Анна Плекун
Исповедь колдуна. Повесть

Глава 1. Странный попутчик

– Я не колдун, слышишь, я – избранный!

Семён наполнил себе и собеседнику еще по одной стопке.

– За что пьем-то, избранный? – захмелевшему Сашке после рассказа случайного попутчика уже не шли в голову никакие тосты. И водка, горькая, отупляющая, тоже не шла.

Больше всего ему хотелось закончить этот странный разговор, лечь спать, а утром выйти на своей станции и забыть все услышанное, забыть этого чудаковатого мужичка в желтой рубашке с зелеными пальмами и холодным отрешенным взглядом.

– Ну, давай хоть что ли за веру!

Чокнулись, выпили. Противная водка обожгла горло, спустилась ниже, недовольно отозвавшись в желудке болезненным спазмом, отчего Сашка пожалел о выпитой стопке и тут же решил – все, это была последняя.

– Вот я вижу, не веришь ты мне, Сашка, – продолжал Семён, который после приличного количества выпитого был ни в одном глазу.

«Тьфу ты, и впрямь колдун какой-то, – подумал Сашка, – пьет одну за одной, не закусывая, и ничего его не берет!»

– Между тем, Саша, вера – это главное. И самое дорогое, что может быть! Вот Они мне поверили, а я…, – после долгой паузы рассказчик тяжело вздохнул.

Слово «они» Семён произнес, подняв глаза наверх и ткнув указательным пальцем в воздух. Сашка тоже невольно посмотрел на потолок купе, где тускло горела лампочка под прозрачным пластмассовым колпаком, а вокруг нее сонно ползали две мухи.

Ночная исповедь, как и бутылка «Столичной», подходила к концу. Больше всего Сашка боялся, что сейчас Семён, как фокусник, вытащит из рукава еще одну и не даст ему спать до самого утра.

Но Семён, видно, почувствовал настрой собеседника и никаких фокусов проделывать не стал.

– Пойдем, покурим, и спать! – скомандовал он.

Сашка очень обрадовался такому повороту. Он послушно поднялся с полки и, пьяно пошатываясь в такт поезду, последовал за соседом в тамбур.

– Ты, думаешь, они на тебя обиделись? – спросил Сашка, выпуская струю синеватого дыма.

– Девки твои пусть на тебя обижаются, что юбку задрал, а замуж не позвал! – рассердился Семён.

Досадно ему было, что не прочувствовал собеседник его истории. И, вместе с тем, он был очень благодарен Сашке, что выслушал. Один был Семён на целом свете. И тяжело было с таким грузом по земле ходить.

Когда-то была у Семёна полноценная семья. Жена Валентина, двое деток – мальчик и девочка, погодки. Жили в деревне, хорошо жили – работа, дом, скотина, птица, огород. С женой душа в душу, к спиртному прикладывался редко-редко. По праздникам только.

В тот день они всей семьей как раз ехали на праздник – в соседнее село лучшую подружку жены замуж выдавать.

– Чего мы каждый раз к ней ездим? – ворчал тогда Семён, уверенно ведя по трассе свою «семерку», – Она вон уже третий раз замуж выходит, не уживаются с ней мужики. Ведьма она!

– И ничего не ведьма! – заступалась жена за подругу. – Просто мужики малахольные нынче пошли. Им бы штаны на лавке просиживать с утра до вечера, да перегаром ночью дышать в лицо. Ни денег заработать, ни по хозяйству управиться. Как хорошо, что ты у меня не такой!

И Валя ласково прижалась щекой к его плечу. Семёна такой волной тепла обдало, он повернулся и поцеловал светлую Валькину макушку. На одну секунду от дороги отвлекся. И надо же было такому случиться, что в эту самую секунду вылетел им на встречу «Урал». Как из-под земли выскочила махина, которую на большой скорости несло на их полосу, разворачивая боком – видимо, колесо переднее лопнуло. Последнее, что Семён запомнил, как крутанул руль влево, пытаясь уйти от аварии. Потом был удар, звон стекла, слившийся с истошным Валиным криком, и темнота…

А дальше – то ли сон, то ли явь, не понятно… Видит Семён, что стоит он на обочине дороги, странной дороги – не грунтовой и не асфальтовой. Дорога была какая-то гладкая, чуть блестящая. Семён даже сначала подумал, что это река. Осторожно ступил, боясь намочить ботинок. Твёрдо! И пошел по этой дороге, озираясь в разные стороны, начал своих звать:

– Валя! Катенька! Антошка!

И нигде их нет. И машины их разбитой нигде не видно и этого злосчастного «Урала».

– Что за черт! – думает Семён, – Не могло же меня так далеко отбросить от удара. Валя! Катенька! Антошка!

– Мы здесь, Сёмушка! – услышал он знакомый ласковый голос.

– А, где?! – заметался в растерянности Семён. – Валя! Вы где?

– Ну как же, здесь! Тебе навстречу идем! – отозвалась Валя.

Семён крепко зажмурился, через несколько секунд открыл глаза, видит – и правда! Валька, его Валька, и двое его ребятишек идут, за руки держатся все втроем. Целые и невредимые! Но медленно как-то идут, нерешительно, будто держит их что-то, к Семёну не пускает.

Семён, не помня себя от счастья, кинулся им навстречу. Но не тут-то было. Он шаг вперед, а они – не ближе, а дальше становятся! И с каждым шагом все дальше и дальше.

– Валя! Что все это значит?! – не помня себя от страха, завопил Семён.

– Это то значит, Сёмушка, что тебе нельзя пока к нам, – ласково проговорила Валя. – У нас с Катей и Антошей теперь в другом месте дом будет, а ты к нам потом переберешься. Мы как устроимся, я тебе расскажу, как тут и что. Не скучай, родной, и помни – ты ни в чем не виноват!

– Папа, ты ни в чем не виноват! – хором повторили Катя и Антон.

Потом они втроем взяли и исчезли – как и не было.

– Валя! Катенька! Антошка! – надсадно кричал Семён, ничего не понимая. – Вернитесь! Куда вы?! Зачем?!

И снова наступила темнота.

***

– Валя! Катенька! Антошка! – Семён в бессилии опустился на колени возле трех земляных холмиков с тремя крестами.

Он тихо хрипел – в горле комом застряли три родных имени, ни кричать, ни плакать не получалось… Их схоронили, когда он был в больнице – десять дней пролежал без сознания. У Семёна было сильное сотрясение, а тело почти не пострадало – рука была сломана, да пара ушибов.

В доме стояла зловещая тишина. Никто не подготовил его к приезду Семёна. Близких родственников у них с Валей не было – оба детдомовские. Соседи да мужики с работы подсуетились с похоронами. Видимо, они себе в благодарность за это «выписали» всю птицу и скотину у Семёна со двора. А может, думали, что он тоже не выживет – не пропадать же добру…

Семён даже рад был, что никто его не ждал, никто не лез в душу с дурацкими соболезнованиями и сочувствиями.

Все вещи так и лежали на тех местах, как они их оставили, спешно собираясь на эту проклятую свадьбу, пропади она пропадом. Вот Валькины белые босоножки, в которых она на собственной свадьбе была. Каблуки, говорила, высоковаты для нее стали: «Куда я, Сёмушка, в них сейчас? Вот Катюша вырастет, себе заберет…»

Антошкино деревянное ружье на диване. Он так хотел взять его с собой, но в последний момент забыл. Чуть всплакнул по дороге, но быстро успокоился. На письменном столе лежат какие-то Катюшины тетрадки, раскраски, карандаши цветные рядом – и кажется, что вот-вот раздастся ее звонкое: «Пааап! А облачка белые или синие рисовать?»

Семён слабо опустился на кровать, лег на спину, сложил загипсованную руку на груди – да так и пролежал неподвижно с закрытыми глазами до самого вечера.

Открыл глаза, когда сумерки окутали деревню, и за окном уже сложно было что-то разглядеть. В доме было зябко, хоть и лето на дворе. Курить хотелось ужасно. Семён поплелся на кухню, набрал из-под крана воды в электрический чайник, вставил вилку в розетку, щелкнул кнопкой. Чайник поприветствовал хозяина дружеским урчанием.

Рукастый Семён был мужик, полностью дом «упаковал» – и водопровод провел, и туалет устроил, и ванную. У Вали была стиральная машинка-автомат, самая современная электроплита, микроволновка и даже кофемашинка простенькая. Очень уж Валя любила свежего кофе сварить и посидеть в тишине после утренней дойки. Управится Валя, корову на выпас отправит, разольет молоко парное из ведра по стеклянным банкам и, пока все спят, сидит на кухне кофеек смакует.

Чайник выключился. Семён достал из шкафа чашку, положил туда чайный пакетик, налил кипятка. И все это одной рукой. Наливал чай и думал, что даже когда кость срастется и гипс снимут, он будет чувствовать себя калекой. Одноруким и беспомощным. Без Вали, без ребятишек. Без опоры до самого конца жизни.

Глава 2. Незваный гость

Семён сидит за столом и помешивает ложкой остывший чай. Ложка звякает о стенки чашки, часы на стене ритмично отсчитывают секунды. Перевалило за полночь. Нужно что-то делать завтра. Прибраться в доме, убрать вещи Вали и ребятишек. Не совсем убрать, а хотя бы по коробкам да по шкафам, чтобы глазом лишний раз за них не цепляться, душу не травить. Нужно сходить в магазин, взять каких-нибудь продуктов. Нужно зайти в контору, поблагодарить директора и мужиков за то, что похороны организовали. Да и с работой что-то надо было решать – не сидеть же ему дома, так от тоски по своим с ума можно сойти.

– Где бы сигарет взять? – спросил сам у себя Семён.

Ответ тоже сам собой нашелся. Через открытую дверь в комнату с кухни хорошо просматривался книжный стеллаж, а на самой верхней полке отчетливо виднелась бело-синяя пачка…

– Валя! – с нежностью подумал Семён. – Вот никогда прятать не умела.

Валентина всю жизнь сигареты от мужа прятала. Не нравилось ей, что он курит, все настаивала, чтобы бросал. Если оставит Семён пачку без присмотра, так Валя ее сразу куда-нибудь припрячет – то в шкаф, то в комод, то на полку, даже как-то раз в холодильник спрятала, за кастрюлю с супом. А Семён прикидывался, что не замечает ничего – не хотел Валю расстраивать. Просто привык по две пачки сигарет покупать: одну при себе всегда держал, вторую для Вали, чтобы прятала.

Вышел Семён на крыльцо, сел на ступеньку, закурил. Ночь была звездная-звездная, слегка прохладная.

– Привет, сосед! Закурить не будет? – раздался в абсолютной ночной тишине молодой мужской голос.

Семён от неожиданности аж закашлялся – дыхание перехватило, а дым выдохнуть не успел. Ведь только что не было рядом никого.

– Кто здесь?! – Семён вскочил на ноги и, перепрыгнув через ступеньку, оказался на земле. – А ну, выходи!

Не получив ответа, Семён нервным шагом направился в сторону калитки. Не доходя до угла дома, резко остановился, рассчитывая застать незваного гостя врасплох. Но за углом никого не было. Только кот соседский прошмыгнул под ногами и скрылся в кустах.

– Выходи! Все равно придется! – Семён решительно зашагал вокруг дома, и, обогнув свое жилище, замер в оцепенении. На крыльце, где полминуты назад никого не было, стоит парень лет двадцати. Стоит и улыбается во весь рот.

– Чего кричишь, сосед? – вкрадчиво сказал молодой наглец. – Здесь я.

– Кто ты? Что надо?! – Семён старался сделать как можно более грозный вид.

Вдруг на глаза ему попались вилы, лежащие на траве. Не сводя глаз с незнакомца, Семён резко наклонился, здоровой рукой схватил вилы, но выпрямиться не смог – резко закружилась голова. Несостоявшееся оружие упало на землю, а Семён, пытаясь удержать равновесие, беспомощно повалился на колени. Перед глазами замелькали темные пятна, и он подумал, что теряет сознание.

– Ну, что же ты так резко после сотрясения-то? – вполне дружелюбно сказал парень. – Тебе же нельзя.

Сказал и сделал шаг к Семёну, желая помочь ему подняться.

– Не подходи! – от негодования у Семёна вдруг охрип голос. – А то не поздоровится! Убирайся лучше, пока цел!

– Невежлив ты с гостями, Семён Егорыч. А Валентина говорила, ты радушный хозяин, – ухмыльнулся незнакомец.

– Что? Откуда про Валю знаешь? Я в первый раз тебя в нашей деревне вижу!

Услышав про Валю, Семён рассвирепел. Как смеет какой-то малец в такой момент заявляться без спроса, да еще издеваться над его горем. В одну секунду он вскочил на ноги и, с гипсом наперевес, кинулся на парня. Будь что будет! Но парень продолжал невозмутимо стоять на месте и даже не принял никакой защитной позы. Семён сам не понял, как это произошло, но в момент столкновения с наглецом он не почувствовал ничего. Совсем. Вернее, даже самого столкновения не почувствовал. Он как будто пролетел СКВОЗЬ парня…

А дальше как в эпизоде какого-нибудь боевика, когда идет сцена драки – один из противников ловко уворачивается, а второй летит со всей дури на землю. Но в этот момент кадр замедляют, и он летит очень плавно, и на лице его появляются разные гримасы – сначала губы в трубочку и глаза выпучены, потом глаза зажмуриваются и стискиваются зубы, потом рот широко раскрывается в крике, и в конце сцены – встреча с землей как с неизбежностью.

Семён лежал лицом на траве. Самым отвратительным было то, что он упал на больную руку, и, несмотря на гипс, похоже, здорово ее повредил – как бы ни еще один перелом.

Он лежал и думал, что это конец. Что парень, наверняка, сейчас воспользуется ситуацией, добьет его и вынесет из дома все ценное, может, и дом подожжет, чего уж там. И зачем он только выжил в этой аварии…

***

– Семён Егорыч, а ты фантазер! Ну, какой я тебе вор и поджигатель! – парень сидит с ним рядом на траве и посмеивается. – Вроде взрослый умный мужик, а такие глупости городишь.

Семён смутился, подумал, что он после падения свои мысли вслух произнес. Он вообще перестал понимать, что происходит. Но парень, похоже, и впрямь не собирался на него нападать и причинять какой-либо вред.

– Кто ты? – хриплым голосом спросил Семён и закряхтел, пытаясь приподняться.

Не без усилий ему удалось сесть на траву рядом со странным персонажем.

– Сигарету? – незнакомец достал из кармана пачку, заботливо вынув из нее две сигареты. Одну протянул Семёну, другую взял себе. Чиркнул спичкой, дал подкурить сначала Семёну, потом подкурил сам.

– Кстати, возьми, это твое, – протянул он Семёну пачку и коробок.

– Скажи мне, я сошел с ума, да? – устало затягиваясь, произнес Семён.

– В некотором роде, – ответил парень. – Но тебя можно понять, у тебя большое горе.

– И все-таки, кто ты такой и зачем пришел?

– Арсений я. Можно просто Сеня, – простодушно представился странный ночной гость. – Я когда-то жил в доме напротив.

– Но я тебя не помню. Ты, наверное, жил здесь до того, как мы с Валей сюда перебрались. Маленьким уехал отсюда?

– Верно. Я здесь до вас жил… Лет так семьдесят назад.

Последние слова Арсений произнес, пристально глядя Семёну в глаза. Глаза Арсения стали пронзительно синими, они, словно электрический разряд, посылали ему в сознание мысль: «Верь мне!»

Семён молчал в оцепенении. Арсений не стал больше ничего говорить. Он сделал широкий взмах рукой, словно стирая пыль с какого-то огромного экрана. И перед Семёном поплыли кадры черно-белого кино.

Вот их улица, только дома другие. Но он отчетливо видит избушку, что когда-то напротив его дома стояла. Во дворе три солдата с автоматами, приперли к стенке испуганного парня. Кадр меняется. Крупным планом бледное лицо Арсения. Солдаты что-то кричат, Семён слышит, что по-немецки. Арсения резко разворачивают, толкают в спину, чтобы шел в дом. Арсений падает на колени, кричит: «Нет! Нихт! Нихт!»

Но солдаты хватают его и бросают на приоткрытую дверь, парень беспомощно падает внутрь, трое вваливаются за ним. Опять смена кадра. Солдаты выволакивают на улицу женщину, следом – визжащую девчушку лет пяти. На заднем плане кричит и рыдает Арсений. Один из солдат приставил ему к горлу автомат и кричит: «Зеен! Зеен!» – смотри, значит.

А двое других в это время расправлялись с женщиной и девочкой. Потом несколько автоматных очередей, и все закончилось. Экран погас…

Семён не мог произнести ни слова.

– Да, я выдал им мать и сестру… – отрешенно произнес Арсений. – Мне было шестнадцать. Отец на фронте погиб. Знаешь, а меня ведь оставили жить. Не спрашивай, почему. Сам не знаю. Но это с их стороны было жестоко. Оккупация закончилась, война закончилась. Жизнь у людей стала налаживаться. Я ведь еще четыре года проболтался здесь, непонятно, зачем. А что потом? Петля, боль, темнота.

– Почему ты пришел ко мне? – хрипло произнес Семён.

– Спасти твою обездоленную душу. И свою заодно…

– Каким образом?

– Не дать тебе сделать то, что я сделал с собой.

– И все? Зачем тебе моя душа?

– Что я, дьявол что ли? – рассердился Арсений. – Мне она совершенно ни к чему. Своя меня больше волнует.

– А если я жить не хочу? Что мне без них здесь делать? Я же убил их, понимаешь! – Семён тоже начал выходить из себя.

– Кажется, я тебе только что показал, кто такие настоящие убийцы. Повторить кино?

– Скажи, что ты от меня хочешь?

– Хочу, чтобы ты прошел свой путь до конца.

– А тебе это зачем?

– Понимаешь, Семён, у меня с Ними уговор. Я спасаю от гибели одну душу, а Они возвращают мне мою.

– Ну, допустим. Допустим, не стану я ничего с собой делать. Буду жить потихоньку, на работу ходить, горе водкой глушить…

– А вот этого не надо, – Арсений не дал ему договорить. – Ты людям будешь помогать, а они будут к тебе, как мотыльки на свет, слетаться. Тебе откроется такое, что мало кому дано видеть. Ты будешь предвидеть зло и чувствовать черные мысли. Ты сможешь даже лечить болезни, перед которыми бессильны врачи.

– Это что, я колдуном что ли буду? – Семён издал нервный смешок. – Не на того напал ты, Сеня! Я в эти игры не играю. Когда Валя моя начинала про порчи да про сглазы небылицы всякие собирать по деревне, меня аж передергивало всего. Ну как можно во все это верить?

– Валя твоя – чудесная, светлая душа. Ты это и сам знаешь. И всегда верила в добро. А сейчас… очень верит в тебя!

– Врешь! Нет больше моей Валеньки, и в загробную эту вашу жизнь я не верю! – закричал Семён.

– Не горячись, Сёмушка! – Арсений назвал его точь-в-точь, как Валя, и посмотрел ему в глаза таким же синим пронизывающим взглядом, как перед показом ужасного «кино».

Всю злость у Семёна как рукой сняло.

– Никаким колдуном ты не будешь, – продолжал Арсений. – Если хочешь, считай себя, ну, избранным что ли. А я буду тебе помогать.

– И сколько ты собираешься со мной возиться? Я ведь могу еще долго жить.

– Это по вашим меркам долго, а там время совсем по-другому измеряется. Ну, что, по рукам?

– Погоди, а на что я жить-то буду? Мне ж на работу надо ходить. Когда делами-то этими всеми мне заниматься?

– Нет у тебя больше работы – завтра сам узнаешь. А благодарных людей вокруг тебя всегда много будет. Прокормишь ты свою плоть.

На этих словах Семён провалился в глубокий сон.

Глава 3. Пророчество начинает сбываться

Семён проснулся от яркого солнечного света, льющегося в окно. Проснулся в своей кровати, но совершенно не помнил, как туда попал.

– Приснится же такое, – подумал он про себя, – гости с того света, немцы, спасение душ… Это все сотрясение. Говорят, после него и не такое может привидеться.

Слегка покачиваясь, Семён пошел на кухню. Да так и застыл на пороге от удивления. На столе стояла чашка свежесваренного кофе, а рядом на блюдце – бутерброд с колбасой.

Семён протер глаза и еще раз посмотрел на стол. Приготовленный для него завтрак никуда не делся.

– С добрым утром! – раздалось откуда-то с потолка.

Семён от испуга плюхнулся на стул.

– Сеня? Ты?

– Ну, а кто же еще. Давай завтракай скорее, пока кофе не остыл.

– Так ты мне не приснился… – растерянно пробормотал Семён, в глубине души надеясь, что он все еще спит.

– А сам-то как думаешь?

– Я уже ничего не думаю, Сеня. Я думаю, что я сошел с ума.

– Ну, вот опять двадцать пять… Да ты такой же сумасшедший, как я – живой! – расхохотался Арсений.

– А почему я тебя не вижу? Ночью ты и впрямь был как живой. – Семён машинально отхлебнул из чашки.

– Это я специально, чтобы сильно тебя не пугать. Согласись, когда видишь, с кем разговариваешь, услышанное не кажется таким уж странным. Но с сегодняшнего дня привыкай, ты будешь только слышать мой голос. И ни в коем случае никому не показывай, что меня слушаешь. Ты должен все говорить и делать, как будто от себя. У нас с тобой впереди много работы.

Семён поперхнулся кофе.

– Стой! Какой работы? Чертовщиной вашей заниматься? Я на это не подписывался!

– Во-первых, не смей чертыхаться, когда высшие силы с тобой говорят, – рассердился Арсений. – Во-вторых, никакого отношения к магии и колдовству наша работа не имеет. Это провидение, и провидцем будешь ты!

– Высшая сила! – вспылил Семён. – Висельник несчастный ты, а не высшая сила! Нагрешил-то побольше моего!

Стоявшая на столе стеклянная сахарница вдруг резко поднялась в воздух и полетела об стену. Осколки разлетелись в разные стороны, а белые песчинки усеяли пол.

– Они дали мне шанс! – закричал Арсений. – И поэтому я здесь. Так бы ты мне и даром не сдался – слишком много чести!

– Ладно-ладно, извини, Сеня, – Семёну стало неловко за свои слова. – Ну, сам посуди, какой из меня провидец? Я наладчиком работаю на мясокомбинате. В колбасном цехе! Да меня с этим провидением на смех поднимут, скажут, умом тронулся совсем мужик после аварии.

– Так кто тебя заставляет с трибуны-то докладывать о своих способностях, – смягчился Арсений, – Люди постепенно узнавать начнут. Те, кто сомневаться будут, поверят. Смотри, а к тебе пришли!

Семён выглянул в окно. У калитки стояли двое – директор комбината Степан Ильич Поляков и начальник колбасного цеха Миша Егоров. С минуту потоптались и вошли во двор. Семён вышел на крыльцо встречать не самых желанных гостей.

– Аааа, Сёма! Рад видеть тебя, дорогой! – расплылся в неискренней улыбке толстый Поляков и протянул Семёну правую руку.

Семён в знак приветствия едва коснулся ее здоровой левой.

– Здравствуй, Миша! – Семён кивнул начальнику. – Чем обязан?

Семён прекрасно понимал, что руководство пришло явно не для того, чтобы справиться о его здоровье или выразить соболезнования.

– Очень сочувствуем твоей утрате, Сёма. Мы до сих пор поверить не можем! – Поляков играл настолько неестественно, что Семёну захотелось спустить его с крыльца.

– Спасибо, Степан Ильич. И тебе, Миша, спасибо, что помогли с похоронами. Не знаю, как вас и благодарить. – Семёну очень хотелось поскорее закончить этот дурацкий спектакль.

– А вот это, Сёма, совершенно лишнее, да, Миша? – не унимался Поляков.

– Угу, – согласно мыкнул Миша.

Миша хорошо относился к Семёну, и ему очень не хотелось сообщать сейчас своему лучшему работнику, что его на предприятии больше не ждут.

Пока Семён был в больнице, ему нашли замену. Это оказалось нетрудно, с работой в их районе всегда было туго, и даже на место талантливого технаря Семёна работника нашли почти сразу.

А Поляков был очень рад, что появился повод избавиться от Семёна, он ему давно мешал. Чем мог быть неугоден рядовой сотрудник руководителю большого предприятия? Тем, что никогда не молчал, если видел какую-то несправедливость. А такого на их производстве хватало. По бумагам, должны были закупить в цех новое оборудование – импортное, с кучей автоматики и электроники. А купили какую-то ерунду, непонятно чьего производства. Она ломается через раз, и весь конвейер встает. Ясно, что денежная разница между техникой «на бумаге» и той, которая была «на деле», шла в карманы Полякову и его приближенным.

Весь комбинат шепотом возмущался, а Семён громко. Даже работников цеха подбивал устроить что-то вроде забастовки – просто остановить производство и требовать, чтобы начальство оборудование заменило на то, которое полагалось. Но никто Семёна не поддержал, все боялись работу потерять.

Были и другие случаи, когда Семён выражал недовольства. То смен рабочих добавят в месяце, а зарплату добавить забудут. То на демонстрацию очередную всех погонят в город, идти флагами махать в колонне, а транспорт выделить забудут. Добирайтесь, как хотите, хоть под дождем, хоть в потемках. А кто не придет, о премии в этом месяце пусть и не мечтает.

– Сёмушка, ну зачем тебе это надо? – причитала Валя. – Уволят же, что ты делать будешь?

Семён только вздыхал. Не прожить им было только огородом да скотиной, он это прекрасно понимал.

– Слушай, Сеня, тут такое дело… – Поляков начал заготовленную заранее речь. Говорил долго. И складно. Что-то про оптимизацию производства – мол, в цехе их скоро сплошь одна автоматика будет стоять, там другого профиля специалист понадобится, аж с высшим инженерным.

«Ага-ага, знаем мы вашу автоматику», – думал про себя Семён.

Миша ничего не говорил, только молча кивал. Когда Поляков закончил, Семён, к его удивлению, не сказал ни слова. После неловкой паузы только произнес:

– Я должен что-то подписать?

– Да-да, сейчас! – засуетился Поляков. – Миша, где бумаги?

Миша достал из папки бумажку, на которой уже было написано заявление об уходе по собственному желанию от имени Семёна. Следом выудил ручку, и, подложив под бумажку папку, протянул Семёну.

– Хм, – только и произнес Семён. Кое-как царапнул по месту для подписи левой рукой.

– Ну, и чудненько, Сёма, – заворковал довольный Поляков. – Ты не думай обо мне плохо, я про расчет твой не забыл. Вот.

И протянул Семёну белый конверт.

Семён хотел было швырнуть конверт в толстую рожу Полякова, как вдруг зазвенел у него в ушах голос Арсения: «Не надо!» И вся его злость резко улетучилась.

– Ну, давай, Сёма, выздоравливай! – Полякову уже не терпелось поскорее уехать.

– Пока, Семён, – коротко бросил Миша.

Потом они вдвоем вышли за калитку, где их уже ждала служебная «Нива» Полякова. Семён услышал, как включилось зажигание, и машина увезла его начальников прочь. А Семён остался стоять на крыльце наедине со своей обидой.

Глава 4. Нинка

Семён сидел на кухне перед нетронутым бутербродом.

– Стало быть, я теперь еще и безработный, – сказал он то ли сам себе, то ли Арсению.

– Не велика потеря. Радоваться надо, что не придется больше ходить в этот рассадник, – ответил Арсений.

Да Семён и сам это прекрасно понимал. Просто очень уж резко у него почва ушла из-под ног.

– Слушай, Сеня, а откуда в доме хлеб и колбаса? – вдруг спросил Семён. – Шаром покати ведь было.

–А, ерунда! – Семён почувствовал, что Арсений заулыбался. – У Нинки, которая через два дома живет, взял. Не обеднеет, и уж точно не похудеет. Пойдем, кстати, наведаемся к ней.

– Еще чего! На кой она мне сдалась?

– Ну, вообще-то она у тебя корову увела. На следующий день после того, как твоих схоронили. Слух-то по деревне уже прошел, что ты живой и домой вернулся. А она скотину возвращать не собирается. Нехорошо…

– Да зачем мне сейчас одному корова? Понимаю, когда семья. А так… Сено заготавливать, доить ее, мороки столько.

– Да не в корове дело, Семён. И забирать ее необязательно вовсе. У Нинки мальчишка подрастает, есть кому молочко парное пить.

– Ну и пусть корова у нее остается. Бог с ней, с коровой. Зачем ты тогда к ней идти предлагаешь? Не пойму.

– Для начала напомнить, что чужое брать непорядочно. Ну, и помочь Нинке надо. Оступилась Нинка сильно, вот-вот дел натворит.

– Чего у нее?

– Плод скинуть собирается. Нагуляла ребенка с Витькой-плотником. Ну, у которого бригада в вашей школе крышу перестилала.

– Делаааа…, – только и протянул Семён. – Нинка же в школе трудовичкой работает. Девчонок учит шить да вязать. А Колька, муж ее, у нас на комбинате цехом заморозки заправляет. Ну, он мужик вспыльчивый. Как бы не прибил Нинку.

– Не прибьет, – уверенно сказал Арсений. – Он о связи Нинкиной знает. И ничего не говорит ей. А знаешь почему?

– Ну?

– Потому что сам хорош. Сколько девчонок ваших комбинатских оприходовал…

– И что теперь будет с ними, Сень?

– С кем, с девчонками?

– Да ну тебя, шутник. Ну, с Нинкой, да с Колькой?

– Если Нинка дров наломает, все очень плохо кончится. Не расплатится она за свой грех при жизни. А если ребенка оставит, все наладится у них. Колька малышку примет, как свою, гулять перестанет.

– Так и перестанет?

– Ну да. Девочка непростая родится, с больным сердцем. Очень настрадаются Колька с Нинкой, по докторам набегаются. Но это их сблизит. Времени на глупости всякие не останется. А девочка болячку свою перерастет, выучится, врачом станет. Хорошим врачом. Много жизней спасет. И родителям помогать будет, они как у Христа за пазухой всю старость проживут.

– Сень, ты – сказочник! Так не бывает!

– Еще как бывает. У Нинки завтра в восемь утра в больнице назначено. Ну, процедура эта. У нас мало времени!

– Да как я это ей все скажу? Это ж их женское все-таки.

– А ты не говори все. Скажи, чтоб ребенка сохранила, Колька простит ее и примет. Она ж сейчас больше всего боится, что он ее убьет, если узнает. Ей и самой тошно на преступление идти.

– Ну, пошли, – сказал Семён. – Если мне Нинка не поверит и пошлет, куда подальше, у меня хотя бы будет оправдание, что я от горя сбрендил…

***

Нинка возилась с бельем во дворе. Увидев Семёна, она заметно смутилась и даже выронила из рук полотенце, которое собиралась повесить на веревку.

– Здравствуй, Семён! А ты за коровой, да? Только она сейчас на выпасе, к вечеру, как придет, я тебе сразу приведу! А я еще Кольке говорила: «Некрасиво-то как получилось, была семья, и нет семьи. А мы тут еще вроде как чужое без спроса…» – Нинка все тараторила и тараторила, не давая Семёну и слова сказать.

– Привет, Нина. Можно войти? – вкрадчиво спросил Семён, когда Нинка на секунду замолчала, чтобы набрать новую порцию воздуха.

– Да, конечно, извини, что сразу не пригласила, – Нинка суетливо отворила калитку, пропуская Семёна во двор. – Ты проходи, садись на лавку, в тенек садись, тебе нельзя, наверное, на солнце-то.

– Ты за меня не беспокойся, Нина. И за корову не беспокойся, я не за ней пришел. – Семён присел на лавку, положив ногу на ногу и пристроив загипсованную руку на колене.

Предстоящий разговор очень волновал Семёна. Впервые в жизни ему приходилось лезть в чужое и глубоко личное дело. Да кто он такой? Избранный? Все это напоминало бред умалишенного.

– Нин, ты садись, разговор есть, – начал Семён.

Нинка села рядом, натягивая на полные колени короткий домашний халат.

– Корову можете себе оставить. У вас мальчишка… и скоро еще девочка будет, – глядя в округлившиеся Нинкины глаза добавил Семён.

– Ты о чем, Семён? – Нинка покраснела и заметно разволновалась. – Откуда вообще? Что за чушь?

– Это не чушь, Нина. Я точно знаю, что не чушь. И ты знаешь.

– Что, Зойка-медсестра проболталась? Последняя сплетница, всем, поди, уже растрепала.

Нинка громко разрыдалась, закрыв лицо руками.

– Нина, никто мне ничего не говорил. Ты не плачь, тебе нервничать нельзя.

Нинка громко высморкалась в так и не повешенное сушиться полотенце.

– С Николаем поговори сегодня же. Он простит тебе и Витьку, и все остальное. И ты его прости. И завтра никуда не ходи, не бери грех на душу. – Семён сам удивлялся тому, как уверенно звучал его голос. Ему даже показалось, что и голос-то был не его.

Нинка от удивления перестала плакать. Она смотрела на Семёна во все глаза.

– Нина, я, правда, ни с кем не говорил. Можешь не переживать, это останется между нами.

Поднимаясь со скамейки, Семён добавил: «Иди домой, у тебя борщ на плите давно закипел. Переваришь».

Когда калитка за Семёном закрылась, Нинка еще с минуту в оцепенении сидела на скамейке. Потом побежала в дом. На кухне она выглянула в окно и смотрела до тех пор, пока Семён с согнутой в локте рукой не скрылся из вида.

Нинка молча перекрестилась и выключила плиту, на которой булькал давно сварившийся борщ.

Когда на следующее утро Семён вышел на крыльцо, он увидел на ступеньке трехлитровую банку свежего молока, а под ней лежала записка:

«Спасибо тебе, Семён! С Николаем поговорили. Все хорошо. Я про тебя тоже никому не скажу. С благодарностью, Нина».

Глава 5. Тома

– Как же, не скажет она, – посмеивался Арсений, когда Семён сидел на кухне, попивая парное молоко.

– А чего рассказывать-то, – сказал Семён, отхлебнув из кружки. – Больно ей самой охота про свою историю трепаться. Про такое вообще-то не говорят всем подряд.

– А то ты женщин не знаешь, – усмехнулся его наивности Арсений.

– Спорить не буду, уж ты-то знаешь побольше моего, – хмыкнул в ответ Семён.

– Ну, наконец-то, доходить начало.

– А если серьезно?

– А я и так серьезно. Готовься встречать гостей.

– Кого еще нелегкая сюда принесет? Не хочу я никого видеть!

– Кого тебе видеть и с кем говорить не надо, я тебе скажу, можешь на меня положиться.

– А этих, как ты говоришь «гостей», прямо надо что ли?

– Очень. Не из праздного любопытства придут. А за помощью.

– Кто придет-то хоть? И с чем?

– Томку, Нинкину сестру сводную знаешь?

– Поживешь десять лет в этой деревне, тоже всех знать будешь. Можно сразу к делу?

Семёну хотелось поскорее покончить с предстоящим благим делом и погрузиться в свои скорбные мысли. В конце концов, имеет он право побыть одному и погоревать о своей потере?

– Успеешь еще погоревать, – ответил на его мысль Арсений. – А сейчас действовать надо.

– А ты всегда мои мысли без спроса читать будешь? – начинал сердиться Семён.

– А мне твоего разрешения и не требуется, – ухмыльнулся Арсений. – Ну, так вот, про Томку. Мучается она, неделю по ночам не спит. Дед ее покойный к ней приходит.

– Ну и что мы тут сделаем? На это церковь есть. Пусть вон свечки ставит, молитву читает за упокой.

– Церковь – дело хорошее, но не все так просто, Семён. Так просто он не успокоится. Сильно душа его встревожена, оттого и ходит к Томке каждую ночь. Достучаться только до нее не может никак.

– Что сделать-то надо?

– Надо передать ей, что он хочет, и чтобы сделала, как он велит. Если послушает, дед сразу и успокоится.

– И что ему от нее надо?

– Он не хочет, чтобы она продавала дом.

– Ему-то что?

– А то, что это его дом и его земля. На ней и родители его когда-то жили.

– Подумаешь, фамильное поместье… А Томке еще жить. Она молодая, вон замуж недавно вышла. Вроде неплохой парень, городской. А молодым расширяться надо, продадут дом, себе в городе что-нибудь купят. Томка-то давно из деревни уехать мечтает.

– Этого неплохого как раз в шею гнать надо. Он и на Томке-то женился, потому что на дом ее позарился. Запудрил голову девке. А сам, как деньги получит, так и исчезнет с ними. И останется Томка без дома и без денег.

– Нет, ну как же, дом-то Томкин, в наследство от деда ей достался, еще до замужества.

– Ясно, что Томкин. Вот она добровольно его продать и собирается. Договор заключит с покупателями, все по уму. А этот мерзавец деньги себе заберет. Ни в одном суде Томка не докажет потом, что ее обманули.

– Ну, на муженька-то сможет потом заявление накатать, мол, присвоил деньги общие, все дела. Неужели так и оставят это?

– Оставят – не оставят, только сколько времени утечет, а где Томка жить-то будет? Ее ж новые хозяева сразу на улицу выставят. А самое страшное в этой истории знаешь, что?

– Что? – все больше не по себе становилось Семёну.

– А то, на что он деньги собирается пустить. Собирается купить большую партию всяких порошков, уехать в соседнюю область и там продавать. У него уже и с продавцом договорено в городе, и покупатели есть.

– Каких порошков? – не понял Семён, – стиральных что ли?

– Ну, ты что такой наивный! Наркобизнесом он заниматься хочет. И сам уже давненько дурью этой балуется. А Томка от любви своей вообще ничего не замечает.

– И что будет, если я Томке все это расскажу? Разве она мне поверит?

– Ну, она сама к тебе за помощью обратится. Она же понимает, что дед к ней не просто так приходит каждый день. Значит, что-то сильно его тревожит. И ее тоже, только она не понимает, что. Вот ты ей и расскажешь. Сегодня вечером к ним покупатели придут дом смотреть. Она к этому времени уже должна знать, что делать.

***

Не прошло и часа, как на пороге появились Нинка и Томка.

Нинку было прямо не узнать – взгляд загадочный, глаза блестят, на щеках румянец. Видно было, что она всей душой наслаждается своим положением.

А вот у Томки вид был потерянный, измученный. Под глазами лежали темные круги, которые особенно выделялись на болезненно бледном лице.

– Здравствуй, Семён! А мы вот решили зайти, тебя проведать! – с порога защебетала Нинка. – Вот гостинцев принесли немного.

И Нинка стала из сумки выкладывать на стол продукты: пакет домашних яиц, сало, завернутое в несколько слоев бумаги, банку варенья, круглую буханку свежего хлеба.

– Еще тепленький! Только из печи, сама пекла!

Воздух на кухне и впрямь наполнил аромат свежей выпечки.

– Спасибо, девчонки! – Семён немного смутился от такого внимания. – Но вы же не просто так пришли. Наверное, дело какое-то есть?

Нинка взяла Семёна под здоровую руку и отвела на несколько шагов в сторону и зашептала ему в самое ухо:

– Семён, ты уж меня прости, обещала я никому не рассказывать про тебя. Но вчера вечером Томка пришла – сама не своя, ты же сам видишь. Можешь ее посмотреть, или как там у вас, у экстрасенсов, правильно?

– Я с Тамарой поговорю, Нина. Только тебя попрошу – или в комнате подожди, или к себе иди. Мне с Томой без свидетелей пообщаться надо. Если захочет, она сама тебе расскажет. А не захочет – в душу к ней не лезь. Поняла?

– Поняла, Семён, поняла! – послушно закивала Нинка. – Ну, ребята, вы тут разговаривайте, Томочка, ты приходи потом ко мне, если что.

Подмигнула Томке, махнула рукой Семёну и скрылась за дверью, унося за порог свой драгоценный живот и безмерное женское любопытство.

– Садись, Тома, разговор долгим будет. – Семён указал измученной Томке на стул. – Чая хочешь?

– Ничего не хочу, Семён! – еле слышно промолвила Томка. – Спать хочу, а не получается. И сердце что-то не на месте…

– И дед Степан каждую ночь приходит, что-то сказать пытается, да?

– Верно… – Томка, до этого безразлично смотревшая в пол, подняла на Семёна уставшие глаза. Семёну показалось, что в них на секунду промелькнул огонек надежды.

– Подумай, Тома, что его так может беспокоить?

– Ну, он очень привязан был к своему дому. Может, тоскует он по нему на том свете?

– Про дом ты верно заметила. Ты же его продавать собираешься?

Томка заерзала на стуле, вытирая вспотевшие ладони об юбку.

– Ну, а что в этом такого, Семён? Я в город хочу. У меня муж городской. Вот продадим дом, к нему переедем, потом купим жилье попросторнее, деток родим. Вот сегодня к нам покупатели должны приехать, дом смотреть.

– Значит, так, Нина. – Семён опять почувствовал, что его голос стал сильным и необычайно уверенным. – Дом тебе продавать нельзя!

– Как нельзя? У нас с Алексеем планы, мы к осени хотели уже в город перебираться.

– Другие у твоего Алексея планы! И нет там ни тебя, ни деток, ни честного заработка! – Семён, сам того не замечая, начал повышать голос.

Томка очень возмутилась – ее затрясло, на глазах выступили слезы, а губы задрожали, как она ни пыталась сжать их посильнее.

– Что ты такое говоришь?! – закричала она. – Мой Алексей самый лучший! Видно, Нинка все придумала про тебя. Нет у тебя никаких способностей. У самого жизнь не удалась, а сейчас завидуешь чужому счастью!

Томка было рванулась со стула, чтобы убежать, но Семён крепко схватил ее за руку.

– А ну, сидеть! – голос Семёна провалился куда-то внутрь и зловеще заклокотал.

Томка не посмела больше шевельнуться. Она во все глаза смотрела на Семёна, и ей казалось, что перед ней вовсе не Семён. Он будто сверлил ее взглядом, доставая до самого нутра. От этого взгляда у нее начало жечь в груди и закружилась голова.

– Алексей твой ни дня не работал…

Семён перешел почти на шепот, но от этого Томке стало еще страшнее. Казалось, что это неведомая змея шипит внутри Семёна человеческим голосом. И если Томка хоть разок шевельнется, изо рта Семёна покажется жало и убьет ее своим ядом.

– Ни дня не работал, а деньги из матери пожилой тянул. Тебе говорит, что на работу в город ездит, а сам по кабакам шляется, дурь всякую принимает. Деньги у него откуда? Так он этой дурью еще и приторговывает. Представляешь? Малолеткам возле школ не гнушается продавать. Год с человеком прожила и не замечала ничего? Любовь у тебя? Так вот, из-за этой любви потеряешь ты все. Исчезнет твой Алексей с твоими деньгами, купит на них много-много дури и заживет припеваючи на чужом горе.

Семён замолчал. Томка тоже молчала. Только часы на стене, невольные свидетели разговора, продолжали спокойно тикать.

– И еще, Тома, – Семён заговорил своим обычным голосом, – синяки на плечах заживут, а на душе могут и навсегда остаться. Какая может быть любовь, если он бьет тебя?

Томка вышла из оцепенения.

– Так бывает, Семён, – еле слышно произнесла она. – Судьба у меня такая, видать. Отец с Нинкиной матерью когда сошелся, совсем я никому не нужна стала. Только дед Степан один меня и любил. Ладно, хоть с Нинкой потом сдружились и сейчас дружим. Но дружба – это не то. Любви хочется и тепла. Вот и придумала себе любовь.

– Степан и сейчас тебя очень любит и не хочет, чтобы ты дел натворила. Поэтому и приходит к тебе каждый день.

– Что же мне делать, Семён? Сегодня люди приедут дом смотреть. Но похоже, что Алексей уже все за меня решил. – Томка «трезвела» на глазах.

– Люди сегодня еще никакого решения не примут, а вот завтра надумают и дадут согласие. Тебе надо действовать. Сейчас.

– Господи, да что я сейчас могу сделать, Семён?

– Запомнить номер машины, на которой эти «покупатели» к вам приедут.

– А чем это поможет?

– Когда они назад в город соберутся, Алексей с ними попросится, якобы на работу. У него уже встреча в городе назначена, где ему должны передать очередную партию… ну, веществ этих, на продажу. В восемь вечера. Прямо сейчас от меня беги к участковому, все ему расскажи, как есть. Скажешь, что разговор мужа подслушала, что давно подозревала, про меня – ни слова. А потом, как покупатели с Алексеем уедут, сразу участковому дай знать, какой номер у машины. Там дальше уже все само устроится.

– Слушай, ну участковый-то наш тут причем? Этим же специальные службы занимаются.

– У него как раз в такой службе старый приятель работает, примет твоего Алексея в лучшем виде.

– Семён, откуда ты все это знаешь?

– Знаю, Тома. И я очень тебя прошу – действуй. И как можно скорее.

Томка кивнула, и, ничего не сказав, выбежала из дома. Она чуть не сбила с ног Нинку, которая все это время провела на крыльце, прижимаясь ухом к двери.

***

– Слушай, сколько в нашей деревне живу, никогда бы не подумал, что такие дела у нас могут твориться, – сказал Семён, отломив себе краюху Нинкиного хлеба, и кое-как отрезав левой рукой кусок сала.

– И не такое бывает, – ответил Арсений.

– Томке же больше ничего не угрожает? Вдруг Алексей этот вернется. За нее, конечно, есть кому заступиться, но мало ли…

– Не вернется. Ему такой срок дадут, что дорогу за это время сюда забудет. Да и Томке недолго одной быть – через годик увидишь.

– Хороший хоть парень на этот раз попадется?

– Много будешь знать, скоро состаришься.

Глава 6. Гриша

Томка обещание сдержала – участковому о разговоре с Семёном ничего не сказала. Но для нее это вовсе не означало, что внезапно открывшиеся способности Семёна должны оставаться в тайне. Помог же он Нинке и ей, Томке, еще как помог. Поэтому когда Томка увидела, как сосед Гриша, молодой еще мужчина – едва за сорок – ковыляет по улице с палочкой, у нее не было сомнений, кто Грише сможет помочь.

– А я говорю тебе, Сеня, я не костоправ, и не этот аппарат, как его? Рентген! На то врачи есть и больницы, чтобы диагнозы ставить и лечить.

Семён уже по традиции затеял кухонный спор с Арсением, когда тот объявил о скором появлении очередного «пациента».

– Не помогут Грише ни доктора, ни лекарства, ни травки, – категорично заключил Арсений. – Болезнь у него не физическая. Сам-то как думаешь, отчего у молодого мужика нога стала отниматься? Не ударялся, не падал, не дрался, не пьет почти.

– Ну, откуда же мне знать! Сглазили его что ли? Тьфу! Вот пообщаешься с тобой, начнешь верить во что ни попадя.

– У вас это, может, и называется сглазом. А вот то, что человек может болеть и страдать из-за чьего-то дурного отношения, зависти, ненависти – это факт. Веришь ты в это или нет.

– Можно подумать, мне никто плохого не желал никогда. Вон все руководство на комбинате меня ненавидело. И ничего – не ослеп, не оглох, руки-ноги на месте. Хотя… После всего, что со мной случилось, я бы предпочел что-то из этого.

– Что случилось, то случилось, Семён. Да и не больно ты им мешал. Они просто ждали удобного случая, чтобы от тебя избавиться. И, как ты знаешь, им это удалось.

– Да уж. Ну, а что с Григорием-то стряслось? Кому он так насолил?

– Да старухе одной.

– Ну, хорошо хоть тут без любовей несчастных. Я было начал думать, что он девчонку какую-нибудь поматросил и бросил, и она ему теперь мстит.

– На такую девчонку еще нарваться надо, чтобы она так могла мстить.

– Так, ладно, что со старухой-то этой?

– Обиделась очень.

– И что прям так обиделась, что у парня нога отсыхать начала? Она что, ведьма?

– Вот заладил – колдуны, сглазы, ведьмы! Правда, бабуленция-то и впрямь непростая. Есть у нее сила, только она о ней не знает. Главное, сама с Темными сговорилась по молодости, к счастью, ума пользоваться не хватило. Скольким бы уже навредить успела.

– Это как так сговорилась?

– Ребенок у нее заболел сильно, когда маленький был. Ну, и она, как большинство матерей в такой ситуации, убивалась. Доктора ничем помочь не могли, да и не было медицины тогда такой, как сейчас. Вот она от отчаяния возьми да скажи: «Душу свою продать готова, лишь бы сыночек поправился!»

– Да мало ли кто и чего в сердцах сказать может…

– Любой может, только не ко всем Темные цепляются. А вот она им приглянулась.

– Ребенок-то выжил?

– А как же, выжил. Вырос детиной здоровенным, за всю жизнь и простуды не подхватил. Только не своим путем он пошел. Потому что не должен был здесь, на земле, оставаться. Ему уйти тогда полагалось, младенцем. А тут Темные вмешались.

– И что же с ним стало?

– Не с ним стало, а он стал. Насильником и убийцей. Четырех девчонок на тот свет отправил. Сидит сейчас пожизненно.

– Так это тот самый? О котором лет пять назад столько разговоров было?

– Ну, да, в соседнем селе это все произошло.

– А Гриша тут причем? За что на него старуха так осерчала?

– Да, собственно, не при чем. Вернее, плохого он ей ничего не сделал.

– Тогда вообще ничего не понимаю…

– Понимаешь, Семён, так бывает. Когда человек свою беду принять не может, он не может спокойно смотреть, если у других все хорошо.

– Ну, ты же говорил, что обиделась на него старуха. Значит, за что-то…

– Да. Обиделась. Но не за какой-то поступок, а просто. За то, что Гриша ее сыну ровесник, что добрый он и порядочный, отец хороший. Он ведь в том селе часто по делам бывает, мясо на продажу возит. С детками, бывало, приезжал. А старший у него ну очень на ее сына в детстве похож – такой же светловолосый, веснушчатый. Увидела она их как-то возле магазина, ну и стала подкарауливать. Как ни приедет Гриша, один или с детьми, или только со старшим, она – тут как тут.

– Так чего хотела-то?

– Как чего? Навредить. Темные-то ей тоже покоя не давали. В очередной раз, когда приехал Гриша с мальчишками, она им навстречу чуть ли не бегом. И конфетки ребятишкам давай совать. Только Гриша не позволил им взять. И правильно сделал. Ничего в том угощении, кроме злых пожеланий и обиды ее на весь мир, не было.

– И тогда она Григорию и пожелала всего того, что с ним сейчас происходит…

– Верно, Семён. Пожелала, чтобы ноги отсохли, ну и еще чего похуже.

Семён был в замешательстве. Ладно, с подсказки Арсения людей предупреждать об опасности или от поступков глупых уберегать. Но тут-то дело было посерьезнее. Человек, считай, погибал.

– Сеня, ну, и что я должен сделать? Ты мне предлагаешь с этими Темными сражаться?

– Нет. Ты просто снимешь с Гриши эту напасть и вернешь бабуле ее подарочек. Вернее, он сам к хозяйке вернется.

***

Григорий сидел у Семёна на кухне, как на приеме у врача. У очередного врача, который ничем не мог ему помочь, а только выписывал все новые мази и таблетки, они стоили баснословных денег, но совершенно не помогали.

Взгляд у Григория был потухший. Видно было, что ему очень больно. Старухины «пожелания» отчаянно работали над тем, чтобы погубить молодого, полного сил мужчину.

– Гриша, ты понимаешь, что с тобой происходит? – спросил Семён, левой рукой наливая кипяток в кружку.

Григорий равнодушно наблюдал за тем, как вода в кружке, смешиваясь с заваркой, становилась чаем.

– Понимал бы, не пришел к тебе, Семён. – Его голос был таким же тусклым, как и взгляд. – На мне порча, да?

– Я не знаю, как это называется, а в порчу я не верю. – Семён расположился на табурете напротив и пристально смотрел на «пациента». – Только дело не в ноге.

– А в чем?

– В том, что кто-то очень пожелал тебе этого.

– Ты догадываешься, кто?

– Я не догадываюсь, Гриша, я знаю. Я могу тебе помочь, но и ты тоже помоги мне, ладно?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.