verstenburg][438], что означает «Государев замок». Высшее свое удовольствие состояло в том, чтобы каждый день посещать судостроительные верфи и, замешавшись в ряды работников, с топором в руке работать под руководством мастеров, дабы во всех деталях изучить устройство корабля. Природа наделила его столь удачливой памятью, что достаточно было один раз назвать ему какое-нибудь слово, чтобы он уже никогда его не забыл. Он взял себе имя «Питер бас» [Pieter bas], т. е. «мастер Петр», и не было для него большего удовольствия, чем слышать, как его называют этим именем. Он приветливо обходился с теми, кто его так называл, и в недовольстве отворачивался от тех, кто именовал его «Высочеством», а тем более «Государем». Кроме того, он часто посещал мастерские, где изготавливались якоря, канаты и паруса: он не упускал случая со всем вниманием рассматривать все колеса и механизмы, входящие в состав маслобоен и лесопилок, а также машин для производства бумаги. В Саардаме Петру так приглянулся моряк по имени Мус [Mus], что он привез его с собой в Россию, сделав его шкипером большого корабля с тем, чтобы пройти под его началом все этапы морской службы, как прежде он прошел под командованием г-на Лефорта все этапы сухопутной[439]. Как в Саардаме, так и в других городах Голландии, и особенно в Амстердаме он стремился познакомиться со всеми людьми, преуспевшими в искусстве или науке.

Двадцать седьмого сентября Великое посольство совершило публичный вход в Гаагу: в нем принял участие и сам царь, также инкогнито. Послы были приняты депутатами Провинций со всеми приличествующими случаю формальностями и с необыкновенной торжественностью. Церемония получилась еще великолепнее, потому что ее кортеж увеличился благодаря тогдашнему конгрессу в Рисвике [Risuich][440]. Полномочные послы императора, Испании, Швеции, Дании и Бранденбурга в помпезной процессии нанесли визит российским посланникам, которые ответили им столь же торжественным посещением. Только послы Франции, раздраженные тем, что царь принял сторону короля Августа против принца Конти в борьбе за польскую корону, решили отомстить, отказавшись явить русским послам то почтение, которое подобало их сану[441]. Посольство оставалось в Гааге до октября[442]. Царь преподнес[443] в подарок Генеральным штатам шестьсот соболей[444], лучше которых в Голландии никогда не видели. Штаты в ответ подарили послам три великолепные кареты[445] и драгоценную золотую цепь каждому из них[446].

В то же время до Его Величества, все так же жившего в Голландии, дошла радостная весть об успехах, которым его войскам удалось добиться в войне с тартарами и турками[447]. Генералиссимус Шеин, объединившись с другими русскими генералами, собрал под стенами Азова армию численностью в восемьдесят тысяч человек – инфантерии и кавалерии[448]. От своих лазутчиков он получил известие о том, что тартары вместе с турками, считая, что превосходят противника числом[449], приближаются с целью завязать жестокую битву. И в самом деле: султан-калга, старший сын хана, появился на поле боя тридцатого июля[450] с мощнейшей армией. Шеин, едва завидев врага, поспешил ему навстречу: неприятель храбро встретил первый натиск, однако, когда бой усилился, вынужден был бежать в таком беспорядке, что часть тартар утонула при переправе через реку, другая часть взята в плен, не считая большого числа израненных и порубленных[451]. Битва продолжалась десять часов, потери россиян в ней были совершенно незначительны.

Этой победе предшествовал успех на море. Тартары, надеясь застать врасплох город Азов, привели под его стены большое число галиотов и хорошо вооруженных сайки, однако вскоре были вынуждены отступить благодаря бдительности российского губернатора[452], который, срочно оснастив вооружением все корабли, находившиеся вблизи крепости, обратил тартарский флот в бегство, захватил несколько кораблей и несколько потопив[453]. Царь, получив эти радостные известия, продолжал оставаться в Амстердаме вплоть до середины января[454]: тогда, поднявшись вместе со всеми участниками Великого посольства на борт корабля[455], специально присланного для этой цели королем Англии, он переехал в Лондон, где оставался до конца апреля[456]. Там он провел переговоры о различных вопросах с королем Вильгельмом[457], к которому он всегда питал глубокое уважение. В Лондоне он закончил упражнения в кораблестроительстве и в различных морских материях, в которых стал совершенным мастером. Невозможно описать его радость при лицезрении морского сражения, которое было для него устроено в Портсмуте по воле короля Вильгельма[458]. Стоило бы быть рядом с ним в те моменты, когда в его глазах и жестах отражается происходящее в душе при виде столь многочисленного флота и разнообразных маневров, которые в превосходном порядке проделывали корабли. Он повторял, что «считает чин английского адмирала счастливее, чем царя России»[459]. Все оставшееся время своего пребывания в Лондоне он посвятил посещению мастерских, как это делал и в Голландии, внимательно высматривая образцы различных полезных изобретений, которые можно было бы потом воспроизвести в своей стране. Он также привлек к себе на службу различных профессионалов, которых, посадив на прекрасный фрегат, подаренный ему королем Вильгельмом[460], отправил в Архангельск.

Возвратившись из Лондона в Амстердам, Петр со своими спутниками вскоре отправился в Вену. Однако перед отправлением он решил развлечься денек в плавании между Амстердамом и Нарденом [Naerden]. Корабль выплыл в открытое море при сильном ветре, и моряки, забоявшись, открыто заявили, что они в большой опасности. На что Петр их подбодрил, заявив, «когда это было видано или слышано, чтобы монарх погиб в волнах»?[461]. Часть московитских дворян последовала за своим государем в его путешествии инкогнито через Германию[462], другая часть отправилась в Италию[463] под предводительством генерала Бориса Шереметева[464], отличавшегося немалой мудростью и сообразительностью. Венецианский Сенат воздал оному генералу все почести, которые приличествуют послам коронованных особ, хотя тот послом и не был. С восхищением осмотрев все достопримечательности прекрасного города Венеции, эта группа благородных московитов прибыла в Рим[465], где Иннокентий XII[466] принял их со всей возможной теплотой и любезностью. Узнав, что гости с жадным любопытством разыскивают памятники древности, Папа подарил им несколько частей античных статуй, не считая большого числа Agnus Dei[467][468] и реликвариев – эти подарки понтифики часто делали своим гостям. Из Рима они переехали в Неаполь, а оттуда на Мальту: там Великий магистр принял их со всеми почестями – на банкете по случаю Троицына дня он, посадив генерала Шереметева во главе всех рыцарей Ордена, вручил ему великий крест Ордена, инкрустированный алмазами. Таким образом, он стал первым из московитов, допущенным в этот Орден, славный не менее своей доблестью, чем благочестием[469].

16 июня царь прибыл в Вену[470], и на первой аудиенции, которая была ему дана императором, сообщил ему о недавно полученных им известиях о том, что султан начал переговоры о мире[471]. Монархи заверили друг друга в том, что будут до последнего поддерживать друг друга в борьбе против турок и не заключать мира без взаимного согласия. Во время этого визита после первых комплиментов император надел шляпу, призвав и царя сделать то же самое. Когда тот отказался, сославшись на свое инкогнито, император решил оставаться с непокрытой головой на протяжении всей беседы. 6 июля граф Штаремберг [Staremberg][472], президент военного совета, устроил роскошный праздник для Великого посольства, на котором присутствовали все придворные дамы и кавалеры[473]. Три дня спустя, в день праздника св. апостола Петра по старому стилю, имя которого носил царь, московиты устроили в своем дворце еще один праздник, который император пожелал сделать еще великолепнее, отправив на него своих музыкантов и устроив фейерверки. Царь не упустил возможности посетить самые важные достопримечательности столицы Римской империи: Оружейную палату, библиотеки и картинные галереи и другое. 21‐го числа император устроил для своих гостей большой праздник во дворце Фаворита с фейерверками и залпами из всех орудий[474]. 29‐го числа Великое посольство имело прощальную аудиенцию[475]. Пятьдесят человек, облаченных в черный бархат, несли подарки, предназначенные для императора: это были драгоценные меха горностаев и соболей, а также золоченую и посеребренную парчу, не считая великолепных инкрустаций из драгоценных камней.

После этой церемонии царь собирался отправиться в Италию, и Венецианский Сенат готовился устроить ему прием, подобающий столь могущественному монарху, союз с которым мог быть во всех отношениях полезен. Папа также сделал пышные приготовления, надеясь привлечь в лоно Римской Церкви единственного государя, остававшегося верным Греческой Церкви[476]. Однако, когда царь уже собирался садиться на коня[477], чтобы отправиться в Италию, тревожные вести из его государства заставили его изменить решение и поспешить в Москву. Отъезд государя из собственной страны всегда чреват большими опасностями. Разумеется, что касается народов, через земли которых Петру угодно было проехать, то ими он имел все основания быть доволен, если только не считать дерзости и грубости губернатора Риги[478]. Однако у него были причины опасаться собственных подданных. Еще афинский ритор некогда сказал, что отсутствие государя в его государстве может подстегнуть недовольных к мятежам: Per absentiam Principis, si qui novis rebus student, aliquid moliri solent[479]. В России злонамеренные люди воспользовались возможностью, чтобы превратно истолковать те действия царя, единственной целью которых было облагородить и осчастливить его страну. Невежественные церковники не преминули поощрить сеятелей раздора, внушая народу, что «поступки царя могут привести лишь к ущербу их религии». Стрельцы роптали, что царь упразднил их привилегии. Эти повсеместно звучавшие мятежные настроения придали смелости недовольным воспользоваться тем, что царь далеко, чтобы окончательно отрешить его от престола и не позволить ему вернуться на родину, а еще лучше – подстроить ему на обратном пути засаду и убить. Множество дворян и духовных лиц присоединилось к этому чудовищному заговору, претворение которого в жизнь должно было начаться с убийства всех иностранцев и закончиться возвращением царевны Софьи из монастыря и возведением ее на престол, который должен был быть объявлен вакантным. На границе с Литвой находилось в это время около десяти тысяч стрельцов вместе с офицерами[480]. Они, подстегиваемые и воодушевляемые заговорщиками, под предлогом неуплаты им жалованья за долгое время[481], оставили свои квартиры и выдвинулись к столице. Московское правительство, узнав об этом мятежном выступлении, решило направить к бунтовщикам нескольких уважаемых знатных лиц, чтобы кроткими увещаниями убедить стрельцов вспомнить о долге и вернуться на квартиры. Более того, по зрелом размышлении, ради устранения любых поводов для жалоб, правительство послало стрельцам столько денег, что их хватило не только для оплаты долга, но и на полгода вперед. Бравые стрельцы деньги взяли, но решили продолжить свой поход под предлогом, что они хотят встретиться со своими друзьями и родственниками, которых уже давно не видели, и, кроме того, узнать, что сталось с их царем – умер ли он уже или еще жив. Чтобы воспрепятствовать бунтовщикам двигаться дальше, правительство приказало генералу Гордону преградить им путь со своими войсками, состоящими из ветеранов числом около восемнадцати тысяч[482] под командованием сплошь иностранных офицеров. Генерал встретил стрелецкие полки за сорок миль от Москвы, и, так как его войска добровольно сопровождало множество дворян, желавших явить доказательство своего рвения, он отправил самых надежных из них к предводителям мятежников, чтобы заверить их, что все их требования будут исполнены, лишь бы только они вернулись к исполнению своих обязанностей[483]. Это еще больше придало смелости стрельцам: они ответили, что твердо решили дойти до Москвы и готовы помериться силами с генералом, если тот попытается им помешать. После такого дерзкого и мятежного ответа генерал Гордон, желая только напугать стрельцов, приказал сделать несколько выстрелов из пушек поверх их голов[484]. Священники, находившиеся в рядах бунтовщиков, увидев, что ядра не причинили никому никакого вреда, объявили это чудом св. Николая, который, как покровитель московитов, не позволил, чтобы орудия иностранцев, лютеран и еретиков, причинили вред им, чадам Вселенской Православной Церкви[485]. Воодушевленные этими словами, мятежники яростно атаковали лагерь генерала. Завязалась жестокая схватка, продолжавшаяся до тех пор, пока стрельцы не осознали, что пушки и ружья лютеран все-таки поражают свои цели и что около четырех тысяч[486] их уже пало в битве. Тогда они все в полном составе сдались, за исключением нескольких, обратившихся в бегство. Генерал тотчас же приказал, по примеру древних римлян, казнить каждого десятого мятежника, а остальных отправить в Москву[487]. Там главарей подвергли пытке, и они выдали своих приспешников и зачинщиков заговора: основная их часть была арестована и посажена в тюрьму. Они были преданы суду, но исполнение судебных решений было отложено до прибытия царя, которому срочно было сообщено о случившемся.

Произошедшее заставило царя отказаться от удовольствия посетить прекраснейший край Европы. Благодаря глубине героического своего ума Петр уразумел, что в гражданских неурядицах нельзя терять времени: Nihil in discordiis civilibus festinatione tutius, ubi facto magis, quam consulto opus est[488] [489]. Оставив в Вене г-на Возницына в качестве полномочного представителя[490] в Карловицком конгрессе [Congresso di Carlowitz][491], Петр с остальными своими спутниками[492] пустился в обратный путь в свое отечество: он прибыл туда так скоро[493] и в такой строгой тайне, что в Москве его увидели раньше, чем услышали о его прибытии. Первым делом он наградил солдат, сражавшихся с мятежниками[494]. На следующий день он повелел привести к себе предводителей заговора и, самолично рассмотрев их дела, утвердил уже вынесенный им приговор[495]. Одним отрубили головы, других колесовали[496]; немалое число стрельцов похоронили заживо[497]. Две тысячи стрельцов обезглавили[498], и головы их были выставлены на городских стенах, их дома сровняли с землей, а самое имя стрелецкое навсегда запрещено во всей Российской империи. Те из стрельцов, чья вина была менее значительна[499], были сосланы в Сибирь, в Астрахань и Азов с женами и детьми. Святость духовного сана не избавила от наказания тех служителей Церкви, кто участвовал в заговоре. Тогда в Москве было колесовано и обезглавлено не только немалое число священников и монахов, но и несколько игуменов и епископов[500]. Г-н Перри добавляет, что царь тогда «приказал посадить на кол самого Патриарха России»[501]. Однако этот англичанин заблуждается в этом своем суждении, как и во многих других. Патриарх Московский был в то время глубоким стариком, к которому царь Петр питал глубокое почтение. Его звали Адриан, и он умер своей смертью в 1702 году[502], о чем свидетельствуют хроники московитов – сам же г-н Перри упоминает об этом в своем сообщении на странице 350[503]. Чистая правда, что царь, занятый в то время войной с королем Швеции, приказал отложить избрание нового патриарха, а потом и вовсе упразднил этот сан в своем государстве, но неверно, что «он сам объявил себя главой и правителем своей Церкви», как рассказывает нам г-н Перри: царь оставил попечение о делах Церкви ее иерархам, которые, однако, все признавали власть над собой своего государя в делах мирских. Ведь Восточная Церковь никогда не признавала, что духовные лица не подлежат юрисдикции светского государя: напротив, как низшее духовенство, так и все епископы и даже Патриархи неизменно видели в нем своего покровителя и защитника – как их самих, так и церковного имущества.

Не будет неуместным кратко рассказать о том, как было учреждено в Московии патриаршество. В России, несмотря на ее огромные размеры, всегда было совсем немного иерархов: во всей стране насчитывалось не больше тридцати епископов, архиепископов и митрополитов. Среди них первенствовала Киевская митрополия – до 1589 года, когда Патриарх Константинопольский Иеремия, будучи в Москве, по просьбе царя Федора Ивановича издал грамоту, согласно которой «столичный град сего царства должен отныне стать патриаршей кафедрой и что архиепископ сего града должен отныне носить титул патриарха и будет поминаться вслед за Патриархом Иерусалимским». Первого носителя этого сана звали Иовом [Giab][504], а десятого, ставшего также последним, Адрианом, о чем подробнее можно прочитать у Хрисанфа, иерусалимского Патриарха[505], в трактате «De officiis Sanctae Christi Ecclesiae»[506] на 73‐й странице валашского издания. К фигуре Патриарха московиты питали такое почтение, что во время некоторых обрядов сами цари не считали ниже своего достоинства держать ему стремя, когда тот садился в седло. Петр Великий счел политически целесообразным упразднить патриарший сан, который его предшественники так стремились учредить в своей столице. Однако позднее он повелел создать в Петербурге некое подобие Римской курии [Sant’Offizio], в Московии именуемое Синодом и состоящее из двенадцати прелатов, самых просвещенных во всем государстве, которое ведает всеми вопросами религии. Я счел целесообразным сделать это маленькое отступление из‐за г-на Перри, который, будучи плохо осведомлен об этом предмете, пускается в тысячу глупостей и среди прочего распространяется о том, что «Патриарх Константинопольский (которого этот автор по ошибке называет Иеронимом [Gerolimo[507]] вместо Иеремии [Geremia]) отказался от своего патриаршего сана в пользу Московской митрополии, который благодаря этой уступке сделался верховным пастырем и главой Греческой Церкви»[508]. Оставив в стороне бредни этого английского инженера, возвратимся к нашему предмету.

Расправившись с такой суровостью (необходимой в стране, которая до сих пор не избавилась от врожденной дикости) с врагами своего правления, царь устранил основные препятствия на пути задуманных им преобразований, для которых он собирал материал во время своих путешествий. Прежде всего, он ввел во всей армии военную дисциплину по немецкому образцу и облачил всех солдат в униформу: некоторое различие в цвете формы соблюдалось только на парадах. Затем он повелел составить именную роспись всех дворян своего государства, владевших значительным состоянием и не состоявших на службе. Часть из этих людей он обязал присоединиться к армии в качестве добровольцев, других отправил исполнять различные обязанности на флот. Сам же царь, поспешив в Воронеж, к своему большому удовлетворению увидел, что строительство кораблей и галер идет полным ходом. Он вновь приказал работать как можно тщательнее и быстрее.

Возвратившись в Москву, Петр позаботился о том, чтобы привести в порядок внутренние дела. Проводить реформы в этой области было весьма нелегко, потому что все таможни и предприятия, приносившие доход, находились в руках дворян, которые, хотя и назывались обыкновенно «рабами царя», отнюдь не были столь склонны к повиновению: царям приходилось проявлять большую осторожность и искусство в обращении с ними. Существовал обычай, согласно которому вельможи высшего ранга имели в провинциях такую власть, каковой обладал сам царь надо всем государством. Они обладали властью как над жизнью, так и над имуществом своих подданных: не подчиняясь никаким законам, кроме собственного произвола, они мало заботились об отправлении правосудия, и народ обыкновенно страдал от угнетения. Каждый из этих синьоров назначал в провинции, верховным правителем которой он был, еще одного, вторичного, правителя с титулом воеводы [Voivoda][509]. У главного правителя в Москве была канцелярия, ведавшая делами его провинции[510], а у воеводы была еще одна, находившаяся в самой управляемой им области, в которой вершился суд как по гражданским, так и по уголовным делам, а также по финансовым вопросам. Провинциальная палата была обязана докладывать в Москву обо всем происходящем в провинции, однако местные чиновники прекрасно умели делать это в той форме, которая была им удобна, а губернаторы в основном заботились не о том, чтобы как следует разбираться в делах, а о том, чтобы вытянуть деньги из воевод. Последние не получали за свою службу жалованья: наоборот, они нередко платили тысячи скудо[511], чтобы получить свою должность. Хотя на эту должность они назначались не более чем на три года, даже за это время они успевали здорово обогатиться. Легко себе представить, как должен был страдать народ под таким управлением. Дабы найти подходящее средство против столь большой напасти, царь Петр установил во всем государстве форму правления, сходную с той, которую мог наблюдать в хорошо управляемых государствах: он взял на себя назначение как губернаторов, так и их заместителей. И тех и других он полностью лишил контроля над финансами и для этой цели создал Камер-коллегию [Camera di Finanze][512], на которую были возложены функции собирания налогов и контроля отчетности, представляемой сборщиками. Таким образом, налоги были направлены в государственную казну, и народ был избавлен от множества притеснений[513].

Петр добился значительного увеличения общественного благосостояния, обложив налогами все монастыри государства сообразно размеру их имущества. Одновременно всем настоятелям монастырей был разослан строгий приказ, в соответствии с которым в дальнейшем к принятию монашеского сана могли допускаться только лица, достигшие возраста пятидесяти лет. Эта реформа имела две цели. Во-первых, благодаря ней в распоряжение государства поступило множество молодых людей, которые далеко не всегда принимают постриг ради служения Богу. Во-вторых, благодаря уменьшению численности братий во владение царя перешла бóльшая часть монастырских доходов: монастырям осталось лишь самое необходимое для поддержания существования немногочисленных монахов[514].

После этих преобразований, касавшихся управления государством, Петр решил изменить также внешний вид своих подданных и платье, которое они носили. Ему казалось, что с теми принципами цивилизованности и вежества, которые он хотел принести в свою страну, не согласуется ношение бороды, которую московиты всех сословий носили и о которой тщательно заботились, подобно тому как это еще и до сих пор делают все восточные народы. Поэтому он приказал дворянам, купцам и мастеровым людям сбрить бороды под угрозой штрафа, составляющего полную сумму годовой подати[515]. Невозможно передать, какое смятение породило в душах этих людей новое повеление, которые многие сочли чудовищным злодеянием, грозящим уничтожением религии, – и это несмотря на то, что Петр предусмотрительно отметил в своем указе, что духовным лицам будет позволено сохранить бороду: как для того, чтобы отличаться от мирян, так и для того, чтобы служители Церкви могли сохранить тот солидный вид, который придавала им борода. Среди московитов нашлись и такие, что, сбрив бороду из послушания царю, сохранили ее как ценную реликвию, которую завещали положить вместе с собой в гроб, словно боясь, что без нее их не пустят в Царствие Небесное. Затем он издал специальный указ для дворян и всех, занимающих какую-либо должность при дворе, а также их жен, в котором им предписывалось одеваться на французский манер, и добавил к этому распоряжение впредь приглашать женщин наравне с мужчинами на свадебные торжества, пиры, балы и праздники, тем самым отказавшись от бытовавшего в России, как и во всех других восточных странах, обыкновения скрывать женщин от глаз мужчин. Ведь прежде браки обыкновенно заключались одними лишь родителями, а будущие супруги друг друга даже не видели: царь же приказал, чтобы отныне жениху дозволялось познакомиться с невестой как минимум за месяц до заключения брака.

Оставалось устранить тот беспорядок, который был связан с челядью знатных людей. Ни один боярин не выходил из дома без сопровождения большой свиты из слуг, облаченных в одежды различных цветов, следовавших за ним медленной поступью. Чтобы исправить этот дурной обычай, царь не стал издавать никакого специального приказа: он предпочел воспитать людей собственным примером – средством более эффективным, чем любой закон. Он начал появляться на улице в сопровождении всего лишь двух или трех денщиков, всегда быстрым шагом. Этого было достаточно, чтобы все последовали примеру своего государя: Haec conditio Principum est, ut quidquid faciant, praecipere videantur[516]. Бояре избавились от лишних слуг, и царю удалось привлечь в свою армию значительную часть этих людей, которые прежде праздно проводили время в частных домах.

Эти перемены были проведены не сразу и совсем не так легко, как об этом рассказывают. Хотя московиты и называли себя рабами своего государя, они были также, как и большинство людей, скорее рабами своих обычаев и предрассудков. Поэтому понадобился весь героический пыл Петра Великого, чтобы претворить в жизнь подобные реформы.

Нельзя обойти здесь молчанием то, что сделал этот великий государь для того, чтобы показать, какой почет он оказывает тем подданным, которые подобающим образом служат его двору. Пока Петр был в Воронеже, куда он отправился, чтобы, как мы уже сказали выше, чтобы лично проследить за строительством кораблей, в Москве 12 марта 1699 года в возрасте сорока шести лет умер г-н Лефорт[517]. Получив это известие, Петр тотчас оставил все дела и отправился в обратный путь в Москву с такой поспешностью, что за пятьдесят четыре часа преодолел немногим меньше трехсот миль[518], и почтил своим присутствием погребение своего заслуженного министра, обустроив эту церемонию со всей возможной торжественностью[519]. Так как после его смерти должность великого адмирала, которую царь ему пожаловал прежде, чем поставить во главе Великого посольства, оказалась вакантной, Петр назначил на нее генерала Головина, еще одного участника посольства, в то время как господин Возницын, третий их коллега, находился в то время в Карловицах, где в предыдущем, 1698 году был заключен договор о двухлетнем перемирии с Портой[520], которое сделало возможным установить полный мир. В следующем, 1699 году при посредничестве короля Вильгельма, одновременно носившего сан английского суверена и статхаудера Голландии, между Россией и Портой был заключен мир на тридцать лет. По его условиям под полную власть царя переходил Азов и другие места, покоренные им на морских берегах.

Конец второй книги

## КНИГА ТРЕТЬЯ

Царь начинает войну со Швецией и осаждает Нарву. Шведы наносят московитам поражение под Нарвой. Переговоры царя с королем Августом в Бирже. Царь отправляет посольство к королю Датскому и еще одно – в Республику Польскую. Пожар в Москве. Московиты разбивают шведов под Псковом: еще один отряд шведов разбит на реке Эмбах [521] . Нотебург [522] и окрестные города взяты московитами. Триумфальный вход царя в Москву. В ходе следующей кампании царь завоевывает Ингрию [523] и закладывает Петербург. Он осаждает город Дерпт и берет его, а также занимает Нарву. Еще одна блестящая победа московитов над шведами. Войска царя в Литве завоевывают это герцогство. Реншильд наносит поражение Шуленбургу. Король Август отказывается от польской короны из страха перед Карлом, королем Швеции. Московиты наносят поражение еще одному шведскому корпусу под Калишем. Царь отправляет посла к папе с польскими делами. Ассамблея во Львове. Еще одна в Люблине. Обе ассамблеи распускаются из‐за разорения, учиненного войсками царя в польских землях.

Победы, одержанные царем над Оттоманской империей, но еще более преобразования и реформы, проведенные им в империи собственной, стяжали ему при всех европейских дворах такое почтение, что все единодушно согласились именовать его Великим[524]. Этот славный завоеватель и законодатель был наделен слишком живым духом, чтобы мог удержаться от свершения великих дел. Ему казались слишком узкими пределы в действительности весьма обширного его государства, он и стал неустанно искать способы их расширить. Так как на востоке он уже добился этой цели, присоединив к своим владениям важный город Азов и прилегающие к нему части побережья, то теперь он решил двинуться на запад. Изучая историю своей нации, Петр обнаружил, что Ингрия и Ливония[525], некогда принадлежавшие России[526], были силой присоединены к Швеции королем Густавом[527]. Этого было достаточно, чтобы зародить в его сердце желание, а в душе решимость отвоевать эти две области, тем более что он считал обладание ими абсолютно необходимым для осуществления своего плана построить на Балтике какой-нибудь порт[528] и держать в нем большое число кораблей, как торговых, так и военных. Удобной возможностью добиться этой цели стала для него война, разгоревшаяся между Швецией и королями Дании и Польши. У Петра с обоими этими монархами были заключены договоры о дружбе и союзе. Поэтому он решил объявить о своей поддержке союзников в борьбе с королем Швеции. В то время Швецией правил Карл XII, славный своими победами не менее, чем неудачами[529]. Империи обыкновенно основываются не только силой доводов, сколько силой оружия: Imperia magis armis, quam jure constituuntur[530]. Войны же обыкновенно происходят из желания господства: Bellorum causa dominandi libido[531]. Именно поэтому среди правителей существует обычай скрывать эту свою врожденную страсть, и они публикуют разного рода манифесты, где приводят различные основания, побудившие их взяться за оружие. Царь, желая и в этом подражать обычаям других европейских дворов, опубликовал целый ряд манифестов, в которых изложил мотивы, заставившие его объявить войну королю Швеции.

Мотивы эти сводились главным образом к следующему: «1) царь был другом и союзником Дании и короля Августа, и он не мог оставить без отмщения обиды, причиненные им королем Швеции; 2) Швеция покусилась посредством различных ухищрений нанести вред России, несмотря на мирный союз между двумя монархиями; 3) российский посол на обратном пути из Турции был ограблен ливонскими поселянами, подданными Швеции; 4) шведы учинили множество обид московскому почтмейстеру и московским купцам; 5) царь сердился, что с ним неподобающим образом обошлись в Риге, когда он за три года до того проезжал через этот город со своим Великим посольством: дворяне из его свиты содержались словно пленники, им не позволялось выйти из дома». Что касается этого последнего пункта, то царь представил свои протесты на дурное обхождение сразу же после возвращения из этого путешествия шведским послам, которые пребывали в то время в Москве. Король Швеции нимало не позаботился о том, чтобы оправдаться в этом вопросе[532], и царь решил передать его на суд Генеральных штатов Соединенных провинций, которые взялись было изыскать способ удовлетворить его просьбу, не вызвав при этом гнева короля Швеции. Дело вроде уже налаживалось, когда стало известно, что царь, поддавшись на уговоры и королей Польши и Дании, объявил об их поддержке против Швеции и приказал своему послу в Стокгольме сделать краткое представление королю Швеции о мотивах, которые побудили его разорвать с ним отношения и немедленно покинуть этот двор[533]. Об этом своем решении он пожелал известить и европейские дворы.

В то время Карлу, королю Швеции, было восемнадцать лет, но он весь был как огонь и пламень. Увидев, что ему со всех сторон грозит опасность, он, нимало не испугавшись, решил лично возглавить борьбу со своими недругами, оставив в Стокгольме Регентский совет для управления государством. Под его началом было значительное количество войск, но, будучи рассредоточенными по разным местам, они не могли дать более двадцати тысяч солдат, правда, самых отборных из числа ветеранов. Шведы полагали, что московиты направят войска в Ригу для помощи королю Августу, который уже пытался осаждать этот город[534], однако они узнали, что царь во главе большого войска появился под Нарвой, наиболее укрепленным городом в Ливонии[535]. В Нарве критически не хватало солдат, а полковник Горн [Orno][536], который командовал гарнизоном, имел в своем распоряжении не более двух тысяч людей, включая кавалерию. Вместе с тем в крепости было достаточно амуниции и продовольствия.

Следует признать, что послы Великобритании[537] и Голландии неоднократно пытались отговорить царя Петра от этого предприятия[538]. Однако им ничего не удалось добиться. Напротив: царь, преисполнившись пыла, извлек из ножен саблю и поклялся «не вкладывать ее обратно до тех пор, пока не отомстит за королей Дании и Польши, своих союзников», добавив к этому, что «если две эти державы, от имени которых говорили послы, решили вмешаться в его дела, то он прекратит с ними все торговые отношения и конфискует все имущество подданных этих держав в своих владениях». Эта угроза заставила обоих послов умолкнуть, ведь они знали, что размер этого имущества достигает более семидесяти миллионов скудо. Преисполненный твердости духа, Петр выступил в поход и 4 октября 1700 года[539] появился под Нарвой во главе армии из ста тысяч московитов[540], не обученных, однако, воинской дисциплине, за исключением гвардии, числом в двенадцать тысяч отборных солдат[541]. Разбив лагерь и укрепив его возведенными по всем правилам валами, царь пожелал лично осмотреть город и, увидев, что укрепления его не в слишком хорошем состоянии[542], стал не без оснований тешить себя надеждой, что сможет за несколько дней захватить его. Однако он совершил ошибку, решив начать осаду с Ивангорода [Juanogrod][543], соседней крепости, которую некогда построили россияне[544], чтобы сделать его опорным пунктом для захвата Нарвы. Комендант этой крепости, хотя под началом его и было всего триста человек гарнизона, защищался так храбро, что дал возможность королю Швеции своевременно подоспеть на помощь Нарве[545].

Пока этот юный монарх спешил на помощь осажденным, московиты понесли потерю, внесшую смятение в их ряды. Жители Дерпта, узнав, что конвой московитов, вышедший из Пскова, должен проехать близ Чудского озера [Lago Peipo], засели в засаду и внезапно их атаковали. Помимо денег и провизии, которые они там нашли, им удалось захватить штандарт этой провинции, бывший одной из главных регалий российского войска[546]. Этот успех столько внес смятения в ряды московитов, сколько укрепил мужество шведов: последние приняли его за доброе предзнаменование, первые же – за несчастливое и предвещающее непредвиденный провал. В то же время в лагере московитов распространился ложный слух, что пятьдесят тысяч человек, набранных в шведской Лапонии, уже готовятся напасть на Архангельск. Слух этот привел Петра в такое волнение, что он тотчас оставил армию и отправился лично организовывать оборону угрожаемой области[547]. Он справедливо рассудил, что государь не должен вести войну за пределами своего государства, если он не обеспечил безопасности собственным владениям. Qui foris bellum gesturus est operam det, ut domi omnia in tuto sint collocate[548]. Царю было чрезвычайно досадно покидать свое войско, ведь он надеялся вскоре помериться силами с Карлом в решающей битве. Он поручил командование армией генералу Шереметеву, приказав ему прежде всего сжечь склады, которые шведы устроили близ Веземберга [Vesemberga][549]. Генерал с отрядом из шести тысяч всадников[550] попытался исполнить приказ царя, но увидел, что склады надежно охраняются, и решил вернуться в лагерь, не вступая с бой со шведами[551]. На обратном пути он разорил всю округу Веземберга вплоть до осажденного города, так что шведская армия не могла найти ни фуража, ни крестьян, которых Шереметев забрал с собою. Эти меры замедлили продвижение шведов, и русские могли бы захватить Нарву, если бы у них было больше опыта.

К концу ноября[552] король Карл появился в виду московитов, которые превосходили его войско в добрых четыре раза, но он, прекрасно спланировав атаку, провел ее с такой яростью, что московиты, которым их многочисленность скорее мешала, чем помогала, были смяты, преисполнившись страха и смятения. Генералы не могли ни вернуть их на позиции, ни остановить их бегство, начавшее принимать повальный характер. Под толпой беглецов рухнул мост, значительная их часть утонула, и генералам осталось только положиться на милость победителя, который захватил на поле боя огромное количество бронзовых пушек и армейскую казну в полном составе. Так королю Карлу с двадцатью тысячами солдат удалось в первом же бою наголову разбить армию из восьмидесяти тысяч россиян[553]. Урон составлял тридцать тысяч: часть солдат погибла в общей свалке, часть утонула в ледяных водах реки, а остальные попали в плен[554]. Хотя Карл, то ли из великодушия, то ли из стремления сэкономить припасы, или не желая, из политических соображений, держать при себе такое множество врагов, которые числом своим значительно превосходили его собственную армию, распустил всю эту злосчастную братию по домам, предварительно обязав их в его присутствии сдать оружие. В плену он оставил только высших офицеров, которые, однако, вскоре были освобождены за выкуп[555].

На следующий день город Нарва, который иначе не продержался бы и двух дней, с ликованием встречал своего государя и освободителя[556]. Шведские войска, сопроводившие пленных россиян до границ, добавили к этой победе захват форта Питскур [Pitscur][557], крепости, отличавшейся выгодным местоположением и обороняемой гарнизоном в пять тысяч человек. Отряд шведского генерала насчитывал не более двух тысяч восьмисот человек. Несмотря на это, ему без труда удалось взять приступом эту крепость и проложить себе дорогу мечом, хотя он и потерял при этом бóльшую часть своих людей. Эта новая победа позволила королю Швеции развить успех[558], и он стал готовиться к тому, чтобы в самом начале следующего года начать военную кампанию на территории России и одновременно вытеснить из Ливонии короля Августа.

Царь в это время возвращался из Архангельска, уяснив, что вторжение шведов из Лапонии оказалось чистым вымыслом, и вел с собой подкрепление из сорока тысяч человек: тогда-то он и получил известие о поражении под Нарвой[559]. Сочтя неразумным рисковать и ввязываться со столь малым числом солдат в бой с неприятелем, который, к тому же, был воодушевлен недавней победой, одержанной над еще более многочисленной армией, он решил отступить в Москву на зимние квартиры, чтобы наилучшим образом подготовиться к следующей кампании. В Москве народ, совершенно ничего не смысливший в военных делах, не мог понять, как король Швеции с таким небольшим войском мог разбить их собственную армию, гораздо более многочисленную. Клирики, столь же невежественные, как их паства, посчитали, что истинной причиной этого события было колдовство шведов, поэтому они возбуждали народ усердными молитвами просить о заступничестве прославленного епископа Мирликийского св. Николая, чтобы он, как главный покровитель России, защитил их от ярости этих колдунов. Царь, чей ум был более свободным от предрассудков и просвещенным, приписал это событие его подлинной причине, а именно неопытности своих солдат в военном искусстве, и нашел для себя утешение в том глубокомысленном изречении, которое впоследствии оказалось подлинным пророчеством. «Шведы, – сказал он, – некоторое время будут нас бить, но в конце концов благодаря полученным урокам мы научимся побивать их сами». И в самом деле: нет лучшей возможности изучить военное дело, т. е. искусство побеждать врагов, чем постоянно с этими врагами воевать. Militaris disciplina non tam ex libris, quam ex acie discitur[560].

Победа шведов причинила немалую скорбь Августу, королю Польши, который, видя, что поляки проигрывают основную борьбу королю Швеции, своему заклятому врагу, понимал, как необходима ему помощь царя. Поэтому, направив ему письмо с описанием сложившегося положения дел, он предложил ему различные способы хорошо обучить его войско. Царь, страстно желавший узнать всё, что могло поспособствовать улучшению боевых качеств его армии, решил воспользоваться советами своего союзника и выбрал маленький город Бирзен [Birzen][561] на границе с Литвой для переговоров с королем Августом. Оба монарха направились туда безо всякой помпы и провели там вместе пятнадцать дней[562], отказавшись от любых церемоний, которые только тешат тщеславие. Царь охотно выслушал из уст короля Августа, монарха, имевшего обширнейший опыт в военном деле, различные советы для создания в его стране дисциплинированной армии. Они договорились о взаимопомощи в отторжении от короля Швеции его владений на этом берегу Балтийского моря – как в Польше, так и в Германии. Предприняв необходимые для этого меры, царь направился обратно во Псков, а Август вернулся в Варшаву[563].

Король Швеции, узнав о переговорах в Бирзене, решил гнать короля Августа до смерти. Он знал, что его враги, воодушевляемые кардиналом-примасом, ждали лишь повода, чтобы осуществить задуманное и сместить короля с престола. Случай не замедлил представиться: под предлогом переговоров с королем Швеции они открыли Карлу путь вглубь Польши и сумели обезоружить Августа, заставив его вернуть войска в Саксонию. Карл не преминул воспользоваться этими событиями, одновременно предпринимая усилия ради союза с другими державами против царя и Августа. Ему уже удалось заручиться поддержкой Франции. 13 января 1701 года он написал письмо Генеральным штатам Соединенных провинций с просьбой оказать ему помощь в войне с царем, похваляясь победой, одержанной над московитами, и выставляя ее актом божественного правосудия. Однако, когда об этом узнал русский посол, находившийся в Гааге[564], он тотчас опубликовал сообщение о Нарвской битве, заметно отличавшееся от версии, изложенной шведами. Кроме того, он представил Штатам меморандум и письмо к ним от царя, его государя. Генеральные штаты, весьма предусмотрительно избегавшие разрыва отношений с теми державами, с которыми они вели активную торговлю, ответили, что «они с величайшей готовностью исполнили бы роль посредников для примирения сторон, если те сочтут возможным избрать их судьями в своем споре».

Между тем царь, видя, что на помощь поляков рассчитывать не приходится, а Сейм принял решение обязать короля Августа заключить мир с Карлом, отправил торжественное посольство к королю Дании под предлогом выражения соболезнований в связи со смертью его отца и поздравлений в связи с восшествием его на престол, но на самом деле ища помощь против Швеции[565]. Эта миссия была возложена на боярина Александра Измайлова [Alessandro Ismaliof][566], вместе с которым царь отправил еще группу из пятидесяти молодых дворян, чтобы они воспользовались этой возможностью и изучили все наиболее заслуживающее внимания в Датском государстве. Вот как даже посреди самых больших трудностей Петр Великий не упускал из виду ничего, что могло бы вывести его подданных из состояния невежества. Король Дании принял посольство со всем возможным почетом, подобающим его государю, приветствовав его артиллерийскими залпами и приняв его стоя и с непокрытой головой[567]. Несмотря на это, когда дело дошло до сути, он не захотел принимать на себя никаких обязательств, потому что после победы под Нарвой военная сила короля Швеции стала внушать такой ужас, что даже самые заклятые его враги не осмеливались дать ему малейший предлог для нападения[568].

Таким образом, эта попытка потерпела неудачу, и Петр решил вновь обратиться к Польше. Он отправил чрезвычайного посла в Варшаву[569] со столь выгодными для Речи Посполитой предложениями, что она была вынуждена принять план, уже прежде согласованный с королем Августом на переговорах в Бирзене. Как поляки, так и московиты взаимно не желали увеличения владений друг друга. Поляки с радостью возвратили бы Ливонию под власть своей короны, но были слишком слабы, чтобы в одиночку отнять ее у Швеции. Вместе с тем они боялись, как бы царь, вступив в войну, не присоединил эту провинцию к своим владениям: им было бы лучше потерять ее вовсе целиком, чем отдать хотя бы ее часть московитам. В начале войны царь придерживался тех же принципов в отношении поляков, но после поражения под Нарвой ситуация изменилась. Дабы сбить спесь с врага, ставшего слишком могущественным (говорит афинский ритор), можно потерпеть даже сообщество других своих врагов: Ad reprimendum communem et potentiorem hostem, etiam hostium societas expetitur[570]. И честь его, и интересы требовали положить предел горделивым планам шведского юнца. Польша больше, чем кто-либо другой, была способна это сделать, но положение короля Карла в этой стране было весьма прочным. Приходилось жертвовать всем ради получения чего-либо. Петр приказал своему послу в Варшаве употребить все силы, чтобы «убедить власти Республики в том, что царь хочет помочь Польше в отвоевании Ливонии, не пытаясь оспаривать у нее эту территорию». Было предложено выделить для такой помощи корпус в двадцать тысяч человек и субсидию в два миллиона рейхсталеров, а если бы и это было сочтено недостаточным, то царь позволил бы своему послу даже «предложить полякам получить обратно Киев»: те с большим неудовольствием мирились с переходом этого города под власть московитов. Посол царя повел дело так, что заслужил одобрение даже противной партии, но не добился искомого результата.

Пока шли переговоры, обе стороны неустанно вели приготовления к грядущей военной кампании. Королю Швеции удалось сосредоточить в Ливонии корпус в сорок шесть тысяч человек[571], не считая своих солдат, размещенных в Померании и на побережье Швеции. Армия короля Августа, состоявшая из саксонцев и поляков, своевременно пополнилась двадцатью тысячами россиян, которых генерал Штейнау[572] оценил как одно из лучших подразделений этой армии: прекрасно обмундированных, хорошо вооруженных и дисциплинированных, неутомимых тружеников. У царя было под ружьем сто двадцать тысяч человек, изобильно снабженных амуницией и продовольствием, которого почти всегда было вдосталь в его войске[573]. В то же время, внимательно следя за положением вещей в своей стране, он неустанно перемещался от одной провинции к другой с такой же легкостью, как иной государь в своем дворце переходит из чертога в чертог. Из Москвы он переезжал в Воронеж, из Воронежа возвращался в Москву, а оттуда спешил в Новгород, и во мгновение ока он перемещался с одного края своей империи на другой, чтобы решить какой-нибудь вопрос, не всегда принадлежащий к числу самых важных. Ему случилось быть в Москве, когда произошел большой пожар в его дворце[574]. Хотя он и сам лично руководил его тушением, появляясь повсюду, однако огонь обратил в пепел всю деревянную драгоценную мебель: пожар перекинулся на обывательские дома, и значительная их часть сгорела дотла. Огонь был так силен, что он достиг даже знаменитого московского колокола, который единодушно считается самым большим не только во всей России, но и во всей Европе: его диаметр достигает двадцать два аршина[575], а весит он триста пятьдесят шесть центнеров (в центнере сто фунтов)[576]. Царь, отдав все необходимые приказы для устранения вреда от пожара, разбил лагерь в окрестностях Пскова, откуда совершались набеги, достигавшие города Дерпта во владениях короля Швеции и каравшие всё огнем и мечом. Отряд шведов, выдвинувшийся на рекогносцировку перемещений корпуса фельдмаршала Шереметева численностью в восемнадцать тысяч россиян, был ими рассеян. Тогда на поле боя появился генерал Шлиппенбах[577] во главе своих войск численностью в семь тысяч человек, и сражение разрослось. Московиты превосходили своих противников числом, и они их быстро смяли. Схватка была горячей и закончилась, лишь когда у шведов не осталось пороха. Тогда они, проложив себе путь сквозь ряды московитов палашами, обратились в бегство. Московиты гнались за ними на целую лигу[578], но не смогли догнать и удовольствовались тем, что поле боя осталось за ними, а также захватом шести полевых орудий, двадцати офицеров и около трехсот солдат с четырьмя знаменами. В этой битве, состоявшейся 9 января[579] 1702 года, московиты по всем признакам одержали победу. Несмотря на это, шведы, не желая признать, что могли быть побеждены московитами, но и не будучи в состоянии скрыть свое бегство, попытались преуменьшить успех неприятеля, распространив слух о том, что их самих было всего две тысячи человек против ста тысяч россиян, хотя в действительности их было семь тысяч против восемнадцати[580].

После этих событий один шведский отряд осмелился вторгнуться в окрестности Пскова и там в отместку за победу русских в предыдущей кампании предал огню четырнадцать сел. Однако это лишь еще больше придало решимости царю, чтобы отогнать от своих границ столь злокозненного врага. Генерал Шлиппенбах, которому король Швеции поручил охрану тех границ, стоял лагерем в Сагнице[581], когда его шпионы донесли ему о приближении русских войск: он послал отряд в триста солдат на разведку. Первые московиты, которые им попались на пути, изобразили паническое бегство, чтобы заманить врага вглубь своей армии: обманутые шведы все были перебиты, кроме нескольких человек, включая командира, которые попали в плен[582]. После этого Шереметев выступил вперед со своими войсками с расчетом окружить армию Шлиппенбаха. Однако тот, вовремя разгадав замысел неприятеля, переправился на противоположный берег реки Эмбах и приказал разрушить на ней мосты. Шереметев навел через реку понтонные переправы, чтобы перевезти артиллерию, и переправил на другой берег бóльшую часть своих войск. Шведы, не желавшие допустить окружения своих войск неприятелем, атаковали московитов своей кавалерией: началась жестокая рубка. Обе стороны бились отчаянно, однако в конце концов шведы, не выдержав как численного превосходства, так и натиска московитов, обратились в бегство. Московиты пустились в погоню за шведами, догнали их и захватили всю их артиллерию. Часть шведской кавалерии спаслась в Пернау[583]: остаток ее вместе со всей пехотой был поставлен московитам в такие тяжкие условия, что шведам пришлось сложить оружие и сдаться.

Одержав таким образом победу[584], московиты взяли в осаду Дерпт, город, расположенный между Чудским озером и озером Выртсъярв [Vorzievi]. Все было готово для приступа[585], но известия о победе, которую одержал король Карл над королем Августом под Клишовом [Clisso] в окрестностях Кракова в тот же день[586], когда царь разгромил шведов на реке Эмбах, заставили изменить планы. Кроме того, шведы опустошили окрестности Дерпта, и русская армия не могла найти себе провианта, поэтому благоразумный маршал[587] Шереметев счел целесообразным передислоцироваться в Ингрию, по пути взяв штурмом форты Валмер [Valmer] и Мариенбург [Mariemburgo][588]. Между тем царь прибыл в армию, чтобы лично повести ее, хотя и под военным командованием маршала Шереметева, на осаду Нотебурга [Noteburgo] – крепости, расположенной на островке на Ладожском озере в устье реки Невы[589]: эта река соединяет озеро с Финским заливом [golfo Finico], расположенным от крепости на расстоянии тридцати миль[590], где впоследствии будет заложен славный город Петербург [Pietroburgo]. В древности эта крепость принадлежала россиянам, когда под их властью находилась Ингрия, а потом она отошла к Швеции по договору в 1617 году.

Лейтенант-полковник Шлиппенбах[591] – не вышеназванный генерал, а другой человек – командовал в Нотебурге гарнизоном численностью всего лишь в триста солдат при поддержке пятидесяти гренадеров. Российская армия, предпринявшая приступ Нотебурга 30 сентября 1702 года[592], насчитывала тридцать тысяч солдат при пятидесяти орудиях. Шведы храбро защищались вплоть до 12 октября[593], когда комендант наконец капитулировал и сдался[594]. Из крепости вышло живыми и невредимыми восемьдесят три солдата – остальные или погибли, или были ранены.

Захват Нотебурга, которые московиты потом переименовали в Шлиссельбург [Slutelburgo], представлялся царю делом столь важным вследствие тех выгод, которые можно было из него извлечь, что он пожелал для празднования его вернуться в Москву и справить там триумф по образцу древних римлян[595]. В столице были по этому случаю воздвигнуты триумфальные арки вдоль важной улицы, по которой должна была маршировать процессия. Арки были украшены коврами, великолепными картинами и чествующими эмблемами. На одной из арок были установлены различные инструменты, игравшие военную музыку, весьма приятную для слуха, а юноши, украшенные цветочными гирляндами, оглашали воздух знаменитыми словами Цезаря: Veni, vidi, vici[596]. Войска маршировали в превосходном порядке. Во главе их шли маршал Шереметев и другие генералы – как иностранные, так и российские. Кавалер Шереметев, сын маршала[597], вел за собой тридцать шведских офицеров, попавших в плен во время этой кампании. За ними везли восемьдесят пушек и мортир, не считая сорока знамен, захваченных у неприятеля, а также нескольких обозов, груженных оружием и другой амуницией. В конце процессии маршировала царская гвардия, облаченная в специально изготовленные для этого случая мундиры, которым царь постарался придать сколь можно торжественный вид, чтобы вызвать у своих подданных как можно большее уважение к его победам и побудить их с пониманием воспринять те реформы, которые он день за днем производил ради их блага.

Как только закончилось это великолепное зрелище, царь отправился в Воронеж[598], где продолжил неустанно работать над строительством флота. Найдя там большое число пушек, мортир и других военных орудий, отлитых в различных арсеналах и сделанных очень качественно, он приказал перевести значительную их часть в Новгород и Псков. Вернувшись в Москву, он стал готовиться к вторжению в Финляндию, опираясь на завоеванный им Нотебург, неизменно придерживаясь принципа спартанцев – всегда вести войну за границами своих владений на территории врага: Procul a domo est pugnandum[599]. Он решил присоединить к своей армии, уже готовой к любой самой сложной кампании, несколько отрядов тартар и калмыков, своих вассалов, весьма искусных в проведении набегов и опустошении территорий, ибо они с самых юных лет привыкают к грабежам и разбоям, используя маленьких и очень легких лошадей. Лучшее средство для повиновения армии, а также для мужественного и веселого перенесения тягот войны – это своевременная выплата жалованья солдатам, и царь приказал отчеканить новую монету, установив ее стоимость таким образом, что без ущерба для подданных он пополнил казну на значительную сумму[600].

Кампания началась в Ингрии в начале года с осады крепости Ниен [Nia][601], расположенной на реке Неве на расстоянии сорока миль на запад от Нотебурга. Хотя крепость эта и была невелика, но она была весьма укреплена и хорошо охранялась. Местные жители были столь трудолюбивы и изобретательны, что в их руках находилась лучшая часть торговли на Балтийском море[602]. Царю так нравилось местоположение этого городка, что в предложениях, которые он делал королю Карлу, прежде чем объявить ему войну[603], он просил только одного – уступить ему или город Нарву, или крепость Ниен, дабы вести торговлю на Балтийском море его подданным. Царь, окружив крепость своими войсками, атаковал ее раз за разом: каждый приступ стоил ему немало людей, но в конце концов он принудил коменданта капитулировать[604]. Этот комендант нарушил обусловленные кондиции, и царь с согласия своего Военного совета решил, что он вместе со всем гарнизоном должен отправиться в темницу[605].

Несколько дней спустя с частью победоносной армии он появился под стенами Яма [Jama], также хорошо укрепленной крепости[606] рядом с Нарвой. Царь подверг ее такой жестокой бомбардировке, что на следующее утро гарнизон сдался при условии, что им будет разрешено выйти с оружием и имуществом[607]. Так Петр Великий завоевал всю Ингрию, которая из‐за слабости его предшественников попала под власть Швеции. Из Ингрии победителю открылся путь к завоеванию Финляндии. Генерал Крониорт [Cronsolt][608], командовавший шведскими войсками на этой территории, выставил против московитов все имевшиеся в его распоряжении силы. Однако численность и настойчивость московитов позволили им одержать верх и захватить все островки, расположенные на крайней оконечности Финского залива со стороны Нотебурга. Царь, который давно уже лелеял замысел построить в этом месте торговый город, не желал терять времени. Он твердо решил сделать подвластные ему народы более счастливыми, чем они были прежде, и потому стремился распространить среди них искусства и нравы более просвещенных народов. Именно таким образом он надеялся воздвигнуть памятник во имя бессмертия своего имени в памяти самых далеких поколений. Одним из средств, которым пользовались славнейшие монархи Греции и Римской империи ради вечной памяти, было основать какой-нибудь новый город и дать ему свое имя, ибо считали, что достойнее построить один город, чем разрушить сотню. Multo gloriosius condere urbes, quam evertere[609] [610]. Так Александр основал Александрию, Цезарь – Кесарию, император Адриан – Адрианополь и великий Константин, не говоря о множестве других, – Константинополь. По образцу этих государей Петр Великий пожелал, чтобы новопостроенный им город был назван по его имени Петрополем [Petropoli][611], что означает то же, что Петербург, т. е. Город Петра, одновременно посвятив его славному первоверховному апостолу св. Петру. Он сам разработал план цитадели, которая должна была стать крепостью для этой новой колонии, и план этот был столь совершенен, что эта цитадель стала одной из самых красивых во всей Европе[612]. Царь собрал со всех концов своей империи огромное количество людей всех возрастов и сословий: россиян, казаков, татар, калмыков, черкесов, финнов, ингров и сибиряков, – чтобы свезти с ближних берегов землю и засыпать ее на избранный островок ради возведения большой крепости. Страстно желая как можно скорее начать строительство, царь приказал приступить к делу еще до того, как подвезли необходимые для этого инструменты: не было ни лопат, ни мотыг, ни кирок, ни тележек, и несчастные люди копали землю как могли, носили ее в полах одежды или на драных и худых циновках – всё это делалось потому, что остров, где строилась цитадель, был слишком низок и было необходимо значительно поднять уровень земли. Так как у строителей не хватало самого необходимого, задачу эту нельзя было решить без тяжелейших усилий. Разумеется, основание этого города стоило жизни больше чем двумстам тысячам этих несчастных[613], которые вынуждены были работать без перерыва и едва могли за ту плату, которую получали за труд, добыть для себя пропитание в этих безлюдных берегах. Не говоря уже о том, что им приходилась пить мутную солоноватую воду и проводить дни и ночи на открытом воздухе: не было ни домов, ни палаток, и они работали под лучами палящего солнца, под ветрами и дождями. Несмотря на все это, работа продолжалась с такой поспешностью, что менее чем за пять месяцев вся внутренняя часть крепости была закончена в наилучшем виде: город был спроектирован так хорошо, что уже в самом скором времени царь мог с удовлетворением наблюдать, как он растет, богатеет, наполняется жителями, становясь наравне с главнейшими приморскими городами Европы.

Пока Петр справлял свой триумф во владениях короля Карла и строил там город-крепость, который будет всегда играть для Швеции роковую роль, потому что благодаря ему московиты оказались способны взять под контроль всю торговлю на Балтике, Карл думал лишь о том, как больнее отомстить королю Августу и лишить его короны, надеясь потом повторить то же самое с московским царем. Ему и в самом удалось так сыграть на недовольстве сенаторов и воевод, и особенно кардинала-примаса[614], что король Август был низложен, польский трон объявлен вакантным, а все те, кто оказывал ему какую-либо помощь, провозглашены врагами отечества. Вслед за этим кардинал-примас, хотя незадолго до того он на Люблинском сейме, торжественно возобновив клятву верности королю Августу, пообещал хранить верность его интересам, теперь провозгласил интеррегнум, назначив день выборов нового короля. Как бы царь Петр ни пытался помешать этим действиям, ему это не удалось: поляки упорствовали в своей поддержке короля Карла. Царь, однако, не преминул отправить к королю Августу подмогу численностью в двенадцать тысяч солдат под командованием генерала Паткуля [Patcul][615] при тридцати шести артиллерийских орудиях[616].

В начале нового, 1704 года царь пожелал начать кампанию с осады Нарвы, захват которой был так для него важен. Армия его уже значительно увеличилась и в числе и амуниции: было построено большое количество кораблей, чтобы взять город в осаду как с воды, так и с суши. Осада началась в апреле. Генерал Шлиппенбах отступил к Ревелю: путь московитам оказался открыт, и они заняли позиции со стороны залива, из‐за чего граф Горн, командовавший гарнизоном города, с большим трудом сумел завести в крепость полк для усиления защитников. Дабы помешать ему получить новые подкрепления, царь установил в устье реки Невы артиллерийские батареи, которые блокировали вход в реку, так что шведский вице-адмирал, попытавшись перебросить в город корпус из тысячи двухсот солдат с некоторым количеством провианта, отступил, ничего не добившись[617].

Шведские генералы не упустили ни одной возможности досадить царю в других местах, чтобы заставить его снять осаду. Среди прочих генерал Майдель [Meidel][618], командовавший войсками в Финляндии и Карелии, дерзнул появиться почти в виду московитов, намереваясь увлечь их в битву, однако царь, у которого были другие цели, без сопротивления уступил ему поле боя и ушел в Ингрию. В то же время, оставив своего маршала Огильви [Ogilui][619] продолжать осаду Нарвы, он отправил маршала Шереметева с другим корпусом к Дерпту, где после описанной выше осады, которая была практически одновременно начата и снята, шведы успели восстановить укрепления и привести цитадель в лучшее состояние.

Однако если шведы приняли меры для того, чтобы укрепить свою оборону, то и царь подготовил осаду двух столь важных крепостей весьма основательно. Ничто не учит людей лучше, чем опыт. Царь уже пытался осаждать обе эти крепости и в обоих случаях потерпел неудачу: именно поэтому он знал, как исправить во второй раз ошибки, допущенные в первый. Он осознал, что не сможет захватить Дерпт до тех пор, пока шведы будут сохранять контроль над Чудским озером, где они обыкновенно держали пятнадцать военных кораблей. Поэтому он направил туда бóльшее число кораблей, чтобы вытеснить оттуда шведов. Лёшерн [Loscher][620], командующий шведской флотилией, зимовал на реке Эмбах. Как только погода ему позволила, он приготовился перейти из этой реки в озеро для обычного его патрулирования. Московиты, вовремя получив известия об этом перемещении, скрыли свои корабли за маленьким островком, расположенным в устье реки. Перейдя оттуда в реку, они бросили якорь в самом узком месте на реке, где неизбежно должен был проходить со своей флотилией Лёшерн, и там по обоим берегам расположили крупный отряд пехоты. Это не остановило шведского командующего: напротив, он безрассудно ринулся в этот узкий проход, через который его корабли могли пройти только по одному, и потому они один за другим были захвачены русскими без какого-либо труда, за исключением корабля командующего, который, увидев, пусть и слишком поздно, куда завела его легкомысленная неосторожность, взорвал себя вместе с кораблем. Московиты одержали эту победу 4 мая[621] и благодаря ей стали безраздельно господствовать не только на Чудском озере, но и на реке Эмбах: переправив по этим водным путям приблизительно десять тысяч человек под Дерптскую крепость, им удалось заблокировать ее со всех сторон. После этого они начали интенсивно забрасывать город бомбами, которые разрушали дома и церкви и привели к смерти множества граждан. Все это делалось по приказу царя: он не переставая сновал между Нарвой и Дерптом и обратно[622].

Осада Нарвы формально началась 24 мая[623] и продлилась более месяца[624]. Граф Горн[625] сообщил о своем положении графу Шлиппенбаху[626], испросив его о срочной помощи. Однако курьер, везший его письма, был перехвачен московитами[627]. Узнав о содержании письма, царь решил прибегнуть к военной хитрости, которая отчасти ему удалась.

Темной ночью он приказал выйти из лагеря отряду из трех тысяч отборных солдат, переодетых в шведскую военную форму[628]. Приблизившись утром к городу на определенное расстояние, они произвели несколько выстрелов в соответствии с тем, что было сказано в письме. Комендант крепости ответил им двумя выстрелами из пушек. Мнимая подмога стала приближаться к городу, делая вид, что вступила в схватку с передовыми отрядами осаждающих. Последние изображали активные военные действия, с обеих сторон слышались частые выстрелы. Солдаты гарнизона, наблюдавшие со стен эту стычку, решили принять в ней участие, особенно когда увидели, что московиты начинают проигрывать. Комендант немедленно отрядил двести всадников и восемьсот пехотинцев в подмогу тем, кого они считали пришедшими на помощь. Некоторые горожане, которые скорее хотели захватить трофеи, чем принять участие в сражении, последовали за этим отрядом, попавшим в конце концов в засаду. Кавалерия, шедшая впереди, спасла от гибели пехоту, но заплатила за это высокую цену: она была истреблена до последнего человека[629]. Полковник, командовавший пехотой, догадался об обмане и поспешил обратно в город, жители которого теперь окончательно осознали, что помощи им ждать неоткуда.

В самом деле Шлиппенбах, стоявший в то время под Ревелем с тремя эскадронами драгун, предпринимал попытки пробиться с разных сторон к Нарве. Однако царь, ни на мгновение не утрачивавший бдительности, отправил полковника Рённе [Renna][630] с восемью тысячами солдат[631], чтобы выбить Шлиппенбаха с этих позиций. Заметив его, шведы отступили, но Рённе стал преследовать их и догнал под Лесной [Lesna][632]. Шлиппенбах защищался храбро, но из‐за решающего численного превосходства неприятеля был разбит, так что спаслось не более двухсот человек из его отряда, остальные же тысяча пятьсот были перебиты или попали в плен. Одновременно с этим осада обеих крепостей продолжалась с одинаковым рвением, однако казалось, что Дерпт должен был сдаться первым. Огонь мортир и одной пушки не прекращался ни на мгновение. Первые разрушали здания, вторая проделала в стенах две большие бреши. Осажденные, однако, продолжали защищаться, являя чудеса храбрости. Они имели смелость совершить не одну вылазку, потеряв при этом немало людей, хотя осаждавшие потеряли еще больше. 24 июля[633] состоялся общий приступ. Сопротивление было столь же упорным, сколь и атака, но в конце концов шведам пришлось уступить московитам, которых воодушевляло присутствие их государя. Они сдались на следующий день с условием, что тем, кто пожелает, будет позволено уйти из крепости, но без оружия[634]. Победитель занял город в тот же вечер, приняв от жителей клятву верности. Дабы вызвать у людей расположение к себе, он позволил возвратиться в свои дома всем крестьянам, нашедшим прибежище в этом городе, призвав их вернуться к обработке своих полей, а для вящего воодушевления пожаловал им освобождение от налогов на восемь лет и одновременно опубликовал указ, где заверял в своей благосклонности, подтверждая все их привилегии[635].

Пока не капитулировал Дерпт, осада Нарвы шла медленно, но, как только Дерпт сдался, царь приказал усилить огонь из артиллерийских батарей. Огнем из пушки московитам удалось проделать в стенах две большие бреши, но осажденные выкопали различные рвы и траншеи, чтобы в случае приступа бороться за каждую пядь земли: это стоило бы русским значительных потерь, если бы благодаря необыкновенному происшествию в стене не образовалась еще одна, более широкая, брешь, которую не смогла бы проделать вся их артиллерия даже за долгое время. Неожиданно обрушился фундамент одного бастиона, так что весь его фасад вместе с парапетом и установленной на нем артиллерией рухнул в ров, который сразу же заполнился и тем самым превратился одновременно в мост и брешь, через которую могли проникнуть до двухсот человек. Это дало случай маршалу Огильви написать любезное письмо графу Горну и побудить его «мирно сдать город и не проливать излишней крови, что неизбежно случится, если начнется приступ». Граф Горн в бешенстве ответил, что «будет сопротивляться до последнего»: одновременно он приказал горожанам взяться за восстановление ряда бастионов. Однако маршал не дал ему времени и 9 августа[636] предпринял общий штурм со стороны сразу всех бастионов[637]: московиты ворвались в крепость с такой яростью и вместе с тем в таком порядке, что шведы не смогли им противостоять и решили отступить в Старый город. Но это не принесло им никакой пользы, потому что московиты усилили натиск, не оставив времени инженерам противника прорыть траншеи, и одним ударом захватили Старый город и крепость, потеряв при штурме всего одного старшего офицера и три тысячи солдат[638]. Шведов при этом погибло немногим менее двух тысяч человек[639], в том числе немало офицеров. Граф Горн, шесть полковников и многие младшие офицеры попали в плен. Впоследствии царь отпустил их на свободу, не желая, чтобы они расплачивались за упрямство своего командира. Графа Горна привели к царю, который, сделав ему суровый выговор, велел посадить его в темницу[640], одновременно выпустив из нее полковника Шлиппенбаха[641], бывшего коменданта Нотебурга, которого граф Горн приказал арестовать, обвинив его в слабой обороне порученной его защите крепости.

Победа обыкновенно будит в солдате дурные инстинкты. Victoria est semper insolens[642] [643], говорит князь римского красноречия. Солдаты Царя, захватив Нарву, рыскали по домам в поисках добычи. Петр, желавший приобрести расположение своих новых подданных, узнав об этом, лично поспешил пресечь это безобразие, не просто приказывая солдатам прекратить грабеж, но и вырывая из их рук добычу и возвращая ее владельцам. Он даже убил одного московита, который показался ему слишком наглым. Когда горожане явились изъявить почтение своему новому государю, тот, показывая свою окровавленную шпагу, сказал им следующие памятные слова: «Эта шпага окроплена не вашей кровью, а кровью одного из моих московитов, которую мне пришлось пролить ради спасения ваших жизней». Первым делом царь приказал восстановить укрепления как в Нарве, так и в Дерпте: он устроил удобные квартиры для офицеров и солдат и возвратил христианам греческого обряда храм, который шведы у них отняли, не тронув при этом остальные, принадлежавшие протестантам[644].

Под контролем шведов оставался Ивангород, где было не более двухсот человек гарнизона. Так как Нарвская крепость господствовала над этим городом, комендант ее крепости, после недолгого сопротивления, решил согласиться на почетную капитуляцию, которая тотчас была ему дарована, и россияне 16 августа[645] вошли в крепость. В тех крепостях нашлось большое количество пушек, мортир, бомб, гранат, пуль, пороха и свинца, не считая огромного множества фризских лошадей со снаряжением: почти всю эту амуницию за четыре года до того король Швеции захватил в памятный день Нарвского поражения. Царь приказал воспеть благодарственный молебен [Te Deum[646]], а также несколько богородичных гимнов, принятых в Восточной Церкви.

Фаворитом Петра Великого был князь Меншиков, юноша самого ничтожного происхождения, но добившийся в жизни блестящих успехов. Он был сыном московского пироженщика[647]. Во время службы в царском дворце Петр заметил его и сделал сначала своим камердинером[648], а потом, со временем, назначил его на высшие должности при своем дворе и в своей империи. Он был спутником царя в его путешествиях, вместе с благородной свитой. Царь уже пожаловал ему титул князя[649]: теперь же, желая пожаловать ему также и соответствующие доходы, назначил его вечным губернатором Ингрии[650], которую потом пожаловал ему в ленное владение[651].

В Польше положение дел изменилось. По настоянию короля Карла в Варшаве королем был избран Станислав Лещинский[652], которому было тогда двадцать семь лет: он происходил из одного из знатнейших семейств этого королевства, разделенного на два лагеря борьбою между двумя победоносными монархами. Царь поддерживал Августа, а король Карл – Станислава. Хуже всего было то, что приверженцы противных партий постоянно устраивали набеги на земли неприятелей, требуя друг от друга контрибуций и чиня всеобщее разорение. На стороне Августа, помимо царя, была также лучшая часть князей империи и даже сам Верховный Понтифик[653], который решительно отверг решение кардинала-примаса и даже призывал его с повинной в Рим за поддержку кандидата от государя-лютеранина. Однако сей государь-лютеранин, стоявший с могучей армией в самом сердце Польского королевства, внушал полякам больший страх своим оружием, чем Папа своими бреве[654].

Между тем в Ингрии полным ходом шло строительство вышеупомянутой Петербургской крепости, завершившееся в краткие сроки. По повелению царя начали также строиться дома, и он личным примером и щедрыми раздачами побудил и других делать то же самое: в конце концов среди этих берегов возник город, где день ото дня росло количество зданий и обитателей. Своим проницательным взором царь издалека заметил подходящее место и повелел заложить на нем крепость, которая в скором времени получила название Кроншлот[655] и которая стала своего рода бастионом новопостроенного города, препятствующим к нему приблизиться любому вражескому флоту. Отдав все необходимые для строительства приказы и наблюдая, как едва ли не на его глазах возникает крепость, разрастаясь все больше, царь решил в конце года вернуться в Москву и устроил там пышные торжества, во время которых в триумфальной процессии народу были продемонстрированы сто сорок шесть знамен, а также восемьдесят четыре артиллерийских орудия, захваченных в последнюю кампанию у шведов[656]. Царь, как и подобает хорошему политику, считал необходимым проводить подобные праздники, ибо считал, что благодаря им люди, держа в мысли славу и преимущества, доставленные подобными победами государству, легче будут нести бремя налогов и поборов. В оставшиеся дни зимы царь полностью посвятил себя приготовлениям к следующей кампании. С одной стороны, он условился с королем Августом послать в Польшу сто тысяч россиян[657], с другой – ничто не мешало ему предпринять осаду Риги, чего он особенно страстно желал, дабы отомстить за дурной прием, который был ему оказан, когда он проезжал через этот город инкогнито со своим посольством, а кроме того, что гораздо важнее, – зная, что захват этого города давал ему полный контроль над Ливонией. Для этой цели он переправил в Псков, а оттуда в Полоцк [Polocz] значительную артиллерию, чтобы затем перевезти ее в Ригу по реке Двине [Duna], однако шведы не позволили ему беспрепятственно завершить приготовления. Генерал Майдель, командовавший войсками в Карелии, решил помешать строительству Петербурга, хотя ему удалось лишь сжечь два корабля да еще несколько домишек на краю островка, но они были деревянными, и московиты быстро их отстроили[658]. Гораздо большие опасения вызывал у царя флот шведов в Карлскруне [Carelscron][659], где они сосредоточили двадцать два линейных корабля и двадцать восемь больших фрегата. Так как эта флотилия должна была преодолеть крепость Кроншлот, чтобы добраться до Петербурга, царь решил сосредоточить там все свои морские силы, которые, хотя и были еще не равны по силе шведской флотилии, все же могли противостоять ей. Адмирал Анкерштейн [Ancherstein][660], соединившись с вице-адмиралом Спааром [Spaar][661], отправился на поиски российской флотилии, которой командовал вице-адмирал Крюйс [Creis][662]. Четвертого июня 1705 года[663] российские корабли обнаружили неприятельский флот[664], приближающийся к Кроншлоту. На следующий день шведы, подойдя на достаточно близкое расстояние, обрушили на недавно построенную крепость великое множество бомб и одновременно попытались на сорока плоскодонках высадить на остров крупный десант гренадеров. Однако те были отброшены московитами с такой энергией, что им пришлось спешно вернуться к основным силам, бросив на произвол судьбы пять своих кораблей, попавших в руки московитов вместе со всем экипажем[665]. Командующий флотом, поняв, что все попытки захватить крепость потерпели неудачу из‐за отважного сопротивления московитов, принял решение вернуться на предыдущее место дислокации, чтобы не подвергаться превратностям боя в столь опасном месте. Этот успех тем более добавил славы московитам, что они одолели врагов при значительном численном превосходстве последних, потеряв за весь бой только одного человека[666].

Пока адмирал Крюйс был занят отражением шведского флота в акватории Кроншлота, маршал Шереметев во главе отряда в двадцать тысяч россиян вел боевые действия против шведской армии числом в восемь тысяч человек на территории Курляндии. Корпус генерала Боура [Baver][667] из двух тысяч россиян-кавалеристов, выйдя из лагеря маршала Шереметева, проник до самой Митавы [Mittau], столицы герцогства[668]. Застав гарнизон врасплох, он со своими людьми ворвался в город и, захватив крупную добычу, вернулся в лагерь. Левенгаупт [Levenopt][669], узнав об этом, поспешил со шведской кавалерией к этому злосчастному городу, чтобы защитить его, но обнаружил там только последствия страшного разорения, учиненного московитами. Решив, что те вскоре вернутся и атакуют, Левенгаупт, заняв выгодную позицию, подготовился к отражению нападения: предчувствие его не обмануло. Шереметев явился на сей раз[670] со всей своей армией, состоявшей из четырнадцати тысяч драгун, четырех тысяч пехотинцев и двух тысяч казаков[671]. Левенгаупт приказал выдвинуться вперед нескольким шведским полкам, чтобы узнать, приближаются ли русские войска, с приказом, однако, вернуться сразу же, как только они их увидят. Однако этот отряд не успел даже выдвинуться, как был атакован двумя батальонами россиян, переправившихся через реку. Шведы сумели отбить атаку и вернуться к основным силам. В конце концов несколько эскадронов россиян переправились через реку ради атаки неприятеля с фланга, так обрушились на шведскую кавалерию, что она смяла собственных гренадеров и совершенно расстроила шведские ряды. Левое крыло уже начало подаваться, и победа склонялась на сторону московитов, когда пехота шведов, стоявшая на другой линии, дала возможность им перестроиться, и пехота российская, зажатая между двумя рядами шведов, почти полностью была перебита. На правом фланге шведы также сумели привести в смятение московитов, однако, когда подоспела русская кавалерия, те сумели перестроиться и отразить атаку шведов. Исход боя был неизвестен, и как в одном, так и в другом войске потери были велики, но потом маршал Шереметев получил рану[672], и московиты решили отступить к своему обозу, стоявшему на расстоянии полумили от поля битвы[673]. Солдаты, разъяренные тем, что им не удалось одержать победу после столь ожесточенной битвы, набросились на пленных, взятых под Митавой, и с поистине бесчеловечной свирепостью всех их изрубили[674]. Однако если бывают на свете славные поражения, то это было одним из них. Московиты не стяжали лавры победителей, но зато заслужили звание храбрых солдат, о чем сам Левенгаупт засвидетельствовал перед королем Карлом.

Царь в то время был в Вильно [Vilna], столице Литвы, где он проводил смотр своим войскам в присутствии знатнейших людей своего царства, которые не могли понять, как этому государю за такое короткое время удалось завести столь выученное войско. Главной его целью было провести свою армию вдоль берега Двины для осады Риги. Однако неудачный исход событий в Курляндии, о котором известил царя сам Шереметев, явившийся к нему несмотря на не вылеченную до конца рану, заставил его повременить с этим, тем более что король Карл собрал в Варшаве Сейм ради избрания королем Станислава и репутация царя требовала не допустить созыва этой ассамблеи. Поэтому, когда город Данциг [Danzica], устрашившись угроз графа Пипера[675]

1

Согласно греческому написанию – Антониос Катифорос, однако мы будем придерживаться традиционного, итальянизированного варианта – Антонио Катифоро (при этом С. И. Писарев, переводчик «Жизни Петра Великого» в XVIII в., русифицировал имя как Антоний Катифор).

2

В связи с таким пограничным обитанием в двух мирах и идентичность Катифоро становится неопределенной. Современные греческие исследователи считают его, естественно, греком, а итальянцы – итальянцем, раз он писал преимущественно по-итальянски и являлся всю жизнь гражданином Венецианской республики. Если нужна этническая конкретизация, то думается, что правильнее называть его итало-греческим автором.

3

Ястребов А., свящ. Русско-венецианские дипломатические и церковные связи в эпоху Петра Великого. М., 2018. С. 215–220.

4

Там же.

5

См.: Losacco M. Antonio Catiforo e Giovanni Veludo: Interpreti di Fozio. Bari, 2003.

6

Μπόμπου-Σταμάτη Β. Στοιχεῖα γιὰ τὸν ᾿Αντώνιο Κατήφορο κα τὸν Θραγκίσκο Μηνιάτη // Κερκυραϊκὰ χρονικά. 1982. Τ. 26. Σ. 297–310; Καραθανάσης Α. Ε. Η Θλαγγίνειος σχολή της Βενετίας. Θεσσαλονίκη, 1986.

7

Следует заметить, что еще ранее Вольтера образ монарха-просветителя был создан немецкими авторами (И. Г. Лоэнштейн, Ю. Г. Рабенер) – именно они стали первыми, – а также Фонтенелем, «Похвального слова» которого Катифоро не мог не знать. Следуя по стопам Фонтенеля, Вольтер создал свой образ Петра I в «Истории Карла XII» (1730–1731), которую наверняка также использовал венецианский автор. Кроме того, на французском языке выходили очень содержательные записки Ф. Х. Вебера. Что касается Голландии, то там вышла действительно первая полная посмертная биография Петра, написанная Ж. Руссе де Мисси (Нестесураной) по-французски.

8

Гузевич Д. Ю., Гузевич И. Д. Первое европейское путешествие царя Петра: Аналитическая библиография за три столетия. 1697–2006. СПб., 2008; Они же. Великое посольство: Рубеж эпох, или Начало пути: 1697–1698. СПб., 2008.

9

См.: Талалай М. Г. Католический фактор внешней политики Петра I и его визит во Францию в 1717 году // Европейские маршруты Петра Великого. К 300-летию визита Петра I во Францию. Материалы IX Международного петровского конгресса. СПб., 2019. С. 358–366.

10

В русском языке для данного плана возник удобный нюанс: Западная Церковь – католическая, Восточная – кафолическая; обыгрывается возможность разной транслитерации греческой фиты.

11

То есть самодержец, однако не «император», как в итальянском. Впрочем, сам титул включал оба слова: «Император и Самодержец Всероссийский».

12

Не исключено, что в русских дипломатических кругах знали о геополитической ориентации автора: он выпускал популярный в Европе ежегодный альманах «La storia dell’ anno» («История года»), с обзором важнейших событий в разных странах, и в альманахе за 1741 г. в хвалебных тонах описал восшествие на престол Елизаветы Петровны.

13

[Катифор, Антоний.] Житие Петра Великаго, Императора и Самодержца Всероссийскаго, Отца Отечества, собранное из разных Книг, во Франции и Голландии изданных, и напечатанное в Венеции, Медиолане и Неаполе на диалекте Италианском, а потом и на Греческом: с коего на Российской язык перевел статский советник Стефан Писарев. СПб., 1772 («К читателю», без пагинации).

14

Пештич С. Л. Русская историография XVIII века. Ч. I. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. С. 203.

15

Буш В. В. «Житие Петра Великого» Стефана Писарева // Журнал Министерства Народного просвещения. Новая серия. Ч. LIX, окт. 1915. С. 289–291. При этом заметим, что между «соизволением» царицы, т. е. пожеланием, и ее «повелением» разница все-таки есть.

16

Обзор его творчества см.: Николаев С. И. Писарев Стефан // Словарь русских писателей XVIII века. Вып. 2 (К–П). СПб.: Наука, 1999. С. 437–438.

17

См.: Шмурло Е. Ф. Вольтер и его книга о Петре Великом / Подгот. текста к публ. М. В. Ковалева и А. Е. Кулакова. СПб.: Нестор-История, 2021.

18

Пештич С. Л. Указ. соч. С. 203.

19

Там же. С. 204.

20

Об этом см.: Кагарлицкий Ю. В. К вопросу об издании переводных религиозных книг в России XVIII века: переводы Стефана Писарева и их издательская судьба // Век Просвещения. Вып. II. Цензура и статус печатного слова во Франции и России эпохи Просвещения. Кн. 1. М., 2008. С. 470–497.

21

В. В. Буш, убедительно предполагая, что Елизавета Петровна вряд ли сама могла указать на книгу Катифоро, категорично заявляет, что «выбор был предоставлен Писареву»; см.: Буш В. В. Указ. соч. С. 268. Однако думается, что в таком ответственном деле участвовали более высокопоставленные лица, нежели молодой сенатский чиновник.

22

Без гнева и пристрастия (лат.).

23

Буш В. В. Указ. соч. С. 263.

24

Там же.

25

Хотя и это ошибка: после смерти матери Параскева Иоанновна тайно вышла замуж за генерала и сенатора Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова; см.: Сукина Л. Б. Первые Романовы: Жажда власти и любви. СПб.: Питер, 2007. С. 164–165, 378.

26

Следует отметить, что сам Катифоро употреблял два слова: архаичное Imperador (Imperadore) и Imperatore, причем первое, архаичное, более близкое к латыни, он ставил исключительно в случаях официального титулования «император», а второе – в широком смысле (самодержец, государь и т. п.).

27

Ломоносов М. В. Краткий российский летописец с родословием. М., 1760.

28

Хилков А. Я. Ядро российской истории. М., 1770.

29

В. В. Буш был введен в это заблуждение существованием другой греческой книги о Петре Великом, удивительным образом вышедшей в той же Венеции, в том же 1737 г. (что и перевод книги Катифоро), – книги другого венето-греческого автора Афанасия Скьяды «Происхождение, характер, опасности и свершения Петра I, Отца Отечества, Всероссийского Самодержца».

30

Николаев С. И. Указ. соч. С. 437.

31

Цифры значительно завышены и превышают всё городское население страны на тот момент. К концу Петровской эпохи в Петербурге, по современным оценкам, насчитывалось около 6 тыс. дворов и около 40 тыс. жителей (1/8 всего городского населения России), в то время как официальная статистика давала на 1725 г. 25–30 тыс. жителей. К концу 1720‐х гг. численность населения упала, однако в царствование Елизаветы Петровны, по официальной статистике, она достигла 74 тыс., и реальную цифру можно полагать в приблизительно 100 тыс. [Агеева, 1999, с. 95; Анисимов, 2004, с. 263–265; Мавродин, 1978, с. 106; Очерки истории Ленинграда, 1955, с. 102; и др.].

32

Катифоро весьма точен. Было построено или заложено ровно 60 линейных кораблей (20 – 50–54-пушечных, 21 – 58–66-пушечных, 6 – 70–74-пушечных, 9 – 80–84-пушечных, 4 – 90–100-пушечных). Однако в это число не вошли 18 купленных кораблей, 10 «малых» кораблей и 24 фрегата, а также ранние (плохого качества) корабли Азовского флота – 39 кумпанских и 2 галеаса. См.: [Чернышев, 1997–2002].

33

Эта цифра соответствует действительности. Суда галерного типа, построенные до конца 1720‐х гг. (т. е. в основном задуманные при Петре I и заложенные при Екатерине I), а также купленные и захваченные в тот период, имели следующую статистику: галеры, полугалеры, скампавеи и бригантины – 612; галиоты (фактически большие галеры) – 26; шкуты (парусно-гребные, плоскодонные) – 116; забытая захваченная в 1695 г. турецкая галера – 1; итого: 755 судов, к которым следует добавить ряд мелких парусно-гребных судов. См.: [Чернышев, 1997–2002].

34

Петербургская Академия наук (так ее имя закрепилось в истории) была создана в 1725 г., уже после смерти Петра, но по его указу от 28 янв. ст. ст. 1724 г., и называлась Академией наук и Художеств; с 1747 г., после принятия Устава, официально – Императорская Академия наук и Художеств в Санкт-Петербурге.

35

Академия Морской гвардии, она же – Морская Академия в Санкт‐Петербурге. Создана в октябре 1715 г.

36

На эту тему см.: [Акимов, 2019; Он же, 2020].

37

Tacit. Annal. 3. – Прим. автора. «Не всё было лучше у наших предшественников, кое-что похвальное и заслуживающее подражания потомков принес и наш век» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 3, параграф 55).

38

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 106].

39

Имеется в виду Станислав Лещинский, избранный новым королем Речи Посполитой в 1704 г. по указанию Карла XII (оставался на престоле до 1709 г., когда Карл XII потерпел сокрушительное поражение под Полтавой).

40

То есть императора Священной Римской империи германской нации.

41

Вольтер. Предисловие к «Истории Карла XII». – Прим. автора.

42

В русском переводе см.: [Вольтер, 1999, с. 7].

43

Петр I и Карл XII лично командовали армиями в одном и том же сражении лишь один раз – 27 июня ст. ст. 1709 г. при Полтаве.

44

Джон Перри (John Perry; у Катифоро: Giovanni Perri; 1670–1732) был приглашен в Россию в 1698 г. как строитель доков и шлюзов; покинул русскую службу в 1715 г. В 1716 г. опубликовал в Лондоне книгу «The State of Russia Under the Present Czar» [Perry, 1716]; см. рус. пер.: [Перри, 1871].

45

Речь идет о первом томе трехтомного сочинения ганноверского резидента в Петербурге в 1714–1719 гг. Фридриха-Христиана Вебера (Friedrich Christian Weber), написанного после его возвращения на родину: [Weber, 1721]. Рус. переводы: [Вебер, 1872; Он же, 2011].

46

Дж. Перри принадлежал к англиканской церкви, Ф.‐Х. Вебер – к лютеранской.

47

В оригинале – Chiesa Rutena (Церковь Рутении), так как у католиков в церковном обиходе долго использовалось латинское обозначение Руси как Ruthenia.

48

В самом деле, парадоксальным образом, Православная Церковь значительно ближе к Римско-католической Церкви, чем к протестантским конфессиям, как в сферах обрядности, церковного искусства, этики труда и быта, так и в сфере подчинения Церкви государству.

49

До середины XVIII в. земли восточнее и, отчасти, южнее европейской части России (фактически вся Сибирь, Северное Причерноморье и Крым) в Европе именовались Тартарией (в том числе Малой и Европейской Тартарией для Крыма, Приазовья и Северного Причерноморья, Буджакской Тартарией у западного берега Черного моря), а ее жители, соответсвенно, «тартарами». Это – термины той эпохи, однако последний этноним несводим к понятию «татары». Поэтому везде в переводе оставлено «Тартария» и «тартары» соответственно, а в комментариях использованы современные этнонимы.

50

Катифоро, скорее всего, пользовался французским переводом сочинения Ф.‐Х. Вебера: [Weber, 1725].

51

Речь идет о запрещении в мусульманстве изображать человеческие образы и, вообще, живых существ. (Здесь и далее в кавычках мы ставим тексты, которые у Катифоро выделены курсивом, употребляемым им в случае заимствований; при этом по большей части, в духе времени, он не указывает источники этих своих «извлечений».)

52

См. книгу под названием «Вольные мысли о вере» («Pensieri liberi sopra la Religione») и в разных статьях «Английской библиотеки» («Biblioteca Inglese»). – Прим. автора.

53

Имеется в виду книга Бернарда де Мандевиля – англо-голландского литератора, потомка гугенотов, бежавших в Голландию (Bernard de Mandeville; 1670–1733) «Free Thoughts on Religion the Church and National Happiness» (1720), переизданная в 1723 и 1729 гг., а в 1722 г. опубликованная в итальянском переводе с названием «Liberi pensieri sulla religione, la chiesa e il felice stato della nazione» («Вольные мысли о вере, церкви и счастливом состоянии нации»); переиздана в 1985 г. [Mandeville, 1720; Idem, 1723–1729; Idem, 1985]. Катифоро дает неточное название и без указания имени ее автора.

54

В оригинале – рутенские миссионеры, церковно-латинский термин.

55

Книга «Mémoires du règne de Pierre le Grand…» [Nestesuranoi, 1725–1726], опубликованная в Голландии в 1726 г. автором под псевдонимом Iwan Nestesuranoi (у Катифоро: Giovanni Nestesurano), в действительности была написана Жаном Руссе-де-Мисси (Jean Rousset de Missy; 1686–1762), французским литератором, основателем первой масонской ложи Амстердама, ставшим позднее, в 1737 г., иностранным членом Петербургской Академии наук.

56

В оригинале «dottrine cattoliche»: Катифоро было свойственно обыгрывать греческий термин «кафолический», т. е. соборный – применительно как к собственно Католической Церкви, так и к Церкви Православной («кафолической»), тем самым сближая две конфессии.

57

Сенаáр, также Шинар – упоминаемая в Ветхом Завете местность в Месопотамии, часто отождествляемая с Вавилонией.

58

Самоеды – общее название северных народов России (ненцев, энцев, селькупов и др.), говорящих на языках самодийской группы, близкой к финно-угорской, и вместе с ней составляющих уральскую языковую семью.

59

Коми-зыряне, финно-угорский народ, проживающий на северо-востоке европейской части Российской Федерации.

60

Саамы, лапландцы – финно-угорский народ, проживающий на севере России и Финляндии.

61

Быт. 11:9. – Прим. автора.

62

Автор имеет в виду библейский пассаж «Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле» (Синодальный пер. Библии).

63

Быт. 7:19. – Прим. автора.

64

Ср. Синодальный пер. Библии: «Покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом».

65

Здесь также под термином «католический» Катифоро подразумевает и «кафолический», применимый к православию.

66

Меркурий, здесь – периодический вестник, то же, что и газета.

67

Катифоро близок к истине. Топоним «Московия» без каких-либо натяжек применим к территории единого государства великокняжеского периода. Его территория изменялась с 18 200 кв. миль (135 908 кв. км) в 1462 г. до 37 200 кв. миль (277 790 кв. км) в 1535–1547 гг., когда страна стала Руским (так!) царством (другое официальное название – Государство Московское, способствовавшее тому, что в западных источниках топоним «Московия» продержался до начала XVIII в.). Территория Российской империи на 1725 г. – 280 тыс. кв. миль (2 090 890 кв. км), что в 15,4 раза больше территории единой Московской Руси на момент ее становления [Арсеньев, 1818, с. 6].

68

Рассуждения автора о Белой и Великой России (Руси) – любопытный пример т. н. «народной этимологии». Первые грамоты с царским титулом, в который вошли слова «Бѣлыя Росіи», датируются октябрем 1656 г. (после присоединения части земель Великого княжества Литовского) [Собрание государственных грамот…, 1826, № 3, с. 12].

69

Чтобы понять, о каких географах может идти речь, посмотрим, чем мог пользоваться Катифоро. Комментарий сделан по нашей просьбе А. М. Булатовым. Гравированные географические карты, в современном понимании этого слова, начали издавать в городах Италии. Впервые – для новонайденного трактата II в. н. э. «Руководство по географии» Клавдия Птолемея (26 карт в Болонье в 1477 г.). Первое географическое изображение нашей страны – чертеж Московии составил по рассказам Димитрия Герасимова и выпустил в свет Паоло Джовио (Павел Йовий) в Риме в 1525 г. Сейчас известны два экземпляра этой ксилографии (ок. 45,5 × 32,5 см), хранящиеся в Москве (в РГАДА) [Старков, 1994] и в Венеции (в Библиотеке св. Марка) [Хотимский, 2020]. Первую географическую карту нашей страны «Moschovia nova tabvla» (13 × 17 см) выгравировал и выпустил Джакомо Гастальди в Венеции в 1548 г. [Кордт, 2013, № IV, с. 9/1]. К концу XVI в. число карт в «Руководстве по географии» Птолемея достигло 69 (издание Джироламо Рушелли, Венеция, 1598–1599). Географические атласы мира, подобные «Зрелищу круга земного» Абрахама Ортелиуса (Антверпен, 1570), в Италии стали издавать с 1690 г. (Джованни-Джакомо де Росси, Рим), перегравировывая карты, составленные географами французского короля.

70

Явная ошибка Катифоро. Счет параллелям, начиная с первых карт Клавдия Птолемея (II в. н. э.), ведется от экватора (нулевой градус) к полюсу (девяностый градус). Если «от пятидесятой параллели до семидесятой», то простирание должно быть с юга на север. – Прим. А. М. Булатова.

71

Незадолго до создания этого произведения была издана первая карта, составленная в России. Западные и южные земли России были измерены и изображены на бумаге Георгом фон Менгденом и Яковом Вилимовичем Брюсом во время Второго Азовского похода 1696 г. Рукописный оригинал карты был вывезен царем Петром Алексеевичем в Амстердам, там выгравирован и отпечатан Яном Тессингом в 1699 г. В ее картуше вместо титульного текста помещено посвящение царю Петру Алексеевичу: «Invicitissimo atque Augustissimo Imperatori. Serenissimo ac Potentissimo Principi Petro Alexiewicio… dedicate et consecrate humilissimus Johannes Thesing, Amstelodamensis. Cum privilegio S. Tz. M.» (55,5 × 48,5 см). Вверху слева – «Ao. Christi. Nati. 1699» [Кордт, 2013, № XLI, с. 26/3–29/3]. На этой карте положение устья р. Дон (р. Танаис у Птолемея) впервые было показано не по мнениям древних – от 54°20' (по Птолемею) до 49°30' (Фредерик де Вит, ок. 1670), а по измерениям, произведенным во время нескольких военных походов [Лаврентьев, 1988]. Когда и кем именно производилось измерение географической широты устья р. Дон, автору данного примечания узнать не удалось. В результате измерения устье Дона оказалось на 54°20' с. ш., что отличается от современного на 10'. В России факт изменения широты не был отмечен историками ни в XVIII, ни в XX в. [Лебедев, 1950, с. 182–191], но в результате этого изменения все европейские карты России вскоре расширили изображение полосы земель между р. Окой и устьем р. Дон, где на карте де Вита располагались OGRAINA, DIKOIA POLE и TARTARIA PRZECOPENSIS, на примерно 250 км [Булатов, 2005]. Катифоро пишет, что географическая широта юга Московии находится на 50°, но не указывает источник, которым он пользовался. Поэтому нельзя понять, о каком положении южной границы Московии пишет автор, поскольку почти непрерывные войны с Османской империей в конце XVII – начале XVIII в. меняли эту границу несколько раз [Кудряшов, 1948, с. 147–156]. – Прим. А. М. Булатова.

72

На «Генеральной карте Российской империи» Ивана Кирилова 1734 г. самой северной точкой является северная оконечность Новой Земли (мыс Желания на современных картах), находящаяся на 77° с. ш. Этот мыс обогнул корабль шкипера Я. Хеймскера и штурмана В. Баренца во время третьего плавания голландцев в поисках Северо-Восточного прохода в августе 1596 г., а годом позже две лодки, построенные перезимовавшими голландцами, на пути их возвращения в Голландию [Вейр, 2011, с. 66–68]. Голландские моряки назвали мыс De hoeck van Begheerte. Он изображен и назван на карте «Tabula terrae Nouae Zemblae, in qua fretum sinusq Waigats… Authore Gerhardo de Weer» (17,5 × 24,3 см), которая была выпущена в свет в книге де Вейра на латинском языке в 1599 г. [Вейр, 2011, с. 164–165]. В наше время на 70° с. ш. находится поселок Амдерма Югорского полуострова – последнее жилье перед Новой Землей. Длина части меридиана в 7° составляет 777 км. – Прим. А. М. Булатова.

73

Восточная граница Европы по картам Птолемея (их издавали в Европе вместе с «новыми» картами до начала XVIII в.) начиналась в устье р. Танаис (р. Дон), доходила до истока реки в Рифейских горах и поворачивала прямо на север, заканчиваясь где-то в неведомой земле. Со временем ее смещали на восток. Ф. И. Страленберг (1676–1747), после возвращения из тринадцатилетнего плена в Швецию [Новлянская, 1966, с. 77, 86], и В. Н. Татищев (1686–1750) [Татищев, 1950, с. 114–115] предложили провести ее по хребту Уральских гор. В начале XIX в. ее проводили по р. Дон до Переволоки, после Царицына – по Волге до Камы, по Каме до Елабуги, откуда до Уральского хребта, далее по линии водораздела на север до берега Байдарацкой губы (Карский залив). – Прим. А. М. Булатова.

74

В переводе C. Писарева здесь стоит следующее примечание: «В наказе Его Императорского Величества о составлении проекта нового уложения главы 2, в 8 статье показано, что Российского государства владения простираются на 32 степени широты и на 165 степеней долготы по земному кругу» [Катифор, 1788, с. 2]. Прим. А. М. Булатова: Собирать материалы об открываемой Сибири первым начал Николаас Витсен (1641–1717) в Амстердаме после возвращения из путешествия в Московию в 1664–1665 гг. К 1690 г. он составил и выпустил в свет свою первую карту «Nieuwe Lantkaarte van het Noorder en Ooster deel van Asia en Europa Strekkende van Nova Zemla tot China… door Nicolaas Witsen. Anno 1687» (115 × 125 см на шести листах) [Булатов, 2013, с. 73], экземпляры которой разослал избранным, в том числе русским царям Иоанну Алексеевичу и Петру Алексеевичу [Андреев, 1960, с. 87–95]. В 1692 г. Витсен выпустил в свет книгу «Noorden Oost Tartaryen…»; русский перевод в трех томах был выпущен в Амстердаме в 2010 г. [Витсен, 2010]. Следующие карты, показывающие всю Россию от Петербурга до Камчатки, были выпущены в свет в 1726 г. в Амстердаме (анонимная, так называемая «карта пленных шведских офицеров») и в 1730 г. в Стокгольме Ф. И. Страленбергом. Все эти карты показывали восток Сибири по словесным описаниям, они были вычерчены без использования астрономических определений, и ими заканчивался фольклорный период в истории карт России. Поэтому принимать всерьез слова Катифоро о 110‐м меридиане не стоит. Первая карта, вычерченная на основании астрономических определений в Сибири и на Камчатке, была доставлена в Петербург в 1730 г. участниками Первой Камчатской экспедиции капитана Беринга. Впервые она была выгравирована и выпущена в свет в Париже в 1735 г.

75

Начиная с гравюр первого издания «Записок о Московии» С. Герберштейна (Вена, 1549), на одной из которых изображено катание в санях, этот мотив часто использовался в оформлении старинных карт Московии. Вплоть до «Carte de Moscovie. Dressee par Guillaume De-l’ Isle de l’ Academie Royale des Sciences. A Son Excellence Monseigneur Andre Artemonides de Matueof, Ministre d’ Etat de sa Majeste Csarienne L’ Empereur des Russes… A Amsterdam, chez Iean Covens et Corneille Mortier. [1720‐е]» (96,5 × 62,4 см на двух листах), самой популярной карты России в Европе первой половины XVIII в. – Прим. А. М. Булатова.

76

Русское коневодство в XVII в. находилось в большом упадке. Возрождать его для нужд армии, создавая конные заводы («кобыльи конюшни»), начал Петр I. Однако крупных лошадей почти не было. Их производство было налажено лишь при Анне Иоанновне с появлением в составе русской армии тяжелой кавалерии – с формированием на рубеже 1730 и 1731 гг. Конно-гвардейского (кирасирского) полка. Большую роль в развитии коннозаводского дела в России сыграл Э. И. Бирон.

77

Тюленей.

78

Вероятно, рыси (так перевел Tigri и С. Писарев [Катифор, 1788, с. 5]).

79

Быт. 10:2. – Прим. автора.

80

В Синодальном переводе Ветхого Завета Mosoch дается как Мешех.

81

Иез. 38. – Прим. автора.

82

В Синодальном переводе Ветхого Завета Ros дается как Рош.

83

Maurocord. histor. sacra. lib. I. – Прим. автора. «Маврокордат, Церковная история. Кн. 1» (лат.).

84

Александр Маврокордато, иначе Маврокордат и Маврокордатос (1641–1709) – греческий литератор-эрудит, философ, врач, автор исторических, грамматических, медицинских трактатов; обучался в Падуанском и Болонском университетах (кон. 1650‐х – 1664); великий драгоман, жил в Константинополе.

85

На некоторых гравированных картах начала XVIII в. земля амазонок показана: на карте Исбранта Идеса 1704 г. («Nova Tabula Imperii Russici ex omnium accuratissimis… multum emendavit Everardus Ysbrants Ides» (68 × 50,5 см)) на Северном Кавказе в верховьях Терека [Кордт, 2013, н° XXVI, с. 27/3–28/3], на карте Сарматии Филиппа Клювера («Sarmatia et Scythia. Russia et Tartaria Europaea» (23 × 24,8 см)) севернее Танаиса. Несколько севернее того места, где Абрахам Ортелиус (1527–1598) поместил топоним Amazonum на своей исторической карте походов Александра Македонского 1595 г. «Alexandri Magni Macedonis expedition» (36,3 × 46 см) [Van den Broecke, 2011, № 222, p. 276]. – Прим. А. М. Булатова.

86

Смешаны биографии вел. князей Игоря Рюриковича (ок. 878–945), совершившего два похода на Царьград в 841–844 гг. и убитого древлянами в 845 г. при попытке взять слишком большую дань, и его сына Святослава Игоревича (между 920 и 942 – весна 972), убитого печенегами (не древлянами) на днепровских порогах при возвращении из похода в Болгарию (Фракию). Заметим, что древляне не являлись предками казаков (С. Писарев в своем переводе оставляет это утверждение Катифоро про древлян, добавив от себя уточнение про их потомков казаков: «запорожские» [Катифор, 1788, с. 6]).

87

Имеются в виду вел. кн. Ярополк (9??–978) и кн. древлян Олег (9??–977) Святославичи.

88

Князь Владимир скончался в 1015 г.

89

Здесь, как и в других местах с церковным дискурсом, автор называет рутенами паству Древнерусской (позднее Российской) Православной Церкви. С. Писарев везде переводит рутенов как «россияне».

90

Филиппа Клювера, иначе Клуверия (Philipp Clüver; 1580–1622), в Европе XVIII в. считали основателем исторической географии. Современник Клювера Гуго Гроций писал, что Клювер хоть и одержим зудом критики, но читатель должен переносить это терпеливо, так как Клювер обвиняет в грубом невежестве и Цезаря, и Страбона, и других великих [Яцунский, 1955, с. 182–185]. – Прим. А. М. Булатова.

91

Георгий Кедрин (Γεώργιος Κεδρηνός) – византийский монах, историк конца XI в. или начала XII в., автор «Σύνοψις ίστοριών» («Обозрение историй»).

92

Антонио Поссевино (1534–1611) – папский легат в Восточной Европе, первый иезуит, побывавший в Москве весной 1582 г. и оставивший сочинения о России [Поссевино, 1983]. Об иезуитах в Китае см.: [Избрант Идес, Бранд, 1967, с. 311–313]. О работе в Китае иезуитов Маттео Риччи, Фердинанда Вербиста, Мартино Мартини см.: [Tooley, 1987, p. 105–107; Redaelli, 2007]. – Прим. А. М. Булатова.

93

Папа Григорий XIII (в миру Уго Бонкомпаньи; 1502–1585), на престоле с 1572 г. до своей смерти; внедрил календарь, названный его именем.

94

Царь Иван IV Васильевич (1530–1584), прозванный Грозным.

95

Матф. 4:7. – Прим. автора. «Не искушай Господа Бога твоего» (лат.).

96

Сыновей у Ярослава Владимировича Мудрого (ок. 978–1054) было не пять, а шесть: Владимир (1020–1052), Изяслав (1024–1078), Святослав (1027–1076), Всеволод (1030–1093), Игорь (сер. 1030‐х – 1060), Вячеслав (1036–1057).

97

Князь Владимир Ярославич (1020–1052) был не внуком, а сыном Ярослава Мудрого.

98

В 1045 г. – Прим. автора.

99

В действительности поход Владимира произошел в 1043 г., мир с византийцами был подписан в 1046 г.; в переводе С. Писарева примечание с неточной датой опущено.

100

Легендарное сведение. Восходит к мифологеме Мономаховых регалий, впервые сформулированной в Летописной редакции Чина поставления (посажения) на великокняжеский престол (на великое княжение) Дмитрия-внука (ок. 1518) и в цикле «Сказание о князьях владимирских» (ок. 1520). В самом деле, С. Писарев, следуя этим легендам, поставил тут следующее примечание: «Дары сии состояли в кресте Животворящего древа, цепи золотой, ожерелье и короне, которую нашивал Греческий император Константин Мономах; почему Владимир Всеволодович оное именование Мономаха на себя принял» [Катифор, 1788, с. 10]. Однако Катифоро, похоже, путает Владимира Ярославича и его племянника Владимира Всеволодовича Мономаха (1053–1125), который действительно был внуком Ярослава Мудрого и, предположительно, сыном дочери византийского императора Константина IX Мономаха.

101

Великий князь Всеволод Ярославич (1030–1093).

102

Катифоро путает Всеволода Ярославича, имевшего двух сыновей – Владимира Мономаха и Ростислава (1078–1093), и его внучатого племянника Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (1154–1212), великого князя Владимирского, у которого действительно было восемь сыновей: Константин, Борис, Юрий, Ярослав, Владимир, Святослав, Глеб, Иван.

103

Великий князь Василий Димитриевич (1371–1425), сын Димитрия Донского.

104

Ошибка: автор спутал имя Григория с Георгием – Юрием (это имя – Юрья – и ставит в своем переводе С. Писарев [Катифор, 1788, с. 10]): после кончины Василия Димитриевича именно его брат Юрий Димитриевич (1374–1434) стал претендовать на великокняжеский престол в пику племяннику, Василию Васильевичу (1415–1462), получившему позднее прозвище Темный (у автора ниже назван Слепым).

105

Иван III Васильевич (1440–1505), великий князь Московский с 1462 г.

106

Речь идет не о шведском короле, а о регенте Швеции, Стене Стуре-старшем (1440–1503), который подготовил освобождение Швеции от унии с Данией и восстановление шведской государственности.

107

Софья, она же Зоя, Палеолог (ок. 1455–1503) – великая княгиня Московская, вторая жена Ивана III Васильевича. Ее отец, Фома Палеолог, был братом последнего императора Византии Константина XI и деспотом Мореи (полуостров Пелопоннес).

108

Василий III Иванович (1479–1533), государь и великий князь Московский.

109

Союз предполагался против Польши.

110

Только один раз в титуле, открывающем грамоту.

111

Грамота Максимилиана I, титулующая Василия III императором (точнее, кайзером, ибо грамота – на немецком языке), была опубликована Петром I в 1718 г. в качестве обоснования его личных прав на императорский титул.

112

Уже упомянутый выше Иван IV Васильевич (Грозный).

113

В возрасте трех лет.

114

Мать, великая княгиня Елена Глинская (ок. 1508–1538), умерла (видимо, была отравлена), когда сыну было семь лет.

115

При приближении казаков астраханцы бежали, и казаки вошли в пустой город без боя.

116

Это были не солдаты, а казаки и стрельцы.

117

Казанское ханство было покорено в 1552 г., а Астраханское (со столицей в Хаджи-Тархане, или Аждархан, в 12 км от современной Астрахани), – в 1556 г.

118

Явная контаминация с экзекуцией полоцких евреев, описанная дальше (и опущенная в переводе С. Писарева). Ни о каких массовых казнях при взятии Астрахани источники не говорят.

119

Ошибочное рассуждение: Иван IV охотно заключал союзы с мусульманскими князьями и принимал их в подданство, сохраняя за ними их веру, хотя переход в православие всячески поощрялся.

120

Описаны события февраля 1563 г.

121

Рим. 10:2. – Прим. автора.

122

В действительности Рим. 20:2. В Синодальном переводе Библии: «основана на знании».

123

Сигизмунд II Август (1520–1572), король Польский с 1530 г.

124

Стефан Баторий (1533–1586), король Польский с 1576 г., трансильванский князь, венгерское имя Иштван Батори (Báthory István).

125

Царевич Иван умер 19 ноября 1581 г.

126

Иван Грозный скончался в возрасте 53 лет.

127

Федор Иоаннович Блаженный (1557–1598), на царском престоле с 1584 г., т. е. в возрасте 26 лет, а не 22, как ниже у Катифоро.

128

Царевич Димитрий (1582–1591) – младший сын Ивана IV и его седьмой жены Марии Нагой. В 1584 г. отправлен с матерью в Угличский удел, где погиб при неясных обстоятельствах.

129

Богдан Яковлевич Бельский (не позднее 1550‐х – 1611) – боярин (1605), опричник, приближенный Ивана IV.

130

Ирина Федоровна Годунова (в иночестве Александра; 1557–1603), сестра Бориса Федоровича Годунова (1552–1605), который в 1587–1598 гг. был фактическим правителем государства, а в 1598 г. был венчан на царство. Ниже у Катифоро ошибочная дата кончины Годунова – 1604 г.

131

Федор Иоаннович был действительно не способен к правлению.

132

Ошибочное утверждение; С. Писарев в своем переводе написал так: «город Углич, который находится в Московской губернии» [Катифор, 1788, с. 17].

133

Неточность: Федор Иоаннович умер в январе 1598 г.

134

Первый патриарх Московский, Иов (в миру Иван, ок. 1525–1607).

135

Tacit. histor. lib. 2. – Прим. автора. «Перед тем, кто идет на борьбу за императорскую власть, один лишь выбор – подняться на вершину или сорваться в бездну» (лат.) (Тацит. История. Кн. 2, параграф 74).

136

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 82].

137

Федор Борисович Годунов (1589–1605) и его мать, Мария Григорьевна Скуратова-Бельская (ок. 1552–1605), дочь Малюты Скуратова, 10 июня 1605 г. были задушены.

138

Он не был провозглашен императором сразу, но 31 июля 1605 г. короновался цесарем в Успенском соборе и венчался царем в Архангельском с миропомазанием и причастием.

139

Марина (после коронации – цесарева [императрица] Мария Юрьевна) Мнишек (1588–1614/1615).

140

В действительности князь Василий Шуйский (ок. 1552–1612), на царском престоле в 1606–1610 гг.

141

Ошибка. Совершенно ослепший патриарх Иов был отставлен, а на его место избран патриарх Игнатий (не позже 1560–1640), который короновал Димитрия и Марину Мнишек и совершал обряд их бракосочетания.

142

Мария Федоровна Нагая (в иночестве Марфа) (1553–1611).

143

Привод Димитрия в «приемную залу» – легенда, не имеющая под собой оснований.

144

Tacit. Annal. 12. – Прим. автора. «Затевать злодейства невозможно, не подвергаясь опасности, но преуспевший в них щедро вознаграждается» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 12, параграф 67).

145

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 223].

146

Известен как Лжедмитрий II и Тушинский вор (15??–1610); второй (венчанный) муж Марины Мнишек.

147

Владислав IV Ваза (1595–1648), старший сын польского короля Сигизмунда III (1566–1632), в 1610–1612 гг. номинальный русский царь; после смерти отца и по свою кончину – польский король.

148

Лжедмитрий III (Исидор, по другой версии Матвей; 15??–1612).

149

Анахронизм: в тот момент номинальным царем оставался Владислав.

150

В 1612 г. – Прим. автора [в действительности в 1613 г.].

151

Официально Федор Никитич Романов (1553(54?)–1633) стал патриархом под именем Филарета лишь 24 июня 1619 г., после возвращения из польского плена, хотя впервые оказался «нареченным патриархом» в Тушинском лагере Лжедмитрия II, где оказался в 1608 г. И, в самом деле, С. Писарев в своем переводе про отца Михаила вместо «патриарха» ставит «митрополит Ростовский» [Катифор, 1788, с. 29].

152

У Федора Алексеевича (1661–1682) от первого брака с Агафьей Семеновной Грушецкой (1663–1681) был сын Илья (11–21 июля 1681), умерший во младенчестве.

153

У Ивана V Алексеевича (1666–1696) было не две, а пять дочерей, из которых две умерли в раннем детстве: Мария (1689–1693) и Феодосия (1690–1691), а три дожили до взрослого возраста: Екатерина (1691–1733), в замужестве мекленбург-шверинская герцогиня; Анна (1693–1740), российская императрица, и Прасковья (1694–1731). Про последнюю дочь, не упомянутую у Катифоро, С. Писарев добавил: «…меньшая Параскева Иоанновна в девицах скончалася» [Катифор, 1788, с. 31], хотя она после смерти матери тайно вышла замуж за генерала и сенатора И. И. Дмитриева-Мамонова.

154

Ошибочные сведения. Лжедмитрий II был убит под Калугой во время охоты 21 декабря 1610 г., за два с лишним года до воцарения Михаила. Его жена, Марина Мнишек, вскоре после его смерти (в конце декабря 1610 или в начале января 1611 г.) родила сына Ивана. Бежала с И. М. Заруцким, который, возможно, стал ее третьим мужем, и до июня 1612 г. находилась под Москвой в Коломне, где ее сын был объявлен наследником престола. Опять бежала с Заруцким на юг, в 1614 г. была схвачена и в июле привезена в Москву, где в декабре 1614 (в январе 1615?) г. «от болезни и с тоски по своей воле умерла», как записал ее бывший подданный, Федор Григорьевич Желябужский (цит. по: [Козляков, 2005, с. 315]), а ее четырехлетний сын повешен.

155

Евдокия Лукьяновна, урожденная Стрешнева (1608–1645) – вторая жена Михаила Федоровича (1626).

156

Нидерланды.

157

Речь идет о Тимофее Дементьевиче Анкудинове (не ранее 1617–1654), выдававшем себя за Ивана, сына Василия Шуйского. Один из первых русских поэтов. Бежал за границу в 1643 г., захватив значительную сумму казенных денег. Ездил по Европе в 1644–1653 гг. Именно его выдал московским властям шлезвиг-голштинский герцог (были еще два лжесына Шуйского – Лже-Симеоны, но они действовали в Польше и Молдавии в 1639–1640 гг.).

158

Tacit. Histor. Lib. 2. – Прим. автора. «Из-за жажды новизны и ненависти к существующему» (лат.) (Тацит. История. Кн. 2, параграф 8).

159

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 53].

160

Луций Ноний Кальпурний Торкват Аспренат – римский политический деятель, консул 94 и 128 гг.

161

Сервий Сульпиций Гальба (?–69) – римский император с 68 г. по свою кончину.

162

Ср. «…триерархи <…> пообещали соответствующим образом настроить солдат, перетянуть их на его сторону и тогда вернуться; сами же пошли и всё честно рассказали Аспренату. По его призыву солдаты штурмом взяли корабль самозванца, где этого человека – кто бы он на самом деле ни был – и убили. Голову его, поражавшую дикостью взгляда, косматой гривой и свирепым выражением лица, отправили в Азию [корабль Лже-Нерона стоял у одного из Эгейских островов], а оттуда в Рим» (Тацит. История. Кн. 69; см.: Корнелий Тацит. Соч.: В 2 т. Т. II. М.: Ладомир, 1993).

163

«Убит – кто бы он на самом деле ни был, – и тело его отправлено было в Азию, а оттуда в Рим» (лат.).

164

Неточность: 13 июля.

165

Венчание Алексея Михайловича датируется 28 сентября 1645 г.

166

Борис Иванович Морозов (1590–1661), боярин, воспитатель («дядька») царя Алексея Михайловича; в 1645–1648 гг. возглавлял русское правительство.

167

Мария Ильинична, урожденная Милославская (1624–1669).

168

Леонтий Степанович Плещеев (?–1648), воевода, судья Земского приказа.

169

Степан Тимофеевич Разин, известный более как Стенька Разин (1630–1671), предводитель восстания 1667–1671 гг., крупнейшего в истории допетровской России.

170

Боярин и воевода кн. Юрий Алексеевич Долгоруков (1610–1682).

171

Атаман донских казаков Иван Тимофеевич Разин (162?–1665), старший брат Степана Тимофеевича Разина.

172

Религиозное антитринитарное учение, названное по имени Фаусто Паоло Социни; возникло и распространилось в Речи Посполитой. Однако данных о том, что оно распространялось среди разинцев, нет. Более того, ходили слухи, что среди восставших был патриарх Никон, в это время находившийся в ссылке.

173

Взятие Астрахани описано ошибочно. Воевода (а не губернатор – таковых в Московии еще не было; С. Писарев, тоже ошибочно, называет его «градоначальником» [Катифор, 1788, с. 37]) – кн. Иван Семенович Прозоровский (1618–1670) во время штурма не молился в церкви, а командовал обороной города. Захвачен в плен и казнен Разиным. Его брат Михаил (ок. 1632–1670) погиб в бою.

174

Сыновья 16-летний Борис Большой (1654–1670) и 9-летний Борис Меньшой (1661–1718) были повешены за ноги. Младший выжил, оставшись на всю жизнь хромым.

175

Всё тот же кн. Ю. А. Долгоруков.

176

В действительности Разин дошел с восставшими до Симбирска, был ранен в бою, увезен на Дон, там весной 1671 г. после боя захвачен «домовитыми» казаками и в апреле 1671 г. действительно привезен в Москву. Казнен 6 июня 1671 г. Астрахань же была захвачена лишь 27 ноября 1671 г.

177

Климент X (в миру Эмилио Бонавентура Альтьери; 1590–1676), папа римский с 1670 г. по свою кончину.

178

В итальянском обиходе иллирийцами тогда именовали балканских славян, входивших в римскую паству; С. Писарев переводит «иллирийский» как «славянский» [Катифор, 1788, с. 38].

179

Правильно: в 1676 г.

180

В действительности сыновей было пятеро. Кроме Федора и Ивана, еще Димитрий (1648–1649), Алексей (1654–1670) и Симеон (1665–1669).

181

Дочерей было восемь, но две умерли во младенчестве или в раннем детстве: Евдокия (1650–1712), Марфа (1652–1707), Анна (1655–1659), Софья (1657–1704), Екатерина (1658–1718), Мария (1660–1723), Феодосия 1662–1713), Евдокия (26–28 февраля 1669).

182

О Софье существует обширная литература. См., например: [Богданов, 2001, с. 210–278; Бушкович, 2008, с. 129–172; Васецкий, 1994, с. 28–44; Васильева, 1999, с. 11–36; Лавров, 1999; Манько, 2007; Соловьёв, 1991, с. 252–453; Сукина, 2007, с. 166–220; Хьюз, 2001; Aust, 2000; Bushkovitch, 2001, p. 125–169; Hughes, 1985; Hughes, 1986; Hughes, 1990; и др.].

183

Была еще дочь Феодора (1674–1677).

184

Агафья Семеновна Грушецкая (1663–1681), из рода Заборовских была ее мать, Мария Ивановна. Агафья умерла после родов.

185

Марфа (не Мария, как у Катифоро) Матвеевна Апраксина (1664–1715).

186

Считается, что он умер от цинги, которая у него носила хронический характер; почти не мог ходить из‐за опухания ног.

187

Красочно описано сожжение т. н. Поместных книг после отмены местничества 12 января 1682 г.

188

Передача трона Федором Петру – недостоверная версия, прямых свидетельств ее нет. – Коммент. Е. В. Анисимова.

189

На момент избрания на царство Петру еще не было 10 лет: он был провозглашен царем 27 апреля 1682 г., а родился 30 мая 1672 г.

190

Софья была не единоутробной, а полнородственной сестрой Ивана и единокровной – Петра.

191

Воевода кн. Иван Андреевич Хованский, по прозванию Тараруй (не позднее 1620-х – 1682) не был тогда главой Стрелецкого приказа, но стал им после того, как 16 мая 1682 г. во время этого бунта был убит глава приказа, кн. Ю. А. Долгоруков.

192

Эта версия, скорее всего, родилась во враждебной ему среде, чтобы оправдать его казнь 17 сентября 1682 г. Однако в течение лета 1682 г. реальная власть действительно принадлежала этому потомку дома Гедимина [Богословский, 2007, с. 43].

193

27 апреля Петр был только провозглашен царем, а его венчание на царство вместе с братом Иваном происходило 25 июня 1682 г.

194

«Великого канцлера» Долгорукова не существовало, и на этом этапе Софье никто не предлагал регентство («правление»). Это произошло лишь 29 мая, после того как Иван 23 мая был также провозглашен царем, а 26 мая стал считаться первым царем [Богословский, 2007, с. 43].

195

Фраза содержит многослойные ошибки и не соответствует действительности в целом. Графских титулов Россия тогда не знала; первым графом действительно стал Федор Алексеевич Головин (1650–1706), но лишь в 1702 г.; ни Головин, ни кто другой не увозили в тот момент Петра в Троицкий монастырь; вместе с братом Иваном и сестрой Софьей он лишь 19 августа отправился по маршруту: Коломенское – Саввин-Сторожевский монастырь – Троицкий монастырь [Богословский, 2007, с. 44]. С. Писарев в своем переводе имя Головина опустил, указав в этом эпизоде на неких «верных царских служителей».

196

Имеются в виду боярин кн. Юрий Алексеевич Долгоруков и его сын, Михаил (ок. 1631–1682). Но никто из них не был «великим канцлером»: отец управлял Стрелецким приказом, а сын был его «товарищем» (заместителем). Сына убили 15 мая 1682 г., а отца – на следующий день.

197

Известная во времена Катифоро легенда. Никакого отравления не было, но нервный тик после событий 1682 г. остался. Такое ощущение, что во всем, что касается Троицкого монастыря, Катифоро отчасти путает события лета – начала осени 1682 и 1689 гг.

198

То, что Софья была тогда в монастыре, является мифом. – Коммент. Е. В. Анисимова.

199

Видимо, имеется в виду, что Михаил Федорович был внучатым племянником первой жены Ивана Грозного, Анастасии Романовны (1530(32?) – 1560). И это действительно сыграло свою роль при выборе его на царство.

200

Василий Васильевич Голицын (1643–1714) – боярин, фаворит царевны Софьи Алексеевны, фактический глава правительства во время ее регентства.

201

Всё вышесказанное касательно расчетов Хованского и советов Голицына Софье не имеет подтверждения источниками. – Коммент. Е. В. Анисимова.

202

У Софьи были не драгуны, а съехавшиеся к Троицкому монастырю конные дворяне; возможно, что среди них были и конные стрельцы; в переводе С. Писарева: «двести человек конных» [Катифор, 1788, с. 50].

203

Вызов Хованского и задержание его никак не связаны с празднованием св. Екатерины, который и не праздновался в Троицком монастыре. Хованский был захвачен не в доме по соседству, а во Всесвятском. – Коммент. Е. В. Анисимова.

204

Они не составляли особого корпуса в эту эпоху, но были офицерами в полках. С. Писарев вместо «корпуса» пишет «слобода» [Катифор, 1788, с. 51].

205

Солдатские полки, которыми командовали иностранцы, не квартировались в Немецкой слободе. – Коммент. Е. В. Анисимова.

206

О каких-либо массовых убийствах в этот период источники не сообщают. Стрельцы были напуганы, и им было не до новых бесчинств даже в пользу Софьи.

207

Источники об этом умалчивают. – Коммент. Е. В. Анисимова.

208

Такого чина в России той эпохи не существовало. В. В. Голицын был «Царственныя большия печати и государственных великих посольских дел сберегателем, ближним боярином и наместником новгородским», а также фаворитом царевны Софьи, что еще важнее.

209

Информация недостоверная – казней не было, стрельцы жили в Москве. – Коммент. Е. В. Анисимова.

210

Федор Леонтьевич Шакловитый (Большой) (сер. 1640‐х – 1689), думный дьяк, затем глава Стрелецкого приказа (1682–1689), сторонник и фаворит царевны Софьи.

211

Имеется в виду кн. Борис Алексеевич Голицын (1654–1714), с 1689 г. – боярин. Во время событий 1689 г. спас В. В. Голицына от казни.

212

Радикализм В. В. Голицына чрезмерно преувеличен. – Коммент. Е. В. Анисимова.

213

Первый Крымский поход был в 1687 г.; второй – в 1689 г., т. е. через два года, а не на следующий. С. Писарев в своем переводе устранил анахронизм, поставив так: «О другом <курсив наш> походе князя Голицына в Крым» [Катифор, 1788, с. 55].

214

Стрелецкое войско не упразднялось после бунтов ни в 1689, ни в 1698 гг. После бунта 1698 г. были «скасованы» лишь часть московских полков. Более того, во время Северной войны формировались новые стрелецкие полки. Подробнее см. в: [Гузевич Д., Гузевич И., 2013; Они же, 2021, с. 18–19].

215

Кардисский мирный договор (Кардисский мир), по итогам Русско-шведской войны 1656–1661 гг., был заключен в местечке Кардис (нем. Kardis; ныне Кярде (эст. Kärde), Эстония) 21.06/01.07.1661, а не в 1662 г.

216

Такой должности не было. См. прим. 131 на с. 322.

217

Руское (так!) царство официально стало именоваться Российской империей 22.10/02.11.1721.

218

Софья не имела никакого отношения к воспитанию Петра. – Коммент. Е. В. Анисимова.

219

Более известно как Плещеево озеро. В период правления Софьи Петр находился там в июле 1688 г., а также две первые декады апреля и две первые декады июня 1689 г.

220

Граф Имре Текёй, иначе Тёкёли (1657–1705) – венгерский магнат, глава национально-освободительного движения, в союзе с турецким султаном. Княжество Трансильвания по Карловицкому миру 1699 г. освободилось от власти султана и оказалось в зависимости от Габсбургов.

221

Мехмед, иначе Магомед, IV (1642–1693) – султан Османской империи, правивший в 1648–1687 гг.

222

Леопольд I (1640–1705), император Священной Римской империи германской нации с 1658 г.

223

Ян III Собеский (1629–1696) – видный польский полководец, король польский и великий князь Литовский с 1674 г.

224

В октябре 1676 г. Ян Собеский заключил с турками Журавенское перемирие, которое, однако, не было утверждено Сеймом; по условиям перемирия под властью турок оставалась Подолия, с крупным центром Каменец-Подольским.

225

Договор о вечном мире между Руским (так!) царством и Речью Посполитой, заключенный в Москве 26.04/06.05.1686 – крупнейшая дипломатическая победа правительства Софьи.

226

Боярин и воевода Борис Петрович Шереметев (1652–1719), в будущем – генерал-фельдмаршал (1701), сподвижник Петра, полководец, дипломат. Титул графа получил через 20 лет после описываемых событий, в 1706 г.

227

Князь Яков Федорович Долгоруков (1659–1720) – ближайший сподвижник Петра, приказной судья, с 1700 г. – генерал-комиссар, затем – генерал-кригскомиссар, с 1711 г. – генерал-пленипотенциар-кригс-комиссар.

228

Священная лига была создана до этого договора, в несколько этапов в 1683–1684 гг. В 1686 г. Россия вошла в союз с участницей Лиги, Польшей, но сама в состав Священной лиги вошла только в январе–феврале 1697 г. Таким образом, во время Крымских походов 1687 и 1689 гг. и Азовских походов 1695–1696 гг. она действовала как союзница Лиги, но не как ее участник.

229

Так Катифоро называет Боярскую думу.

230

Имеются в виду войска Священной Римской империи германской нации; С. Писарев в своем переводе называет их «цесарцами» [Катифор, 1788, с. 60].

231

В основе описания – записки де ла Невилля (ср. с: [Невилль, 1996, с. 139]). Старший сын В. В. Голицына, Алексей Васильевич Голицын (1665–1740) действительно в октябре 1686 г., в возрасте всего 21 года, получил боярский чин, а значит, право заседать в Боярской думе [Дворянские роды…, 1995, с. 36–37].

232

Войско во главе с В. В. Голицыным выступило в поход из Москвы 22.02/04.03.1687 после торжественного молебна в Успенском соборе [Погодин, 1875, с. 119–120].

233

Цифры взяты из Невилля, ср. с: [Невилль, 1996, с. 77, 140]. По утверждению С. М. Соловьёва, численность войска В. В. Голицына составляла 100 тыс. чел., к которым на Самаре присоединилось до 50 тыс. казаков [Соловьёв, 1991, с. 380–381].

234

Селим I Герай (Гирей) (1631–1704) – хан Крыма; занимал престол четыре раза в 1671–1678, 1684–1691, 1692–1699 и 1702–1704 гг.

235

Это описание взято из записок де ла Невилля, ср. с: [Невилль, 1996, с. 77, 140], который пишет о 50 льё («50 lleües»). Таким образом, речь идет о французской мере длины (лиги были английские, испанские, португальские). Невилль в 1690‐х гг., скорее всего, говорил о сухопутном почтовом льё, равном 2000 туазам, или 3898 м (1 туаз = 1,949 м). Сухопутное льё, равное 1/25 земного меридиана, или 4444,4 м, появилось уже в XVIII в. Тогда 50 почтовых льё ≈ 195 км. С. Писарев в своем переводе ставит «двести верст» [Катифор, 1788, с. 61].

236

Правильно не «атамана» (таковые были у донских казаков), а «гетмана», каковые были в Войске Запорожском.

237

Иван Самойлович (1630‐е–1690, Тобольск) – гетман Войска Запорожского на Левобережье Украины в 1672–1687 гг.

238

Указ о переизбрании Самойловича, подозреваемого в измене и не любимого казаками за свое высокомерие, пришел из Москвы в стан Голицына под Полтавой (основанием для указа был донос, об инициаторах которого в историографии идет спор; называется имя Мазепы). События происходили 22–25 июля (ст. ст.) 1687 г. Старшины запросили Голицына, кого он бы хотел видеть в гетманах. Тот назвал имя Мазепы, которое и было выкрикнуто на казацком круге. Подробнее см.: [Павленко, Петр…, 1994, с. 262; Соловьёв, 1991, с. 385–390].

239

Иван Степанович Мазепа (1639–1709) – гетман Войска Запорожского.

240

Богородицкая (Новобогородицкая) крепость возведена в 1688 г. по проекту немецкого инженера Вильяма фон Залена, непосредственным начальником которого был гетман Иван Мазепа. Ее земляные валы сохранились в районе современного поселка Шевченко в черте г. Днепра, на правом берегу р. Самары.

241

Голицын вернулся в Москву поздно вечером 4/14 сентября 1687 г. [Кохен, 1878, с. 122].

242

Правильно: царицы. С. Писарев выходит из положения, именуя Нарышкину «царицей, матерью Государя Императора Петра Великого» [Катифор, 1788, с. 63].

243

Наталья Кирилловна (урожд. Нарышкина; 1651–1694), вдова Алексея Михайловича, царица, мать Петра I.

244

Речь идет не только о властолюбии. Очевидно, что после завершения правления, которое в литературе не очень точно называется регентством и которое официально не ограничивалось сроком, Софью по русским обычаям, в лучшем случае, ждало замкнутое теремное житье, в худшем – монастырь, что ее, одну из наиболее образованных женщин своего времени, совершенно не устраивало.

245

Вряд ли речь могла идти и об убийстве Ивана тоже – этот брат ей не только не был помехой, но, будучи, как и она, по матери Милославским, самим своим существованием являлся для нее определенной защитой. К тому же он был не в состоянии управлять.

246

Сильвестр (в миру Симеон Агафонович Медведев; 1641–1691) – книгохранитель и справщик Московского печатного двора, историограф, духовный писатель.

247

Весь этот «разговор» и план Голицына являются вымыслом. – Коммент. Е. В. Анисимова.

248

Прасковья Федоровна, урожд. Салтыкова (1664–1723) – царица, супруга царя Ивана V (с 1684 г.), мать императрицы Анны Иоанновны.

249

Федор-Александр Петрович Салтыков (16??–1697) – стольник и воевода, затем боярин.

250

Брак Ивана Алексеевича и Прасковьи Федоровны был заключен 9/19 января 1684 г., т. е. за 2,5 года до Первого Крымского похода, что ставит под сомнение весь рассказ или переносит события на более раннее время.

251

Это произошло спустя пять лет.

252

Борис Алексеевич Голицын (1654–1714), князь, боярин, двоюродный брат В. В. Голицына.

253

Трактовка событий неверная – Борис Голицын был изначально в «партии» Нарышкиных. – Коммент. Е. В. Анисимова.

254

Описанные ниже события относятся к 1687–1689 гг., а не к 1686 г., как у Катифоро. В переводе С. Писарева исправлено на 1688 г. [Катифор, 1788, с. 61].

255

В первую очередь речь идет о Буде, которую австрийцы взяли в начале сентября 1686 г. Это был переломный момент в войне с Османской империей. Австрийские гарнизоны появились также в ряде замков Трансильвании.

256

Морея – средневековое название Пелопоннеса.

257

Низложение Мехмеда II произошло 8 ноября (н. ст.) 1687 г.

258

Сулейман II (1642–1691), султан в 1687–1691 гг.

259

Речь идет о Втором Крымском походе, в который войска отправились из Москвы 17/27 марта 1689 г. (ок. 100 тыс. чел., к которым присоединились 15 тыс. казаков) [Погодин, 1875, с. 150].

260

Здесь и далее Катифоро употребляет для турецкого султана принятое на Западе титулование Великий синьор, которое приравнивает ранг султана Блистательной Порты к императору. У Катифоро также встречается титулование sultano, что мы переводим как «султан».

261

Девлет II Гирей (Герай) (1648–1718) – крымский хан из династии Гиреев (1699–1702, 1709–1713), старший сын крымского хана Селима I Гирея.

262

Около 24 км. В переводе С. Писарева: «двадцать верст» [Катифор, 1788, с. 68].

263

Катифоро, однако, не «узнал» уже упомянутого им Я. Ф. Долгорукого, использовав некий источник, где, вероятно, стояло прозвание «Долгая Рука», от которого теперь осталось только «Рука».

264

Caes. lib. 2. de bello Civili. – Прим. автора. «Ведь задача императора – побеждать столько же советом, сколько мечом» (лат.) (Цезарь. Гражданская война. Кн. 2, параграф 72).

265

В современном издании см.: [Цезарь, 2020, с. 293].

266

Описание сражения, осады, намерений переговоров – артефакт, не подкрепляемый документами. – Коммент. Е. В. Анисимова.

267

Дело было не в «лести и бахвальстве», а в выживании правительства Софьи, для чего требовалась яркая победа: из‐за отсутствия таковой попытались прибегнуть к блефу.

268

Подавляющее большинство авторов, описывая неудачи двух Крымских походов, не обращают внимания на то, что они de facto достигли своей цели: Московия выполнила обязательства по договору о Вечном мире с Польшей и сохранила за собой Киев. Однако правительство Софьи само себя перехитрило: походы объявлялись не в помощь Польше против басурман, а для захвата Крыма, что было нереально. Разочарование оказалось для правительства губительным, а о том, что именно эти походы закрепили за Московией Киев, все слои общества давно забыли.

269

Речь идет о первой беременности Прасковьи Федоровны, которая 21/31 (20/30?) марта 1689 г. разродилась дочерью, Марией. Последняя скончалась 13/23 февраля 1692 г., не прожив и трех лет.

270

Брак Петра состоялся до начала Второго Крымского похода.

271

Всё было сложнее – Софья не была против брака Петра, она искала ему удобную ей невесту. – Коммент. Е. В. Анисимова.

272

В этом случае Катифоро указал дату по ст. ст. и к тому же неточно. Событие произошло 27 января / 6 февраля 1689 г.

273

Евдокия Федоровна, урожд. Лопухина, в иночестве Елена (1669–1731) – царица, первая супруга Петра I с 1689 г., осенью 1698 г. насильно постриженная в монахини, мать царевича Алексея.

274

Илларион (Федор) Аврамович Лопухин (1638–1713) – стряпчий, стрелецкий голова и полковник, стольник, боярин.

275

Царевич Алексей Петрович родился 18/28 февраля 1690 г.

276

Кн. В. В. Голицын вернулся в Москву 19/29 июля 1689 г. Торжественный прием в Кремле был 24 июля / 3 августа 1689 г. Петр на приеме отсутствовал.

277

В основе описания – записки де ла Невилля (ср. с: [Невилль, 1996, с. 151]).

278

Согласие на награды участникам похода Петр дал 27 июля / 6 августа 1689 г.

279

Первый брак с Федосьей Васильевной Долгоруковой был бездетным. От второго брака с Евдокией Ивановной Стрешневой у В. В. Голицына было четыре сына: Алексей (1665–1640), Петр, Иван и служивший во флоте Михаил (не позднее 1689 – 1725 или 1726). [Дворянские роды…, 1995, с. 36–37; Голицын, 1880, с. 11, 14–15].

280

В основе описания – записки де ла Невилля (ср. с: [Невилль, 1996, с. 162]), согласно которому Голицын собирался отправить в Польшу старшего сына с посольством, младшим сыном, внуком и сокровищами.

281

Tacit. Histor. Lib. 1. – Прим. автора. «Таково уж свойство нашей натуры: человек всегда спешит примкнуть к другим, но медлит выступить первым» (лат.) (Тацит. История. Кн. 1, параграф 55).

282

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 31].

283

Речь идет о начале августа 1689 г. Петр в то время находился в Преображенском, как это указывает и С. Писарев в своем переводе: «пребывание свое имел он в некоторой близ Москвы слободе, называемой Преображенская» [Катифор, 1788, с. 77], и далее переводчик вместо «замка» ставит «Преображенское».

284

Федор Алексеевич Головин (1650–1706) – один из ближайших сподвижников Петра I, боярин (1692), граф (1701 или 1702), глава внешнеполитического ведомства (президент Посольских дел), адмирал (1699) и первый в России генерал-фельдмаршал (1700).

285

Как уже указывалось выше, это – легенда. Позаимствована из сочиненния Дж. Перри [Perry, 1716, p. 145].

286

В основе описания – записки де ла Невилля (ср. с: [Невилль, 1996, с. 152]).

287

Петр, предупрежденный несколькими стрельцами, в ночь с 7/17 на 8/18 августа 1689 г. бежал (верхом, а не в карете) из Преображенского в Троице-Сергиев монастырь.

288

Имеется в виду Летний дворец в Преображенском, построенный еще царем Алексеем Михайловичем (1661). Рядом находилась Потешная крепость (Прешбург), строившаяся в 1685–1686 гг.

289

Петр бежал лишь с небольшой группой сопровождающих. Никакого двора там не было. Приближенные приезжали в течение дня, а родственники из Москвы прибыли в монастырь через сутки, в ночь с 8/18 на 9/19 августа.

290

Поездка Голицына и поход Шакловитого – легендарны. Было ли намерение убить Петра – не доказано, скорее всего, его не было. – Коммент. Е. В. Анисимова.

291

S. Aug. de Civit. Dei. – Прим. автора. «При дворах государских из беды в пущую беду попадаются» (лат.) (Св. Августин. О граде Божии).

292

В действительности это искаженная цитата из «Исповеди» Аврелия Августина, которую автор воспроизводит, судя по добавленным в нее словам, по какому-то вторичному источнику – скорее всего, это был какой-то трактат о политическом искусстве или сборник политических афоризмов, потому что фраза обнаруживается в таком виде именно в сочинениях такого рода, созданных в эпоху Катифоро. В VIII книге «Исповеди» (гл. 6) фраза на самом деле звучит так: «Et per quot pericula pervenitur ad grandius periculum?» (И чрез сколько опасностей можно прийти к еще бóльшим опасностям?). – Прим. П. В. Соколова.

293

Посланец из Троицы в Москву был отправлен 9/19 августа. Имя его неизвестно. Согласно П. Гордону: «одно знатное лицо» [Гордон, 2009, с. 202].

294

В действительности народу приехало мало. – Коммент. Е. В. Анисимова.

295

14/24 августа 1689 г. В Москве приказания получены 16/26 августа [Богословский, 1940, с. 83].

296

О подобном приказе Ивана нет сведений. – Коммент. Е. В. Анисимова.

297

Имеется в виду Гомер.

298

Homeri. Iliad. I. – Прим. автора. «Нет в многовластии блага; да будет единый властитель» (греч., лат.) (Гомер. Илиада, песнь II, стих 204).

299

В современном издании см.: [Гомер, 1960, с. 39].

300

Царевны Анна Михайловна (1630–1692) и Татьяна Михайловна (1636–1706). В основе описания – записки де ла Невилля (ср. с: [Невилль, 1996, с. 154]), который добавляет к ним также сестру Софьи, царевну Марфу Алексеевну (1652–1707). Происходить это должно было между 18/28 и 20/30 августа.

301

О пребывании теток Петра в Троицком монастыре сведения отсутствуют. – Коммент. Е. В. Анисимова.

302

В событиях 1689 г. участвовал не патриарх Адриан (1637–1700), последний (одиннадцатый по счету) патриарх, c 1690 г., в Первый патриарший период истории Русской Церкви, а его предшественник, патриарх Иоаким (1621–1690). По официальному счету Иоаким был девятым патриархом, но в действительности десятым, ибо официальный список не учитывает патриарха Игнатия (июнь 1605 – май 1606). С. Писарев в своем переводе не стал исправлять имя патриарха с Адриана на Иоакима, а попросту его опустил.

303

Патриарх отправился в Троицкий монастырь между 19 и 21 августа (ст. ст.), скорее всего 21 августа 1689 г. Тот факт, что он остался в монастыре, резко изменил баланс сил.

304

Данный разговор является артефактом и либо придуман автором, либо переписан им откуда-то. – Коммент. Е. В. Анисимова.

305

Ф. Л. Шакловитый достиг чина окольничего и стал начальником Стрелецкого приказа, но полковником не был.

306

Гонцов было трое. Первым, 30 августа (ст. ст.) 1689 г., был послан спальник Петра кн. Иван Данилович Гагин. Остановить Софью не удалось. Затем – спальник Иван Иванович Бутурлин. И наконец в с. Воздвиженском в 10 верстах от Троицы ее встретил боярин кн. Иван Борисович Троекуров, угрозы которого оказали действие [Богословский, 1940, с. 84–85].

307

Голицын вернулся в Москву вместе с Софьей 31 августа (ст. ст.), а к Троицкому монастырю приехал лишь 7/17 сентября 1689 г.

308

31 августа 1689 г. Полковник – Иван Константинович Нечаев. С ним были не солдаты, а стрельцы.

309

Софья выдала Шакловитого не И. К. Нечаеву, а позднее, 6/16 сентября, по решению Боярской думы от 3/13 сентября кн. Петру Ивановичу Прозоровскому (1645–1720).

310

Tacit. Ann. lib. 6. – Прим. автора. «Ведь ему равно опасно и открыть правду, и поддерживать ложь» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 6).

311

В действительности афоризм присутствует в Первой книге «Анналов» (параграф 6). В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 10].

312

Шакловитого и двух стрельцов – Кузьму Черемного и Обросима Петрова казнили 12/22 сентября 1689 г. на площади перед монастырем, но не четвертовали, а отрубили им головы [Гордон, 2009, с. 212].

313

Князь Василий Голицын с сыном Алексеем по указу от 9 сентября 1689 г. были лишены боярства, вотчин и сосланы в Каргополь. Пока они были в дороге, условия были ужесточены, и их сослали в Пустозерский острог. Прошло еще три дня, и 18 сентября Пустозерск заменили на более легкий Яренск (Еренский городок), куда семья прибыла 6 января 1690 г., а в марте 1691 г. их по новому повелению отправили в Пустозерск. По дороге в августе 1692 г. они надолго застряли в Мезени. Не позднее 1696 г. они были отправлены на Пинежский Волок (Пинегу) ближе к Холмогорам (133 в.) и Архангельску (207 в.). Кн. В. В. Голицын скончался на Пинежском олоке или на Кулойском посаде (в 35 в. от Пинеги, где у семьи также был дом) 21 апреля 1714 г. Впрочем, в ряде источников встречается указание не на Кулой, а на Кулогоры/Кологоры в 5 в. от Пинеги [Воскобойников, 1995; Востоков, 1886; Лавров, 1998, с. 70–71; Манько, 2007, с. 199–205; Соловьёв, 1991, кн. 7, с. 450; и др.].

314

Тиберий Юлий Цезарь Август (42 г. до н. э. – 37 г. н. э.), римский император в 14–37 гг. н. э.

315

Tacit. Ann. lib. 3. – Прим. автора. «Подобным образом отмечаются победы над внешним врагом, а домашние неурядицы следует таить под покровом печали» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 3, параграф 18).

316

Точная цитата у Тацита (с тем же смыслом): «Ob externas ea victorias sacrari dictitans, domestica mala tristitia operienda». В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 89].

317

Это не совсем так. Речь идет о Новодевичьем женском монастыре в Москве. Последий хотя и был основан еще Василием III в 1524 г., но его основные здания были построены при деятельном участии Софьи, в том числе, на ее средства: трапезная с Успенской церковью и две надвратные церкви – Покрова Богородицы и Преображения Господня.

318

По-видимому, речь идет о новом главе Стрелецкого приказа (с 8/18 сентября 1689), боярине князе Иване Борисовиче Троекурове (не позднее 1650‐х – 1703). 9/19 сентября он был послан в Москву к царю Ивану с требованием заточить Софью в Новодевичий монастырь [Хьюз, 2001, с. 300].

319

Plutar. Apophthegm. – Прим. автора. «Если и стоит преступить закон, то ради царствования» (лат.) (Плутарх. Древние обычаи спартанцев).

320

Однако у Плутарха в его книге «Древние обычаи спартанцев», на которую ссылается Катифоро, этой фразы нет; она, в несколько иной форме, процитирована Светонием в его тексте «Божественный Юлий» («Жизнь двенадцати цезарей»): «Так думал, по-видимому, и Цицерон, когда в третьей книге „Об обязанностях“ писал, что у Цезаря всегда были на устах стихи Еврипида, которые он переводит так: „Коль преступить закон – то ради царства“»; цит. по: [Светоний, 1964, с. 15].

321

Петр и его семья вернулись в Москву лишь 1/11 октября 1689 г. Петр за это время успел побывать на воинских учениях в Александровской слободе, которые проводились под руководством П. И. Гордона.

322

Имя «Великий» Петр получил лишь в 1721 г. из рук Сената, и до этой даты использование имени Петр Великий для конкретных событий является анахронизмом, однако может использоваться для обозначения всей эпохи.

323

Тит Виний (лат. Titus Vinius; ок. 12–69) – римский политический деятель середины I в. н. э.

324

Tacit. hist. lib. 1. – Прим. автора.

325

Точная цитата: «quanto potentior eodem actu invisior» – «ненависть, возраставшая с его <Тита Виния> могуществом» (лат.) (Тацит. История. Кн. 1, параграф 12).

326

Лев Кириллович Нарышкин (1664–1705) – спальник, боярин, глава Посольского приказа, брат царицы Натальи Кирилловны.

327

Конфликта с князем Борисом не было, Лев Нарышкин сразу же возглавил правительство. – Коммент. Е. В. Анисимова.

328

Франц Яковлевич Лефорт (1655–1699) – ближайший сподвижник Петра; генерал (1693), адмирал (декабрь 1695 или январь 1696).

329

Из Женевы в Амстердам он выехал в начале июня 1674 г. и отнюдь не для обучения торговле (как хотел бы его отец), а по приглашению курляндского принца Карла-Якова, чтобы принять участие в военных действиях против Франции.

330

В Данию Лефорт не ездил, а, уволившись со службы не ранее ноября 1674 г., до июля 1675 г. проживал в Нимвегене (Голландия).

331

Лефорт прибыл в Архангельск 4/14 сентября 1675 г. с группой военных, которую набрал голландский полковник Яков фан Тростен. В Московии их никто не ждал и в приеме на службу отказали. Лефорт смог решить для себя этот вопрос лишь в августе 1678 г.

332

История восхождения господина Лефорта навстречу милостям царя Петра иначе изложена французским писателем де ла Моттре [della Motraye] в его Критических примечаниях к истории Карла XII, но я для этих, как и других обстоятельств, пользовался сведениями московитского историка. – Прим. автора.

333

В примечании к этой фразе Катифоро ссылается на Обри де ла Моттре (ок. 1674–1743) – французского дворянина-гугенота, агента шведского короля Карла XII, известного своими странствиями по Европе. Речь идет о его книге: «Remarques historiques et critiques sur L’ histoire de Charles XII, Roi de suede, par M. de Voltaire, pour servir de supplément à cet ouvrage» (Londres: M. E. David, 1732).

334

Понятия гвардии и, соответственно, гвардейцев в России той эпохи не существовало. Первой гвардией – «надворной пехотой» – между 6/16 и 14/24 июня 1682 г. себя объявили как раз взбунтовавшиеся стрельцы.

335

Во время всех событий 1682 г. Лефорт не мог никем командовать, ибо отсутствовал в Московии. Саму Москву он покинул 9/19 октября 1681 г., а возвратился в Немецкую слободу 19/29 сентября 1682 г., через два дня после казни отца и сына Хованских в с. Воздвиженском в 10 верстах от Троицы. В саму Троицу Лефорт никак не мог прибыть ранее 20/30 сентября 1682 г. Легенда позаимствована, по-видимому, у Дж. Перри [Perry, 1716, p. 145–146], а быть может (судя по деталям), скомпилирована из нескольких сочинений.

336

Катифоро путает 1682 и 1689 г. Личные отношения между Петром и Лефортом установились, по-видимому, не без участия боярина князя Бориса Алексевича Голицына (двоюродного брата В. В. Голицына), лишь когда 5/15 сентября 1689 г. иноземные офицеры во главе с П. Гордоном отъехали от Софьи и прибыли в Троицкий монастырь. Все разговоры о более ранней их дружбе не имеют никаких оснований, хотя первая их встреча была зафиксирована за два года до этого, 5/15 сентября 1687 г., когда Лефорт в числе нескольких офицеров, участвовавших в Первом Крымском походе, был у целования руки младшего царя, т. е. Петра. Но это была рутинная церемония без каких-либо последствий, кроме денежного вознаграждения.

337

Лефорт никак не мог быть инициатором строительства судов на Переславском (Плещеевом) озере, ибо работы начались там летом 1688 г. и продолжились весной 1689 г., когда между Лефотом и Петром еще не было личных контактов. Сведения, сообщаемые о ранней деятельности Лефорта, являются обратной интерполяцией его последующего влияния на молодого Петра. Они чрезвычайно интересны как документальное подтверждение того, что «миф Лефорта» в 1730‐х гг. уже полностью сложился.

338

Стрелецкое войско было постоянным, но не регулярным.

339

Речь идет о «московских стрельцах» (20 полков); существовали также «не московские» стрельцы (29 полков) и множество мелких гарнизонов из городовых стрельцов.

340

Речь идет об отряде «потешных», набиравшихся из спальников, стольников, родственников царицы Натальи Кирилловны, обслуги, конюхов. Однако первые из них появились не позже весны 1682 г., еще при Федоре Алексеевиче, когда Петру было только девять лет, и для игры, а не для защиты [Погодин, 1875, с. 20–21]. Лефорт не имел к ним никакого отношения. А вот кто, скорее всего, имел – огнестрельный мастер Симон Зоммер, наиболее вероятный строитель потешного городка – Прешпурка. Другой вопрос, что сразу после того, как Софья лишилась власти, Петр в Александровской слободе 17–22 сентября (ст. ст.) 1689 г. устроил военные учения потешных. Но проходили они под руководством не Лефорта, а Гордона.

341

Это период правления Софьи (1682–1689). Петр – «младший» из двух царей, ему в этот период было от 10 до 17 лет, и никакого участия в управлении государством он не принимал. Все вопросы решали царевна Софья и В. В. Голицын.

342

Возможно, речь идет о дипломатическом конфликте, который возник в конце 1676 г. и продолжался до начала 1678 г. (т. е. еще при Федоре Алексеевиче): поляки осенью 1676 г. под Журавной заключили с турками мир, но не допустили до этих переговоров русского резидента подполковника Василия Тяпкина [Бантыш-Каменский, 1896, ч. 3, с. 149–150].

343

Имеется в виду император Священной Римской империи германской нации; С. Писарев везде титулует его «цесарем Римским», как было принято в Московии и, затем, в России той эпохи.

344

Видимо, имеется в виду наксиаванский архиепископ Себастьян Кнабе, который был в Москве с 21 января по 14 февраля 1684 г. проездом в Армению. Аудиенцию ему давал только царь Иван (Петр отсутствовал). В грамоте императора Леопольда I от 23 сентября (н. ст.) 1683 г. говорилось о снятии осады с Вены и давались пожелания о союзе с поляками. Впрочем, возможно, что речь идет и о первом визите в Московию Я. И. Курца – см. след. прим. [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 28–29].

345

Цесарский дипломат Яган Игнатий Курц (Johann Ignatius Kurtz; не позднее начала 1660‐х – не ранее 1691), который дважды побывал в Москве: в статусе гонца – с 15 апреля по 16 июня 1685 г. и в статусе посланника – с 15 апреля 1691 г., выехав после 14 сентября того же года [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 29, 35].

346

Александр Данилович Меншиков (1673–1729) – ближайший сподвижник и фаворит Петра I. Автор принял отчество Александра Меншикова – Данилович – за личное имя (Daniele).

347

В основе утверждения – легенда, что Меншиков торговал пирожками на улицах. Современной историографии она известна по анекдоту Нартова (№ 138 по публикации Л. Н. Майкова [Нартов, 1891, с. 90]), явно переписанному откуда-то, а позднее пересказанному Н. И. Костомаровым на основании более ранних публикаций [Костомаров, 1995, с. 500–501]. См. также: [Порозовская, 1995, с. 101–103]. В наше время эту версию подробно и неоднократно разбирал Н. И. Павленко, а также его оппонент, Ю. Н. Беспятых. См., например: [Беспятых, 2008, с. 53–70, 102–103; Павленко, Петр…, 1989, с. 5–16]. Рассказ Катифоро показывает, что легенда циркулировала уже в 1730‐х гг. и, судя по всему, восходила напрямую к художественному памфлету Ламбера де Герэна «Le prince Kouchimen, Histoire Tartare <…>», анонимно изданному в Париже в 1710 г. и сразу несколько раз переизданному (в русском переводе: [Ламбер де Герэн, 2003, с. 20–22]). Ж. Г. Ламбер де Герэн (1655 – не ранее 1717) в 1701–1706 гг. находился на русской службе и, среди прочего, составил первый проект Петропавловской крепости. Его биографию см.: [Иностранные специалисты…, 2019, с. 360–367]. Заметим, что рассказ о восхождении Меншикова отсутствует в первом издании 1736 г. и был добавлен автором во второе издание 1748 г.

348

Похоже, что это отраженный в кривом зеркале слухов рассказ о раскрытии заговора Цыклера 23 февраля 1697 г. Меншиков к этим событиям отношения не имел (история раскрытия подробно разобрана М. М. Богословским [Богословский, 1940, с. 384–393]). Между 1689 и началом 1697 г. никаких заговоров с отравлением раскрыто не было (иначе история зафиксировала бы казни знатных лиц). А значит, речь могла идти только о Цыклере, тем более какие-то слухи увязывали эту ситуацию с Меншиковым. В литературе версию раскрытия Меншиковым заговора Цыклера представил Н. Н. Бантыш-Каменский в 1803 г. ([Бантыш-Каменский Н., 1809, ч. 1, с. 5–6]; первое изд. – 1803) и повторил его сын ([Бантыш-Каменский Д., 1847, с. 378]. См. также: [Беспятых, 2008, с. 73, 103], где обе работы приписаны Д. Н. Бантыш-Каменскому. Однако последний родился в ноябре 1788 г. и должен был бы работать на этим трехтомным сочинением в возрасте 13–14 лет, что вызывает некоторое сомнение. Развитие сюжета представил в 1870‐х гг. Н. И. Костомаров (без ссылок): «<…> человек, узнавший о заговоре, был Меншиков: он получил, как говорят, сведения о тайных замыслах через посредство одной девушки, дочери участника заговора» [Костомаров, 1995, с. 502]. Совершенно очевидно, что версия с девушкой восходит к препарированному художественному рассказу из памфлета Ламбера де Герэна. Поэтому ссылка комментатора русского перевода памфлета, А. М. Шарымова, на текст Костомарова, как на подтверждение реальности заговора и какой-то роли в его раскрытии Меншикова [Ламбер де Герэн, 2003, с. 27–28], является тавтологическим кругом. Но была еще одна ветвь этих слухов. Н. И. Павленко пересказывал мемуары Питера Брюса (1692–1757) без точных ссылок: «Петр воспылал доверием и любовью к Меншикову после того, как тот предупредил его о грозившей ему смертельной опасности: Меншиков якобы рассказал царю о намерении бояр отравить его во время очередной пирушки» [Павленко, Петр…, 1989, с. 8]. Шарымов их также приводит в подтверждение своей версии [Ламбер де Герэн, 2003, с. 28]. Речь идет о мемуарах, впервые опубликованных уже после смерти автора, в 1782 г. [Bruce, 1782, p. 76–77; Idem, 1783, p. 89–90]. Брюс находился на русской службе в 1710–1724 гг., а значит, о событиях 1690‐х гг. мог судить только по слухам или по каким-то текстам, опубликованным при его жизни («Le prince Kouchimen <…>» и вышел в 1710 г.). Вопрос в том, что Ламбер де Герэн в историях с пирожками и с заговором выдумал от начала до конца (его книга – художественное сочинение, где Меншиков представлен в виде князя Кушимена, и автор имел полное право на художественный вымысел), а что уже циркулировало в виде слухов, и памфлет лишь придал им легитимности. Текст же Катифоро подтверждает их наличие в том виде, в котором они сложились после выхода памфлета. Отметим, что памфлет Ламбера де Герэна в XVIII в. воспринимали со всей серьезностью как источник. Так, на него дает ссылки И. И. Голиков [Голиков, 1788, ч. 1, с. 205].

349

Великий и полномочный посол окольничий Федор Алексеевич Головин (1650–1706), в августе 1689 г. после тяжелых переговоров с китайской стороной подписал т. н. Нерчинский договор. Отсутствовал не два года, а пять лет: с 26 января 1686 г. по 10 января 1691 г. Торжественно был принят царями Иваном и Петром 2 февраля 1689 г. [Статейный список…, 1972, с. 69, 72, 647, 795].

350

Канси (1654–1722) – 4‐й император династии Цин, правивший с 1661 г.

351

Эверт Избрант (Избрантзоон) Идес (Evert Ysbrants Ides; 1657–1708), в России его называли Елизарий Елизариев сын Избрант – выходец из Глюкштадта (Glückstadt) в Шлезвиг-Голштинии; имел голландское происхождение и датское подданство по рождению (город до 1866 г. принадлежал Дании). Торговал в России с 1677 г., с 1687 поселился постоянно. Царями Иваном и Петром был послан в Пекин во главе посольства 1692–1695 гг. для выяснения положения дел с ратификацией Нерчинского договора.

352

22 чел. при выезде из Москвы – это состав всего посольства, считая Избранта Идеса. Из них 12 чел. были «немцами» и 10 – русскими. По дороге к ним присоединялись еще люди. В результате при въезде в Пекин число стрельцов и казаков с 7 чел. выросло до 90 [Избрант, Бранд, 1967, с. 357].

353

Посольство добралось до пункта Калган у Великой стены в районе ворот Сифынкоу 10 октября 1692 г. [Избрант, Бранд, 1967, с. 359–360].

354

Основная длина стены, проходящей по Северному Китаю, – 8851,9 км; общая длина с ответвлениями – 21 196 км. Толщина – 5–8 м. Высота – 6–7 м, на отдельных участках – до 10 м; еще до 1,5 м надо добавить на зубцы. Данные Катифоро, показывающие, что было известно о стене в Европе в 1730‐х гг.: 1500 ит. миль = 1500 × 1488,6 м = 2232,9 км, что почти в 4 раза меньше основной длины стены и в 9,5 раза – всей ее длины. Какой локоть имеет в виду Катифоро, сказать сложно. Венецианских локтей было как минимум два: шелковый (~ 63,83 см) и шерстяной (~ 68,28 см) [Петрушевский, 1845, с. 64]. В справочной литературе также приведен венецианский локоть в 63,68 см. Тогда 15 локтей ≈ 9,55 м, т. е. несколько больше средней величины, а высота в 30 локтей ≈ 19,1 м в 2–2,5 раза превышает реальную величину.

355

Цинь Ши хуанди (259 до н. э. – 210 до н. э.) – правитель царства Цинь (с 245 г. до н. э.).

356

Глинобитные участки стены возводились с 353 по 289 г. до н. э. отдельными царствами (Цинь, Вэй, Янь, Чжао), а Цинь Ши хуанди, объединивший страну, включил их в единую защитную систему, уничтожив те их части, которые разделяли царства. При нем стена строилась 10 лет в конце его правления. Различные участки продолжали строиться и совершенствоваться до XVII в.

357

Избрант Идес и Адам Бранд выехали из Москвы 14 марта 1692 г. и вернулись обратно 1 февраля 1695 г. [Избрант, Бранд, 1967, с. 54, 359], т. е. на год позже, чем указано у Катифоро.

358

Участники посольства, Избрант Идес и член его свиты Адам Бранд оставили свои записки о путешествии. Бранд свои издал в 1698 г., а Избрант – в 1704 г. В течение XVIII в. суммарное число их переводов и переизданий достигло двух десятков, среди которых было и русское (1789). Подробнее см.: [Избрант, Бранд, 1967, с. 365–376].

359

Древнегреческое название Мраморного моря.

360

Смещена хронология. Стоительство кораблей под Воронежем началось после Первого Азовского похода, а не до него.

361

Речь идет о Леопольде I.

362

Азов (от тюрк. Azak) – османская крепость в устьях р. Дон, на ее левом берегу. Существует как поселение с третьй четверти XIII в. Первоначально – один из крупнейших периферийных городов Большой Орды, на территории которого находились фактории Генуэзской и Венецианской республик. Завоеван Османской империей в 1475 г., превращен в пограничную крепость. Примерно с 1569 г. – центр Азовского санджака в составе Кафинского эйялета [EoI, 1986, vol. 1, p. 808; Fisher, 1973; Бурлака, 2009]. – Прим. П. А. Авакова.

363

Танаис (греч. Τάναϊς) – античный город (III в. до н. э. – V в. н. э.) в устье р. Дон, также называвшейся Танаис, самый северный пункт, связанный с событиями Великой греческой колонизации. В первые века н. э. входил в Боспорское царство. В наши дни – Недвиговское городище, известный памятник археологии, расположенный примерно в 30 км к западу от г. Ростова-на-Дону, на окраине хутора Недвиговка в Мясниковском районе Ростовской области. До начала его археологического изучения в середине XIX в. историки ошибочно отождествляли с Танаисом Азов – в том числе потому, что в XIII–XV вв. европейцы называли ордынский Азак Таной [Бойко, 2002]. Античное название Дона – Танаис – было распространено в европейской картографии, географии и историографии раннего Нового времени. – Прим. П. А. Авакова.

364

Забакское море – один из вариантов итальянского наименования Азовского моря (в Античности Меотское озеро), распространенный в Средние века и раннее Новое время, с неясной этимологией. Возможно, гидроним «Zabache» происходит от тюркского названия рыбы из семейства карповых – čabak (ср.: укр. чабак – лещ). В Ростовской области до сих пор чабаком называют леща. Даже в XIX в. чабак играл первую после судака (сулы) роль в рыбном промысле Азово-Донского бассейна, и его улов нигде в России больше не достигал таких размеров, как в Дону и опресненной части Азовского моря. – Прим. П. А. Авакова.

365

Мустафа II (1664–1703) – султан Османской империи, правивший в 1695–1703 гг.

366

В действительности Мустафа II был преемником Ахмеда II (1643–1695), правившего в 1691–1695 гг. Правивший в 1703–1730 гг. султан Ахмед III (1673–1730), наоборот, был преемником своего брата Мустафы II.

367

Петр с войском покинули Москву 28 апреля 1695 г., т. е. в момент выступления ему шел 22‐й, а не 23‐й год.

368

Яков Дмитриевич Янсен («немчин Якушка») – принявший православие голландец, бомбардир Преображенского полка, перебежавший в Азов во время Первого Азовского похода 1695 г. [Голикова, 2004]. Историю про Якова Катифоро взял у Дж. Перри [Perry, 1716, p. 147]. Коммент. Е. В. Анисимова: История с Янсеном не подтверждается источниками.

369

Орудия заклепал не он, а турки, которые 15 июля, на следующий день после его побега, воспользовавшись информацией, что русские спят после обеда, сделали вылазку на позиции П. Гордона. Они перебили много спящих (всего погибло от 300 до 400 чел.) и захватили 16-пушечную батарею: мелкие орудия захватили с собой, а крупные заклепали. Подробнее см.: [Богословский, 1940, с. 234–235].

370

Вылазку турок 15 июля и начавшуюся панику сумел остановить П. Гордон. После этого русские сумели захватить вторую каланчу (16 июля) и предприняли два неудачных штурма Азова – 5 августа и 25 сентября 1695 г. и лишь после этого, под угрозой наступления холодов сняли осаду.

371

Во время Первого Азовского похода военных кораблей у Петра не было совсем. Были только речные транспортные суда – струги и паузки. Неудача этого похода и привела к пониманию необходимости строить военный флот.

372

Для Второго Азовского похода, если не считать стругов, были построены 22 галеры по модели, в качестве которой послужила галера, закупленная в Голландии и доставленная в Москву в ноябре 1695 г. Потом галеры разобрали, перевезли в таком виде в феврале 1696 г. на Воронежскую верфь, где их весной 1696 г. собрали, оснастили и спустили на воду. Они имели от двух до шести орудий каждая. Помимо галер на Воронежской верфи были построены два парусно-гребных корабля-галеаса: «Апостол Петр» (36 пушек), участвовавший в кампании, и «Апостол Павел» (34 пушки), который к началу кампании был еще недостроен.

373

В Первом походе численность сухопутного войска под Азовом (не считая казаков) была около 30 тыс. чел., а во Втором походе – более 46 тыс. чел. Отдельно от него двигались на галерах и галеасе роты «морского каравана» (подсчеты по: [Богословский, 1940, с. 207–327]). Что касается казаков, то во Втором походе участвовали 16 тыс. запорожцев и 4 тыс. донцов [Байер, 1738, с. 199].

374

Алексей Семенович Шеин (1652–1700) – ближний боярин (с 1695), генералиссимус (1696). Шереметев собственно в Азовской кампании не участвовал, а действовал в области нижнего Днепра.

375

Петр Иванович Гордон (Патрик Леопольд; 1635–1699) – генерал-майор, генерал-аншеф и контр-адмирал, шотландец. Принимал участие в боевых действиях под Чигирином (1678), Крымских походах В. В. Голицына, Азовских походах Петра I. В Первом Азовском походе 1695 г. командовал отрядом, во Втором походе 1696 г. – руководил осадными работами.

376

Адмиралом флота еще в декабре 1695 г. был назначен Ф. Лефорт. Однако он так и не оправился от ранения, полученного при возвращении войск из-под Азова осенью 1695 г., и вряд ли мог осуществлять реальное командование.

377

Cic. Orat. pro Marcel. – Прим. автора. Ср.: «Нисколько из этой славы <Цезаря> не может себе присвоить ни сотник, ни префект, ни пеший, ни конный отряд» (лат.) (Цицерон. Речь за Марцелла, параграф 7).

378

В современном издании см.: [Цицерон, 1962, с. 254].

379

По всей видимости, имеется в виду нападение татарской конницы 10 июня 1696 г., когда их разгромил отряд московского дворянства [Богословский, 1940, с. 321].

380

Ситуация описана Катифоро слишком благостной. Татары, мелкие стычки с которыми не затихали, собрались с силами и через две недели, 24 июня, сумели заманить в ловушку и разбить московскую дворянскую конницу, сражавшуюся «по прадедовским обычьем» [Богословский, 1940, с. 325].

381

Кафа (тур. Kefe, от итал. Caffa) – крупный портовый город на южном побережье Крымского полуострова, административный центр Кафинского эйялета – провинции Османской империи на территории Северного Причерноморья и Приазовья и одноименного санджака в ее составе. Основан в третьей четверти XIII в. как колония Генуэзской республики, в 1475 г. завоеван османами. В наши дни – г. Феодосия в Крыму [EoI, 1997, vol. 4, p. 868–870; Катюшин, 1998]. – Прим. П. А. Авакова.

382

Здесь подразумевается Малая Тартария (лат. Tartaria Minor; итал. Tartaria Piccola; фр. la petite Tartarie) – под таким названием в европейской картографии, географии и историографии позднего Средневековья – раннего Нового времени было известно Крымское ханство. – Прим. П. А. Авакова.

383

Описание двух морских боев между османским и русским флотом, с участием Петра I, не соответствует действительности. В реальном сражении с османскими кораблями, состоявшемся вечером 20 мая 1696 г. на взморье у устьев Дона, участвовали только донские казаки во главе с войсковым атаманом Фролом Минаевым. Русские галеры, на борту одной из которых находился царь, из‐за низкой воды не смогли пройти устье реки и в это время возвращались вверх по протоке Каланча на стоянку к Новосергиевску [Богословский, 2005, с. 310–312; Елагин, 1864, с. 42–43]. – Прим. П. А. Авакова.

384

Судя по всему, автор объединил в одно несколько событий: нападение донских казаков на своих лодках на турецкий флот 20 мая и блокаду Азова с моря 22 галерами. Турецкий флот, подошедший к Азову 14 июня, так и не решился напасть на русские галеры, для него совершенно неожиданные. По описанию Гордона, он состоял из 16 больших кораблей и множества мелких и имел на борту до 4 тыс. чел. пехоты. Позднее выяснилось, что там были 3 каторги, 6 кораблей, 14 фуркатов и несколько мелких судов. 28 июня русские галеры блокировали попытку высадки десанта на 24 лодках и 13 июля отбили попытку турецкого флота прорваться к Азову. Выход русских галер в море стал возможен именно благодаря победе казаков. Строительство форта на острове было начато лишь 2 июня (строил Гордон), т. е. почти через две недели после боя казаков с турецким флором. Таким образом, батарея на острове принимала участие в блокаде Азова, но не в боевом столкновении с противником 20 мая [Богословский, 1940, с. 314–318, 322–323; Елагин, 1864, с. 42–43, 45].

385

Tit. Livio lib. 2. – Прим. автора. «Души солдат, увидевших полководца в битве, воспламеняются» (лат.) (Ливий. Кн. 2).

386

Фраза встречается в различных сборниках крылатых латинских изречениях, с отсылкой к Титу Ливию. В действительности это синтетический пересказ эпизода из указанного текста Тита Ливия, где два консула обсуждают между собой преимущества личного участия в битве (Ливий. Кн. 2, параграфы 46–47). В современном издании см.: [Ливий, 1989, с. 101–103].

387

Торжественное вступление войск в Москву состоялось 30 сентября 1696 г.

388

Я. Д. Янсен был казнен в подмосковном с. Преображенском 7 октября 1696 г. колесованием и отсечением головы, которую затем насадили на кол [Голикова, 2004, с. 28].

389

Описанный дипломатический контакт между Россией и Крымским ханством не существовал. – Прим. П. А. Авакова. Во всяком случае, информация о нем отсутствует не только в исследовательской литературе, но и в «Реестре делам Крымского двора…» [Бантыш-Каменский, 1893, с. 208–209].

390

Речь идет о миссии в Вену посланника, дьяка К. Н. Нефимонова (выехал из Москвы 26.12.1695, вернулся 11.04.1696). Цель поездки – заключение двустороннего союза с Римской империей. Под давлением последней 29.01/08.02.1697 был подписан договор о вхождении России в Священный союз наряду с самой империей, Венецией и Польшей. Подробно см.: [Гузевич Д., Гузевич И., 2008, с. 17–31].

391

По запросу Петра I в Москву поехали 13 венецианских мастеров-судостроителей. Они проезжали через Вену, которую покинули 10/20.11.1696. См.: [Гузевич Д., Гузевич И., 2008, с. 30–31].

392

Сайка (итал. saica, от тур. şayka) – шайка, небольшое парусно-гребное судно в Османской империи, малая двухмачтовая галера [Толстой, 2006, с. 216, 217, 220; Mantran, 1975, p. 96]. – Прим. П. А. Авакова.

393

Речь идет о т. н. «кумпанском судостроении» по указу от 4 ноября 1696 г. Всего было создано 68 кумпанств. Помимо дворянства и монастырей, в кумпанствах участвовало и купечество. Всего они должны были построить 71 судно, не считая тех, которые строились на государственные средства.

394

Видимо, имеются в виду струги и близкие к ним речные волжские суда.

395

Речь идет о корабле «Предестинация» («Гото Предестинация», «Божие Предвидение»), строившемся Петром Михайловым (Петром I) и Ф. М. Скляевым. Заложен 19.11.1698 (т. е. после возвращения Петра из путешествия по Европе с Великим посольством), спущен на воду 27.04.1700. Он имел 58 орудий. Первые корабли, которые могли нести по 86 пушек, были заложены лишь в 1716 г. (спущены на воду в 1720–1721; «Норд-Адлер», «Св. Андрей», «Св. Петр», «Фридемакер»), не для Азовского, а для Балтийского моря, и строили их английские мастера Р. Рамз и Р. Козенц и русский мастер Ф. М. Скляев [Чернышев, 2002, т. 1, с. 35–36, 128–129].

396

О таком совете нет сведений. – Коммент. Е. В. Анисимова.

397

Речь идет об указах от 22 ноября (касающегося посылки за границу стольников) и 6 декабря (касающегося снаряжения Великого посольства) 1696 г. В ПСЗ они отсутствуют. См.: [Богословский, 1940, с. 366–367; Гузевич Д., Гузевич И., 2008, с. 63–64; Устрялов, 1858, т. 3, с. 6].

398

Plut. in Parall. – Прим. автора. «Желать изменить обычаи народа и нелегко, и небезопасно» (лат.) (Плутарх. Параллельные жизнеописания).

399

Катифоро приписывает этот афоризм Плутарху, в его «Параллельных жизнеописаниях», однако его там нет. Скорее всего, автор и в этом случае пользовался широко распространенными цитатниками, с весьма приблизительными указаниями источников. К примеру, данная латинская цитата встречается в сборнике П.‐А. Каноньеро (Canoniero) «Flores illustrium axiomatum sententiarum ac similitudinum politicarum» [Canoniero, 1615, p. 407], где, однако, источником указано Plut. in Polit., т. е. «Плутарх, к Политику» (речь идет о его сочинении «Моралии»). – Прим. И. В. Кувшинской.

400

Здесь и ниже описано событие, которое вошло в историю под названием «Заговор Цыклера», хотя заговора как такового, похоже, не существовало. Было недовольство, обида, обсуждались умозрительные возможности убийства царя. Формально во главе заговора стоял полковник стрелецкого Стремянного полка и думный дворянин (член боярской Думы, но далеко еще не боярин) И. Е. Цыклер. Он вел разговоры со стрелецким пятисотенным Ларионом Елизарьевым (он и выдал заговорщиков) и пятидесятниками (чина «капитана» в стрелецком войске не было) – Василием Филипповым и Федором Рогожиным. Боярином был тесть Цыклера – Яков Степанович Пушкин; был еще зять Пушкина – окольничий А. П. Соковнин (тайный старообрядец), на дочери которого был женат стольник Федор Матвеевич Пушкин, племянник Я. С. Пушкина. В их разговоры был вовлечен донской казак Петр Лукьянов. О заговоре Петру донесли 23 февраля 1697 г.; все указанные выше лица были казнены 4 (а не 5) марта; Елизарьев же был награжден производством в дьяки [Богословский, 1940, с. 387–393]. К рассказу Катифоро об этом заговоре С. Писарев поставил свой комментарий: «В российской истории, называемой Ядро <А. Я. Хилков, Ядро российской истории. М., 1770>, показано, что сия измена произведена от окольничего Алексея Соковнина, думного дворянина Ивана Цыклера, стольника Федора Пушкина и их товарищей – стрельцов и донских казаков»; стрелецких «капитанов», как у Катифоро, С. Писарев называет «сотниками» [Катифор, 1788, с. 126].

401

Софья умерла 3 июля 1704 г., т. е. не через шесть, а через семь лет и четыре месяца, успев оказаться фигурантом еще одного стрелецкого бунта, летом 1698 г.

402

Путешествие уже было давно подоготвлено. Из-за заговора Цыклера отъезд был задержан на 13 дней. Сам Петр покинул Москву 9/19 марта 1697 г.

403

«Первый» царь Иван Алексеевич умер 29 января 1696 г.

404

Он оставил после себя не двух, а трех дочерей: Екатерину (29.10.1691–14.06.1733), Анну (28.01.1693–17.10.1740) и Прасковью (24.09.1694–08.10.1731). Еще две умерли во младенчестве или раннем детстве: Мария (21.03.1689–13.02.1692) и Феодосия (04.06.1690–12.05.1691). С. Писарев подправил автора: «оставя после себя только трех дочерей» [Катифор, 1788, с. 127].

405

Алексей Петрович (18.02.1690–07.07.1718) – наследник русского престола, старший сын Петра I и его первой жены Евдокии Лопухиной. В этом браке был еще один ребенок, а не два: умерший во младенчестве сын Александр (03.10.1691–14.05.1692). На неточность автора указывает и С. Писарев в своем комментарии: «В Летописце г. Ломоносова [Ломоносов, 1760] показано, что от сей первой Петра Великого супруги было только два сына: Алексей, да Александр» [Катифор, 1788, с. 127].

406

Царь расстался с ней и отправил ее в монастырь после возвращения из Великого посольства. Петр вернулся в Москву вечером 25 августа 1698 г. Евдокию насильственно увезли в Суздальский девичий монастырь 23 сентября 1698 г. Однако охладел к ней Петр много раньше. Еще в середине февраля 1698 г. из Англии он писал письма к Т. Н. Стрешневу, Л. К. Нарышкину и духовнику царицы с просьбой уговорить ее уйти в монастырь. То есть ни о каком участии в заговоре как о причине ссылки речь в принципе не может идти [Богословский, 1940, с. 329, 435–436; Он же, 1946, с. 59–61; ПиБ, 1887, т. 1, с. 698, 700].

407

Arist. Polit. 3. – Прим. автора. «Не благоразумно начальником кому быть, не быв под началом» (лат.) (Аристотель. Политика. Кн. 3).

408

Петру еще не было 10 лет, когда его провозгласили царем. Произошло это 27 апреля 1682 г., а родился он 30 мая 1672 г.

409

Прокофий Богданович Возницын (не позднее 1640‐х – 1702) – думный дьяк, дипломат, Третий Великий и полномочный посол во время Великого посольства (1697–1699).

410

Речь идет об отряде из 36 волонтеров, разбитом на три десятка. Петр никогда не играл роль слуги, но под именем Петра Михайлова являлся десятником второго десятка.

411

Василий Алексеевич (не позднее 1670‐х – не ранее 1718), царевич (у Катифоро: «principe», что означает и принца, и князя) Сибирский – потомок сибирских ханов; в марте 1718 г. выслан в Архангельск за дружбу с царевичем Алексеем, а царевичам Сибирским было приказано впредь именоваться князьями. В литературе иногда встречается упоминание царевича Сибирского как участника Великого посольства [Лавров, 1998, с. 199, 205], откуда попало и в нашу работу [Гузевич Д., Гузевич И., 2008, с. 301]. Однако никаких других данных, подтверждающих присутствие царевича Сибирского в составе Посольства, нам не встречалось. Не есть ли это один из образов, за которыми скрывался Петр во время путешествия?

412

Федор Юрьевич Ромодановский (ок. 1640–1717), князь, ближний стольник – глава Преображенского приказа розыскных дел, Сибирского и Аптекарского приказов, а также главный начальник Москвы. Генералиссимус потешных войск (1694), князь-кесарь Всепьянейшего собора (1702); фактически руководил правительством в период отсутствия Петра I в России.

413

Arist. Polit. 5. – Прим. автора. «Государь не должен вверять одному человеку свои владения» (Аристотель. Политика. Кн. 5).

414

Фраза встречается в близкой форме (Princeps nullum virum totius sui dominij debet facere custodem) в сборнике А. Эборенсе (Eborense) «Sententiae et exempla ex probatissimis quibusq[ue] scriptoribus collecta, [et] per locos communes digesta» [Eborense, 1572].

415

Петр Иванович Прозоровский (1644/1645–1720), князь-чашник (1660), рында (1662), боярин (с 1676), наставник и сподвижник Петра I.

416

В Москве было оставлено не три, а четыре человека. Кроме Л. К. Нарышкина, Б. А. Голицына и П. И. Прозоровского был еще боярин Тихон Никитич Стрешнев (1644–1719).

417

Иностранцев (точнее, иностранных офицеров) под командованием Гордона было на порядок меньше, солдаты же были русского подданства.

418

Как мы уже говорили, Петр покинул Москву 9/19 марта 1697 г., а не в начале мая 1698 г.

419

Это стандартное название для любого посольства, которое возглавлял великий и полномочный посол (или послы). В XVII в. «великих посольств» было много, просто название именно посольства 1697–1698 гг. стало нарицательным из‐за участия в нем царя.

420

В Ригу посольство вместе с Петром прибыло 31.03/10.04.1697.

421

Согласно ст. 15 Кардисского договора, посольства при путешествии по территории Швеции или России должны были получать дружеские условия транзита, но не всесторонний прием, который ограничивался случаями, когда они направлялись к шведскому королю или русскому царю, соответственно, или их представителям. А как раз это (но и только это) шведы обеспечили. Подробнее см.: [Seppel, 2020].

422

Граф Эрик Дальберг (1625–1703) – фельдмаршал, генерал-губернатор Ливонии.

423

Катифоро ошибается. Встретить и сопровождать посольство, начиная с пересечения им границы в Нейенгаузене, Дальберг поручил офицерам шведской службы – майору Глазенапу и капитану Дорнфельдту, а также дворянину, владевшему русским языком. См.: [Дальберг, 1889].

424

Дочь Дальберга скончалась 6/16 октября 1698 г., т. е. через год и семь месяцев после отъезда посольства из Риги.

425

Посольство покинуло Ригу 11/21 апреля и прибыло в Кёнигсберг 18/28 мая 1697 г. Петр покинул Ригу раньше, 8/18 апреля, а в Кёнигсберг прибыл 7/17 мая 1697 г.

426

На тот момент Восточная Пруссия была не королевством, а герцогством. Бранденбургский курфюрст Фридрих III стал прусским королем Фридрихом I в январе 1701 г., но Пруссия не стала королевством. Поэтому Фридрих получил титул не «короля Пруссии», а «короля в Пруссии» (не «von», а «in»). Окончательно Пруссия смогла провозгласить себя королевством, а внук Фридриха I, Фридрих II (Великий), – королем Пруссии лишь в 1772 г., после первого раздела Польши, ибо в руках Фридриха II объединились герцогство Восточная Пруссия и, кроме Гданьска (Данцига) и Торуня (Торна), Королевская Пруссия (она же – Западная Пруссия), ранее в качестве провинции принадлежавшая Польше. С. Писарев в своем переводе называет Кёнигсберг «столичным городом Прусским» [Катифор, 1788, с. 132].

427

Посольство и Петр покинули Кёнигсберг 8/18 июня 1697 г.

428

Гамбург ни Великое посольство, ни сам Петр во время этого путешествия не посещали. Ошибка перекочевала явно из сочинения Перри; см.: [Perry, 1716, p. 159–160].

429

В Англию Петр тогда не предполагал ехать. Решение возникло лишь в ноябре 1697 г.

430

Август Сильный, также Фридрих-Август I Саксонский и Август II Польский (1670–1733) – курфюрст Саксонии с 1694 г., король Польский и великий князь Литовский в 1697–1704 гг. (первый раз) и с 1709 г. до конца жизни (второй раз). Союзник Петра I в Северной войне (1700–1721) против Швеции.

431

Франсуа-Луи де Бурбон-Конти (1664–1709) – граф де Ла Марш, граф де Клермон, принц де Ла Рош-сюр-Ион, затем 3‐й принц де Конти (1685), известен как Великий Конти. Принц крови (кузен Людовика XIV), военачальник, претендент на польский престол.

432

Посольство задержалось в Пруссии ожидая выборов короля, которые произошли 17/27 июня 1697 г. Чтобы не допустить выбора французского ставленника, 31 мая / 10 июня 1697 г. из Кёнигсберга в Варшаву был направлен подьячий Никифор Иванов с соответствующими письмами и инструкциями. Ни о каком Фридрихе-Августе I (а не об Августе, как пишет Катифоро) Петр в это время еще не знает и выступает не за него, а против французского принца. Конти был провозглашен королем первым, за несколько часов до того, как другая группа избирателей провозгласила таковым же Фридриха-Августа. Однако вторая группа успела раньше первой добраться до соборного храма в Варшаве, отслужить молебен и запереть храм. Всё уложилось менее чем в пять часов. Официальная просьба о военной помощи саксонского курфюрста Фридриха-Августа I, который короновался польской короной под именем Августа II, относится уже к осени 1697 г. Переговоры вел его представитель Христофор Бозе с Великими послами в Голландии. Корпус М. Г. Ромодановского, стоявший на границе, был приведен в движение 14/24 декабря 1697 г., вошел в Польшу и стал двигаться к Литве. Ни в каких военных действиях он не участвовал и был выведен, как только внутрипольские проблемы были улажены.

433

В этом месте С. Писарев вставил в перевод текст грамоты, к которому явно имел доступ: «Высокомочные Господа Генеральные Статы достохвальных, превосходительных и вольных соединенных провинций! Любезные соседи и друзья! Да будет Вам известно и сведомо, что Мы отправили к Вам Наших Великих и Чрезвычайных Послов, а именно: Генерала и Адмирала Франца Яковлевича Лефорта, Наместника Новгородского; Генерала и Военного Прокурора Графа Федора Алексеевича Головина, Наместника Сибирского; Думного Дьяка и Тайного Советника Прокофья Богдановича Возницына, Наместника Болховского, которые отъехали по Нашему указу. И так, Высокомочные Господа! Царское Наше Величество желает, дабы, как сия Наша грамота, так и оные Полномочные Наши Послы и при них находящиеся, по прибытии к границам Вашим с надлежащею знаменитством их честию и удовольствием приняты, и их требование Вами выслушано было. Впрочем, поручаем Вас, Высокомочные Господа, в защищение Всемогущего Бога! Дана в царствующем Нашем граде Москве, лета от сотворения мира 7203, государствования Нашего пятогонадесять года» [Катифор, 1788, с. 133–134].

434

Отряд волонтеров, сопровождавший Петра и 3/13 августа 1697 г. в Шермбеке отделившийся от посольства, состоял не из семи, а из 17 чел. А вот из Амстердама в Саардам 7/17 августа действительно выехал отряд в семь человек, считая вместе с самим Петром.

435

Обращаем внимание на название, которое использует Катифоро: в XVIII в. город еще назывался Саардамом/Сардамом (С. Писарев называет его «Сарда»). Современное имя Заандам он получил лишь в 1811 г.

436

Речь идет не о рыбаке, а о кузнеце Геррите Кисте, который действительно какое-то время работал в Воронеже.

437

Петр занял две комнаты в задней части дома. Именно она ныне и называется «домиком Петра».

438

На голландском «домик Петра» называется «Peterhuisje», или полностью: «Het Czaar Peterhuisje». Ныне это дом-музей.

439

Речь идет о Геррите Муше (Musch), которого царь взял кают-юнгой на купленный 12/22 августа 1697 г. буер, но поехал ли тот в Россию – неизвестно. Геррит был братом погибшего в России шкипера Клааса Виллемзона из Саардама, обучавшего Петра в 1694 г. в Архангельске некоторым матросским премудростям (в рассказе Катифоро уже не Петр служит у Муша-старшего матросом, а Муш-младший у Петра – кают-юнгой). Об обучении у Муша-старшего рассказывается в анекдоте Нартова № 11. Л. Н. Майков, первый публикатор этих анекдотов, считал, что анекдот представляет собой переработанный рассказ «Мовильона» (Э. де Мовийона), у которого, правда, действие происходит в Воронеже [Майков, 1891, с. 15–16, 109; Mauvillon, 1742, p. 83–84]. Отсюда очевидно, что и рассказ Катифоро 1736 г. (в котором, похоже, смешан старший брат, шкипер, и младший, о котором ничего не известно), и рассказ Мовийона 1742 г., и анекдот Нартова восходят к одному и тому же более раннему источнику.

440

В 1697 г. в Рисвике был подписан мирный договор, завершивший войну Аугсбургской лиги.

441

Дипломатическую войну в Гааге начали не французы, а русские. Это Петр дал указание не иметь никаких контактов с французскими и савойскими дипломатами. В результате по приезде в Гаагу русские послы не известили их официально о своем прибытии (в отличие от большинства остальных послов), как, впрочем, и дипломатов мелких имперских князей и курфюрстов.

442

Посольство вернулось в Амстердам 21/31 октября, однако ездило еще раз в Гаагу на празднование заключения Рисвикского мира (26.10/05.11–29.10/08.11.1697).

443

Дипломатические подарки на торжественной аудиенции 25.09/05.10.1697 преподносил не царь, который официально считался находящимся в Москве, а великие послы.

444

Из них 9 сороков (360 шт.) соболей были подарены от имени царя и 6 сороков (240 шт.) – от имени послов.

445

Кареты были не подарены, а предоставлены от правительства для возвращения посольства в Амстердам.

446

Цепи разной величины с гербами были подарены не только послам, но также секретарям, переводчикам, священнику, кальвинскому пастору и дворянам посольства. Общая стоимость всех этих цепей (20 150 гульденов ≈ 4030 руб.) приблизительно соответствовала стоимости подаренных соболей (4100 руб.).

447

Известие о победе пришло в Амстердам до поездки в Гаагу, 9/19 сентября 1697 г.

448

Армия Шеина была намного меньше – 26 тыс. чел., к которым добавились 5 тыс. донских казаков, а также орда калмыков Аюки-хана.

449

Татар с союзниками было меньше. По одним сведениям, 12 тыс. чел. конницы и 5 тыс. пехоты; по другим – всего 27 тыс. чел. [Богословский, 1946, с. 174–175; ПДС, 1867, стб. 927; Устрялов, 1858, т. 3, с. 80].

450

По н. ст.

451

Татары потеряли убитыми около 2 тыс. чел. Битва была выиграна благодаря артиллерии, подготовленной цесарским полковником Грабе. Русские впервые вели прицельный огонь и впервые же использовали картечь.

452

Азовом тогда управляли не губернаторы, а воеводы (в переводе С. Писарева – «градоначальник» [Катифор, 1788, с. 143]). В описываемый период воеводой был боярин кн. Алексей Петрович Прозоровский (не позднее 1650‐х – 1705).

453

Татары не имели собственного флота, и речь может идти лишь о турецких кораблях. Вероятно, в этом описании смешаны два события. Первое, ставшее Петру известным также 9/19 сентября: турецкий галерный флот из 34 судов еще весной 1697 г. подошел к Черной Протоке (северному рукаву Кубани) и заложил земляной городок с дубовым острогом под названием Алиев, но дальнейших последствий эти действия не имели. Второе, ставшее известным Петру 25.11/05.12.1697, уже после возвращения из Гааги: о посылке турецкого корпуса во главе с сераскиром и в союзе с Кизи-Гиреем, султаном Белгородским под крепости Кизикермень и Таванск в низовьях Днепра, чтобы вытеснить из них русских. Этот поход провалился; погиб сам сераскир [Богословский, 1946, с. 175; ПДС, 1867, стб. 1114–1115; ПиБ, 1887, т. 1, № 207, с. 217; Устрялов, 1858, т. 3, с. 81–84].

454

Петр покинул Амстердам 7/17 января 1698 г.

455

Великое посольство осталось в Амстердаме; Петра в Лондон сопровождала свита из 19 чел., в том числе 16 волонтеров. На английский корабль «Йорк» они взошли вечером 8/18 января.

456

Петр покинул границы Англии 25 апреля / 5 мая 1697 г.

457

Вильгельм III Оранский (1650–1702) – статхаудер (штатгальтер) Нидерландов с 1672 г., с 1689 король Англии и Ирландии (под именем Вильгельма III) и король Шотландии (под именем Вильгельм II).

458

Речь идет о маневрах 24 марта / 3 апреля 1698 г. в Спидхедском проливе, отделяющем о. Уайт от берегов Англии.

459

Анекдот перекочевал из сочинения Дж. Перри: «<…> he thinks it a much happier life to be an Admiral in England, then Czar in Russia» [Perry, 1716, p. 164]. («<…> он считает, что у адмирала в Англии жизнь намного счастливее, чем у царя в России»). Позднее превратится в анекдот Нартова № 7.

460

Речь идет о яхте «Royal Transport».

461

В Голландию перенесена история, имевшая место в Белом море 30 мая 1694 г., когда яхта «Св. Петр», на которой находился царь, во время шторма спаслась лишь чудом, войдя в Унскую губу в 120 верстах от Архангельска. Проблема была в том, что требовалось пройти извилистым проходом меж «Унских рогов» – двух гряд подводных камней. С этой задачей блестяще справился кормщик Антип Тимофеев [Устрялов, 1858, т. 2, с. 166–168].

462

Имеются в виду две группы: 36 волонтеров, в том числе сам Петр, которые ехали в составе самого посольства, и группа из 22 стольников, которая направлялась на обучение в Голландию и Англию. Она ездила одновременно с посольством, но независимо от него.

463

Имеются в виду две группы стольников общим числом 38 чел., посланных в Италию. Во главе первой из них стоял кн. Петр Алексеевич Голицын (1660–1722), во главе второй – кн. В(о)лодимер Петрович Шереметев (1668–1737), родной брат Б. П. Шереметева.

464

Кн. Борис Петрович Шереметев (1652–1719), боярин. На 1697–1699 гг. был не генералом, а воеводой. Чины генерал-аншефа и генерал-фельдмаршала получил уже в ходе Северной войны. В путешествие в Италию одновременно с Великим посольством ездил сам и стольниками не руководил, хотя с ними встречался. По-видимому, Катифоро объединил двух братьев в одного персонажа. К тому же среди стольников, ездивших в Италию, был еще и третий брат – Василий (1659–1733).

465

И Б. П. Шереметев, и многие стольники посетили Рим, но ездили они отдельными группами и в разное время.

466

Иннокентий XII (в миру Антонио Пиньятелли дель Растрелло; 1615–1700) – папа римский с 1691 г.

467

Агнец Божий (лат.).

468

Здесь – традиционные образа с этим раннехристианским сюжетом.

469

Катифоро описывает путь Б. П. Шереметева и почести, ему оказывавшиеся, хотя часть стольников независимо от него также побывала и в Неаполе, и на Мальте.

470

16 июня ст. ст., т. е. 26 июня н. ст. (1698 г.). Вероятно, автор намеревался поставить дату по н. ст. – 26, но ошибся.

471

Первая встреча монархов, о которой идет речь (именно там произошла история со шляпами), была неофициальной и состоялась 19/29 июня во дворце Фаворита. О делах не говорили, и, тем более, не было сказано ничего «о том, что султан начал переговоры о мире». В действительности переговоры начнутся лишь в октябре 1698 г. в Карловицах, а до этого были лишь «переговоры об условиях переговоров». Вопросы о мире с турками были поставлены лишь 21.06/01.07.1698 в записке Петра чешскому канцлеру графу Кинскому, с которым в дальнейшем и обсуждались.

472

Эрнст Рюдигер фон Штаремберг (1638–1701) – австрийский фельдмаршал, руководивший обороной Вены от турок в 1683 г. и возглавлявший с 1692 г. гофкригсрат (военный совет).

473

26.06/06.07.1698 Петр действительно посетил замок Штаремберга Фрайхауз (Freihaus auf der Wieden), а сам Штаренберг прислал ему в подарок неаполитанскую лошадь. Однако в литературе отсутствует упоминание о каком-либо роскошном празднике, и сообщение Катифоро является, безусловно, любопытным.

474

Речь идет о придворном празднике-карнавале Wirthschaft 11/31 июля. Он не проводился почти два десятилетия (из‐за расходов на войну с Османской империей) и был возобновлен в честь пребывания в Вене Петра I.

475

Прощальная аудиенция состоялась на день раньше, 18/28 июля 1698 г.

476

Катифоро не совсем точен: были еще грузинские монархи. Но сама Грузия из‐за междоусобиц международного значения не имела.

477

Поездка должна была состояться в экипажах, а не верхом.

478

Речь идет о генерал-губернаторе Ливонии Дальберге. Об инциденте см. прим. 195 на с. 341.

479

Dem. Olynth. – Прим. автора. «При отсутствии государя, если есть желающие бунтовать, они обычно что-то устраивают» (лат.) (Демосфен. Олинфская речь).

480

В корпусе кн. М. Г. Ромодановского находились полки дворянские, рейтарские и солдатские, а также четыре стрелецких полка, переведенные из-под Азова (Федора Колзакова, Ивана Черного, Афанасия Чубарова, Тихона Гундертмарка): именно они и взбунтовались (общая численность бунтовщиков составляла около 2,2 тыс. чел.).

481

Проблема была не только в неуплате жалованья. Основная состояла в том, что стрельцы были вынуждены несколько лет служить как солдаты в отрыве от дома и семей в очень тяжелых условиях (вначале под Азовом, затем на литовской границе). Это нарушало традицию стрелецкой службы в летние сезоны с возвращением домой на зимний период. Напоминаем, что стрельцы были войском постоянным, но не регулярной армией.

482

В действительности правительственное войско было много меньше – около 4 тыс. чел. при 25 орудиях [Соловьёв, 1991, с. 546].

483

Гордон сам дважды, 16 и 17 июня, ездил на переговоры со стрельцами; впрочем, параллельно он разведал местность будущего боя; после Гордона утром 17 июня переговоры пытался вести кн. И. М. Кольцов-Масальский [Корб, 1997, с. 171–172; Соловьёв, 1991, с. 546].

484

Взято у Дж. Перри [Perry, 1716, p. 181]. По утверждению Корба, первые предупредительные выстрелы были сделаны не поверх голов, а холостыми снарядами [Корб, 1997, с. 172–173].

485

Катифоро называет тут русских «cattolici e ortodossi», в очередной раз обыгрывая значение слова «cattolico» как «вселенский».

486

Взято у Дж. Перри [Perry, 1716, p. 181]. Преувеличено почти в 100 раз, ибо на поле боя убито было 15 чел. и ранено, большей частью смертельно, 37 чел. В войске Шеина и Гордона ранено четыре человека, один из них – смертельно [Соловьёв, 1991, с. 548].

487

Информация восходит к сочинению Дж. Перри [Perry, 1716, p. 182].

488

Tacit. Hist. Lib. 2. – Прим. автора. «Во время гражданских смут самое безопасное – идти вперед, и действовать важнее, чем рассуждать» (лат.) (Тацит. История. Кн. 1, параграф 62; у автора неточно: Кн. 2).

489

В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 34].

490

Формально остались все три великих и полномочных посла. Ф. Лефорт и Ф. А. Головин на следующий день после приемной аудиенции 18/28 июля покинули Вену de facto, но не de jure. П. Б. Возницын остался на Карловицкий конгресс в том же чине великого и полномочного посла, однако приказом Петра от 19/29 июня 1698 г. был произведен из думных дьяков в думные советники (специально для него изобретенный чин). Отпускная церемония всех трех послов, которых представлял один Возницын, была дана 10/20 марта 1699 г.

491

Карловицкий конгресс (1698–1699) открылся 15/25 октября 1698 г. в Карловицах (ныне г. Сремски-Карловци, Сербия). Был созван для заключения мирного договора между государствами, входившими в «Священную Лигу» (Священная Римская империя, Венецианская республика, Россия и Речь Посполитая), и Османской империей. 16/26 января 1699 г. были подписаны отдельные договоры Речи Посполитой (Вечный мир), Австрии (25-летний мир) и Венеции (прелиминарный трактат о перемирии; окончательный договор 4/15 апреля в Константинополе) с Османской империей. Московское государство 14/24 января 1699 г. заключило с Турцией перемирие на два года (договор о 30-летнем мире подписан 3/14 июля 1700 г. в Константинополе).

492

Если Петр не ездил в Венецию, то группа, выехавшая 19/29 июля 1698 г. в Москву, состояла из 15 чел., и среди них царь с двумя первыми великими послами.

493

Петр со спутниками прибыл в Москву 25 августа / 4 сентября 1698 г.

494

Информация восходит к сочинению Дж. Перри [Perry, 1716, p. 183].

495

Казням предшествовал многомесячный стрелецкий розыск, начавшийся 17/27 сентября 1698 г., т. е. более чем через три недели после возвращения Петра (виновных надо было свезти в Москву). Первые казни (201 чел.) начались 30 сентября / 10 октября 1698 г. и продолжались (как и сам розыск) с различными перерывами до февраля 1700 г. Из них в октябре–ноябре 1698 г. было казнено 799 стрельцов, в феврале 1699 г. – 426 чел. или несколько более, в феврале 1700 г. – 40 чел. (подсчет по: [Богословский, 1946]).

496

Первое колесование в России было применено как привезенное из Европы новшество 18/28 октября к стрельцам, братьям Осташке и Елеске Калистратовым [Богословский, 1946, с. 115–116].

497

Этот тип казни к стрельцам не применялся. Но, по слухам, записанным Корбом, так погибли две постельницы царевны Софьи (однако он не настаивает на справедливости слухов) [Корб, 1997, с. 100]. К перечисленным видам казней надо добавить еще четвертование.

498

Взято у Дж. Перри [Perry, 1716, p. 183]. Число значительно завышено. За полтора года (с сентября 1698 по февраль 1700) было казнено около 1300 чел.

499

Все участвовавшие в бунте стрельцы считались виновными априорно, и за меньшую вину предлагалась просто более легкая казнь. Исключение было сделано для большинства «малолетних» стрельцов (возрастом не более 20 лет), а также для нескольких человек, которые смогли доказать, что были уведены бунтовщиками насильно.

500

Лишены сана были лишь три полковых попа и один церковный дьячок. Из них казнены два распопа: Ефимко Самсонов (Семенов) и Бориско Леонтьев. Таким образом, у Катифоро – явное преувеличение. Скорее всего, произошла контаминация с делом царевича, когда в марте 1718 г. среди других приговоренных был колесован лишенный сана епископ Досифей, а также, по некоторым сведениям, казнены около 50 священников и монахов, но многие подверглись т. н. «торговой» казни – битью кнутом и вырыванию ноздрей с последующей ссылкой.

501

В английском оригинальном издании книги Перри 1716 г. подобное утверждение отсутствует. При описании наказаний в результате розыска есть лишь следующий пассаж: «<…> they <виновные> were all sentenc’d to Death, among whom were <…> with several Ladies of Quality, and Friars and Priests of the first Rank» [Perry, 1716, p. 183]. В русском переводе княж. О. М. Дондуковой-Корсаковой пассаж выглядит так: «<…> приговор их заключался в смертной казни; между ними находились: <…> с некоторыми знатными госпожами, монахами и духовными высшего сана» [Перри, 1871, с. 118] (курсив наш). Что касается «знатных дам», то пострадало окружение царевны Софьи; допросам подверглась также царевна Марфа Алексеевна (1652–1707), которая в ноябре 1698 г. была сослана в Успенский девичий монастырь в Александровской слободе и там пострижена под именем Маргариты. Во французском переводе, которым, по нашему мнению, пользовался Катифоро, стоит: «<…> avec un assez grand nombre d’ Ecclesiastiqes» («<…> с довольно большим числом церковнослужителей»). Однако французское издание имеет еще две дополнительные части: «Histoire abregée de la Moscovie» на 76 с. и «Abregé chronologique de l’ histoire des Czars ou Empereurs de Moscovie» на 83 с. Во второй из них на с. 61 при перечислении казненных в 1698 г. как раз и указано: «<…> le Patriarche empalé <…>» («<…> Патриарх, посаженный на кол <…>»). Но эти две части к Перри не имеют никакого отношения, хотя и изданы под обложкой с его именем. Писались они в большой спешке, как честно признается в предисловии их автор-аноним [Perry, 1717, p. [3–4]]. Они вставлены в начало книги и имеют две независимые пагинации. Судя по тому, что имена и предметы, там упоминаемые, отсутствуют в сводном указателе («Table des matières»), обе дополнительные части были вставлены в последний момент, когда перевод книги Перри был уже набран. Это позволило их опубликовать с использованием привилегии на издание книги Перри от 24 апреля 1717 г., когда Петр уже находился во Франции [Perry, 1717, p. [5]].

502

Патриарх Адриан (в миру Андрей; род. 1637; патриарх в 1690–1700) умер не в 1702 г., а 2/13 октября 1700 г. Сообщение о патриархе Адриане, как и вся последующая справка Катифоро о патриаршестве на Руси, было опущено С. Писаревым.

503

Эта фраза подтверждает, что Катифоро пользовался не оригинальным английским изданием книги Перри [Perry, 1716], в которой всего 280 с. и о смерти патриарха говорится на с. 207, а одним из ее французских переводов (думаем, что [Perry, 1717]). Но при этом в тексте Катифоро опечатка: речь идет о странице не 350, а 250 3‐й пагинации.

504

Патриарх Иов (в миру Иван; ок. 1525–1607) – первый патриарх Московский (1589–1605).

505

Патриарх Хрисанф (Нотара) (ок. 1655–1731) – патриарх «града Иерусалима и всей Палестины», греческий ученый-просветитель. В 1712 г. к нему обратились веткинские старообрядцы с просьбой положить им в епископы иеромонаха Игнатия; в том же году с подобной просьбой обратились казаки-«некрасовцы», переселившиеся в Османскую империю. Патриарх Хрисанф обещал и ветковцам, и некрасовцам посвятить епископа, но в дело вмешался русский посол в Константинополе, «пригрозив» патриарху недовольством Петра I, и Хрисанфу пришлось отказаться от своего намерения.

506

«Об обязанностях Святой Христианской Церкви» (лат.).

507

Староитальянский вариант имени Geronimo, Иероним.

508

См.: [Perry, 1716, p. 206–207; Perry, 1717, p. 249/3–250/3].

509

Как правило, назначался воевода и назначался «товарищ воеводы», т. е. его заместитель.

510

Очевидно, Катифоро пытается описать приказы, которые были органами как отраслевого, так и территориального управления.

511

Венецианское скудо – серебряная монета (30,2 г серебра), несколько больше рейхсталера (26 г серебра).

512

При реформе приказного управления финансами ведали: доходами – Камер-коллегия (учреждена в 1718); расходами – Штатс-контор-коллегия (1717); контролем – Штатс-контор-коллегия (1719).

513

Петр, введя подушную подать, полностью реформировал систему налогообложения и усилил тяжесть налогов. Подробнее см.: [Анисимов, 1982].

514

Одним из первых этапов церковной реформы Петра стало воссоздание 24.01/04.02.1701 Монастырского приказа (ранее существовал в 1649–1677 гг.; в январе 1725 г. преобразован в Камер-контору Святейшего синода). К нему перешли судебные дела над зависимыми от Церкви людьми и управление церковными вотчинами. О петровской церковной реформе существует обширная литература. См., например: [Будин, 1999; Буевский, 1985; Булыгин, 1974; Дмитриев, 1975; Доброклонский, 2001, с. 502–523; Живов, 2002; Козлов, 1968; Майкова, 1972; Мельгунов, 1922, с. 99–140; Синелина, 2002; Устрялов, 1863, ч. 1, с. 534–551; Bissonnette, 1956; Cracraft, 1971; Lewitter, 1988; Liechtenhan, 2002, p. 103–133; Wittram, 1952; и др.].

515

Неточные сведения. – Коммент. Е. В. Анисимова.

516

Quintil. Declam. 5. – Прим. автора. «Таково условие государей: что бы они ни делали, их должны видеть как пример для подражания» (лат.) (Квинтилиан. Декламация. Кн. 5).

517

Лефорт скончался 2/12 марта 1699 г. в возрасте не 46, а 43 лет (на 44‐м году жизни).

518

Известие о смерти Лефорта Петр получил в Воронеже утром 5/15 марта 1699 г. и утром 8/18 марта уже был в Москве. От Москвы до Воронежа тогда насчитывалось 552 версты, что равно 596 км.

519

Подробное описание церемонии, а также вопросы, связанные с болезнью, смертью и захоронением Ф. Лефорта, см. в: [Гузевич, 2013].

520

Договор был заключен в январе 1699 г.

521

Эмбах (эст. Э´майыги = Emajõgi; нем. Embach; рус. Амовжа или Омóвжа; латыш. Mētra) – река в Эстонии бассейна р. Наровы. Эстонское название переводится как Мать-река. На ее берегах стоит г. Тарту (эстонск. назв., с 1919; в 1030–1224 – Юрьев (Ливонский; древнерус.); в 1224–1893 – Дерпт/Дорпат (нем.); в 1893–1919 – Юрьев).

522

В 1323–1612 – Орешек; в 1612–1702 – Нотебург; затем до 1944 и с 1992 – Шлиссельбург; в 1944–1992 – Петрокрепость.

523

Ингерманландия, она же Ижорская земля. В целом соответствует современной Ленинградской области с Санкт‐Петербургом.

524

Царь Петр I официально стал «Великим» после окончания Северной войны и заключения Ништадтского мира. Он принял это имя по просьбе членов российского Сената 22.10/02.11.1721. – Прим. В. В. Аристова.

525

Ливония – историческая область, а также государственное образование Ливонская конфедерация. Располагалась на территории современной Латвии и Эстонии. После распада Ливонского государства его южные территории стали именовать Курляндией и Семигалией (столичный город Митава, совр. Елгава в Латвии) и Лифляндией (Рига), а северные – Эстляндией (Ревель). В широком смысле понятие «Лифляндия» распространялось и на Эстляндию. В этом случае она называлась Эстонским дистриктом Лифляндии или Северной Лифляндией. – Прим. В. В. Аристова. C. Писарев переводит здесь (и далее в других местах) Livonia как Лифляндия [Катифор, 1788, с. 166].

526

Во время Ливонской войны (1558–1581) Иван Грозный смог завоевать основную часть земель Ливонии, на которых в 1570 г. было провозглашено создание вассального Москве Ливонского королевства. Однако в результате поражения Московского государства земли Ливонии отошли к Швеции и Польше. В XVII в. Швеция отвоевала у Польши вторую часть ливонских земель и стала единственной их владелицей. – Прим. В. В. Аристова.

527

Территории Ингрии и Ливонии были последовательно захвачены шведами во время правления четырех королей: Юхана III (1568–1592), Сигизмунда I (1592–1599), Карла IX (1599–1611) и Густава II Адольфа (1611–1632) [Лагервист, 2004, с. 47, 61–62, 196, 197]. – Прим. В. В. Аристова.

528

Начиная Северную войну, Петр I стремился не построить, а занять уже готовый город-порт, в первую очередь Нарву. Этим и был обусловлен его поход на этот город в 1700 г. [Аристов, 2013]. – Прим. В. В. Аристова. Идея строительства нового города-порта (Санкт‐Петербурга) в устье Невы появилась у Петра, по всей видимости, после взятия шведского Ниена (Ниеншанца), которое произошло 1/12 мая 1703 г., и не позже 7/18 мая того же года, когда эта информация появилась в письме Ф. А. Головина (по нашему мнению, инициатора идеи) к русскому послу в Польше, Г. Ф. Долгорукому [ПиБ, 1889, т. 2, с. 540, 543].

529

В момент вступления в войну России (19/30.08.1700) 18-летний Карл XII успел принудить к капитуляции Данию (07/18.08.1700) и вскоре заставил Августа II снять осаду с Риги (08/19.09.1700). Поражений у него еще не было.

530

Demosth. Olunth. – Прим. автора. «Империи создаются более оружием, нежели законом» (лат.) (Демосфен. Олинфская речь).

531

Sallust. in bello Jugurth. – Прим. автора. «Причина войн – в желании владычествовать» (лат.) (Саллюстий. Югуртинская война).

532

Неверное сведение. – Коммент. Е. В. Анисимова.

533

Неверное сведение. – Коммент. Е. В. Анисимова.

534

Август II в 1700 г. дважды безуспешно осаждал Ригу: в феврале–мае и в июле–сентябре.

535

Нарва была одним из самых укрепленных городов Шведской Ливонии. Другими наиболее укрепленными городами были Рига и Ревель. При этом нарвские укрепления считались лучше ревельских и были сопоставимы с бастионами Риги [Коченовский, 1991, с. 62]. – Прим. В. В. Аристова.

536

Горн (Хорн) Хеннинг Рудольф (1651–1730), полковник шведской армии, за успешную оборону Нарвы в 1700 г. от русских произведен Карлом XII в генерал-майоры. С 1701 – барон. В 1704 г., когда войска Петра I взяли Нарву, попал в плен. В 1715 г. вернулся в Швецию, получил должность генерал-фельдцейхмейстера. В 1719 г. стал графом и членом Государственного совета. – Прим. В. В. Аристова.

537

Государства Великобритания (Great Britain, Grande Bretagne) до 1706/07, когда объединились парламенты Шотландии и Англии (первое совместное заседание – 23.10/03.11.1707), не существовало.

538

В 1700 г. от похода на Нарву Петра I больше всех отговаривали представители его союзников: тайный военный советник польского короля Августа II Сильного И. Р. Паткуль, саксонский посланник того же короля И. Э. фон Ланген и датский посланник П. Гейнс [Соловьёв, 1991, с. 592, 597]. – Прим. В. В. Аристова. Союзники хотели, чтобы Петр двинул войска на помощь Августу II, находившемуся в районе Риги, а не под Нарву. В то же время Англия и Голландия, объединенные личной унией (Вильгельм III был статхаутером Голландии и королем Англии), в этот момент оказались союзниками Карла XII, поддержав объединенным флотом его десант на о. Зеландия, что вывело из войны Данию, и их послы вполне могли пытаться отговаривать Петра от военных действий вообще.

539

По н. ст.

540

Всего к Первому Нарвскому походу предназначалось 63 520 чел., но часть этих войск под Нарвой так и не появилась [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 9]. Количество русских сил, пришедших в 1700 г. к этому городу, в российской и советской литературе оценивается от 34 до 45 тыс. чел. [Ростунов и др., 1987, с. 46; Ганзен, 2016, с. 134]. Численность в 100 тыс. – явное преувеличение автора. – Прим. В. В. Аристова.

541

Гвардию армии Петра I в походе под Нарву составляли только два полка – Преображенский и Семеновский. В первом полку насчитывалось 1698, во втором – 1238 чел. Общая численность гвардии была около 3 тыс. солдат и офицеров. – Прим. В. В. Аристова. О Нарвском сражении 1700 г. см. также: [История Северной войны…, 1987, с. 45–50; Павленко, Петр…, 1994, с. 134–148; Порфирьев, 1952, с. 119–131; Славнитский, 2018, с. 14–33; Строков, 1955, с. 487–489; Устрялов, 1863, с. 37–68; Duffy, 1981, p. 16–17; и др.].

542

В 1682–1704 гг. в Нарве шло большое оборонительное строительство, в результате которого город был окружен новой бастионной крепостью, созданной по проекту шведского фортификатора (и генерал-губернатора Ливонии) фельдмаршала Эрика Дальберга. Бастионная крепость состояла из шести новых больших бастионов, одетых камнем. Внутри них были двухэтажные каменные ходы (казематы). Примерно через каждые 7 м имелись бойницы для пушек и ружей. Общая длина ходов внутри бастионов достигала более 1,5 км. Внутри бастионной крепости оставалась каменная стена старой городской крепости. Она была построена вокруг средневекового города и усилена в первой половине XVII в. малыми бастионами. Новая бастионная крепость примыкала к средневековому каменному замку Германа, крепость которого имела малый бастион Кристервал (Kristervall), возведенный еще в 1583–1585 гг. и перестроенный в 1620–1630‐х гг. по новоитальянской системе. И хотя до начала Северной войны строители не успели перестроить прежний малый бастион Врангель (Wrangel), обращенный в сторону р. Наровы, а также возвести новый полубастион и создать пять запроектированных равелинов (были сделаны только два), система оборонительных сооружений, окружавших Нарву, была одной из самых совершенных в Шведской Прибалтике и Северной Европе [Нарвская и Ивангородская крепости, 2007, с. 48–51]. – Прим. В. В. Аристова.

543

Ивангород и Нарва были соединены мостом через Нарову, который мог действовать и во время осады, поэтому осаждать надо было сразу две крепости. Против Ивангорода было установлено 34 или 35 орудий, против Нарвы – 40. Напротив Ивангорода стояла Новгородская конница и стрелецкие полки Сухарева, Стрекалова и Елчанинова.

544

Основан Иваном III в 1492 г. на месте Нового села (впервые упомянуто в 1470 г.). Строительством руководили итальянские архитекторы.

545

Автор неточно описывает ситуацию. – Коммент. Е. В. Анисимова.

546

На русский караван с грузами, шедший по Чудскому озеру с полуторатысячным отрядом псковского ополчения, напали не жители Дерпта, а 600 шведских рейтаров под командованием полковника Шлиппенбаха. Это произошло на берегу озера у дер. Раппиль (совр. Ряпина). Ополченцы были застигнуты врасплох. Они потеряли до 800 чел. убитыми, 150 попали в плен. Шведы захватили 12 русских судов. Одним из трофеев стало знамя Псковской земли. На нем были изображены юные русские цари Петр I и Иван V и имелась надпись «Сие знамя ко охранению царей учинено в 7201 (1693) году, марта 1 дня» [Петров, 1892, с. 15]. Это знамя доставили в Ревель, где оно было показано королю Карлу XII. – Прим. В. В. Аристова.

547

Слухом, заставившим Петра покинуть свои войска под Нарвой, было сообщение шведских пленных о том, что Карл XII идет под Нарву во главе войска численностью до 32 тыс. чел. В российской исторической литературе принято считать, что Петр уехал в Новгород, чтобы поторопить приход к Нарве дополнительных русских сил и боеприпасов, а также встретиться с Августом II Сильным. Еще по одной версии, у Петра должна была состояться встреча с турецким послом. При этом забывается, что тот прибыл в Россию только в 1704 г. – Прим. В. В. Аристова.

548

Demosph. Orat. in Philip. – Прим. автора. «Кто собирается вести войну за пределами [своих границ], должен убедиться, что дома всё в безопасности» (лат.) (Демосфен. Речь против Филиппа).

549

Командование осадной русской армией под Нарвой Петр вверил фельдмаршалу герцогу де Кроа (другие написания: Круа, Круи, Крой), а не Б. П. Шереметеву. Задолго до этого царь послал Шереметева во главе кавалерийского корпуса в разведку к Везенбергу (эст. Рáквере, в русских летописях – Раковор). В случае появления там шведов Шереметев должен был уничтожить их военные склады и, отходя, сдерживать движение противника к Нарве. – Прим. В. В. Аристова.

550

По одним данным, в отряде Шереметева насчитывалось 5 тыс. всадников, по другим – от 6 тыс. до 6600 [Ганзен, 2016, с. 135]. – Прим. В. В. Аристова.

551

По ходу отступления к Нарве кавалерия Шереметева имела боевые столкновения со шведами у деревень Путрс (Пурц) и Вариеле. – Прим. В. В. Аристова.

552

18 ноября (19‐го по шведскому календарю) шведская армия во главе с Карлом остановилась на ночлег в поместье Лаагна, в 10 км от Нарвы. В ночь с 18 на 19 ноября к русским позициям незаметно подошла шведская разведка во главе с офицерами-инженерами. Остальные войска появились в виду Нарвы и русских войск утром 19-го. Никакого неожиданного утреннего нападения шведов не было. После 11-ти часов утра шведы начали длительный артиллерийский обстрел русских позиций. В ответ русские пушки открыли стрельбу по шведам. Пока длилась артиллерийская дуэль, войска обеих сторон стояли на своих позициях и ждали дальнейшего развития событий. Атака шведской пехоты и конницы на русские укрепления, за которыми укрывалась армия Петра I, началась только в два часа дня. – Прим. В. В. Аристова.

553

Карл XII подошел к Нарве, имея 3130 чел. кавалерии и 5300 пехоты (всего 8430). При этом среди них было много больных и небоеспособных [Ганзен, 2016, с. 132]. На укрепленных позициях западнее Нарвы против войск Карла стояли не менее 26 тыс. петровских солдат, а на краю русского левого фланга располагались еще 5–6 тыс. кавалеристов Шереметева. Еще несколько тысяч находились в апрошах у стен Нарвской крепости, а полторы тысячи – у крепости Ивангорода, на другом берегу Наровы [Порфирьев, 1952, с. 128]. – Прим. В. В. Аристова.

554

Точная численность русских потерь неизвестна. Предположительно, общие потери (включая убитых, утонувших в Нарове, умерших от ран и замерзших на пути к Новгороду, а также пропавших без вести) составили от 11 до 17 тыс. чел. в зависимости от того, от какой численности русских войск, пришедших под Нарву, считать. Только во время боя у стен Нарвы, по шведским данным, погибло около 8 тыс. русских [Григорьев, 2006, с. 104]. В целом, по оценке шведов, русские потеряли погибшими 18 тыс. чел. [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 52]. Если перед сражением в армии Петра находилось 45 тыс., потери могли достигать даже 22 тыс. В плен попали не «остальные», а только часть оставшегося в живых войска. Практически всех солдат и большинство офицеров шведы отпустили, оставив в плену 79 офицеров и генералов. В Новгород вернулись около 23 тыс. русских солдат, стрельцов, дворян, казаков. Трофеями шведов стали 177 русских орудий, 151 знамя, 20 штандартов, запасы провианта, амуниции и походная армейская касса в 32 тыс. руб. Шведские потери составили около 700 убитыми и 1200 ранеными [Григорьев, 2006, с. 104]. – Прим. В. В. Аристова.

555

В составе 79 пленных было 10 генералов, 10 полковников, 5 подполковников, 7 майоров, 14 капитанов, 7 поручиков, 4 прапорщика, 4 сержанта, 9 фейерверкеров и бомбардиров, а также трубачи, лекари, аптекарь, царский камердинер. Они все были арестованы по приказу Карла XII в нарушение договора о капитуляции. Несмотря на усилие русской стороны, первый обмен (а не выкуп) произошел только в 1710 г. Последних знатных пленников из этой группы обменяли лишь в 1718 г. Часть из них скончалась в плену [Козлов, 2011, с. 127–164].

556

Карл XII въехал в Нарву 22.11/03.12.1700, на третий день после сражения под ее стенами. – Прим. В. В. Аристова.

557

«Форта Питскур» вблизи Нарвы никогда не было. 21 ноября (ст. ст.) Карл XII со свитой и лейб-драгунами отправился из Нарвы к замку Нейшлот (Нислот, Нойшлос), который русские называли Сыренцом и Сыренеском (совр. Васкнарва). Распространились слухи, будто там собрались русские отряды для набегов на Эстляндию и Лифляндию. Слухи не подтвердились. По пути шведы захватили новые трофеи. По одним данным, это были подводы с военным снаряжением и продовольствием, прибывшие для армии Петра I из Пскова. По другим – прибывшая оттуда же «флотилия из 120 барж с порохом, свинцом и солониной…» [Ганзен, 2016, с. 144; Григорьев, 2006, с. 107]. Этот трофей значительно пополнил боевые и продовольственные запасы шведской армии. – Прим. В. В. Аристова.

558

Рассказ автора о взятии войсками Карла XII штурмом крепости «Питскур» после победы под Нарвой не соответствует исторической действительности. Возможно, так было им интерпретировано сообщение о стычке шведов с силами Шереметева у селения Пуртс (Пурц), случившейся до Нарвской битвы – 26.10/08.11.1700 – на пути движения Карла к Нарве. Если это так, то данное событие многократно преувеличено и сдвинуто во времени на месяц вперед. – Прим. В. В. Аристова.

559

Петр I не был осенью 1700 г. в Архангельске и не вел оттуда с собой 40-тысячное подкрепление. Он прибыл в Архангельск с большой свитой и гвардейскими батальонами только в мае 1702 года. Известие же о поражении под Нарвой Петр получил 20–21 ноября (ст. ст.) 1700 г. Это произошло либо во время его пути к Новгороду от Нарвы, либо уже по прибытии в Новгород. – Прим. В. В. Аристова.

560

Sallust. de bello Jugurth. – Прим. автора. «Военной науке учатся не по книге, а в бою» (лат.) (Саллюстий. Югуртинская война).

561

Немецкое название литовского города Биржай; русское название – Биржи (у С. Писарева – «Биржа»).

562

В Биржах монархи пробыли всего шесть дней, с 15/26 февраля (когда туда прибыл Петр) по 20.02/03.03.1701, когда они оба поехали в Динамюнде, накануне переименованном в Августсбург; оттуда Петр 22.02/05.03.1701 ездил в Митаву, из которой возвратился в Биржи 25.02/08.03.1701 и покинул их не ранее 1/12 марта 1701 г., а 4/15 марта прибыл в Витебск.

563

Биржайский договор заключен 26.02/09.03.1701. Решено было не идти на сепаратные переговоры, но информировать друг друга о возможных переговорах; Россия помогает саксонским войскам (т. е. войскам курфюрста, но не короля Польского) корпусом в 15–20 тыс. солдат и деньгами (200 тыс. ефимков за два года). Август II, в свою очередь, помогает Петру в Прибалтике. Существовала тайная статья о привлечении в союз Речи Посполитой, для чего Петр обещает выделить 20 тыс. руб. на подкуп сенаторов.

564

Чрезвычайным и полномочным послом России в Гааге при Генеральных штатах тогда являлся Андрей Артамонович Матвеев (1666–1728).

565

Грамота к Фредерику IV с соболезнованием по случаю смерти отца и с поздравлением по случаю восшествия на престол датируется 12 сентября (ст. ст.) 1700 г., т. е. до Нарвского сражения [ПиБ, 1887, № 330, с. 388–390].

566

В Данию 25.09/06.10.1700 был отправлен послом ближний стольник (не боярин) Андрей (у Катифоро: Александр) Петрович Измайлов (не позднее 1660‐х – 1714) [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 237].

567

А. П. Измайлов прибыл в Копенгаген 1/12 февраля и был представлен королю 3/14 февраля 1701 г.

568

Не совсем так. Хотя формально Дания из войны была вынуждена выйти, но еще 12/23.01.1701 глава Посольского приказа боярин Ф. А. Головин и датский посланник Гейнс подписали «новопоставленные восемь статей» о союзе [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 238]. Однако они так и не были реализованы: датчане в тот период боялись раздражать шведов. Все усилия А. П. Измайлова не достигли цели.

569

Речь идет о ближнем стольнике кн. Григории Федоровиче Долгоруковом (1657–1723), впервые отправленном в Варшаву 20/31 марта 1701 г. Ранг чрезвычайного посла при короле и при Речи Посполитой он получил на основании инструкции, посланной ему 27.11/08.12.1701 [Бантыш-Каменский, 1894, ч. 1, с. 170–171].

570

Demosth. Or. in Philip. – Прим. автора. «Ради отпора общему могущественному врагу стремятся заключить союз даже между врагами» (Демосфен. Речь против Филиппа).

571

Таких полевых сил в Лифляндии и Эстляндии у шведов не было. В июне 1701 г., уходя из Дерпта к Риге, Карл XII вел с собой около 18 тыс. бойцов. Для обороны указанных территорий король оставил корпус полковника Шлиппенбаха, численность которого, по одним данным, составляла 5 тыс. чел., по другим – 8 тыс. В Дерпте были оставлены около 500 больных солдат армии Карла. Вместо них король взял с собой бóльшую часть местного гарнизона. Для обороны Дерпта в то время имелось всего 200 дееспособных солдат [Лайдре, 2010, с. 78, 81, 82]. Потом дерптский гарнизон был увеличен. Самый большой шведский гарнизон в Лифляндии имелся в ее главном городе. В 1710 г., на момент осады Риги русскими войсками, его численность достигала 13 400 чел. При этом общее количество шведских войск в бывшей Ливонии, включая гарнизоны крепостей, вряд ли превышало 40–45 тыс. – Прим. В. В. Аристова.

572

Граф Адам Генрих фон Штейнау (Adam Heinrich Graf von Steinau; 1653–1712) – саксонский генерал-фельдмаршал (1699), участник Великой Турецкой и Северной войн.

573

Если автор имеет в виду первые годы Северной войны, то численность русских войск доходила до 100 тыс. чел. Это следует из подробной росписи полков армии Петра I, отправленной его союзнику венгерскому князю Ференцу II Ракоци и хранящейся сегодня в Венгерском государственном архиве в Будапеште [Аристов, 2012, с. 202]. – Прим. В. В. Аристова.

574

Речь идет о пожаре в Кремле 16/27 или 18/29 июня 1701 г.

575

Очевидно, речь идет о колоколе, отлитом в 1654 г. при царе Алексее Михайловиче и разбившемся при пожаре 1701 г. Его вес составлял 131 т. Сообщение же о диаметре колокола в 22 аршина (а это около 15 м) – преувеличение. Даже московский Царь-колокол, изготовленный в 1735 г. по указанию императрицы Анны Иоанновны, при весе 202 т имел только 6,6 м в диаметре. – Прим. В. В. Аристова.

576

Судя по числу фунтов в центнере, Катифоро пользуется одной из германских величин измерения веса. Наиболее распространенным был кёльнский центнер, равный 100 кёльнским фунтам. Последний равнялся приблизительно 467,76 г. Тогда 1 кёлн. центнер ≈ 46,776 кг, а вес колокола получался ≈16,65 т, что в 7,9 раза меньше реального веса этого колокола в 8 тыс. пудов (≈ 131,04 т) ([Костина, 1993, с. 120]; подсчет по: [Петрушевский, 1845]).

577

Вольмар Антон фон Шлиппенбах (Wolmar Anton von Schlippenbach; 1653–1721), шведский генерал-майор. В начале Северной войны 1700–1721 гг. участвовал в битве под Нарвой (1700), затем командовал шведскими войсками в Лифляндии, в 1701–1702 гг. потерпел поражение от русских войск при Эрестфере, Гуммельсгофе и около Дерпта (Тарту).

578

В переводе С. Писарева: «четыре версты» [Катифор, 1788, с. 191].

579

Н. ст.

580

В этом месте С. Писарев вставил в свой перевод пространный текст «ведомости, присланной к великому ПЕТРУ от Генерала Фельдмаршала Шереметева» [Катифор, 1788, с. 191–193].

581

Сáнгасте (эст. Sangaste mõis) или Сáгниц (нем. Schloss Sagnitz) – рыцарская мыза (имение) остзейского рода Бергов в Эстонии.

582

Автор ошибочно ставит этот бой после сражения у Эрестфера. Между тем это столкновение русских и шведских отрядов имело место ранее данного сражения. Оно произошло 4/15 сентября 1701 г. у р. Выбовки. Русским отрядом командовал Михаил Шереметев – сын генерал-фельдмаршала Бориса Шереметева, неудачно проявившего себя под Нарвой. На Выбовке русские разбили шведский отряд численностью 500–600 чел., захватив в плен 80 шведов, 3 штандарта и 2 орудия и обоз неприятеля. Это была самая первая победа русских над шведами в открытом бою на территории Лифляндии в Северной войне. Незадолго до этого два других крупных русских отряда, вышедшие в поход на Лифляндию вместе с Михаилом Шереметевым, были разбиты войсками Шлиппенбаха, потеряв до 2 тыс. чел. убитыми, ранеными и пленными. – Прим. В. В. Аристова.

583

Пя´рну (эст. Pärnu), рус. Пернов (как и в переводе С. Писарева), а также Пернау – портовый город на юго-западе Эстонии.

584

Речь идет о победе русских во главе с Б. П. Шереметевым над шведами под командованием В. А. Шлиппенбаха при Гуммельсгофе 18/29 июля 1702 г. (19 июля по шведскому календарю; по другим данным сражение происходило на день раньше, 17/28 июля). Потери русских составили 400 чел. убитыми и несколько сотен ранеными. Шведы потеряли 2 тыс. чел. убитыми, 238 пленными и 15 орудий (по другим данным – 5490 убитыми и ранеными, 308 пленными, 21 знамя, 16 орудий и весь обоз). В результате этого сражения полевых войск Швеции в Лифляндии в 1702 г. практически не осталось. – Прим. В. В. Аристова.

585

После победы при Гуммельсгофе русские войска действительно подошли к Дерпту. 24.07/04.08.1702 они окружили город и простояли там семь дней. Однако угрожать ему осадой, а тем более штурмом русские не могли, так как у них не было осадной артиллерии. К тому же, по сведениям шведского солдата, гарнизон Дерпта имел около 3 тыс. чел. (его численность была явно преувеличена). У Шереметева же было только около 9 тыс. бойцов. Рассчитывать с такими силами и без осадной артиллерии взять укрепленный город было авантюрой. Поэтому через неделю русские войска ушли. Они ограничились психологическим давлением на обитателей Дерпта и разорительными набегами на окрестные территории [Лайдре, 2010, с. 91]. – Прим. В. В. Аристова. После набегов Шереметев вновь возвратился к городу и окончательно покинул район Дерпта после 5/16 августа 1702 г.

586

Речь идет о сражении около польской деревни Клишов (точнее, между Клишовом и Панчовом) в 80 км к северо-востоку от Кракова, в котором шведская армия нанесла поражение польско-саксонским войскам Августа II. В отношении даты сражения в историографии произошла полная путаница с тремя календарями: юлианским, григорианским и шведским. Встречаются указания на 28.06/09.07.1702, на 9 июля и на 19 июля без указания стиля. Правильно: 8/19 июля 1702 г. (9 июля по шведскому календарю) [Klissov, 1911].

587

Звания маршала в русской армии тогда не было; Б. П. Шереметев был генерал-фельдмаршалом. Однако итальянское maresciallo во время Катифоро не всегда означало точное воинское звание, а подразумевало военачальника в общем смысле. С. Писарев переводит maresciallo как «вождь», но иногда уточняет звание Б. Н. Шереметева, ставя «фельдмаршал».

588

В 1342 г. по приказу магистра Ливонского ордена (Братства рыцарей Христа Ливонии) на захваченных землях латгалов была завершена постройка пограничного крепости-замка Мариенбург (назван в честь Св. Марии) на живописном берегу (точнее, острове) озера Алуксне недалеко от Псковской земли. В этом месте уже было поселение, известное по Псковской летописи с 1284 г. Крепость служила для защиты торговых путей из Риги в Псков и нападения на русские земли. Мариенбург был расположен всего в 60 верстах от Псково-Печерского монастыря и еще ближе от Изборской крепости. В ходе Ливонской войны в 1560 г. замок был взят русскими войсками Ивана Грозного. В 1582 г. был включен в состав Польско-Литовского государства. 5/16 августа войско генерал-фельдмаршала Бориса Шереметева осадило Мариенбург (гарнизон – 350 человек, 22 орудия, комендант – майор фон Тиллау). До 3/14 сентября велся артиллерийский обстрел города. 4/15 сентября русские предприняли штурм, но комендант крепости предложил начать переговоры, в результате которых 5/16 сентября гарнизон сдался на условиях почетной капитуляции. По личной инициативе два шведских офицера взорвали пороховые погреба. Русское командование изменило условия сдачи и взяло гарнизон и жителей Мариенбурга в плен. Затем в течение осени русские войска взяли укрепленные мызы Валмер, Трикат, Кригедербен и Гемелтай.

589

Островок стоит не в устье, а в истоке Невы.

590

Если брать в расчет итальянские мили, то 30 миль = 1,4886 км × 30 = 44,7 км. При этом длина Невы 74 км, т. е. речь идет о географическом расстоянии между озером и заливом.

591

Речь идет о Густаве Вильгельме фон Шлиппенбахе (Gustav Wilhelm von Schlippenbach; между 1645 и 1660‐ми – ок. (до) 1711), дядя генерал-майора Вольмара Антона фон Шлиппенбаха, командовавшего полевыми войсками шведов в Лифляндии (с 1712 – на русской службе, с 1714 – генерал-поручик). Н. Г. Устрялов ошибочно называет их родными братьями [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 197–198], в то время как единокровным старшим братом Густава Вильгельма являлся Иоганн IX (Johann IX) фон Шлиппенбах, отец Вольмара Антона. Не совсем понятен чин Густава Вильгельма. По одним источникам, он был подполковником, по другим – полковником (Oberst). Прим. В. В. Аристова: После взятия русскими Нотебурга (Нётебурга) он был отпущен Петром I со своими солдатами в Нарву. Нарвский комендант генерал-майор Горн посадил его за сдачу Нотебурга в тюрьму, где он находился до штурма Нарвы русскими войсками.

592

В этот день приступа не было, но были устроены две батареи на 12 мортир и 31 пушку, а устройство русского лагеря (на левом берегу) и первые обмены выстрелами происходили на три дня раньше, 27.09/08.10.1702.

593

Крепость сдалась накануне, 11/22 октября, после 13-часового штурма. Потом шли переговоры, и 12/23 октября русские вошли в крепость.

594

По утверждению Н. Устрялова, ссылающегося на донесение Плейера от 20 декабря (н. ст.) 1702 г., Шлиппенбаха заставили капитулировать собственные солдаты [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 202–203; ч. 2, с. 586–595].

595

Празднества по случаю взятия Нотебурга проходили 01/12.01.1703.

596

Пришел, увидел, победил (лат.).

597

Михаил Борисович Шереметев (1672–1714), в будущем граф, – генерал-майор. В сентябре 1701 г. участвовал в операции под командованием своего отца-фельдмаршала. Не являлся кавалером какого бы то ни было ордена, однако староитальянское cavalier имело разные смыслы, не только членство в рыцарских орденах (как и французский аналог «шевалье»).

598

Петр выехал из Москвы в Воронеж 01/12.02.1703.

599

Plutarch. Apophtheg. – Прим. автора. «Следует сражаться вдали от дома» (Плутарх. Древние обычаи спартанцев).

600

Денежная реформа Петра I не была единовременным актом. Она началась в конце 1698 г. и продолжалась едва ли не до конца его царствования. Благодаря продуманным и осторожным действиям эта реформа сыграла ключевую роль в финансировании военных действий, создания флота, реформирования армии. О реформе см.: [История денежных реформ…, 2002, с. 18–20, 70, 73–75, 100; Дуров, 1978; Дьячков, Узденников, 1978, с. 52–58; Ефимов, 2018; Спасский, 1970, с. 139–170; Шулькова, 2004; Юхт, Денежная реформа…, 1994, № 3; Юхт, Денежная реформа…, 1994, № 11; Юхт, Русские деньги …, 1994, с. 9–64].

601

Город Ниен, или Нюен, был построен в 1611 г. шведами как крепость Ниеншанц на правом берегу Невы при впадении в нее р. Охты. С. Писарев называет ее «крепость Ния, или Канцы» [Катифор, 1788, с. 199].

602

Главным торговым городом на Балтийском море в бывшей Ливонии была Рига. Следом за ней шла Нарва. В последние десятилетия XVII в. она, а не Ниен являлась основным торговым центром в акватории Финского залива. По количеству приходивших в нее торговых судов Англии и Голландии – ведущих морских держав того времени – Нарва в полтора раза обгоняла Ревель и в три с половиной раза – Ниен [Аристов, 2013, с. 211–212]. – Прим. В. В. Аристова. См. на эту тему также: [Гиппинг, 2003; Кюнг, 2006].

603

Петр I Карлу XII не делал никаких предварительных предложений, а начал войну неожиданно.

604

Крепость была взята 01/12.05.1713. Приступов не было. Однако два дня был очень сильный обстрел. С. Писарев в своем переводе дает более точную картину взятия Ниеншанца: «По осаждении сей крепости непрестанная на оную пальба из пушек и мортир была производима, почему и побито было много солдат; но наконец принудили коменданта сдать ее с уговором» [Катифор, 1788, с. 199–200].

605

Гарнизону позволили выйти с распущенными знаменами и с четырьмя пушками, чтобы уйти в Нарву. Они вышли 2/13 мая, но на берегу Невы гарнизон и жителей задержали до 8/19 мая (по другим данным до 9/20 мая), пока не захватили подошедшую шведскую эскадру, а затем отпустили в Выборг. В темницу никого не бросали: вероятно, этот сюжет, про нарушение «кондиций», взят из предыдущей истории про сдачу Мариенбурга.

606

8/19 мая 1703 г., когда русские войска под командованием генерал-майора Николая (Клауса) фон Вердена подошли к стенам Яма (совр. г. Кингисепп), царя с ними не было. Крепость Ям (Ямы, Яма) тогда не считалась хорошо укрепленной. Она представляла собой четырехбашенный замок средневековой крепости, основные стены и пять башен которой были подорваны шведами в 1682 г. по причине их ветхости. После взятия Яма Петр I приказал Борису Шереметеву возвести по периметру этих стен земляную крепость с четырьмя бастионами. План новой крепости начертил сам царь. К середине августа 1703 г. бастионная земляная крепость была готова. Ее южная часть примкнула к каменному замку, ставшему цитаделью новой крепости. Только после этого Ям превратился в хорошо укрепленную крепость и был официально назван Петром Ямбургом. Это имя город носил до 1922 г., когда был переименован большевиками в честь эстонского коммуниста Виктора Кингисеппа [Аристов, 2017, с. 120, 124–128, 294–295]. – Прим. В. В. Аристова.

607

Артиллерийский обстрел Яма русскими войсками был начат 13/24 мая 1703 г. 14/25 мая небольшой шведский гарнизон сдался «на аккорд» и был отпущен в Нарву. – Прим. В. В. Аристова.

608

Абрахам Крониорт (Abraham Cronhjort; 1634–1703) – шведский генерал-майор, участник Северной войны.

609

Senec. de Consol. – Прим. автора. «В основании городов гораздо больше славы, чем в их разрушении» (лат.) (Сенека. Утешение).

610

Катифоро в своей библиографической ссылке не указывает, какое именно «Утешение» Сенеки он цитирует: всего известно три его «De consolatione» (к Марцию, Полибию, Гельвии). Афоризм, тем не менее, присутствует в ряде позднейших текстов, в том числе у Эразма Роттердамского.

611

Поставив Петрополь, греческий вариант топонима, Катифоро встраивал название нового города в античную ономастическую традицию (Андрианополь, Константинополь): ведь Петр, согласно его словам, действовал по образцу «славнейших монархов Греции и Римской империи». С. Писарев не уловил этого, переведя пассаж так: «Великий ПЕТР восхотел <…> создать город и наименовать его Своим именем Петербург, то есть – Петроград <…>» [Катифор, 1788, с. 201]. Коммент. Е. В. Анисимова: Необходимо заметить, что название Петрополь упоминается в начальный период истории Санкт‐Петербурга [Анисимов, 2008, с. 39–40].

612

План крепости явился плодом труда нескольких человек: самого Петра, инженер-генерала Ж. Г. Ламбера де Герэна, саксонского инженера В. А. Кирштенштейна, который 16/27 мая 1703 г. производил техническую закладку безымянной крепости на Заячьем острове (Янисари). Упоминаемый иногда Доменико Трезини лишь в августе 1703 г. прибыл в Архангельск, а в Петербург – в феврале 1704 г. Он занимался дальнейшим строительством крепости, но никакого участия в создании ее первоначального плана принимать не мог. См. биографию Ж. Г. Ламбера де Герэна с обширной библиографией [Иностранные специалисты…, 2019, с. 360–367], а также: [Данков, 2006; Лисаевич, 1986; Малиновский, 2007; Мурзанова и др., 1961, с. 192, 262; Овсянников, 1988; Сорокин, 2018, с. 259–261; Степанов, 2000; Шарымов, 1992].

613

Эти нереальные цифры вписываются в концепцию катастрофических людских потерь в России в Петровскую эпоху, которую позднее «освятил» своим именем П. Н. Милюков. Думаем, что историк изначально оказался в плену петербургского мифа «города на костях», родившегося, впрочем, уже в Петровскую эпоху. В своих записках, изданных в 1721 г. при жизни Петра, Ф. Х. Вебер приводит еще более фантастические цифры, чем Катифоро. Он пишет: «Люди, знающие основательно это дело, уверяют, что при возведении крепости в Таганроге у Черного моря погибло более 300 тыс. крестьян, и еще более на Петербургских и Кроншлотских работах, частию от голода, а частию вследствие болезней, развившихся от болотистой почвы» [Вебер, 1872, вып. 6, стб. 1119]. Милюков, не будучи ни экономистом, ни демографом, допустил грубейшие ошибки в расчетах и пришел к выводу, что за Петровскую эпоху численность населения России сократилась на 20%, а налоговое бремя выросло в три раза. В результате, несмотря на очевидный непрофессионализм подсчетов, полученные цифры повторяются уже целое столетие. А исследования, которые их опровергают (начиная с работ М. Клочкова 1911 г., выявившего, что население выросло на 20%, и С. Г. Струмилина 1959 г., показавшего, что тяжесть налогообложения снизилась на 15%, и объяснившего, как это произошло [Струмилин, 1959]), сторонники многосоттысячных потерь стараются не замечать. На IV Конгрессе Петровских городов в 2012 г. прозвучал доклад Е. Андреевой «Цена Петербурга: Развенчание мифа о „городе на костях“» [Андреева, 2013], где рассматривалась версия этого мифа на пространстве именно Петербурга, о котором пишет Катифоро. Ранее исследовательница опубликовала другие статьи: «Квалифицированная рабочая сила на строительстве Петербурга: 1703–1712» [Андреева, Квалифицированная рабочая сила, 2006; Она же, Петербург Петра I, 2006]. Общий вывод из этих работ: уровень жизни и качество питания рабочих в первые годы строительства города были достаточно приемлемыми, одни и те же рабочие трудились по многу лет, количество всех работавших было в разы меньше мифологизированного количества погибших, и смертность была не выше, чем на других стройках. Более полувека назад к выводу о крайне низкой смертности рабочих на петербургских заводах артиллерийского ведомства (литейных и пороховых) в Петровскую эпоху (и это несмотря на тяжелые условия труда) пришла Л. Н. Семёнова [Семёнова, 1964]. Е. В. Анисимов как минимум в четырех своих работах [Анисимов, Как строили…, 2003, с. 83–88; Он же, Юный град, 2003, с. 105–112; Он же, 2004, с. 93–95; Он же, 2008, с. 126–136], анализируя споры по поводу числа погибших, становится на сторону наиболее мрачного сценария. С его гипотетическими и эмоциональными выводами согласиться сложно. С одной стороны, значительную часть его аргументации составляют записки иностранцев, не бывших свидетелями событий, но записавших слухи о них через 5–20 лет после самих событий, а также свидетельство Дж. Перри, Петербурга не касавшееся, но показывающее отношение к жизни работников в России в целом. Даже когда автор приводит русское письмо (Петра I!), оно начинается со слов: «Я слышал…» [Анисимов, Юный град, 2003, с. 107]. Слухи же как источник чрезвычайно трудны для критики. К примеру, пассаж, использованный автором для названия главы: «По улицам мертвые валялись». Для того чтобы возник такой слух, вполне достаточно, чтобы кто-то увидел одного мертвого и начал об этом рассказывать. На фоне же явного общего неблагополучия такой рассказ легко превращается в циркулирующий слух. С другой стороны, текст Е. В. Анисимова (в этих четырех публикациях повторяется почти дословно) был написан до появления работ Е. А. Андреевой [Андреева, Квалифицированная рабочая сила, 2006; Она же, Петербург Петра I, 2006; Она же, 2013], основанных на архивных документах и убедительно отвергающих катастрофический сценарий. Наконец, вынуждены отметить, что уважаемый автор не использует статью Л. Н. Семёновой 1964 г. [Семёнова, 1964], чьи выводы принципиально отличаются от его собственных, хотя и на узком пространстве заводов артиллерийского ведомства. Заметим, что С. Писарев в своем переводе уменьшил цифру Катифоро в десять раз: «Зачин сего нового города поморил слишком 20 тысяч человек из оных бедных работных людей» [Катифор, 1788, с. 203].

614

В 1687–1705 гг. кардиналом-примасом Польши являлся Августин Михал Стефан Радзиевский (Michał Stefan Radziejowski; 1645–1705).

615

Иоганн Рейнгольд (фон) Паткуль (Johann Reinhold (von) Patkul; 1660–1707) – лифляндский дворянин, ландрат, дипломат, с 1702 г. состоял на русской службе, с 1704 г. – генерал-поручик, участник Северной войны. Предательски выдан Августом II Карлу XII и казнен.

616

Свержение Августа и возведение Станислава изложено весьма упрощенно. Подробнее см.: [Ивонина, 2016]; там же – библиография. – Коммент. Е. В. Анисимова.

617

27 апреля / 8 мая 1704 г. к устью Наровы из Ямбурга пришел отряд из почти 2500 чел. под командованием воеводы Петра Апраксина. На правом берегу Наровы, при впадении в нее р. Россони, его солдаты соорудили земляные укрепления, на которых установили пушки (позже на левом берегу была установлена вторая русская батарея). Вскоре состоялся бой артиллерии П. Апраксина с тремя шведскими кораблями, вошедшими с моря в Нарову. Один из кораблей был сильно поврежден русскими ядрами, после чего все три корабля противника отошли назад в море. В последних числах апреля в Нарвском заливе появились 8 шведских военных кораблей и 8 грузовых судов. Они тоже пытались пройти рекой к Нарве, но наткнулись на огонь русских пушек. Этим кораблям также пришлось отойти назад. 12 мая к устью Наровы подошла эскадра вице-адмирала де Пруа (де Пру; Депру; де Проу), в составе которой находилось «швецких воинских кораблей и иных судов с 40 и больше». Эти корабли открыли сильный огонь по русским позициям. Большого урона их обстрел не нанес, но во время его шведам удалось посадить на мелкие суда 600 или 700 своих солдат и отправить их вверх по реке. Солдаты прибыли в Нарву и пополнили ее гарнизон, поредевший от эпидемии тифа, которая ежедневно уносила по нескольку мирных жителей и военных. Согласно Густаву Адлерфельду, историографу Карла XII, де Пруа двинулся назад вдоль побережья Эстляндии, где высадил на берег еще 1200 чел. Они соединились с войсками генерал-майора Шлиппенбаха, стоявшими вблизи Ревеля. – Прим. В. В. Аристова. Биографию Якова де Пру и описание данного инцидента с обширной библиографией см.: [Иностранные специалисты…, 2019, с. 526–527].

618

Барон Георг Юхан Майдель (Georg Johan Maidel; 1648–1710) – шведский военачальник, генерал от инфантерии (1706), участник Северной войны.

619

Барон Георг Бенедикт Огильви (Georg Benedikt Freiherr von Ogilvy, Baron Ogilvy de Muirtown; 1651–1710) – военачальник шотландского происхождения, участник Северной войны; генерал-фельдмаршал-лейтенант русской службы (1704).

620

Лёшерн фон Гертцфельт, Карл Густав (Karl Gustaf Löschern von Hertzfelt; 1667–1704) – шведский морской офицер, участник Северной войны.

621

Сражение в устье р. Эмбах/Эмайыги/Омовжи/Амовжи произошло 4 мая, если считать по шведскому календарю, или 03/14.05.1704.

622

Ошибочное утверждение. – Коммент. Е. В. Анисимова.

623

Дата 13/24 мая 1704 г. как дата начала осады предельно условная: в этот день шведы увидели на Ивангородской стороне Наровы сильную партию русских войск. Формальная осада (начало земляных работ осаждающими) началась в ночь с 15/16 на 16/27 июня 1704 г. [Мегорский, 2016, с. 35, 67].

624

Нападения русских на предместья Нарвы имели место еще в январе 1704 г. В апреле полки под командованием Петра Апраксина начали водную блокаду Нарвы и Ивангорода, перекрыв доступ шведским кораблям в устье р. Наровы. В конце мая русские войска непосредственно окружили Ивангород и Нарву, разбив здесь свой лагерь. В июне солдаты Петра I начали копать апроши (траншеи и ходы сообщения), продвигаясь к стенам обеих крепостей. Первую попытку ворваться в Нарву русские предприняли 8/19 июня 1704 г., когда два полка Петра были переодеты в шведскую форму, изображая войска генерала В. А. фон Шлиппебаха, идущие на помощь Нарве. Город был взят штурмом 9/20 августа. 16/27 августа капитулировал Ивангород, входивший в состав Нарвы. Таким образом, непосредственная осада Нарвы в 1704 г. длилась два с половиной месяца. – Прим. В. В. Аристова. Взятию Нарвы и Ивангорода в 1704 г. посвящена монография Б. В. Мегорского с обширной библиографией: [Мегорский, 2016]. См. также: [Мегорский, 2018]; из старых работ см.: [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 296–319].

625

Нарвский комендант генерал-майор Хеннинг Рудольф Горн (1651–1730) на момент второй осады Нарвы имел титул барона. Графом он стал только в 1719 г., после возвращения из русского плена в Швецию. – Прим. В. В. Аристова.

626

Генерал-майор Вольмар Антон фон Шлиппенбах (1653–1721) не имел графского титула. На его надгробии в Домском соборе Ревеля (совр. Таллин) указано, что он являлся бароном. – Прим. В. В. Аристова.

627

Информация об этом в источниках отсутствует. – Коммент. Е. В. Анисимова.

628

Не совсем так: у них просто были синие мундиры. – Коммент. Е. В. Анисимова.

629

Данные о потерях шведов в этом бою преувеличены. Одна часть их кавалерии, численность которой оценивалась в 100–150 чел., погибла, другая – попала в плен, третья – спаслась, отступив в город, вслед за пехотой. – Прим. В. В. Аристова.

630

Барон Карл Эвальд Рённе (Карл Магнусович Рейн; нем. Carl Ewald von Rönne; 1663–1716) – русский генерал от кавалерии (1709), участник Северной войны и Прутского похода.

631

Рённе в походе против Шлиппенбаха имел 6 тыс. чел. – Прим. В. В. Аристова.

632

Это было селение Лесна в Эстляндии (не путать с Лесной на территории совр. Белоруссии). Первое столкновение корпуса Рённе со шведскими войсками произошло 15/26 июня 1704 г. в 30 км северо-западнее Везенберга (Раквере). Шлиппенбах отступил к т. н. Серебряной мызе. Но и здесь шведы не смогли удержаться и отступили. В плен к русским попали 60 человек; Шлиппенбах с войсками ушел в Ревель. – Прим. В. В. Аристова.

633

Н. ст.

634

Осаду Дерпта вели войска под командованием Б. П. Шереметева. Их численность составляла 21 тыс. чел. Они имели 50 пушек, мортир и гаубиц. Город обороняли 4500 солдат и ополченцев из числа местных жителей. 10/21 июня русские начали обстреливать город из орудий и копать апроши, приближаясь к крепостным стенам. 2/13 июля под Дерпт прибыл царь Петр. Он приказал сосредоточить усилия на участке стены вблизи Русских ворот. 6 июля начался мощный артобстрел. Он длился до вечера 12/23 июля по 18 часов ежедневно. За это время по городу было выпущено 2310 бомб и сделано 1450 пушечных залпов; в его стенах появились три бреши. 12/23 июля развернулось сражение у стен города со шведским отрядом. Сражение переросло в штурм русских. На другой день шведский комендант Шютте принял решение о капитуляции. Русские вступили в город, где захватили большие трофеи, включая 121 орудие (по другим данным – 132). Общие потери войск Петра за время осады составили не менее 3 тыс. чел., из которых 800 были убиты (по данным шведского коменданта, погибло 5 тыс. русских). Потери шведской стороны – около 2 тыс. [Лайдре, 2010, с. 111–153]. – Прим. В. В. Аристова.

635

После капитуляции Дерпта, вопреки обещанию, жители города и шведские солдаты были ограблены, после чего «многие остались в одних рубашках». Было нарушено обещание отпустить шведский гарнизон в Ревель. Он был разделен на четыре части, и в Ревель отпущена только одна из них. Вторую часть отправили в Ригу, третью – в Выборг, четвертую (наименьшую) – к осажденной Нарве. Туда же был доставлен и комендант Шютте. Крестьянское население в лице эстонцев, укрывавшееся в Дерпте во время осады, дало присягу на верность русскому государю, получило охранные грамоты и было отпущено из города. Горожане, которых после ухода шведских военных оставалось немногим более 1400 чел., 22 июля (ст. ст.) 1704 г. тоже присягнули на верность Петру I. Однако на практике никаких привилегий в первые годы после подчинения Дерпта русской власти его жители не получили. Русский военный гарнизон почти никого не выпускал из города и не впускал в него. В результате в течение трех с половиной лет Дерпт был изолирован от внешнего мира. Это привело к прекращению прежней торговли и ломке уклада городской жизни. В довершение всего зимой 1708 г. по приказу Петра I всё немецкое население Дерпта было выслано в Вологду. Эстонцы тоже были выселены, но отпущены «на все четыре стороны». В июле 1708 г. русские войска взорвали крепостные стены Дерпта и каменные дома. Оставшиеся здания города были сожжены. Таким образом, этот город был полностью разрушен. Последние русские войска покинули его 17 июля [Лайдре, 2010, с. 158–175, 185–188, 198–211]. – Прим. В. В. Аристова.

636

В данном случае у Катифоро дата дана по ст. ст., хотя он, как правило, пользуется новым. Нарва была взята 09/20.08.1704.

637

9 августа 1704 г. русские войска непосредственно штурмовали два из шести основных бастионов Нарвы: Викторию и Гонор. Штурму подверглись также два равелина, прикрывавшие куртины (стены) между бастионами Гонор, Глория и Фама. Первым был захвачен бастион Гонор, каменная облицовка которого еще 7 августа рухнула в ров с бруствером и орудиями в результате обстрела русской артиллерией (в память об этом Петр переименовал этот бастион в «Божий бреж»). Затем был захвачен бастион Виктория, после него – Глория [Ганзен, 2016, с. 196–203]. – Прим. В. В. Аристова.

638

Непосредственно во время штурма Нарвы русские потеряли около 360 чел. убитыми и около 1340 ранеными. Общие же потери армии Петра I под Нарвой в 1704 г. составили около 2 тыс. чел., из которых до 600 были убиты [Мегорский, 2016, с. 187]. – Прим. В. В. Аристова.

639

Учитывая тот факт, что в начале осады гарнизон Нарвы состоял из 4555 солдат и офицеров, к которым присоединились не менее 600 солдат и офицеров, высадившихся со шведских судов и пришедших в осажденный город 10 или 11 мая (11–12‐го по швед. календарю), после чего численность гарнизона выросла примерно до 5100, а в плен попали 1833 и еще несколько десятков умерли перед тем от тифа, шведские потери убитыми доходили до 3300 чел. Русским достались 507 различных артиллерийских орудий, большое количество боеприпасов и различного вооружения [Ганзен, 2016, с. 162, 214]. – Прим. В. В. Аристова.

640

Горн находился в тюрьме 12 дней и затем был отправлен в Россию как военнопленный [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 313–314].

641

К моменту осады Нарвы Г. В. Шлиппенбах уже был выпущен из тюрьмы.

642

Cicer. in Epist. – Прим. автора. «Победа всегда надменна» (лат.) (Цицерон. Послание).

643

В «Письмах к близким» Цицерона (4:4) есть фраза, послужившая источником афоризма: «sed ipsius victoriae, quae civilibus bellis semper est insolens» – «но (из‐за) самой победы, которая в гражданских войнах всегда надменна» (лат.).

644

На самом деле после взятия русскими войсками Нарвы местные протестанты вовсе остались без храмов. Деревянная финская церковь во время осады была разрушена, а два самых крупных каменных храма царь отобрал в пользу православных. Это были городская немецкая церковь Св. Иоанна Иерусалимского и королевский (государственный) шведский Домский собор. Оба храма были разграблены русскими солдатами. Из вещей и документов ничего не возвратили, за исключением одной церковной книги с записями крестин, венчаний и других обрядов. Первый храм после работ по переустройству интерьера был переосвящен в православный Спасо-Преображенский собор, второй – уже в августе 1704 г. стал русской церковью Св. Александра Невского. Она была возвращена местным лютеранам в 1733 г. при императрице Анне Иоанновне. Спасо-Преображенский собор оставался главным православным храмом Нарвы в течение более 200 лет [Ганзен, 2016, с. 237, 262–263]. В 1944 г. в результате военных действий он был поврежден, а спустя 15 лет снесен советскими властями, как и почти все другие здания Старого города. – Прим. В. В. Аристова.

645

Н. ст.

646

Тебе Бога хвалим (лат.).

647

А. Д. Меншиков родился в 1673 г. в Москве, однако достоверных сведений о его происхождении не сохранилось. Историки полагают, что, будучи фаворитом Петра I, он организовал составление своего генеалогического древа, согласно которому его предками были литовские дворяне. По одной из версий, отец Меншикова был конюхом, по другой – пекарем. Широко известна легенда о том, что в юности Александр Данилович торговал на улице пирогами. Опровергая ее, А. С. Пушкин в черновиках своей «Истории Петра» утверждал: «Меншиков происходил от дворян белорусских. Он отыскивал около Орши свое родовое имение. Никогда не был он лакеем и не продавал подовых пирогов. Это шутка бояр, принятая историками за истину» [Пушкин, 1951, с. 110]. С. Писарев, «корректируя» автора, пишет, что «был он сыном некоторого мельника Московского» [Катифор, 1788, с. 216]. Горячие дискуссии вокруг рождения, происхождения и связанной с ними проблемы грамотности/безграмотности и тайны восхождения А. Д. Меншикова, начавшись в 1990‐х гг., активно продолжились в 2000‐х гг. [Андреева, 2013; Беспятых, 2006; Он же, 2008; Калязина, Калязин, 2005; Павленко, Александр Данилович… 1989; Он же, 2006; Он же, Петр…, 1989; Он же, Птенцы гнезда…, 1994, с. 11–129], переходя даже научную грань и оказываясь в рамках фольк-хистори [Агранцев, 2005]. Впрочем, окончательно они не разрешились и до сих пор, хотя главные оппоненты (Ю. Н. Беспятых и Н. И. Павленко) уже ушли из жизни. См., например: [Анисимов, 2021].

648

По-видимому, утверждение связано с тем, что Меншиков какое-то время был денщиком Петра.

649

По просьбе Петра I Меншиков получил диплом на княжеское достоинство от императора Священной Римской империи германской нации Иосифа I. Диплом им был подписан 10 сентября (н. ст.) 1705 г. Таковой же титул в России, став светлейшим князем Ижорским, Меншиков получил 1/12 июня 1707 г. [Бантыш-Каменский, 1809, с. 20, 44]. По сообщению Е. В. Анисимова, документ о пожаловании титула светлейшего князя так не обнаружен. Впервые это обращение использовано в письме Меншикову генерала Н. фон Вердена от 22.11.1705 (Архив СПб ИИ РАН, ф. 83, п. 1, д. 780, л. 1). Далее в письмах к Меншикову это обращение идет лавинообразно. В то же время в Походном журнале информация появляется уже в середине октября 1705 г.: «В 13‐й день по ведомости, что господин нашь Губернатор Александр Даниловичь получил княжество Римскаго государства» [ПЖ–1705, 1854, с. 26].

650

Генерал-губернатором Ингерманландской (с 1710 г. – Санкт‐Петербургской) губернии Меншиков стал в 1708 г.

651

Последнее утверждение ошибочно. – Коммент. Е. В. Анисимова.

652

Варшавская конфедерация (провозглашена 12 февраля 1704 г.) низложила Августа II и 12 июля (н. ст.) 1704 г. провозгласила (без выборов) королем Станислава Лещинского.

653

С 1700 по 1721 г. римским папой был Климент XI (1649–1721).

654

Бреве (лат. breve) – официальное папское послание.

655

Морская крепость-форт в Финском заливе к югу от Котлина. Строительство под руководством А. Д. Меншикова и по модели, сделанной самим Петром, началось в январе 1704 г. Освящена 07/18.05.1704 [Амирханов, Ткаченко, 2013, с. 8–9; Веснин, Раскин, 2015, с. 269–270; Раздолгин, Скоряков, 1988, с. 20–24].

656

Речь идет о триумфальном вступлении войск в Москву 19/30.12.1704.

657

Петр I обещал Августу II помощь русскими войсками численностью 20 тыс. чел. Обещание прислать 100 тыс. – явное преувеличение. По росписи всех полков русской армии за 1707 г. в них насчитывалось 99 984 чел. В 1720‐х гг. армия Петра достигла численности 170 тыс. чел. (вместе с нестроевыми – 198 500) [Ростунов и др., 1987, с. 57]. Однако даже тогда царь вряд ли предоставил бы Августу или какому-то другому правителю 100 тыс. своих солдат. – Прим. В. В. Аристова.

658

Майдель дважды подступал к новостроящимся крепостям: с 4/15 июня по 9/20 августа 1704 г. – к Петропавловской крепости и Канцам (Ниеншанцу) и в январе 1705 г. по льду к Котлину. Обе попытки провалились [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 256–259].

659

Карлскруна (Karlskrona) – административный центр шведского лена Блекинге. Заложен Карлом XI как главная (а теперь и единственная) база шведского флота на 33 островах у берега Балтийского моря. Название в переводе означает «корона Карла».

660

Анкаршерна (Тейссен) Корнелиус (Cornelius Anckarstjerna (Thyssen); 1655–1714) – шведский адмирал.

661

Шаутбенахт Клас Спарре и капитан Юхан Эрик Лиллье, поднявшие флаги вице-адмирала.

662

Крюйс, иначе Крейс Корнелиус/Корнелий/Корнилий Иванович (норв. Kornelius Crøys; нидерл. Cornelis Cruijs; 1655–1727) – норвежец, адмирал (1721) русской службы, первый командующий Балтийским флотом (1705–1713).

663

4/15 июня 1705 г. Катифоро здесь датировал событие юлианским календарем.

664

Шведская эскадра состояла из семи линейных кораблей (от 54 до 64 пушек на каждом), шести фрегатов (по 28–36 пушек), двух прамов (по 40 пушек), двух шняв, двух бомбардирских кораблей, двух брандеров и одного провиантского судна [Боевая летопись…, 1948, с. 46]. – Прим. В. В. Аристова.

665

Нападения шведских кораблей на Кроншлот и попытки высадить с них десант для захвата острова Котлин имели место 4, 5, 6 и 10 июня 1705 г. Все они были успешно отбиты русскими. При этом некоторые шведские суда были повреждены береговыми батареями русских. Однако ни одно судно шведов не было ими брошено или захвачено русскими. – Прим. В. В. Аристова. Детально описано с указанием на источники в: [Веснин, 2018, с. 94–101].

666

В этом месте С. Писарев вставил в перевод текст документа – «Ведомость о сем действии, присланная от Вице-Адмирала Крейса к Генералу Роману Брюсу», который заканчивается фразой: «В сем сражении побито наших один, да ранено три человека» [Катифор, 1788, с. 221–222]. Прим. В. В. Аристова: Однако в целом потери русских при отражении атак шведов на Кроншлот и Котлин в июне–июле 1705 г. были весьма значительны, составив 914 чел. убитыми и ранеными.

667

Боур Родион Христианович (Христиан Феликс Бауэр/Боур; Baur/Bauer; 1667–1717) – генерал от кавалерии (1717) русской службы, участник Северной войны.

668

Некоторые источники указывают, что в налет на Митаву 11/22.07.1705 из-под Бауска во главе 1400 драгун был послан генерал-поручик К. Г. Розен. Однако в любом случае генерал-майор Р. Х. Боур, находившийся в его подчинении, участвовал в рейде во главе подчиненного ему корпуса.

669

Граф Адам Людвиг Левенгаупт (Adam Ludwig Lewenhaupt; 1659–1719) – шведский генерал.

670

15/26 июля 1705 г.; столкновение было у Мур-мызы.

671

По разным оценкам, под командованием Шереметева было от 8 до 10 тыс. чел. [Заозерский, 1989, с. 80; Устрялов, 1863, ч. 1, с. 374].

672

Известия о ранении противоречивы, на что обратил внимание еще Н. Г. Устрялов: «По словам Шведского офицера, бывшаго в бою, „<…> Фельдмаршал Шереметев ранен в живот выстрелом“. О ране его говорит и Плейер в двух донесениях к цесарю. Но ни в письмах Петра, ни в донесениях Шереметева и других актах, нет тому подтверждения» [Устрялов, 1863, ч. 1, с. 377].

673

Одной из причин поражения русских явилось отсутствие дисциплины в русской армии: драгуны полка Игнатьева, пробившись к шведскому обозу, занялись его грабежом, а затем, под натиском шведов, пустились в бегство и смяли собственную пехоту [Заозерский, 1989, с. 80].

674

Речь идет об убийстве пленных шведов.

675

Карл Пипер (Carl Piper; 1647–1716) – шведский государственный деятель.