Надежда Ожигина
Игры со временем

Вам не кажется, что память – и есть настоящая машина времени? Встроенный ее вариант. Кем-то в мозг вмонтированный девайс, против которого все наши потуги переиграть четвертое измерение жалки и никчемны? Где та точка, за которой кончается настоящее и начинается прошлое? Время – просто поток, унылый, бездушный, и только память делает время живым. Тихо шуршат крупинки в матовой колбе, что-то горит и мигает, тикают яркие, четкие, впаянные в подкорку моменты.

Есть такие дни на орбите, когда хочется вспоминать. А еще устроиться с книжкой, так, чтоб не болело и не капало. И книги есть, которые читаешь взахлеб, торопливо листая страницы планшета. Даже если они дурацкие.

Стабильная ситуация

– Сокол, говорит База, что там у вас происходит?

– База, я Сокол, у нас все отлично, ситуация стабильная.

У нас и правда все хорошо, просто Пашку Иванова кидает от стены к стене в кают-компании. И ситуация пока – стабильней некуда. Ну, разве зацепится за что.

На орбитальной станции бывает всякое, поспишь в пустоте месяц-другой, и даже самые психологически крепкие срываются по пустякам. Срыв – дело житейское, а Пашка – существо молодое, с воображением, чудятся ему вокруг голоса. Нет тут никого, а голоса есть, вот незадача. Ну, как никого, командир есть. Я-то знаю, что это проходит, тишина так долбит в перепонки, что слышится всякий вздор. Я, кричит Пашка, тесты прошел, я нормальный, вот справка! Кто им выдает эти справки? Нормальный он, каково!

Вот вы пытались когда-нибудь драться в невесомости? Попробуйте, рекомендую!

Держите рецепт космической отбивной.

Помещаете молодого барашка в Зону К, и она доводит его до кипения, тут главное не торопиться, потомить, добавить перца и чесночка и сбрызнуть доброй иронией. А когда барашек истомится от скуки и дури своей собственной, вот тогда и начинается веселье.

В общем, Пашка Иванов окончательно и бесповоротно вообразил, что это командир его, надежа и опора, зачем-то издевается над молодым бойцом и замогильно завывает в динамик, а далее случились с ним пугающие метаморфозы. Спать перестал, обиду затаил, все ему кругом подозрительно. А я как-то упустил момент, когда стажер мой основательно с фазы тронулся. Ну, я в шутку про сдвиги фазы, он вообще пацан нестабильный, но знаете, когда приходишь после вахты, а тебе в харю летит кулак напарника – ощущение новое, прямо скажем, экстравагантное, есть в этом что-то дикое и первобытное.

И вот стою я, распахнув глаза, а на меня летит кулак. Хотя нет, не так. Сначала-то Пашка замах сделал, хороший такой замах, прям на миллион, уж не знаю чего. Представьте: я вхожу в кают-компанию, вижу злющие Пашкины глаза, с претензией или даже с предъявой, кулак его вижу, успеваю удивиться, и тут Иванов начинает кружить по отсеку, что твоя балерина. Вспомнить бы дурню про невесомость, но куда там! Побарахтался у борта – и вот летит, как супермен из комикса. Кулак вперед, мощный такой, по виду – прям молот возмездия, быстро летит, сукин сын, и мне в нос кулачищем метит. Я ухватился за леер, в кулак этот сжатый пихнул – и Пашка стартовал в обратный путь, к борту, потом ко мне, и снова… Говорю ж вам: космическая отбивная. Непедагогично? Нашли педагога! Если парень в пятнадцать лет не может укротить невесомость… И потом, он же первый начал! А мне после вахты разрядка нужна.

– Докладываю, База, у нас все стабильно.

– Андрей Алексеевич, тут такое дело, мы поймали небольшой сбой в системе: в четных фазах витка на нашей частоте просачивался любительский канал.

– И что вещали?

– Да ерунда, музыку всякую, вот, у меня записано: нью-эйдж. Сбой устранен, в эфире все чисто.

Трижды побываешь в рекреации, а все равно удивит. Нью-эйдж, звучит и то любопытно, какой же век мы словили? Ладно, схожу, извинюсь перед Пашкой. О музыке поговорим.

Про поэзию

– Павел, а как тебе такой научный термин: во глубине космической ночной два сердца бились вместе, как одно?

– Командир, где вы это взяли?

– В отчете. Тут идет абзац про параллельные потоки, а затем, скажем так, небольшая творческая иллюстрация. Я думаю, что этот кусок: но мы – как две земные параллели, и нам с тобой не встретиться вовек, – отлично подкрепляет научные доводы.

Краснеет Пашка Иванов, разом, точно в чан с краской окунули, я и не знал, что он так умеет. Возвращаю отчет на прополку излишнего романтизма, я ж не зверь какой, хотя на Базе были бы в полном восторге. Где-то там, внутри Иванова, цветет махровым цветом шестнадцатая весна, щебечут птички, порхают бабочки и происходит прочая гормональная ересь.

Простите, командир, не повторится! – клянется Пашка, но оно повторяется, в сердечке из химических формул, в цветах из пластика и в заунывных песнях про неземную любовь, нежданно взрывающих эфир. Романтика в Зоне К – штука опасная, Иванов бесится, уничтожая стишки и сердечки, любовно прорисованные маркером в самых неожиданных местах. Чертова кукла, – ворчит Иванов, – весь мозг мне уже проела!

Новый стих нахожу в проектном листе, но категорически не согласен подписывать то, что однажды наши души станут целым, таким, что не порвать, не разлучить! Давясь от хохота, я выправляю месячный план работ, безжалостно вычеркивая слезливые намеки, хотя, конечно, сочувствую Пашке, такие страсти, это ж эротическая катастрофа в Зоне К!

Я заказываю Блока и Есенина, Пастернака, Гурского, я делаю специальный запрос на хорошую любовную лирику, чем вызываю на Базе веселый ажиотаж и кучу домыслов, и они сажают в диспетчерскую Анастасию Михайлову, чтобы Настенька своим мягким голосом сняла напряжение у Соколовского. Им смешно, но мы с Михайловой всерьез обсуждаем проблемы полового созревания, потому что я в панике, я не помню уже, как ломает организм в пубертате, а еще мне любопытно узнать про девочек.

Есенин помогает, я нахожу новый опус, чуть лучше, чуть глубже прошлых «шедевров», а Гурский снижает накал творимого в Зоне К беспредела. А потом гормональный ветер стихает, резко, словно тумблером щелкнули, ни стихов, ни сердечек, ни загадочных признаний в отчетах.

А я только привык.

– Все, командир, я справился, – заверяет довольный Пашка, сваливая в контейнер планшетки с лирикой и обнимая долгожданные журналы по химии.

– Слава Богу. А рецидивы?

– Кто ж его знает, Андрей Алексеевич. Женщины – загадка природы.

– Э, да ты, брат, философ! Паш, стихи были отвратные, не очень так были стихи.

– Я передам! – грозится Павел и зыркает смешливым глазом оттенка чайной заварки.

Я на него смотрю и думаю о Михайловой, какова она, хороша ли собой, а какие глаза, и какие поэты ей по сердцу. Вирус романтики продолжает третировать Зону К.

Контакт

– Командир, Лаврентий пропал!

– В смысле, пропал? Стух? Распался на атомы?

– Да нет же, я банку забыл закрутить.

Бывает в Зоне К и такое. Банку мы не закрываем. И оттуда удирает пришелец.

Смотрю на Пашку, а у того глаза – как у моллюска в Марианском желобе. На жалость, значит, давит. На мою. А это Зона, мать его, К, и у меня кибер-штурм в начальной стадии. И что теперь прикажете делать? Объявления клеить? Пропал пришелец, награда гарантирована?!

Лаврентий, скотина эдакая, сумел выбрать время для рывка, но должен признать как на духу, что я его уважаю. Это великий беглец Вселенского масштаба. Он с Земли ушел, с Прилунья ушел, на Подсолнухах прогулялся и в итоге странствий своих оказался сначала на Базе, ну а после, с контейнерным грузом – у нас. Если Лавр сорвался в бега, все, с концами, ищи его по отсекам.

Ладно, Паш, говорю, сам подумай, куда ему драпать? Из рекреации не удерешь. Здесь он заныкался, падла!

Иванов чуть не плачет от горя. Всю лабораторию он перерыл и везде-везде посмотрел. Это ведь только кажется, если вымахал лось под два метра, кулачищи себе отрастил, бах – и уже поумнел, распишитесь, перспективный ученый. Что ему лаборатория, Павел, на камбузе поищи!

Самая подлость в том, что нужно отключать гравитацию. Потому что либо моя ботва выловит неблагодарного Лавра и уничтожит как чуждый станции вид, либо он обживет приборы стажера. А это уже полный звездец.

Откуда, говорите, гравитация? Ну как. Гравитация по расписанию. Есть в нашей Зоне К процедура под маркировкой «Профилактика О». Пашка тоже спрашивал, вот как вы сейчас, кто придумал эти «К», «О» и другие буквы, но речь не о Кирилле и Мефодии. На четыре дня за период наука на орбите впадает в спячку. Потому как стартует страшная «О» – отладка в режиме гравитации. Четыре дня мы со стажером работаем не столько головой, сколько руками и ногами, нормально ходим, нормально жрем, качалка, сортир человеческий, бег трусцой, в кровати поспать… А тут внештатник, да еще какой. Потеряли пришельца на станции!

Ну ладно, говорю, у нас не забалуешь. Сбежать он надумал из Зоны К!

Отменил я экстренно кибер-штурм, разогнал свою ботву по норам и вернул на станцию невесомость. Вдарил вибрацией по всем внутренним поверхностям: мы так пыль выбиваем из мелких щелей. Сам завис со стажером посередь коридора в позе вымученного эмбриона и жду. Пашка нервничает, а мне любопытно, чья в итоге возьмет, где этот гад окопался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.