Максим Касмалинский
Путь с войны

1.

Кремль. Сердце столицы, сердце страны. Перенесшее удар не так давно, оно чуть не умолкло навсегда. Теперь, в девятьсот сорок пятом, Кремль жив, здоров и торжественен, а столица, как Рим в период триумфов, радостна и многолюдна. Пестрит военная форма, фаворским огнем сияют на ней награды, сегодня Яблочный спас, он же Преображение Господне. Мелодичные престольные праздники исчезнувшие было во времена блаженного безбожия, после войны неспешно возрождались – как известно, нет в окопах атеистов.

Ырысту Бардин от христианства так же далек, как и от марксизма-ленинизма. В Горном Алтае, откуда он родом, издревле почитают духов природы, никаким иным учениям особо не внимая. Бардин смотрит на Кремль. Звездочка на пилотке, пентакль на башенном шпиле алеют напротив друг друга, словно Мицар и Алькор из небесной Большой Медведицы. Большой Каменный мост, сумерки, спертый воздух, бывалый солдат со счастливой улыбкой, на спине обвис вещмешок, замер у ног аккордеон в деревянном футляре. Азиатская внешность Ырысту не выделяется на улицах столицы, среди бойцов, вернувшихся с войны, есть люди разного разреза глаз, оттенка кожи и крутости скул. Десятки народов огромной страны уравняла солдатская гимнастерка.

Красивый город – Москва. Ырысту не успел рассмотреть его тогда, в сорок первом. Сибирские дивизии с вокзала пешим строем прошли по ночному городу до станции метро «Сокол», где погрузились на машины, и – на фронт. Шла битва за столицу. Нагловатое пополнение освежило изнуренную армию. «Рази это холод? – бахвалились вновь прибывшие. – Вот у нас мороз, так мороз. Харчок на лету застыват».

Под грохот и треск рыли траншеи, прятались в них, стреляли, снова прятались, грелись ночью у жидкого огня, спали урывками, дрожали, курили, пуская цигарку по кругу. Круг разрывался, сужался, обновлялся. В минуты перекура Ырысту посещали крамольные мысли, которые невозможно высказать вслух. А еще он прислушивался к себе, пытаясь отыскать в своем сердце страх. И не находил. А без нормального звериного страха на войне нельзя. Так говорил Эркин-аха, он часто рассказывал о первой германской, когда спускался из тайги с мешками соболиных шкурок. Ырысту восторгался дядей, да и тот выделял старшего племянника.

«Война – это обман», – говорил дядя Эркин со знанием дела. Когда его и многих земляков в шестнадцатом году призвали на фронт, зайсаны знатных родов обращались в уезд и к губернатору, напоминая о том, что по договору о принятии российского подданства не должны алтайцев брать в солдаты. Жалобы, понятно, остались без внимания. Шаманы предсказывали, что если местных погонят на войну, то дом Романовых падет, невозможно, чтобы цари так обманывали свой народ. Им вторили сказители -кайчи под бряцанье топшуура:

«Твой сын здоров и не болен.

Не пугайся, будь спокоен.

Жестока война против русского царя.

Скоро войне конец,

И царя не станет».

Ырысту все это знал с чужих слов – он только родился к началу германской, – но параллели с первой войной мысленно проводил. Есть тут простор для сравнений. Аналогии напрашиваются. Так он и думал про себя, такими именно словами. Ырысту безупречно говорил по-русски, да и думал на русском большую часть жизни. Однако, общаясь с незнакомыми людьми, попадая в непривычное окружение, он намеренно коверкал слова, примешивал в речь дикий тюркский акцент и вообще изображал недалекого чучмека, вчера спустившегося с гор. Из какой-то смутно ощущаемой осторожности он и на фронте продолжал играть эту роль, и в этом походил на красноармейца Тараса Хилюка. Тот, мужик хитрый, скрытный, строил из себя добряка, рубаху-парня с демонстративным украинским говором и душой, как говорится, нараспашку.

Лобастый, широкоплечий, с черной подковой усов, примерзшей к лицу, Тарас ободрял в минуты затишья понурых бойцов в блиндаже.

– Не журысь, хлопцы! – говорил Тарас. – Усе будет хорошо.

Никто ему не ответил. Тоскливый матерный выдох в сдавленном полумраке. Десяток угрюмых уставших солдат в подземном бревенчатом срубе, словно в курганном могильнике старинных времен. Какое уж тут веселье? Но Тарас все равно задорно вещал:

– А пополнение у нас, каково?! Ты глянь: сибирские охотники. Стрелки! Раз! И белку в глаз! Бардин, ты бьешь белку в глаз?

Ырысту утвердительно покашлял. Он, чтобы не видеть унылых лиц товарищей, читал обрывок недавнего номера армейской газеты как раз на словах «…приветствую войска 9-й и 56-й армий во главе с генералами Харитоновым и Ремизовым, водрузившие над Ростовым славное советское знамя. И. Сталин». Вон оно как, подумалось Ырысту. Приветствует он.

– Как ты там буквы еще видишь? Темно же, – сказал Тарас.

– Ростов отбили, – сообщил Ырысту, разрывая газету на аккуратные прямоугольники.

– То известно. Ростов… Ты знаешь что? Ты скажи вон хлопцам про своё марево. А вы знаете, шо Бардин страшный чаклун, – обратился Тарас к бойцам. – Говорит тут мне… а не важно… Бардин настоящий ойротский шаман. Будущее видит.

– Чепуха, – сказал Коновалов, тщедушный остроносый ополченец с нервным тиком на оба глаза. – Антинаучный бред.

– Ага, – согласился Ырысту. – Антинаучный. Эта, как ее? Ересь.

– Скрываешься? – усмехнулся Тарас.

– Неа, – сказал Ырысту, протягивая ему газетные листочки для махорки.

Напрасно раскрылся Тарасу, рассказал об этой своей особенности. Хилюк и секрет – это как решето и вода. Ради красного словца он, как говорится, не пожалеет никого. Никаким шаманом Бардин Ырысту, конечно, не был. Бардин Чинат, дед его, он камлал. А у Ырысту просто случались прозрения, уволакивающие провалы в будущее. И чаще это происходило непроизвольно, без всякого его желания. Возникала вдруг размытая картинка в голове, не всегда понятная о чем, о ком, когда. Недели две назад увидел Ырысту воронку от снаряда в том месте, где устроился в окопчике Тарас. Предупредил – спас, получается.

– Точно говорю, колдун, – убежденно сказал Тарас. – Провидец.

– И чего он увидел? – заинтересовался один из бойцов.

– Я сразу понял, с Бардиным что-то не так, – сказал другой, отрывая льдинки с рукава.

– А еще комсомольцы! – злобно бросил Коновалов.

У печки – буржуйки лежали сосновые сучки, от которых медленно поднималась тонкая струйка сизого пара. Ырысту закрыл глаза, опустил лицо в воротник полушубка. Тарас оживленно болтал, и в блиндаже становилось как-то спокойнее, уютнее.

– Бардина я завсегда уважаю, як снайпера. Шо есть, то есть. Но такая штука: чаклунство – тут я не знаю. Он тогда на Ероху, посмотрел, говорит – нет его в завтрашнем дне. А Ероху через час убили.

– Случайность, – вставил Коновалов.

– Э, нет, – не согласился Тарас. – Но главное тут не это, а знаете что? Увидел он, что война весной закончится! В мае. Так что ерунда осталась, полгода потерпеть, повоевать и будем мы в Берлине. Там немцев и докончим…

– Пока что они в Москве…

– Не в Москве. Ты это брось мне, Коновалов! Хоть и близко, но не в Москве! И не будет никогда! Шоб я больше этого не слышал. И главное, хлопцы, точные сведения – со дня на день наступление. Так что погоним мы Гитлера…

Ырысту подумал, что наступление будет со дня на день, тут провидцем быть не надо. И так понятно. А будущее что? Оно уже нарисовано. Может быть, есть несколько вариантов будущего, сотни и тысячи. Или нет ничего. Вымысел. Чистый лист. Может все мы – чей-то вымысел. А есть на самом деле сопливый мальчик Ырысту, который лежит на козьей шкуре под круглой крышей аила, который нафантазировал снежные вершины на краешке неба, бирюзовые реки в горных долинах, красный мох у корней таежного кедра. И поезд, винтовка, война – только выдумка. Все, что кажется реальным – лишь фантазия. На этом свете не разобраться, и мы не знаем истины, а кто узнает – гибнет. Подобное что-то сказал старый Чинат у черного камня, сжигая трехпалую ветку арчына. Еще он сказал, что юный Ырысту может стать сильным камом, но вряд ли им станет, хоть дар предвидения и сохранит. «В нашем роду у многих такие способности есть, – сообщил дядя Эркин, когда они спускались с безымянной горы, – У меня тоже случалось, что как бы третий глаз открывался где-то на лбу. Его потом батюшка в церкви выбил кадилом. Тогда было строго, всех в православные записывали. Ну, вроде теперешних колхозов».

Бардин смотрел на лица солдат, здесь большинство – не жильцы. Знать бы наверняка.

А Тарас веселился и веселил.

– Вот после войны, – мечтательно говорил он. – Вспомним мы, как сидели тут, еще и посмеёмся. Приедем сюдой, поссым на эту землянку. А потом пойдем мы с тобой, Коновалов, смотреть Москву, Кремль. Это обязательно! У меня на после войны сразу третьим пунктом – Кремль глянуть.

– Интересно, что в первых двух пунктах, – спросил молодой солдат.

– А вторым пунктом – научится играть на гармони, – весело ответил Тарас. – Такая штука, уж собирался-собирался. Вот, точно, ща начну. С первого числа. Потом закрутился. Вот, с понедельника начну. Так и не научился.

Тарас сокрушенно помотал головой, всем своим видом показывая, что это был главный промах всей его жизни.

– Незамысловатые у тебя планы. А первым пунктом что?

– Молодой ты еще, Володенька. Дурень, – вздохнул Тарас, сразу став серьезным. Надоело ему балагурить. – И первый пункт сделаю. Дело за малым: немца разбить.

Немца разбить. Для этого и собрались. Не быть тирольскому шпику хозяином России, так пишут газеты, а газеты бывает правы. А еще Ырысту почему-то вспомнил историю, как полста поколений назад в его краях правил жестокий жужаньский хан, который тоже направил войска против напавших врагов. Противник был разгромлен умело и быстро. Но только потом победившие всадники вдруг как-то друг друга зауважали, чего-то поверили в себя, вернулись, да свергли своего владыку и сюзерена. Последующие ханы, занимавшие престол, молниеносных побед избегали, отдавали такие приказы, чтобы конница побольше пообтрепалась на войне – так безопасней для правителя.

В блиндаж заглянул командир, простуженным голосом отдал команду. Бойцы зашевелились. Коновалов потянул Ырысту за рукав и шепотом задал вопрос, главный вопрос, если не единственный, интересующий солдата перед боем. Не смог Ырысту сказать так, как видел. Соврал: «Ранят, но ничего. Все у тебя хорошо». А Коновалов уже выглядел серым, и маленький смертёныш сидел на его плече.

И вновь зарывались в застывшую землю, звенели лопаты о мерзлоту. Не зря. Отбились, отстояли. Некоторые выжили. Вскоре началось наступление.

Теперь Ырысту смотрит на Кремль. Пилотка сдвинута к уху, у ног – аккордеон. Чем не гармонь? Два пункта из трех. Выполняется за того парня.

Ближе к ночи воздух посвежел, надменно пробили куранты.

Подошли двое, попросили закурить.

– А ну-ка давай-ка. Ого! Трофейные, – хриплым баритоном похвалил один. – «Камель».

– Да нет, это союзнические, – поправил второй. – Слушай, – тепло обратился он к Ырысту. – Может тебе ночевать негде? Пойдем ко мне.

Ырысту отказался:

– Одни сутки в Москве, понимаешь, посмотреть хочу. Берлин видел, Варшаву видел. Москву еще не видел.

– Нравится Москва?

– Хороший город…

***

Хороший город, хорошие люди, после победы в них оттаяла доброта. Нет, многие, конечно, остались озверевшими, но и милосердия присутствовало вдоволь.

Свое подобие сострадания Ырысту испытал в апрельском Берлине. Вернее в пригороде. Небольшой староевропейский поселок, здесь было относительно тихо. Дымящийся Берлин гудел и громыхал вдали, а тут у онемевших баррикад оживали ветки на деревьях. Снайпер Бардин смотрел в оптический прицел на покореженные вывески, дыры в стенах, дороги со следами бомбежки. Пахло горелой весной. С руки под воротник проползла многоногая букашка.

И тут появился на улице мятый молодой фашист с потеками крови под носом, автомат повис на плече, надорванный черный погон – «Гитлерюгенд», младшая группа. Немчик сел за груду кирпичей, снял сапоги, поджал ноги, тонкие руки положил на колени, замер в позе уренгойского Будды.

Побелел на курке палец снайпера (самая надежная деталь винтовки) и через мгновение все бы было кончено, но… не выстрелил Ырысту в этот раз. Четыре года не знал никаких колебаний, враг на прицеле, щелк-щелк, очередная зарубка на прикладе, а сейчас стрелять не хотелось. Последние дни преследовали его некие слова, всплывшие из иной ли плоскости сознания или из смутной плотности времени – да, сквозь нарезанное толстыми пластами время доносилось: «Я никому не хочу ставить ногу на грудь…».

Ырысту Бардин не хотел ставить ногу на грудь поверженному врагу. В том числе валить этого прыщавого задрота. Или? Последнего, и всё. Так горький пьяница, бросая пить, смачно опрокидывает будто бы последнюю рюмку. Стрелять? А ведь, судя по всему, этот фашистский юнец провел при Гитлере всю свою сознательную жизнь. Он и не знает, не представляет, что может быть по-другому – без имперской страны, без вождей, без войны.

Погнали детей на верную смерть, подумалось Ырысту, зачем? Уже нет никакого смысла, никаких шансов. А к чему вообще все это было? Как они позволили себя обдурить? Зачем послушались, полезли в «Дранг нах остен»? Зачем? Ведь неглупые люди в массе своей: немцы, бросившие свои готические соборы, итальянцы, не сумевшие быть счастливыми над знаменитым заливом, русские, которые не стали советскими, венгры какие-то, румыны, которые… румыны, одним словом. Кому это было надо? Очень немногим. А большинству зачем?

Сам Ырысту в начале войны, кроша лопаткой колючую почву у сгоревшей подмосковной деревни, чувствовал, что эта земля – неродная. Тот самый крамольный вопрос: отчизну ли он защищает? Какое отношение имеют эти земли к горам Алтая? Родина для Ырысту где-то между Катунью и Чулышманом, распространяясь немного вверх по Оби. Готов без сомнений жизнь отдать за Чуйский тракт, но Волоколамское шоссе на подвиги не вдохновляет. Стрелял по немцам почти равнодушно, их, кстати, не убавлялось, фашисты ползли стремительной селью. Эркин-аха рассказывал о братаниях на фронте во время первой мировой, так бы и теперь, хотелось Ырысту. Зачем вам, шарфюрер, чужая земля? Можно же вернуться по домам, утопить в болоте сумасшедших фюреров. Выпить шнапсу, заняться делом. Вот только у врага таких желаний явно не просматривалось. Уже потом красноармеец Бардин понял, что он защищает не землю и не страну – земля извечна, страны временны – воюет он за людей и вместе с людьми, которые, как ни крути, свои. Свои! Уже потом, после всего увиденного на освобожденной территории, закономерно появилась ненависть к фашистской нечисти. Звери же, не люди! Свои, правда, тоже бывают – звери. Но – люди. Свой своему поневоле брат, так царь говорил из книжки. А немцы хуже опричников, хуже казенных палачей.

Теперь Германия получает сполна. Прыщавое будущее Германии у Ырысту на прицеле. Leben lassen или как?

***

Ырысту неспешно ушел с чердака, спустился в квартиру на втором этаже. В богатой некогда комнате по обломкам мебели косолапо расхаживал похожий на седого медвежонка Кириллов. Он был коренастый, медлительный, по-деревенски основательный, запасливый как истинный кержак. Бардин и Кириллов подружились еще под Варшавой по инициативе последнего: «Ты, Ирис, с Телецкого озера, я – с моря Байкальского. Считай, земляки». Ну да, по сибирским меркам полторы тысячи верст это рядом.

Кириллов поднял маленькое зеркальце, дунул на него, полюбовался на свое круглолицее отражение.

– Что, Ириска, шлепнул кого? – спросил он, пряча зеркало в мешок, – Заходи, помародерствуем. Тут, правда, уже кто-то прошелся.

– Весной пахнет. Похоже на когда осенью огороды убирают и жгут, – сказал Ырысту, перевернул опрокинутое кресло, расслаблено уселся, положив винтовку на колени.

– И я-то про тож. Всех кончать, мертвяков жечь, – невпопад пробормотал Кириллов. – Прах развеять. Баб не трогать.

– Ничего неохота, – зевнул Ырысту.

– А исть-то? Коемуждо исть надо. Где нашему брату нормально пожрать, если не на войне?

– Приезжай в следующий год ко мне. Барана зарежем, пожрем от души, сделаем дёргём, кёчё, – сказал Ырысту, раскачиваясь в кресле. – Лагман можно, шурпу.

– Лучше ты ко мне. Омуль, пельмени.

– Я по прямой приду, по горным тропкам. – Он вздохнул, прикрыл глаза. – Через тывалар. Теперь они не заграница. А как мы лошадей у них угоняли! Ух! Они, кстати, тоже.

– Лошадей он угонял, тьфу ты… образованный человек, куды там многим. А в пастухи подался.

– Моя твоя не понимай, – пожал плечами Ырысту.

В комнату вкрутился салажонок Жорка – угловатый, худой, с цыплячим пухом на щеках. Внебрачный сын полка, никто не помнил, откуда он взялся. По его противоречивым рассказам был Жорка то минчанин, то мурманчанин, иногда намекал на знакомство с дальневосточными тиграми. Один раз по секрету признался в близком родстве с офицером подводного флота Моисеевым, который, кстати говоря, дружил когда-то с преемником фюрера Карлом Деницом.

Жорка просквозил из угла в угол и обратно, остановился возле Ырысту, с загадочным видом достал из-за спины солнцезащитные очки, которые бережно прицепил себе на лицо. Ырысту одобрительно улыбнулся, показал большой палец. Жорка подошел к Кириллову, тот потянулся к очкам.

– Путёвая вещь,– проговорил Кириллов, крутя очки в руках. – Пригодится, – заключил он и убрал жоркин трофей к себе в нагрудный карман.

– Ты чего?! Отдай, – возмутился Жорка

– Каво? Че орешь-то? Мне нужно. Это же, что если, к примеру, я иду, а впереди солнце, и тогда, раз и одел, – невозмутимо объяснил Кириллов. – Понял? Во-от! – Жорка помотал головой и отошел. – Ты там не мельтеши. Подстрелят еще.

– Кто тут подстрелит теперь, товарищ шаман всех фрицев ликвидировал – проворчал Жорка, но от окна все-таки отстранился.

– Ну, всех не всех.., но прилично, – прокряхтел Ырысту не без гордости, гладя приклад верной винтовки.

Кириллов тем временем достал тусклый нож и начал ковырять пол, покрытый эластичной кожей, подбитой золотистыми сапожными гвоздями.

– Не могу понять. Ковер – не ковер, клеёнка – не клеёнка, – Кириллов отрезал кусочек покрытия, тщательно ощупал, даже обнюхал. – Что за матерьял?

– Это линомуль, – пояснил Жорка.

– Куёмуль, – сказал Кириллов, подошел к стене и начал вырезать полоску линолеума. – Как его взять-то? А это… кипюры опять? – присвистнул он, доставая из-под покрытия плотный бумажный конверт.

Кириллов медленно надорвал конверт, вынул тонкую стопку бумаги. Сморщив лоб, он вгляделся в исписанные листы.

– Что-то написано… ну мы по-немецкому не знам. Любовные письма, наверное. Ох-хо-хо… Жорка! Сгоняй до лейтенанта! Какие указания спроси.

Жорка выбежал было из комнаты, но тут же вернулся, взял со стола автомат и опять ускакал. Ырысту вытянул шею, пытаясь рассмотреть находку Кириллова, но с кресла вставать было лень.

– Карточки, – Кириллов сунул пустой конверт в сапог, письмо бросил на стол, оставив в руке две фотографии, на которых запечатлена светловолосая девушка на фоне стены, украшенной диковинным орнаментом.

– Девка, – констатировал Кириллов. – Годная девка!

После этого он запихал один снимок в карман, проковылял к Ырысту и отдал ему вторую фотографию. Кириллову было все-таки неловко оттого, как он скопидомно собирает мелкие трофеи, а для успокоения совести такие сквалыги склонны делиться какой-нибудь мелочью.

– На, бери. Выебнешься дома, какие бабы в Германии.

– Может это важная карточка. Показать бы кому, – сказал Ырысту. – Тут с оборота написано что-то.

– Да что там написано? – Кириллов перевернул снимок. – Либер-мибер, абзац цузамен и цифры с кружочком. Температура. Девка болезная была. Да бери, тут еще одна осталась.

Прикоснувшись к фотографии, Бардин вдруг замер. Предвидение, предчувствие, предвестие, пред… пред… На долю секунды ему привиделся длинный коридор с вереницей звенящих зеркал, повернутых под углом. Миллиард отражений стремящихся в бесконечность. Увидеть такой коридор означало, что обнаружение фотокарточки создает цепочку ситуаций, ведущую к закономерной цели. К невидимой цели, но понятно одно: фотография извлечена, будущее сгрудилось в непредсказуемый лабиринт. Притом, значимый для многих людей. Ничего конкретного Ырысту не почувствовал, лишь переплетение путей, трогательный лабиринт предстоящих событий. Можно бродить во всех направлениях, делать настойчивый выбор, вовремя стоять или идти вдоль стенки, но наружу уже не выбраться.

Поколебавшись, Ырысту все-таки карточку взял; мельком взглянув, сунул в карман. Через окно в комнату заглянул белый кот. Он кивнул Ырысту, прошел по карнизу, из виду исчез, потом вновь появился. Кириллов рявкнул: «Брысь!». Кот то ли не услышал, то ли наплевал, он уперся носом в стекло и пренебрежительно наблюдал за Кирилловым, который продолжил обыск. Ничего ценного в комнате более не было. Напольные часы замерли на полшестого, они высотой в человеческий рост – не унести. Кириллову пришлось выломать механическую кукушку.

– В давние времена-а-у, – зевая, сказал Ырысту. – Жило одно дикое племя…

– Опять бардинские байки. Послухаем, – Кириллов всегда с интересом слушал народные легенды и самопальные сказки, которые нередко рассказывал Бардин.

– Долго, сотни, может, лет селились они по берегам гниющих озер, носили черные накидки, похожие, знаешь, на наши плащ-палатки. Себя, при этом, считали людьми, а других уже нет. Других они ставили в один ряд со зверями дикими, охотились на людей соседних племен, как на оленей. Человеческим мясом, понятно, питались. И ужасались все нравам этого племени, боялись набегов ихних, потому что воины они были бесстрашные и никого в живых не оставляли после себя. На середине гнилого озера жило божество этого племени в образе металлической бабы, которой приносили и возлагали дары: скарб награбленный, украшения, головы пустые, когда мозг уже выели. Ни один народ, живущий в этих землях, не мог дать отпор полночному племени. Тогда старейшины тех мест обратились к кочевникам, чтобы они помогли им сломить озерную нечисть. Кочевые сколоты были в это время молодым и храбрым народом, кибитки их объехали все степи и предгорья, имелись у них искусные оружейные мастера, ковавшие непревзойденные клинки. Откликнулись кочевники на зов старейшин. Наверное, и плату какую-то взяли. Одним словом, налетели со свистом и гиканьем, посекли озерных, разграбили капище. Мудрец сколотский говорил, что не надо брать ничего от людоедского идола, но его не послушали. Бабу переплавили, а то, что в хижинах нашли – утварь, ножи, ткани – тоже сгодилось кочевникам. Мудрец предупреждал, что можно заразиться, стать такими же. А вождь, возглавлявший налет, ответил, что он не может запретить брать добычу, да и как можно перенять людоедство? Стада наши бесчисленны, земля наша обильна, ведет нас на запад небесная кобылица. Так что унесли кочевники людоедское добро с собой.

– Ты это на что намекаешь? – Кириллов присел на край стола и, звонко щелкнув спичкой, закурил.

– И не сразу, а через поколение, наверное, но веселые всадники стали превращаться в мрачных грабителей. А внуки тех, кто был в отряде, разграбившем капище, взяли в обычай снимать скальпы с убитых врагов. И стали они себя считать самым великим на этой земле народом, самым непобедимым и избранным. Будто уже и не потомки богов, а сами как боги. И тогда разгневались небеса…

– Нет, ты на что намекаешь? На это? – Кириллов кивнул на тяжелый мешок, лежащий у ног. – Ты меня попрекаешь?! А то, что я на войне этой проклятущей!.. Они, суки, вишь!.. – тихо, но яростно шипел он. – Линомуль! Кофе горькое, пианины. А мы когда будем жить по-людски? Ты, Ирис, сам дикий кочевник!

– Просто история, – примирительно сказал Ырысту.

– Не-ет! Ты меня говоришь в людоеды. Как бы я и не лучше немцев. Не лучше? Я к ним пришел? А ты знаешь, что я в гражданскую… Да что я? Я-то тогда уже отщепился. А тятька мой, – Кириллов резко перекрестился двумя пальцами. – Он в жизни не матюгнулся, не ударил никого. Оружия в руки нельзя даже. Охотничье только. У меня до седьмого колена все староверы-беспоповцы! Что, людоеды?

– Не кипятись ты. И не в упрек. И не тебе. Я знаю, какие староверы. Или у нас кержаков нету? Полная долина кержаков-то.

– А ты веру не трогай, – уже спокойно сказал Кириллов. – Это надо смотреть у кого железная баба бог. Уж у кого идолы, так у нас не идолы.

Замолчали. Ырысту достал папиросу, Кириллов бросил ему коробок. Бардин, прикурив, бросил обратно.

– Давят ваших? – спросил Ырысту.

Кириллов вздохнул, поднял мешок с пола на стол, выбросил в угол кукушку из часов.

– Я-то изгой с девятнадцатого года. Религиозный дезертир, так один умник назвал. Бес попутал с этим коммунизьмом. А община… В тайге они. Был я в том скиту, да не пустили. Эх, язви вас в душу! – тряхнул седой головой солдат. – Давят, говоришь? Я так думаю, тех, кто верует в Бога Христа, что даже оружия не признает, их и советская власть давит, и при царе гоняли. И будут. Всегдашнее дело, Россия. А потому что Родину, бля, надо защищать. Надо!

Белый кот за окном кивнул в знак согласия и, взмахнув хвостом, спрыгнул с карниза.

В это время в квартиру вернулся Жорка, следом за ним вошел лейтенант Шубкин, плакатного вида командир: чеканный профиль, флотская выправка и подбородок сияет, отражается в сапогах. Только глаза неуверенно бегают по сторонам, что несколько портит образ.

При появлении офицера Ырысту изобразил попытку встать с кресла, но Шубкин махнул рукой в жесте: «сиди».

Кириллов передал лейтенанту найденные бумаги, Шубкин принялся читать, близоруко щурясь. А Жорка вприпрыжку встал у стены, поднял жестяную кукушку, стал вертеть ее в руках.

– Я, откровенно говоря, немецким разговорным слабо владею, – произнес Шубкин, шелестя листами. – Но можно сделать вывод о личной переписке. М-м, если не успеешь, милый Йохан, это… ценность для русских, – он убрал бумаги. – Разберемся. Теперь! – Шубкин откашлялся. – Солдаты, друзья. Вот и настал тот день, когда наши доблестные войска добивают фашистскую гадину в его логове. И наше подразделение вносит свою посильную лепту. Вы, товарищи Кириллов, Бардин, Моисеев, отправляетесь в распоряжение старшины Мечникова. Взвод в настоящее время находится дальше по улице в одном из домов, вы увидите по флагу на крыше.

– Героическому флагу нашей доблестной армии, – вполголоса сказал Ырысту.

– Нашего ураганного взвода, – шепотом добавил Жорка.

Шубкин, услышав, нахмурился, шмыгнул носом, покачал головой.

– Что вы за народ такой? – всхлипнул лейтенант. – Мы проживаем великие дни, Победа, без всякого сомнения, ожидается в ближайшее время. Это повод для ёрничества?

– Это со страху, товарищ лейтенант, – сказал Кириллов. – Со страху. Обидно будет, если убьют или ранят, когда считанные дни до конца.

– Согласен. И поэтому не приказываю, а советую: на рожон не лезть, по мере возможности беречь себя и товарищей. И сделать все невозможное для выполнения поставленной задачи. А задача будет поставлена. И должна быть выполнена. Отправляйтесь. Я остальных забираю и туда же. Бардин, Кириллов, вы-пол-няй-те!

– А я? – подал голос Жорка.

– Само собой. Ты за старшего. Шучу, – Шубкин поежился будто от холода. – Шучу я так.

***

Осторожно озираясь, трое бойцов шли по средневековой улице маленького немецкого городка. Хрустел стеклянный мусор под ногами. Аккуратные дома зарылись в тротуары. Жорка, наклоняясь, заглядывал в окна, Кириллов водил дулом автомата по сторонам, Бардин отслеживал крыши. Было безлюдно, дробь перестрелок еле слышна.

– Может нас направят все-таки до Берлина, – сказал Жорка. – Чего мы тут кругами воюем? А я б там расписался на ставке Гитлера, мол, Георгий Моисеев был тут и все такое.

– Может, и направят, – ответил Ырысту, впрочем, без энтузиазма. К таким тщеславным жестам он относился равнодушно. Он, даже получая очередную награду, испытывал скорее недоумение, чем радость. А наград, кстати, было немало. Всю грудину можно увесить.

– А как ты думаешь, товарищ Бардин, – спросил Жорка. – Наш лейтенант и после войны будет, как мудак, лозунгами разговаривать.

Ырысту пожал плечами, а отозвался Кириллов:

– Будет. Я таких знаю. Стакан водки не выпьют по-человечески, а сперва под видом тоста политинформацию втюхивают: социализьм, пятилетка… Еще бывает, что такой тип на бабу полезет, и р-раз, а не получается. Тогда он этому своему и командует: «Именем революции встать!», – Кириллов ухмыльнулся, а Жорка заржал. – Говорят, помогает.

– Надо взять на вооружение, – сказал Ырысту.

– Рано тебе, как мы знаем, – с ехидством сказал Кириллов. – А мы видали. И слыхали, пол-Европы это самое. Так что не прибедняйся. А что до лейтенанта, то не надо осуждать, ему с такой биографией, это да. Тут знаешь ли…

– Еще и ублюдский взвод, – добавил Жорка.

– Во-во.

Взвод лейтенанта Шубкина нельзя назвать особо героическим и каким-то косячно провальным тоже не назвать. Воевали как все, ничем не выделяясь. Но было известно, как один ответственный штабной работник, изучив обстановку в части, вынес в отношении Шубкина железный вердикт: «Ублюдский взвод. Ни одного коммуниста». Солдаты только посмеялись, лейтенанта же такое положение не устраивало, он периодически сватал личный состав вступить в партию или хотя бы в кандидаты в партию (в жоркином случае – в комсомол), но в этом не преуспел.

Кириллов любил рассказывать, как ему еще в сорок втором предлагали подать заявление в ВКП (б). Очень настойчиво предлагали, план у них какой-то. Так что, когда политрук (политрук или замполит, кто их разберет алырников) очередной раз принялся намекать на идейную составляющую, красноармеец Кириллов вылупил глаза и, истово крестясь, затянул «Богородице Дево, радуйся». Вопрос, естественно, был закрыт.

Ырысту Бардин еще до войны, в рецидиве мещанского карьеризма, намеревался пополнить ряды коммунистической организации. Уже и рекомендация была и предварительное одобрение. Потом передумал. Настали странные времена: не умеющий читать и писать плотник Амаду Мегедеков оказался троцкистом, а дядя Саша Алчубаев, шестьдесят лет своей жизни не покидавший Мажерок, был уличен как японский шпион. И это только за неделю. Дальше – больше. Тогда Ырысту собрал семью и уехал в глушь и вверх, в родную горную долину. Пошла прахом предыдущая жизнь: интернат, институт, работа. А планы крайкома о создании ойротской национальной интеллигенции – да идите вы все! Других найдете дураков. Ырысту разочаровался. И как всякий потерявшийся в жизни человек, захотел вернуться к истокам. И не только в переносном смысле – здесь, в горах, начинали свой путь многие речки. Кажется, солнце тоже рождается здесь. Хорошо! Спокойно. А трудно – от слова «труд». Пусть сыновья- погодки привыкают. Это правильно. Плохо то, что книг не достать, пристрастился Бардин к чтению давно. И от еды традиционной Ырысту уже отвык. Он и так совершенно обрусел за последние пятнадцать лет: в поведении, в быту, в привычках, но более всего – в кулинарном смысле. А борщ варить супруга не умела. Но в остальном Ырысту был счастлив, что покинул город. Все – таки Алтай – лучшее место под высоким синим небом. Тому свидетели Сокол, Кедр и Олень.

– Никогда не женюсь, – сказал Жорка, поддевая ногой кусок керамической плитки. – Война сейчас кончится, в мореходку поступлю.

– Ну и балбес, – сделал вывод Кириллов.

– Три раза женишься, – сказал Ырысту.

– Вот спасибо, товарищ колдун, – обиделся Жорка. – Я ж просил мне не предсказывать. Три раза! Разводиться так-то денег стоит. Налоги пошлина, штраф, немалых денег.

– Не боись, у него половинка на половинку сбывается, – сказал Кириллов, остановился и перебросил мешок на другое плечо.

Бардин тоже остановился, втянул голову в плечи.

Вокруг стояла неприятная, вязкая тишина со скользким приторным запахом. Перекресток был пуст, двух и трехэтажные дома вокруг казались не жилыми. Окна безразлично смотрели на красноармейцев, но безразличие это было наигранным. Ырысту почувствовал угрозу, невероятную злобу, обращенную на него, словно перед нападением роя ошалевших диких ос. Резкая смурь царапнула сердце. Ырысту показалось, что тень Жорки Моисеева вздрогнула на земле в то время, когда сам Жорка был неподвижен. Мертвый шаман Бардин Чинат где-то шепнул: изрешетят. Изрешетят – русское слово смешное, слово похоже на ящерицу.

Ырысту знал еще одно слово смешное, жаргонное, его и выкрикнул: шухер! Не первый день воевали вместе, многое прошли. Жорка перепрыгнул улицу, вбросил себя в развесистый куст с колючими ветками. Кириллов юлой закрутился к фонарному столбу, в одну секунду напялив каску. Бардин метнулся к стене ближайшего дома, прижался к жестяной водосточной трубе.

Выстрел, столбик пыли! Мимо. Откуда?! Автоматная очередь ровным швом по стене. Кириллов зашелся нервным смехом, пацан в кустах, пацана бы не задели.

Выстрел! Рикошет! Звон! Ырысту, не целясь, пустил пулю на звук, приставным шагом от водостока влево, свалился в окно первого этажа. Оказался четко напротив врагов. Кириллов понял, сообразил, дал очередь из ППШ по чердаку строения напротив. Жорка, царапая лицо, вжимался в терновый куст.

Бардин огляделся, куда попал? Пустая зала рождала эхо, двустворчатые двери намертво заперты. Ырысту нашел у стены трехногий журнальный столик, пододвинул его поближе к окну, устроил упор для винтовки. Дом напротив плевался опасностью. Стреляют, кажется, двое. Только высунись, только попробуй. Где ты там? Покажись. Чердак? Как же я задолбался!! Как все достало! Устал… Опять эта несносная повинность, дурацкая ненужная работа. Скорее бы настал тот час, – а он настанет, – когда воинская доблесть отравится в склеп, где похоронен домострой, дуэльный кодекс, сословное деление, ясак. Весь этот бред. Война это бред. Как хочется тишины…

Жорка, в отличии от Ырысту, был неспособен связно мыслить под обстрелом. Он бормотал: суки, падлы, суки! Он ненавидел, он был взбешен. А Кириллов про себя напевал: если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой. Чутка обмочил штаны – давно такого не было. Опять бояться стал. Главное, чтоб пацана не зацепило. Кириллов переместился за угол дома, лег на камни, шепнул им сильную молитву из двух слов.

Ырысту наблюдал. Двое там, с автоматами. Лишь бы не фаустпатрон… А, нет, трое, как минимум. Слуховое окошко на чердаке. Трескучие искры. Полетели от выстрела ветки куста. Жорка живой? Живой, огрызнулся очередью и пополз в сторону, прижимаясь к земле как гусеница, только задница оттопырена.

Вжав приклад в плечо, Ырысту наблюдал окно чердака. Выстрелил. Наверняка попал. Пристрелил нарушителя. От отдачи заныл давнишний твердый синяк на правом предплечье. Говорят, в плену по такой травме распознают снайперов. Бардин один раз был близок к тому, чтобы попасть в плен, часть около суток была в окружении. Комиссар, сучок, застрелился. Комбат тоже попытался, но не попал. А из динамиков с немецким акцентом голос долдонил на весь лесок: «сдавайтесь, бла-бла-бла, вас ожидает горячий ужин, теплая постель…». Можно было бы сдаться. По крайней мере, Ырысту не еврей. И не заподозришь. Но Тарас Хилюк популярно объяснил – где только нахватался? – что фашистский плен, это тебе не тот немецкий плен, что двадцать лет назад, тут все серьезно – эта война на истребление. Кроме того, Советский Союз не подписал тех, соглашений, которые давали гарантии военнопленным, так что хрен на рыло, а не ужин.

Чердак замолчал, немцы теперь стреляли из окон первого этажа. Дверь в подъезд была выворочена и держалась на одной петле. Можно перебежать улицу, зайти, и гранатами, гранатами.

Заработал ППШ Кириллова. Остатки стекла сдуло из рам. Огневые точки фашистов перемещались, Бардин пытался определить последовательность. Патронов не много, нужно наверняка. Вот силуэт! Бардин выстрелил. Вроде попал. Пришла в голову мысль: «Снайпера – отродье лихое, однако дело свое знают».

А в это время с той стороны, откуда пришли красноармейцы, послышался звук мотора. И характерный хруст траков по мостовой. Танк. Ырысту на слух определил: наши, ИС-2, точно. От этого ИС хотя бы польза, вреда уж точно нет. А Кириллов подумал: что ж так долго, нас чуть в лучший мир не оформили.

Под прикрытием тяжелого танка бежали бойцы. У места перестрелки они рассредоточились. Дуло танка направилось на дом. Сейчас как даст!

Но не понадобилось. Белая тряпка показалась в окне. Бой утих, стрельба – на паузу.

И стоило тогда стрелять, подумал Ырысту. На что надеялись? Желание жестокости, последний всплеск мести за рейх?

Из проема двери медленно вышел высокий фашист. Как вечный призрак беззаконного зла, был он прозрачный, худой, и человеческий череп – символ СС – серебряной точкой блестел на фуражке. Вздутыми венами взбугрилось лицо, взгляд в никуда и тонкие руки вскинуты вверх. Медленный немец, без двух минут мертвый, без всяких сомнений – Ырысту это чувствовал – был убежден в своей правоте. Ему не хватило, не повезло, но эсэсовец сделал все, что возможно. Другие закончат. Бардин встречал таких, видел таких в прицеле. Их можно ненавидеть. Даже нужно. Но стоит отдать им должное – верные слуги идеи, солдаты своих, пусть и ложных, но убеждений.

За высоким вышел второй. Тот был мало похож на арийца – круглолицый, седой, кривоногий. Китель седого расстегнут, ремня нет, широкая часть галифе надорвана, свисает лоскутом. Руки за головой, смотрит себе под ноги.

Бардин вылез из укрытия.

– Поди последние, – голос Кириллова за спиной.

– Как знать, – ответил Ырысту, не оборачиваясь. Последние здесь? Или вообще?

Фашисты стояли, к ним осторожно, держа оружие наготове, подходили красноармейцы, и Жорка – в первых рядах.

Бардин и Кириллов двинулись к ним. Надо же посмотреть, кто такой день хороший испортил.

– Нихт шиссен, – промолвил высокий. Без страха, без мольбы, будто делая одолжение.

– Нышьт шиссен, – сказал седой, не поднимая глаз.

А Жорка набросил автомат на плечо и заорал что-то вроде: попались, сукины дети! Ща казнить вас буду, демоны!

– И куды их? – спросил один боец.

– До Ветрова, – ответил кто-то и заржал.

– Э! Да вы че?! – возмутился Жорка. – Это наши «языки». Мы их два дня пасли с товарищем Бардиным. Хотели взять по-тихому! Откуда эта танкетка взялась? Все испортили. Вон тот мордатый – всяко генерал…

И седой, словно понимая, что речь о нем, поднял голову. Руки он все так же держал на затылке, но было это – так показалось Ырысту – неправильно, неестественно.

«Совы не те, кем кажутся», – нелепая мысль упала на Бардина. Тут все не так. Неправильно! Седой. Руки за головой. И из шеи его – Ырысту увидел почти как в реальности – под подбородком седого фашиста вырастали мохнатые крылышки. Смертеныш. Суставчатый, гадкий, похож на летучую мышь. Руки за головой. Ни фига они не сдаются!!!

– Жоркаатасгранат!!! – заорал Ырысту и упал ничком.

Он не увидел, как Жорка метнул – О! Жорка был классный игрок в лапту – седому в лицо он метнул кукушку напольных часов.

Взрыв. Рвануло. Секущие осколки, стоны послышались. Снайпер слегка приподнялся. Вместо седого – месиво. Высокий отброшен, может живой? Поднялся, взглянул: нет, не живой, полголовы снесено. Ырысту обыскал мертвеца: сначала нагрудный карман, другой, потом внутренний, боковые и брючные. Сорвал орден в виде креста, из кобуры извлек пистолет. «Вальтер» тридцать восьмой. Сгодится.

Ырысту оглянулся, увидел лежащих бойцов. Эти – незнакомые.

Кириллов стаскивал каску, стоя у тела Жорки. Боец Моисеев лежал под опаленным кустом, он не попал домой. Ырысту подошел, Жорка, Жорка! Как так?

– Зачем я у него очки забрал? – прошептал Кириллов. – Темные очки, очень ему шли, красиво…

Жоркины руки раскинуты, под головой – лужа крови.

Мореходка, подумал Бардин, три женитьбы. Сбывается половинка на половинку.

– Конец войны, – Кириллов сел на землю. – Самый конец войны.

– Х-херово, – вздохнул Ырысту.

Остальные бойцы поднимались. Они шевелились. Несколько раненых. Из люка танка вылупился танкист. Шлемы у них дурацкие.

– Ирис! – прошипел Кириллов. – Он же, по-моему, дышит. Точно. Ноги дерг-дерг. Жорочка, ты слышишь.

Кириллов принялся разматывать бинт.

– Жор! – Ырысту упал рядом, повернул жоркину голову.

– Товарищ Бардин, – слабо выдавил юноша. – Товарищ колдун. Как я его кукушкой? А?

– Ты молодец, ты спас. Этот ссыканул, свалился, и взорвалось не там, а если б там, всем – кирдык. Ты только держись, Жора, мы тебя в медсанбат…

– Товарищ шаман, ты мне скажи, – Жорка прерывисто дышал. – Скажи, как колдун. Как алтаец еврею, скажи. Как ойротская чурка жиду из Рязани… как советский человек советскому человеку. Объясни мне… откуда в ухе столько кровищи?

Жорка попытался приподняться.

– Ты! Сученыш! – ругнулся Кириллов. – Ты что делаешь, козлятина!? Смотри, Ирис, ему всего-то ухо оторвало. Прижимай. Бинт прижимай вот здесь. Еще плечо покоцало. Чепуха, бля! А стонал, как мертвый!

Жорка растянул сухие бледные губы. Будем жить.

– Вообще ерунда. До свадьбы заживет. А я испугался, – Кириллов бинтовал жоркины раны. – Шутник ебаный.

– Это шок, – сказал Ырысту. – У всех разный. Артист. Слышь, Жор, артистом хочешь быть?

– Найди мне птичку, если цела, – попросил Жорка. – Кукушку часовую. Ку-ку, ку-ку… Я сохраню – талисман.

Кириллов наложил повязку на раны, Жорку теперь к докторам. Ырысту подхватил пацана под левую руку. Правая перевязана толсто и щедро, вся марля на это ушла.

– Пожрать бы, – проворчал Кириллов. – И подштанники переодеть не помешает.

***

Солнечно, спокойно. Ни выстрела. Молотят ложки по котелкам, солдаты обедают.

Так и что там с этими, с людоедами озерными? Спрашивает Кириллов, ковыряя веточкой под верхней губой. Кочевники тоже стали такими?

Дело не в этом, говорит Ырысту. Древние племена все время грызлись друг с другом, брали добычу. Так было пока один троглодит, самый главный, вдруг не смекнул, что биться не обязательно. В следующий налет на соседнее племя главный сказал тем старейшинам, что вы нам выкатывайте в такие-то дни столько-то мяса, столько плодов и барахла. Мы забираем и вас не калечим. Мирный расход по пещерам. Так и повелось. Потом распространилось. Это научная версия, как родилось государство.

А я разумею, говорит Ырысту, произошло по-другому. Немного наоборот. Это сами лишенцы, которых все грабили, пришли к озверевшим и предложили: хорош воевать! Мы вам приносим по полной луне столько-то утвари, столько-то жрачки, столько-то баб, а вы нас не трогайте, еще от иных защищайте. Мы вам – дары, вы нам – порядок. Ну, те согласились, и так появились: налоги, рабы и государство. Через семьсот поколений все это выросло в Гитлера. Пошагово. Закономерно. Железно логично, я бы сказал. Спортсмен идет к чемпионству, торговля норовит к монополии, а государство стремится к кандальной стране, к тысячелетнему рейху. Здесь достигается пик властвования человека над человеком, ядовитая власть раскрывается полностью…

Империализм и власть буржуазии, я правду говорю товарищ лейтенант? А при коммунизме государство отомрет.

Неслышно подошедший Шубкин согласно бормочет бодрый девиз, а Бардин насмешливо щерится, чего командир не видит.

Зашибись все будет при коммунизьме, равнодушно бросает Кириллов, протирая глаза пилоткой.

***

Через несколько дней лейтенант Шубкин вечером зашел в дом с подкопченными стенами, где расположились штабные. Крепко цепляясь за перила, поднялся на второй этаж. Постучал и робко приоткрыл тяжелую дверь, за которой временно расположился Особый отдел. В кабинете за столом под желто-мерцающей лампой сидел капитан с рифленым шрамом возле пустой глазницы, в которой зловеще синел дым от папиросы. Шубкин поскребся в косяк. Капитан вынул изо рта окурок, гаркнул: «Попозже!», после чего продолжил развязывать узлы на тесемке, стянувшей серую картонную папку. От неловкого движения опрокинулась переполненная пепельница. Одноглазый невыразительно выругался и носком сапога отмел папиросные гильзы к соседнему столу.

Держа руки за спиной, в кабинет стремительно вошел популярный среди радисток действующей армии майор Ветров – резкий, гибкий и ясноглазый, весь словно рысь на охоте.

Ветров бросил фуражку с синим околышем на свой стол, открыл форточку.

– Что ж накурено так? – недовольно спросил он.

– Накурил потому что, – сказал капитан, отодвигая от себя стопку бумаг и надевая черную повязку на лицо. – Последние резервы нервной системы тают от этих описей. Черт ногу сломит.

– Кстати о чертях. Там в коридоре отирается этот, вроде Шубин, тебя дожидается?

– Шубкин.

– Да-да, Шубкин, – майор на короткое время задумался, глядя в окно, в стекле которого возле городских развалин видел собственное отражение.

Потом Ветров сел за свой стол, под которым увидел россыпь окурков. Улыбнулся. Выдвинул ящик стола, посмотрел, задвинул обратно.

– Мне тут по дружбе сообщили, – с интригой в голосе произнес он. – И я тебе по секрету скажу. В штаб экспедиционных войск прибыли эмиссары вермахта. Вроде как от старины Кейтеля.

– Прекрасно, – пропел одноглазый. – Надо полагать, что всё.

Майор положил ногу на ногу и стал массировать колено.

– Что значит, всё? Если немцы сдаются, это не значит, что война кончится.

Капитан внимательно посмотрел на него одним глазом, сказал:

– Думаешь, союзники? Да нет… Будем надеяться, что ума хватит.

– У кого ума должно хватить? – нейтральным тоном спросил майор, весь будто поглощенный массажем колена.

– Э-э.., я всецело доверяю и готов выполнить все, что посчитает нужным руководство партии и государства. Так что вы меня не подлавливайте, товарищ майор. Кстати, ты это читал? – капитан показал, не вставая, Ветрову лист бумаги. – Директива. Теперь мы будем немцам объяснять, что они были обмануты, что оказался их Адольф не фюрером, а сукой.

– Ну и что? – скривил губы Ветров. – Понятно, что многих в расход. А остальных надо перевоспитывать. Это трудно, и надолго, а что делать? Может только дети теперешних немцев забудут свое фашистское нутро. А внуки станут стыдиться своих предков. И только правнуки забудут, что был такой Гитлер. По-любому забудут. Не как какие-то зулусы, которые чтут своих дохлых вождей.

Еле дрогнула бровь капитана, он неестественно зевнул, сунул руку в ворох бумаг. Ветров, поняв, что лишнего ляпнул, принялся обеими руками чесать свой красивый загривок. А капитан отыскал, наконец, на столе сложенную газету, развернул ее на публикации указа о награждении советских генералов орденами Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого.

– Стыдиться? Стыдиться деяний позапрошлых поколений неразумно. Но и горячо гордится их победами тоже неумно, мне кажется, – одноглазый встряхнул газету. – Стоило ль Суворова тащить из нафталина? Нет, я понимаю, актуальность на текущий момент. Но за кого бы был Суворов в Гражданскую?

Ветрова в данный момент меньше всего интересовали средневековые фельдмаршалы и классовые противоречия. Лихорадочное мышление проявлялось на лбу майора девятибалльными волнами, пальцы трещали в суставах. Наконец, тщательно подбирая слова, он сказал:

– Эти дохлые вожди у дикарей, культы всякие, это дикость, – сказал майор. – А бывают вожди, что называется, прям вожди. Наш Ильич – вождь мирового пролетариата. Основоположник и учитель. Можно сказать, вроде Христа для христиан. Товарищ Сталин – тоже! А всякие царьки вроде Гитлера это пыль по сравнению с Лениным. И с товарищем Сталиным тоже. Вот, – Ветров решил, что выкрутился. – А мы! Мы будем перевоспитывать немецкий пролетариат. А ты предлагаешь всех перебить?

– Перебить, – проговорил капитан, встал из-за стола, шагнул к окну, оперся рукой о раму. – Перебить? Не-ет! Я бы сделал не так, – мечтательно сказал он. – Я бы в этом замечательном немецком городе, в других городах перекрыл бы все выходы, чтобы мышь не проскочила. Перекрыл воду… нет, отравил бы. Постреливал бы периодически, но лишь для ужаса и страха. И наблюдал бы за горожанами, за этой некогда просвещенной нацией, родившей Гёте и Бетховена. Чтобы они тут аристократично так викой и ножом кушали бы кошек, воробьев, кору с деревьев. Чтобы потом менее аристократично перешли на трупы соседей, – в голосе майора все сильнее наливалась злоба, казалось, эта картинка уже не раз была им прорисована. – А в перспективе, чтобы по кусочкам жрали мертвых собственных детей. С удовольствием бы на такое зрелище полюбовался. Чтоб навсегда отбить охоту к войнам.

– И каждый твой земляк-ленинградец с этим бы согласился, – сказал Ветров. – Есть, правда, нюанс: в Берлине – тепло. Да и потом возможно ли отбить охоту к войнам? Один сволочной старичок мне говорил: единственная гарантия против войны – это людская память. Но ее, людской памяти, нет, она у каждого своя. Если бы заменить память иным чувством, например завистью, тогда войн не было бы вовсе.

– Спорно. Я могу привести контраргумент, вернее ремарку. Кроме своей для каждого есть и людская память, всеобщая память. Но и она может быть скорректирована, а то и вовсе извращена. А чтобы войн не было вовсе, это я не знаю, в ближайшей перспективе невозможно. Но чтобы навечно искоренить фашизм, об этом можно и нужно думать, – одноглазый чихнул в сгиб локтя. – У нас на Грибоедова жил, а может и сейчас живет один драматург, и у него есть пьеса, о том, как…неважно, о драконе. Вот я вспомнил и думаю.

– О чем ты думаешь? – вздохнул Ветров. – О том, кто после Гитлера будет объявлен пугалом для Европы?

– Отнюдь. Не в этом дело. Есть серьезные опасения, что никаких уроков из событий последних лет извлечено не будет. Не будет. Гегель говорил: уроки истории лишь в том, что история никому ничему не учит. И чтобы ты не волновался, – капитан состроил ехидную улыбочку. – Немецкий философ Гегель является великим предшественником марксизма.

– А я знаю! Учил! – воскликнул Ветров. – Цитируйте на здоровье, товарищ капитан. Хватит на сегодня, а то доболтаемся. В том смысле, что вроде ужинать пора.

Капитан взглянул на наручные часы, согласился было, но вспомнил про лейтенанта и, не вставая из-за стола, позвал Шубкина из коридора.

Походкой начинающего конькобежца вошел в кабинет Шубкин, остановился, вопросительно поглядел на Ветрова, тот карандашом показал на капитана.

– Разрешите доложить? При выполнении поставленной задачи бойцами вверенного мне подразделения…

– Давай, Шубкин, без церемоний, – поморщился одноглазый. – Тем более мы давно и неплохо знакомы. Что там у тебя опять?

– При зачистке в одной из квартир бойцы, а именно Кириллов, Бардин, Моисеев нашли конверт. По виду обычное письмо, однако, в тексте встречается: «Это нужно будет русским, поможет тебе» – лейтенант достал конверт, положил перед капитаном. – Письмо было спрятано тщательно. И фотокарточки.

Ветров подошел, взял фотографию, стал рассматривать ее, неслышно шевеля губами. Шубкин нервно теребил ремень. Одноглазый с кислым выражением лица читал письмо.

– Что ты, Шубкин, весь перекрученный какой-то? Напряженный, – сказал капитан. – Всё-таки бывший Герой Советского союза. А мы – не враги. Так – нет? Немецких писем читать еще не приходилось, в отличии… А если было спрятано, то как нашли? Может дезинформация. Сам читал? Чита-ал. Милый Йохан если богу будет не угодно… тра-ля-ля… арест или плен тра –ля-ля. Э-э-э, находилась с профессором Шиммер, штандартенфюрером таким-то …

– Баба на карточке газету держит, – Ветров нахмурился. – Фебруар сорок пятый. Это вроде бы что-то значит должно. Вроде свежие сведения.

– Вэнде значит стены, … и другие ценности, – переводил капитан. – Драй фото… твоя маленькая… кэцхен … а, кошечка. Я-асно. Ясно… Шубкин! Чего встал?! Сказано, снаружи подожди!

Шубкин вскинулся, прошептал: «Виноват» и моментально исчез. Капитан встал и взбудоражено зашагал из угла в угол.

– Музейные ценности! – процедил он сквозь зубы. – Вывезены немцами из Пушкина.

– Какого Пушкина?

– Из-под Ленинграда. Это письмо милому Йохану от его невесты, которая, надо думать, искусствовед. Она указывает, что реликвии сокрыты и сообщает место. Координаты и ориентиры на трех фотографиях. Здесь одна и надо… Понимаешь?! Это же возможно янтарная комната!

Одноглазый принялся резко накручивать диск телефона.

– Тема, тема. Реальная тема, – приговаривал Ветров, ему передалось возбуждение капитана. – Тут есть, что пораскручивать. А ты кому названиваешь?

– Колупаеву. Он же по ценностям.

Майор подошел, протянул руку к трубке, сказал ревниво:

– Говорить буду я!

2.

История не сохранила имени солдата, который первым прокричал: «Победа!!!». Да это и не важно. Ликование промчалось по Земле с заката на восход, планета в эти сутки вращалась побыстрее. Флаги, объятия, выстрелы в воздух, слезы и смех в Берлине и Праге, Варшаве и Минске, Свердловске и Киеве, везде.

Взвод лейтенанта Шубкина тоже радуется. Через боль, через скорбь, через страх, на разрыв – радость.

Небольшая площадь городка наполнена криком. Старшина Мечников банкует спиртом. Шубкин сосет сухарик, нервничает и молчит. Жорка Моисеев пишет на белой стене куском кирпича. Не рейхстаг, но все же. Кириллов пытается петь, но он не умеет. Ырысту гладит его по спине.

Праздничной гурьбой взвод направился к центру поселка, а Бардин отстал. Остался один на улице, походил взад-вперед, подышал во всю грудь. Потом подобрал кирпичный обломок и написал на стене свое имя. Специально выше жоркиной отметки.

– Ырысту переводится, как счастливый? – раздался голос за спиной. На самом деле это прозвучало как «Ывысту означает щасвивый». Дефект речи, когда выговаривается «в» вместо «р» и «л».

Бардин повернулся, увидел стройного солдата с высоким лбом и широко расставленными красивыми глазами.

«Артиллерист», – презрительно подумал Ырысту, а вслух сказал:

– Сегодня все счастливые.

Артиллерист снял пилотку, вытер ей лицо.

– Куревом не угостишь? – флегматично спросил он и представился. – Я – Лев. Переводится, как Арслан.

Ырысту хмыкнул, достал портсигар с эсэсовской эмблемой, угостил Льва, закурил сам. Они присели на каменную отмостку здания, слегка возвышающуюся над землей.

– Удивительный момент, восхитительнейший, – сказал Лев-Арслан без выражения, будто вывеску прочитал.

– Такой день, ждали-ждали, – задумчиво сказал Ырысту. – Откуда знаешь про имя мое?

– Изучал, знакомился. Ты откуда родом? Средняя Азия?

– С Алтая. По-вашему, Ойротская автономная область. Это в Сибири.

– Совершенно неоправданное название области, – оживленно сказал Лев. – Безграмотное, я бы сказал. Никаких ойратов там нет давным-давно, а население представляет собой потомков племен теле и первых тюрков. Население Горного Алтая я имею в виду.

Ырысту прикрыл глаза, он отчетливо вспомнил.., то есть пейзажи эти в его памяти, как спички и нож в карманах – всегда. Алтай, весна, румяные горные склоны. Именно сейчас, в это самое время.

– Дома уже маральник зацвел, – мечтательно сказал Ырысту. – Очень красиво. Сиренево, лилово. Скорее бы. Войне конец, победа, а?

Лев шумно затянулся, стряхнул пепел себе на колено.

– Войны кончаются. Империи рушатся. Вот и первые тюрки тоже в свое время, в шестом веке создали державу, не уступающую России или Германии. С поправкой на время и кочевой образ жизни. Такая страна от Амура до Босфора. Хан Бумын, Истеми-каган, мудрый Кюльтегин, этот, правда, значительно позже. Тоже канул в Лету каганат. Как и множество других народов и царств было и сгинуло. Необратимый исторический процесс.

С историей тюркского каганата Ырысту Бардин знакомился в библиотеке Томского университета, сопоставляя научные факты со сказаниями, слышанными в детстве. Но, чтобы встретить посвященного в эту тему, да где? Под вражеской столицей в последний день войны. Ырысту с интересом рассматривал собеседника: породистый профиль с клеймом благородства, черные волосы с четким пробором, складка у губ и подбородок, от которого просто разит дворянским происхождением.

– Смерть империй или не империй – этносов, народов – неизбежна и это не представляет интереса. Рождение их, вот что занимает. Например, что заставило твоих предков, счастливый Ырысту, сорваться с обжитого места и двинуться на просторы Великой Степи. Занимались вялым овцеводством, а через несколько десятков лет уже кыпчаки сражаются с татарами близ Иерусалима, а меркиты и телесцы покоряют Китай. Про Рязань молчу.

– Знаю я меркитов, – небрежно сказал Ырысту. – И сейчас есть такой сеок. А еще у нас в Сибири много ссыльных. В том числе поляки. Вот беседуют, спорят, и один – я запомнил – сказал, что один Николай Коперник весит много больше, чем все войны Польши с Ливонским орденом и Турцией, а Шопен шикарнее, чем Речь Посполита. Так что завоевывать кого-нибудь – не всем в радость. Не всем, но немцы, немцы… сволота.

Ырысту от окурка прикурил новую папиросу.

Тут на другой стороне улицы появился грязный солдат без головного убора. В одной руке он держал объемный тряпичный куль, а другой тащил за шиворот сгорбленного испуганного старика в тапочках. Солдат не видел Льва и Ырысту, он говорил, обращаясь к немцу.

– Пошли, харя германская. Щас будешь пить за победу! Оно так! А ты как хотел? Че ты упираешься! Войне конец, плохо что ль? Оно и тебе хорошо. Ваши наших не угощали, а мы другие.

Видя эту сцену, Лев покачал головой.

– Русский народ. Ужасный, благородный, жестокий, великодушный русский народ, – задумчиво сказал и он и продекламировал:

«Но тому, о Господи, и силы,

и победы царский час даруй,

кто поверженному скажет: Милый

Вот прими мой братский поцелуй!».

– Ух! – только и восхитился Ырысту.

– Это стихи моего… родственника, если можно так выразиться.

– Это-то понятно. – Ырысту опять внимательно посмотрел на профиль случайного знакомца. – Жираф там еще чего-то бродит. Похож. Похож… на родственника.

Лев вздрогнул.

– А ты я смотрю, не так-то прост, братец.

– У нас много ссыльных, – повторил Ырысту. – Знают, помнят.

– Если бы не…

– Не про то говорить. Моя думать, радоваться надо. Победа.

– Вот ведь время! – сказал с досадой Лев.

– Теперь-то все изменится! Заживё-ом!

– Бог даст, – Лев поднялся. – И так столько времени потеряли! Пойду к своим. Дай еще папироску на дорогу. Свидимся – верну с процентами.

Ушел картавый Лев-Арслан. Разбередил душу: Алтай, «потомки древних тюрок». Ученый, видать. Историк, наверное, тоже. Ишь ты! Великие тюркские предки, конечно, шороху дали. Только великие предки – промежуточные предки. С чего только на них останавливаться? Копнем дальше в глубину времен, а там такие предки – ублюешься.

А так все верно, Алтай – прародина многих племен: тюркских, телёсских, а может и индийских. Кто его знает? Кому нужна историческая родина народа? Лучше всего так, чтобы сам знал, сам чувствовал – вот это вот моё, тут родина. Алтай – Родина.

Тут Ырысту зажмурился. Откинулся, уперся в стену спиной и затылком. В мыслях плыла знакомая картина. Он вспомнил, как ослепляет сверкающий на солнце ледник, первозданная, величественная белизна вечного снега на горных вершинах. Еще он почувствовал вдруг на языке вкус родниковой воды. И заломило зубы, отдавая в виски. Он, кажется, даже услышал отрешенную песню ручья. И воздух, которым невозможно надышаться. Запах пороха и металла стал похож на хвойный дух, на таежный аромат сибирского кедра, священного дерева, которое служит и божеством и обогревом, ночлегом, засадой, лабазом.

Светлая тоска накрыла Ырысту. Тихое оцепенение и мурашки по ногам. Как там дом? Кони, камни, водопады? Ребята, сыновья выросли за четыре без малого года. Если супруга путалась с кем-то – прощу! Или нет. Правильно сказал этот: столько времени потеряли с войной этой! Далёко, далёко, на озере Чад зачем-то там ходит жираф. Жирафы, бегемоты, орлы и куропатки, видел бы ты, поэт, снежного барса!

Ырысту беззвучно засмеялся. А, собственно, почему?

Бардин вскочил на ноги. Закинув на плечо вещмешок, взяв винтовку наперевес, он пошел по улице в ту сторону, куда ранее направились однополчане.

За поворотом местная тетка пыталась пройти перед ним с пустым блестящим ведерком. Ырысту цыкнул на нее, немка, уронив ведро, сбежала в ближайшую дверь.

Вот интересно: позавчера, здесь у дверей, у фасадов грудились обломки, осколки и прочая дрянь. Сегодня уже кто-то прибрался. Ордунг немецкий. Сильная нация, после разгрома сохраняют свою чистоплотность.

На центральной площади городка стрекотал праздник. На крыльце ратуши пели «Катюшу». У металлической оградки стоял старшина Мечников со смутно знакомым сержантом, который беззубо улыбался.

Мечников сипел пьяным голосом:

– И я сам из штрафной роты, и мог бы тогда… тогда подумать, что вот буду здеся. По всем раскладам я уже в земле должен быть. Четыре ранения. Не веришь?! Во, смотри…

– Михалыч! – подошедший Ырысту окликнул Мечникова.

– О-о! Ирбис, твою мать! Дай я тя обниму! – старшина поцеловал Бардина, и обращаясь к сержанту отрекомендовал. – Это Бардин. Он у нас самый, что ни на есть стрелок. Снайпер от бога. Весь приклад в насечках. Покажи. Не, ты покажи, а то тут не верят…

Сержант оголил серые десны и мелко подергал плечами, как бы показывая, что он нисколько не сомневается в квалификации снайпера.

– Михалыч! Так ведь войне конец? – вкрадчиво сказал Ырысту, на что Мечников широко кивнул. – Стало быть, мир?! Так? Я чем мог, помог. Чего еще? Отпусти ты меня на свободу!

Мечников ошалело смотрел на Ырысту.

– В смысле? Не понял.

– Че не понял? Говорю же, я больше не нужен, тогда домой пошел.

Мечников подумал и после паузы фыркнул:

– Пф-ф! Чем мог, помог? А иди. А-атпускаю! Дорогу ты знаешь. А пойдем все! По домам!!

Мечников достал пистолет, собирался выстрелить в воздух, потом передумал и словно без сил присел на заборчик.

– Иди! Я тоже пойду, – сказал старшина. – Домой. Только не ждет меня никто, – он провел ладонью по воздуху. Крепкая рука, даже на вид жесткая, казалось, только и создана для топора и лопаты и – иногда, крайне редко – чтобы погладить вихры на головенке внука.

Нету на свете ни дочери, ни внука. Старухи тоже нету. Но та хоть пожила. И дом Мечникова развеян по ветру золой. Там дом-то! Избушка. Но все равно, все равно…

На старшину напала икота, он сквозь нее проговорил:

– Чтоб всем… кто еще… пусть прокляты!.. навечно… до седьмого колена прокляты… если кто… захочет повторить.

Мечников глотнул воздух и задержал дыхание.

Ырысту поставил рядом с ним винтовку, приобнял старшину, поправил пилотку и, сказав: «С ребятами еще подосвиданькаюсь», быстрым шагом удалился. А беззубый сержант прошепелявил:

– Вот это хорошо. Вот это, как и надо. По-человечески.

– Чего?! – поднял голову Мечников.

– Я говорю, меня тоже никто не ждет! – радостно почему-то сказал сержант. – Всех убили. Подчистую.

Старшина Мечников встал, одернул гимнастерку, отряхнул от невидимой пыли рукав и смачно треснул сержанта в лоб кулаком. От души. С оттяжечкой. И сказал:

– Полководцы, блядь! Что не рожа, то само мало Гога Жуков. Ероним Ебаревич! Что ж такое-то?! Вот ведь… Давай напьемся что ли?

Сидящий на земле сержант часто моргал. Напиться он был согласен.

***

На рассвете Ырысту по касательной вошел в Берлин. Держался окраин, бесшумно шагал по пустынной штрассе. Город был выпорот – жалкий кающийся преступник. Разруха и звездчатые следы от бомбежек. Так и надо, так и надо. Справедливо.

Бардин мучился сомнением, как малярийной лихоманкой. Беспокойство, панический маятник, вопрос без ответа пульсирует где-то под челюстью. Как это он, опьяненный победой и спиртом, растаявший от ностальгии, придумал идти до дома? Надо же соображать! Безрассудная вспышка сулила проблемы. И вернуться бы в часть, сказать: «Загулял». Получить наказание может, и всё! Но… Ведь самовлюбленно и гордо встал в позу: «Я свое дело сделал, прощайте. Ждут меня вершины Уч-Сумера».

«Не дурил бы ты, земляк», – злой хохоток Кириллова.

Я не дурю. Я – вольный. У меня на родине звери рыскают, птицы летают, а в ногу никто маршировать не хочет. Цитату из классики не понял никто. Реальные русские люди к русской литературе относятся также примерно, как граждане Атлантиды к греческим текстам Платона.

И так хотелось нормальной жизни! Нормальная – для всех разная, для Ырысту – своя. Здесь – не свое. Пушки, танки, трупы, города, как вообще можно жить в городах? Только по нужде, как звери в зоопарке. Техника лишняя, тучи людей – мошкара, шум, убивающий размышления. Нет, идеал Ырысту – возвышенное отшельничество, уединение на краешке неба. Жизнь слишком короткая, надо быть там, где тебе лучше. Чего ждать? Вся жизнь в ожидании, и умрешь старой девой. Война завершилась, нужно домой.

Ушел. Ушел и ушел, пусть будет, как будет. Вырваться и скрыться, все забыть. И никому не рассказывать. И сыновьям наказать…что-нибудь. Не рассказывать же им, что отец – убийца, на какое-то время вошедший во вкус. Да, защита! Да, приказ! Немцы сами виноваты, что напали – да! Хорошо артиллеристу – дыщ! Он не видит. Летчик бомбы бросил – буммм! Еще лучше. А когда ты видишь лица их в оптический прицел… И ты прав! Понимаешь, что прав, что правда на твоей стороне! Но вот лицо горит – не от стыда, а от горечи. Будто бы рожей в костер. Не сам – толкнули. Отомстил. Но пригорел. Война – это рожей в костер. Выжили. Победили. Паршивое послевкусие.

Тихо как… непривычно. Попрятались все. Надо снова привыкать к тишине.

Уав! Уав! Ырысту вздрогнул лай. Рядом. Собака. Уау! Неожиданно.

И раскатился звук, звук знакомый,

Бардин услышал удар по натянутой шкуре. Бубен заухал, запел. Пространство треснуло, проступили миражи, Ырысту на вершине, у черного камня, вокруг гряда заснеженных гор. Шаманский бубен, перья на шапке и скрип. Внизу разрывает долину бурный поток, грохочущий по крупным камням, бурлящий у берегов, скачущий по порогам. Камень-алтарь, усопший шаман, бляхи на халате и гул. И скрежет. И рев.

Мгновение. Доли секунды.

Воздух замутнел, закружился, запенился, как молоко на огне. Проступило. Пережеванная берлинская улица преобразилась, наполнилась светом, дома возродились, а скорее построены новые. На дороге белым пунктиром разметка, красный автомобиль без крыши. Счастливые люди по мостовой бегут, бегут. Наушники у многих. Смотрят в прямоугольные пластины размером с три спичечных коробка. На зданиях горят буквы, у зданий стоят столики. За столиками дети с мороженым. Над детьми развернуты зонты. Зонты от солнца. Город Солнца, чистый, богатый, сверкающий.

Доли секунды. Мгновение.

Все вернулось в первоначальный вид – следы бомбежек, хрустальный мусор, прогорклый воздух и никого.

Ырысту нащупал рукоятку вальтера. Пес появился непонятно откуда. «Чего пугаешь?», – ворчит Ырысту. «Надо, значит», – брешет собака.

Вот так видение, ничего себе будущее у Берлина, подумал Бардин. А как тогда у нас будет? У нас тогда, наверное, вообще… ух! Коммунизм и Беловодье.

Пес, склонив голову влево, глядел на колени солдата. Овчарка. Естественно, немецкая, какая же еще? Пес крупный, но тощий. По виду голодный, но не голодный, недавно поел.

«Тебе чего надо? – подумал Бардин собаке. Пес пригласил Ырысту за собой, они направились в подворотню.

В сотне шагов от дороги, у пробоины в стене в форме огромного сердца, на багряном ковре из кирпичной крошки лежало тело в советской форме с погонами капитана. Рука его сложена так, что локоть уперся в висок, черная лента на глазнице без глаза скрутилась, из-под нее показалась зеленая муха. Фу ты! Противно! И трупная вонь.

«Знакомый мертвец, однако. Особист», – узнал Ырысту.

«Забирай, похоронишь», – предложила собака.

Ырысту обыскал мертвеца: сначала нагрудный карман, другой, потом внутренний, боковые и брючные. Ощупал голенища сапог. Залитая кровью бумага, что написано в ней не разобрать. Еще удостоверение на имя Феликса Волкова с фотографией, где капитан еще с двумя глазами.

Феликс. Тоже счастливый. Тезка, считай. Отправился к Эрлику. Ырысту засунул удостоверение обратно. Найдут, похоронят. Тоже счастливый, жаль его. Не его конкретно, а вообще… Просто война уже кончилась.

И странное дело. Сидя на корточках над телом офицера, Ырысту вдруг почувствовал, что отпускает. Его отпускает, и он не убийца, все было правильно. Еще он почувствовал – или почудилось? – что гематома на правом плече растворилась, кровь разбежалась, и не осталось типичной снайперской травмы. Все было правильно, подумал Ырысту. Эй, собачка, где тут шоссе? Отведи меня, где машины ездят.

Пес потрусил к дороге, Ырысту пошагал за ним.

***

Полковник Колупаев относился к тому типу людей, про которых говорят: «Кому война, а кому мать родна». За время победоносного марша Красной армии по Европе Иван Матвеевич фундаментально обогатился. Он обладал исключительным умением отнимать, приобретать, собирать, перепродавать. Родись Иван Матвеевич лет на пятьдесят пораньше, наверняка фамилия Колупаевых стояла бы в одном ряду с Мамонтовыми, Морозовыми и, конечно, Третьяковыми, потому как к произведениям искусства и предметам старины полковник испытывал жуткое влечение. Обнаружилось это во время раскулачивания в одной нечерноземной губернии. Колупаев в тот год только-только надел петлицы, и, стараясь выслужиться, в первых рядах ворвался в зажиточное село. Тут и выяснилась эта его не свойственная советскому чекисту черта. Когда всякий нормальный человек получал удовольствие, трамбуя прикладом крестьян в эшелон, Иван Матвеевич упивался другим. Возле иконы выжженной временем или серебряной ложки с причудливым вензелем, кончики пальцев, дрожа, причитали: «Это моё! Мне! Для меня!». Найдя в крестьянской избенке медаль «За взятие Измаила», Колупаев инстинктивно прятал ее в карман, испытывая при этом почти наркотическое наслаждение. Так родилось его пристрастие к раритетам и антиквариату. Московская квартира Колупаева ломилась от предметов старины. Жена его, тоже Колупаева, щеголяла в дорогих нарядах и непременно драгоценных украшениях, которые были бы уместнее в музее. Любовница полковника тоже не была обижена, но она – даром, что вчерашняя школьница – была поумней и подаренные Колупаевым кольца и серьги хранила в укромном месте, не выставляя их напоказ.

«Ива-ан, это же должностное преступле-ение, – вытягивалась кошечкой она на постели, принимая очередной презент, – тебе ничего не будет?».

Полковник отмахивался, один раз живем. А бывшая хозяйка колье вернется – если вернется – лет через двадцать.

А еще Колупаев славился, как специалист вкусно поесть, выпить изрядно, он обожал пикники и преферанс. В общем, жизнелюб, носитель тех инстинктов, которые, по мнению отцов-основателей СССР, были главной угрозой социалистическому строю.

Начальство прекрасно представляло, что собой представляет Иван Матвеевич Колупаев, но смотрело на это сквозь пальцы, начальство само не безгрешно. А поскольку всякий грамотный руководитель максимально использует способности подчиненных, то полковника Колупаева еще в сорок четвертом назначили на должность, в которой он был уполномочен заниматься реституцией культурных ценностей. Ну и так, пограбить, тоже не возбранялось.

В Берлине у Колупаева было очень много работы, но когда возникла возможность установить местонахождение янтарной комнаты, именно этот вопрос стал безоговорочно приоритетным.

Полковник сидел за столом в комфортно обставленном кабинете и слушал очередной доклад майора Волкова. При этом Колупаев перебирал руками жемчужные бусы, плечом заслоняя их от портрета товарища Сталина, висящего за спиной.

– Это протоколы с объяснениями, – Ветров выложил на стол тонкую стопку бумаг. – Все упирается в Бардина. Вроде уже нашли, а тут на тебе! Победа. И вы представляете, что творилось. И только на следующий день нашли этого сержанта Кириллова и у него карточку. А там кроме карточки у него побрякушек разных!.. Чего только не насобирал, жучара, – тут взгляд майора упал на бусы в руке Колупаева, и он замолчал.

– И что, что? – спросил полковник.

– Карточку у Кириллова изъяли, но, видимо, точная информация о складе на той карточке, которая осталась у Бардина. А тот смылся, я вам докладывал. А изъятая у сержанта Кириллова вот.

Ветров положил перед Колупаевым фотографию белокурой немки.

– А сержант Кириллов эту фройляйн для чего использовал? – полковник брезгливо тронул снимок карандашом. – Ну и дальше, дальше.

– Бардина, понятно в розыск, ориентировки дали, примерный круг поиска очертили. Но ведь опасность, что задержат его как дезертира, морду разобьют, могут и шлепнуть, а вещи разберут. И плакала наша карточка.

– Так куда этот косоглазый делся?

– А хер пойми, товарищ полковник, доложу я вам. Сказал, война кончилась, значит, я пошел домой. И вроде ушел. Ну, водки пожрал с мужиками, конечно, и ауфвидерзейн.

– Может он на Запад метнулся? С информацией такой.

– Маловероятно, – мотнул головой Ветров. – Тем более о том, что именно на фото он не понимает. Да и вообще он такой… патриот. Всю войну ныл, хочу домой, в Сибирь, на Алтай. Кому-то Сибирь – ссылка и каторга, а кому-то земля родная. Мы отработаем, конечно, вариант с союзниками…

– Бывшими.

– Вариант с бывшими союзниками, – поправился майор. – Но повторюсь, это маловероятно. Иван Матвеевич! Да если бы просто поймать дезертира! Но надо же аккуратно. Фотокарточка! Единственная ниточка. Кириллов на допросе вспомнил, что на том снимке, который он Бардину отдал, с оборота цифры были с кружочками. Думаю координаты. Поэтому… – тут Ветров махнул рукой. – Может он выбросил давно этот снимок, шансы мизерные. Но без вариантов, только вся и ставка на узкопленочного. И надо так, чтобы вроде исподволь. А у меня – дуболомы.

Колупаев самодовольно откинулся в кресле.

– Я об этом подумал, подумал, – полковник взглянул на наручные часы. – Без одной минуты.

– И что?

Колупаев не ответил, показал на дверь. Майор тоже стал смотреть на закрытые створки – одна широкая, то есть основная, другая узкая, открывается в редких случаях, чтобы, например, мебель занести. Вот же немчура! Все у них продумано.

Все продумано, да ошиблись, что на нас поперли. А как в тридцать девятом было прекрасно, перспективно: Польшу распилили, Прибалтику, Румынию. Надо было вместе Англию гасить. Так и думали – в союзе с Рейхом разбиваем британских либералов и на тебе: социализм во всей Европе. А уж там национал-социализм или советский социализм, это тонкости. Потом бы по-тихому Гитлера свергли, поставили Тельмана. И пошла перманентная! Как мечтал Лев Давидович… Минута вроде прошла?

Дверь распахнулась, на пороге появился мужчина в штатском. Средних лет, волос к волосу причесан, в темном костюме в тонкую полоску, в руке шляпа – вы подумайте! Шляпа! – в другой руке командирский планшет. Но больше всего Ветрова поразили стрелки на брюках гостя – прямые и острые, хоть яблоко режь.

Шляпа посмотрел на Ветрова и дернул бровью. Потом перевел взгляд на Колупаева и сказал с ленцой:

– Товарищ полковник, капитан Загорский по вашему прибыл.

Слово «приказанию» пришедший пропустил.

Колупаев спрятал бусы под стол.

Здравствуй, Ростислав Васильевич, – полковник встал, пожал руку Загорскому. – Это майор Ветров, будете работать вместе.

Загорский раздавил руку майора, присел, небрежно бросил шляпу на стол, расстегнул ремешок планшета.

– Чаю? – предложил Колупаев, капитан жестом отказался. – Тогда к делу, к делу. М-м, с чего бы начать? Вам известно, конечно, что фашисты вывозили с оккупированных территорий Союза культурно-исторические ценности.

– Конечно, – с едва уловимой насмешкой сказал Загорский. А Ветров подумал: что тут смешного? Или он про Матвеича, который собирает здесь свою личную коллекцию?

– Один частный случай в этом ключе. Для экспертизы вывозимых шедевров был привлечен искусствовед профессор Райнхард Шиммер. Как установлено, умер в сорок третьем. Инсульт. Да и возраст. Но установлено, что он неоднократно выезжал в командировку в район Ленинграда, откуда немцы вывезли большое количество предметов старины, музейных экспонатов. Впоследствии данные предметы были немцами спрятаны. Предположительно на территории Восточной Пруссии, но это пока предположительно. Шиммер мог бы указать достоверно, но, как я сказал, умер в сорок третьем. Была у него ассистентка. Это выяснилось в результате кропотливой оперативной работы, – тут полковник глотнул воды из стакана, а Ветров еле удержался от улыбки. – Агнет Швайнбахер. Жила она здесь, был у нее жених – Йохан Айхенвальд, он расстрелян гитлеровцами как дезертир. Установлено, что девка тоже того. Погибла, – Колупаев сладострастно улыбнулся. – Ребята перестарались. Вы понимаете, Ростислав Васильевич.

– Не понимаю, – отрезал Загорский.

Колупаев и Ветров переглянулись, обоим стало неловко.

– В общем… хм, никого, кто бы знал нахождение схрона, в живых нет, – продолжил полковник. – Или не выявлены, работа в этом направлении продолжается. Но дело в следующем. Эта фроляйн, ассистентка, пишет своему жениху письмо, которое попало к нам, а в письме говорится, что если ты, милый Йохан, попадешь к русским в плен, тебя может спасти информация о местонахождении похищенных из Ленинграда ценностей. Для пущей убедительности она делает фотографические снимки со свежей газетой, на которых, на обратной стороне рисует план подземелья. Товарищ майор, покажите.

Ветров передал Загорскому фотографию, изъятую у Кириллова. Загорский сначала рассматривал девушку, сказав вполголоса: «буржуазная женщина не может заменить мужчину…, кто смотрит на нее с вожделением, уже прелюбодействует в сердце. Симпатичная швабка».

– Почему швабка? – поинтересовался Ветров.

– Интуитивно, – Загорский перевернул снимок. – А это значит план подвала. И зачем в таком случае понадобился я?

– Так не понятно!.. – выкрикнул было Ветров. – Извините.

– Не понятно, где находится сам подземный склад, – мягко сказал Колупаев. – К письму прилагались три фотокарточки. На одной – их семейные дела, это мы нашли. На второй, это вторая у вас. А третья утрачена. Взял ее боец, который пропал, с большой долей вероятности дезертировал. Товарищ майор, прошу.

Ветров на память рассказал содержание характеристики Бардина Ырысту Танышевича, тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения. Уроженец Бийского уезда Томской губернии, ныне – Ойротская автономная область Алтайского края. Учился сначала в национальной школе, потом переведен в школу-интернат для одаренных детей. Высшее образование, Томский университет, сдал кандидатский минимум, но защитить ученую степень не удалось, потому как историко-архивная научная дисциплина отменена за ненадобностью, в связи с тем, что появился Краткий курс истории ВКПб. С 1936–го Бардин школьный учитель в городе Ойтрот-Тура, потом специалист комитета по культуре и образованию горисполкома, кандидат в члены ВКП(б). Далее, заместитель председателя указанного комитета – нормальная такая номенклатурная должность, а потом фортель! Ырысту Бардин – чабан, то есть пастух, последовательно в Турочакском и Улаганском аймаке Ойротской области. Исключительно по собственному желанию, никто его не гнал. Жена, двое детей. Родители умерли. Есть тетки, которые разъехались кто куда. Дядя по отцу, Бардин Эркин Чинатович. Участник первой мировой, кавалер, подъесаул, с июня восемнадцатого служил в Сибирской армии, колчаковского переворота не принял, перешел к красным, но ненадолго, до последнего времени охотник-промысловик. Бардин Ырысту тоже охотник, поэтому был определен в снайперы. В действующей армии с октября сорок первого. Послужной список впечатляет. Награды… впечатляют, неоднократно был представлен к Герою, но каждый раз отклоняли, по причине неблагонадежности. Вел в роте эзотерические разговоры, представлялся наследником шаманского рода, гадал, будущее предсказывал. Часто угадывал. Вот его физиономия, мы размножили.

Загорский взглянул на фотографии Ырысту и протянул:

– Н-нда…

– Согласен, – пожал плечами Ветров. – Качество не очень, но других нет.

– Н-нда-а! То ли казах, то ли узбек, то ли старик, то ли юноша.

– Вот еще бумаги, – спохватился Колупаев. – Посмотрите, Ростислав Васильевич.

Загорский быстро пролистал протоколы, натренированный взгляд выхватывал самое главное, все существенное сразу впечатывалось в память.

Допрос сержанта Кириллова: «… да я в душе не… Кто его знает, где этот Бардин. Баба у него была…».

Старшина Мечников: «… подходил. Мы выпили тогда. Немножко, за победу. Я чего? Я ничего. Винтовка Бардина вот она… Да не помню я о чем говорили! Отпусти, говорит, меня на свободу. А я чего? Иди, говорю. Он чего-то я домой. Я еще подумал, что домой, значит, в расположение. Спать, значит, хочет. Мог и взаправду домой рвануть. Он такой, знаете, себе на уме. Диковатый, чего уж тут? Дите гор…».

Красноармеец Моисеев: «Не могу знать, товарищ майор. Разрешите доложить: я контуженый».

Лейтенант Шубкин собственноручно написал две бумаги. Первая: «…за время службы красноармеец Бардин показал себя с наилучшей стороны. Неоднократно проявлял исключительную храбрость, служил примером для товарищей. Во время форсирования Одера уничтожил не менее пяти гитлеровцев, за что был представлен к медали «За отвагу». Профессиональный стрелок, снайпер с позывным «Ирбис», в Польше за его ликвидацию фашистами была назначена награда».

Вторая бумага Шубкина: «…единоличник, коммунистических идеалов не разделяет. Бардин замечен в разговорах, где он в негативном ключе отзывался о командовании. Дословно: такая война, одним махом своих и чужих. Позиционировал себя как предсказатель будущего, за что подвергался обструкции со стороны однополчан. В декабре сорок четвертого Бардин безуспешно отговаривал сержанта Петренко и старшего сержанта Джамхаряна идти в разведку в немецкий тыл, объясняя, что последние должны погибнуть. Указанные Петренко и Джамхарян с задания не вернулись…».

– Надо полагать, – сказал задумчиво Загорский, барабаня пальцами по столу. – Надо полагать, фигурант на Родину отправился. Пути отхода: попутный автотранспорт, в поезд не сунется. Хотя, если, как вы говорите, дите гор – возможно и такое.

Колупаев посмотрел на Ветрова, как бы говоря: «видишь, как профессионал работает: фигурант, пути отхода! А вы только и умеете яйца дверью прищемить».

– Уточняю, – обратился Загорский к полковнику. – Задача формулируется, как поиск фотографической карточки. Фигурант в бегах, значения карточки не придает. Сам фигурант не представляет оперативного интереса. Официальный розыск нецелесообразен в связи с возможностью утраты сведений. Заинтересованность иных служб? Наших? Союзнических? Оставшихся немецких?

– Практически исключена,– ответил Колупаев. – То есть именно к фото и именно к Бардину. Об этом никто не знает. Снимок был в письме, отправитель – мертв. Адресат мертв.

– Феликс тоже… – вздохнул Ветров.

– Капитан Волков знал, он убит, – сказал Колупаев и снова многозначительно взглянул на Ветрова, что читалось как «ты под Феликса копал, кляузы писал, теперь он убит, а ты сидишь здесь жив-здоровехонек».

– Тогда что? – Загорский убрал бумаги в планшет. – Остальное товарищ Ветров по ходу пьесы пояснит. Погнали. В смысле, разрешите приступать?

– Конечно, конечно, Ростислав Васильевич. А может нужно что? Техника? Люди?

– У меня своя группа. Да вот еще майор, – Загорский безразлично улыбнулся Ветрову. – Представлю дополнительные запросы, если таковые возникнут, – Загорский набросил шляпу и будто через силу спросил по уставу. – Разрешите идти?

– Конечно, конечно. Товарищ майор на минутку задержитесь. И… Ростислав Васильевич! – окликнул Колупаев капитана, когда тот уже взялся за ручку двери. – Как считаете, найдете?

Загорский недолго помолчал.

– Надо было сразу к нам. Сразу, – сварливо сказал он. – Поиск все-таки наш хлеб. Так что, будем искать. Вопрос профессиональной чести, так сказать. Профессион де фуа. Хорошо, азиат, а не славянин. Поищем и обрящем. Возьмем бережно и ласково, ибо сказано: накануне пробуждения Востока без грубости к собственным инородцам. Честь имею.

Загорский вышел. Колупаев встал из-за стола, майор, разумеется, тоже вскочил. Полковник тяжело потянулся, с хрустом в шее покрутил головой.

– Ты это, майор, – проговорил Колупаев. – С сыскарями сильно не откровенничай. Про янтарную комнату им знать не надо.

– Есть!

– И это майор, майор, ты докладывай. Звони. Только вот черт его знает, где я буду послезавтра. Человечка оставлю для связи. Помни, главное – координаты. Карточка этой бабы – главное. С солдатом по ситуации. Понял?

– Так точно!

– Давай командировочное подпишу. Печать сам поставишь.

***

Ростислав Загорский любил свою профессию, как и отец его, и дед, и служивший в ведомстве графа Бенекендорфа прадед. Династия. Ростислав часто в разговорах подчеркивал, что он потомственный сыщик. Легавый с родословной. Но он никогда бы не признался, что в сыскном деле его привлекает такое чувство – не польза, не долг, не стремление к лучшему миру, нет – такое чувство близкое к самозабвенному азарту, определенно у него зависимость – разновидность игромании. Профессиональный картежник с расчетом ли, с фортуной ли срывает банк, выигрывает много, но в казино ходить не перестанет. Так и Загорский видел смысл в игре, охота – игра. Поиск – азарт, поймаю или нет. Чаще ловил: грабителей, бандитов, воров, сутенеров. Поставлена задача, и охватывал Ростислава оперативный зуд – выследить, найти, поймать, доставить. Он готов был не есть, не спать, метаться из одного конца страны в другой, сутками сидеть на ветке дерева, высматривая еле видный отблеск света в окошке. И появлялся на секунду лучик на стекле, а значит, тук-тук. И добрый вечер. Уголовный розыск, пройдемте. А если жулик побежит, то еще лучше – погоня. Живая погоня, загнать зверя, взять. Ни с чем не сравнимо, кто не испытывал – не поймет. В рабочем кабинете Загорского у сейфа стоит рейка длиной больше метра, на которой он ножом вырезает инициалы пойманных преступников. Досточка исписана до половины. Но две других – дома. На них уже места не осталось. Ну еще бы! Больше двадцати лет в розыске. Пришел в уголовку стажером в разгар гражданской войны. Дальше, служил в советской милиции. Отец только плевался от такого названия – он был давно в отставке, но к нему обращались за консультациями. А Ростиславу было все равно: советская, не советская, милиция или полиция, главное – он сыскарь! Он бы и при Колчаке стал сыскарем. Если в борьбе за власть Сталина победили бы Зиновьев и Каменев, ну и что? Ростислав бы остался сыщиком. Победи четыре года назад Гитлер, Загорский был бы сыскарем при Гитлере. Профессионалы нужны любой власти. Вслух такое не произнести, но мысли были.

В перспективе Ростиславу светила стройная карьера, но! Было одно но – он не умел выявлять преступления. Он не умел их раскрывать. Ему скажи: вот такой-то, такой-то обвиняется, скрылся – Загорский найдет. Из-под земли. А чтобы кого-то заподозрить, обвинить, собрать улики, опросить очевидцев – Загорскому скучно. Такого рода дела ему и не поручали. Но если сложное, заковыристое розыскное дело – именно розыскное! – тут, зовите Загорского, он все сделает.

С началом войны вектор работы несколько сменился, приходилось ловить дезертиров. Задача суконная, не творческая, еще и малополезная. Ну не желает этот черт воевать, зачем его гнать насильно? Пусть в тылу стоит у станка, хоть толк будет. А чего он там навоюет в штрафбате? Погибнет и все. Выгодно? Нет. А в сорок втором контрразведчики раскрутили шпионскую сеть, двадцать пять человек. Расстреляли пятьдесят восемь. Но дело не в этом, а в том, что главарь, резидент то бишь, успел раствориться на бескрайних просторах. Чекисты его найти не смогли, тогда обратились к Загорскому. Тот со шпионами никогда не работал, но взялся. И выудил резидента, тепленьким взял. Не где-нибудь, а в Киргизии. Почти чистый клочок бумаги, тряпочка и окурок, чекисты тупые не поняли, а Загорский взял след, и вскоре двинул во Фрунзе. Красивая операция. Виртуозная постановка засады! Феерическая игра! Что там дальше контрразведка делала с резидентом, Загорский не интересовался, но после этого дела был он прикомандирован к конкурирующему комиссариату. Хорошо, что вместе с сотрудниками. Настоял. Группа Загорского приступила к работе, задания теперь давали ребята из «конторы». Разная была работа – интересная и не очень, государственной важности и шкурного интереса, но смысл один – найти человечка. Сложно бывало, на освобожденных территориях Восточной Европы, где группа Загорского не имела агентуры, стукачей, добровольных помощников. Приходилось обращаться к «соседям». Чекисты содействовали. А как же? Если их фигурантов и ищет Загорский. Теперь вот полковник Колупаев, по которому, честно говоря, давно кича плачет, озадачил поисками Ырысту Бардина.

Загорский стоял у «Виллиса» с откинутым брезентом-крышей, рассматривал фото Бардина, когда подбежал Ветров.

– Извиняюсь, что заставил ждать, – улыбнулся майор. – Последние вводные получал. А давай для простоты на «ты», – предложил Ветров и дружески хлопнул капитана по плечу.

Загорский двумя пальцами чиркнул по пиджаку в том месте, где прикоснулся Ветров, как бы отряхнул. Пристально посмотрел майору в глаза, отчего последнему стало не по себе. Тяжелый взгляд, казалось, говорил: все про тебя известно, как мы тебя пропустили в двадцатых, юный троцкист? Как на работу в органы попал?

– На «ты»? – сказал Загорский. – Не вижу необходимости. Может попозже. Если подружимся. А это вряд ли. Н-да. Играем в одной команде, а вы не уведомляете о фактах по делу. Сокровища Петербурга, янтарная комната. Разные бывают ценности, отношение к заданию отсюда разное.

– Вы в курсе? – обескураженно сказал Ветров. – Откуда? Хотя, что это я…

– А я подслушивал! – Загорский ухмыльнулся. – Дверь Колупаева тонкая.

– Но вы понимаете, капитан, что это известно узкому кругу лиц. Так и должно остаться.

Капитан в знак согласия склонил голову в шляпе, во вмятине фетра Ветров заметил заплатку.

Слегка припадая на правую ногу, к ним подошел пожилой желтокожий мужичок, мелкого роста, рябоватый, расхристанный.

– Прикомандированный. Знакомьтесь – указав на Ветрова, предложил Загорский.

– Оперуполномоченный Сметана, – прокряхтел пожилой. – Николай Прокопьевич.

– Майор Ветров. Владимир Владимирович.

– Так себе имечко для вашей конторы, – вынес вердикт Сметана. – Еще при Ежове служил такой Вэ Вэ Финкельштейн. Враг народа оказался.

– Ну, знаете, – майор не нашелся, что возразить. – Мало ли людей с таким именем!

– А еще Вэ Вэ Исаев, так он…

– Николай Прокопьевич! – прервал Сметану Загорский. – Давайте исторические экскурсы потом. Едем на базу.

Они сели в «Виллис», Сметана – за руль, Загорский с ним рядом.

Ветров, упав на заднее сидение, подумал, что если сыщик Загорский внешне похож на гангстера из американского фильма, то Сметана – комический персонаж из французского. К кино загнивающего Запада Ветров приобщился на закрытых показах, что проводились в элитном дачном поселке. Простым советским людям такой кинематограф был противопоказан – рано им еще.

***

«Базой» оказалась трехкомнатная квартира на первом этаже многоквартирного дома. В большой комнате стоял стол, за которым расположились сотрудники Загорского. Борис Сорокин – недавний выпускник физмата, безупречный логик, совсем молодой человек, стесняющийся своей близорукости, он старался как можно реже надевать очки, поэтому постоянно щурился. Не уступала ему в способностях Вилена – миловидная шатенка со стрижкой каре, красивая девушка с нежной кожей, только крупные крепкие руки со ссадинами на казанках портили образ. Близнецы братья Гавриловы, Исай и Серега, похожие КАК две капли, похожие НА две капли – широкие лбы их, сужаясь, переходили во впалые щеки, и острые подбородки. Мать близнецов – еврейка, отец – фрезеровщик.

Загорский подошел к карте, закрепленной на стене, Сметана занял место за столом, Ветров присел возле Вилены и сказал:

– Чайком не угостите, хозяюшка?

Девушка промолчала.

– Итак, товарищи, – заговорил Загорский. – Внимайте. О службе нашей написано не на скрижалях каменных, а в разуме и сердце. А посему безусловная централизация и строжайшая дисциплина, как главное условие. Нам предстоит найти… Николай Прокопьевич!

Сметана выложил на стол документы и несколько фотокарточек Бардина, которые раскидал присутствующим как игральные карты.

– Потеряшка? – спросил Борис Сорокин.

– Заяц, – ответил Загорский. – Серый дезик.

– Крепим? – уточнили в один голос братья Гавриловы.

– Нет. Наша задача его обнаружить и передать, – Загорский посмотрел на Ветрова. – Коллегам. Майору Ветрову.

Ветров кивнул. Он предпочитал помалкивать, тут свой розыскной жаргон: «потеряшка», «дезик».

– Ырысту Танышевич Бардин. Покинул расположение части. Все есть в материалах дела, ознакомится всем, – Ростислав ногтем очертил овал на карте. – Такой где-то радиус пока. Ориентировки коллеги дали. Результата не принесло. По имеющейся информации наш бегунок направляется…

– На запад!– вклинился Сметана.

– Вот и нет, Николай Прокопьевич! Направляется он на восток. Мальчик домой захотел.

– Во дурак! Его же там, – Сметана жестами изобразил какую-то изощренную пытку-казнь. Потом покосился на Ветрова, осекся. – То есть, я говорю, так оно и проще, что на восток.

Загорский отошел от стены, сел во главе стола.

– Задача осложняется тем, что цель поиска Бардина конфиденциальна, – он обвел взглядом сотрудников. Ветров отметил, что они понимают друг друга без слов.

– Легенда, допустим, кража в штабе, Бардин – свидетель, – предложил Исай Гаврилов

– Или как с розыском Иваневского, – сказала Вилена.

– Иваневский – перебежчик, – обращаясь к Ветрову, громко прошептал Сергей. – Это Вилюнька ненавязчиво напоминает, как она извлекла предателя из американской зоны оккупации.

– А ты не завидуй, – сказал Сметана.

– Я восхищаюсь.

– Например, как с делом Титова, – дала Вилена еще одно предложение. – Представить к награде, искать под видом корреспондентов. Он же наверняка думает, что кучу подвигов совершил.

– Он и в самом деле совершил, – произнес Борис, он все это время листал дело Бардина.

– А твои идеи? – предложил Загорский.

– Нет, мне нравится идея Вилены… Александровны. Журналист – хорошо. Но я бы занялся личными связями. Родственными.

– Его родственные связи дома! – воскликнул Сметана. – А он до туда не доберется! Косоглазый! Он же сразу в глаза бросается!

Хрясь! Загорский вдарил кулаком по столу. Потом встал, подошел к карте. Повисла напряженная тишина. Слышно лишь, как Борис скребет карандашом в блокноте

– Так, – сказал Загорский, не оборачиваясь. – Вижу истинно русского человека! Не мои слова, а Ленина! Про великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский чиновник. А вы товарищ Сметана и есть чиновник, хоть и от «уголовки». И вы, я смотрю, скатываетесь к старорежимному образу мысли. И все эти годы, интернационализм даром?! Для советского человека, для коммуниста нет ни эллина, ни иудея. Ни славянина, ни азиата. Товарищ Сметана!

Николай Прокопьевич вскочил. Принялся застегивать застегнутую пуговицу на воротничке.

– Сделайте одолжение, оперуполномоченный Сметана, чтобы я этих расовых высказываний больше не слышал. Мы с кем воевали четыре года?! С расизмом! Для чего?

– Виноват, товарищ капитан, – промямлил Сметана. – Больше не повторится.

«Чтоб победивший дракона, не стал драконом, – подумал Ветров. – Эх, Феликс, Феликс». Ветров с негодованием смотрел на Сметану, бессловесно осуждая его за такие слова, хотя сам час назад называл азиата и косоглазым, и чуркабесом.

– Я имел в виду, что внешность, – лепетал Сметана. – Что азиатов мало.

– Хватает их тут, – сказал Серега Гаврилов

– Все равно мало! Дать директиву всех таких задерживать аккуратно, а потом сверить. И легенды не надо никакой! Сказать: «Задержите. Надо».

– Это мы по своей линии уже сделали, – заметил Ветров.

– Вариант перебежчика, думаю, тоже исключать нельзя, – сказала Вилена.

– Наши работают, – буркнул Ветров.

– Ваши наработают, – протянула Вилена. Она была зла на майора за «чайку, хозяюшка».

– Изучаем документы. Думаем, – подвел итог Загорский, вернувший деловитость после вспышки гнева. – Особое внимание на материалы оперустановки по месту службы. Итак группа свободного поиска, предварительно подбиваем: На вас, Гавриловы – транспорт, попутки, вокзалы, всё. На вас, Вилена, пресса. Вы, Борис, коль пожелали, отрабатывайте связи. Земляки, сослуживцы. Майор Ветров занимается по своей линии. Если ваши поручения сработают, то всем будет проще. А вы, товарищ Сметана, не хотите работать головой – работайте ногами. В своем прямолинейном, жандармском стиле. Район поиска при надобности расширяем на восток. Надеюсь, далеко от Берлина он нас не заведет. Всё! Врываемся!

3.

Кружевная тень от кроны одинокого дерева накрывала усохший холмик. Ырысту Бардин стянул с головы пилотку и встал на колени.

Небольшое поле было именно полем. Возможным сенокосом или пастбищем. Не тем, чем было еще в марте – не полем боя. Ырысту достал нож и взрезал бок бугорка. Вытер лезвие о рукав. Глина пахла гнилью.

Бардин вынул из кармана бумажный треугольник, из складок которого посыпались крошки махорки и хлеба. На самодельном конверте поверх имени адресата – сержант Константин Мизандали – штамп военной цензуры. Ырысту опустил письмо в бороздку на холмике и произнес:

– Я не читал.

Потом он долго стоял на коленях. Так неподвижно, что юркий птенец, не распознав в Ырысту человека, выпорхнул из свежей листвы, и начал клевать крошки с земли, поскребывая крылышком по голенищу.

Ырысту кашлянул, птичка испуганно взлетела на ветку. Солдат полез в вещмешок, достал узелок, в котором хранил ордена и медали. Выбрав случайно один кругляшок, оторвал колодку. Закопал медальон туда же, к письму.

– Так, однако, правильно будет, – сказал в пустоту.

В узелке среди советских наград хранилась немецкая – рыцарский крест, выглядел он солидно, веяло средневековьем, турнирами, битвами.

Тевтонцы, подумал Ырысту. Надо же, рыцари! Для кого целый Гейне книжки писал? Сказано: кретин, тот, кто собственное ничтожество прикрывает геройством предков. Или что там еще? Сии радикальные звери – безбожники, чуждые вере.

Ырысту бросил немецкий крест куда подальше. В немецкую траву. Там ему место. Полевая трава была незнакомой. Ерунда какая-то растет. Где мать-и-мачеха? Одуванчики где?

Одуванчиков тут нет. Но здешние стебли питаются в такой же земле, тянутся к этому же солнцу. Или дерево взять. Оно замерзнет зимой, окаменеет, стоит себе в гордой изоляции, скрипит, заходится в своем древесном патриотизме: я, дескать, уникальный в своем роде тополь. Тополь это не лес, не роща. Он потомок и преемник баобаба.

А потом оттает земля, побегут подземные соки, тополек корнями вопьется в водоносные слои… Оживут ветви, зазеленеют листочки. Все деревья корнями в одной земле. И тополь сообразит, что он и роща и бор. На худой конец, парк. И все деревья, товарищ очевидность, это и есть общий, всемирный лес.

А люди? И как бы все понятно, но тоже скажут: банальность! Слюни гуманистов. Ты им: все люди – братья. А они: а вот ни хрена, на свой-чужой рассчитайсь! А потом лежит уроженец Кавказа в германской земле.

Ырысту вытер шею пилоткой.

– Как ты и завещал, Котэ, не будем плакать, – шепнул он.

Надел пилотку, отдал честь. После достал папиросу и громко сказал:

– Подох грузин, да и хер с ним!

Промокшими шагами Ырысту двинул по полю в сторону проселочной дороги, думая о том, что друга Котэ хотя бы похоронили, а сколько тут еще осталось тел? Сколько их осталось лежать в окаянной земле неопознанных, неизвестных? Забытых… Забудут и нас, и это правильно. Война не что иное, как болезнь. Никто в здравом разуме не будет вспоминать про хворь. Потерял ты ухо на войне, да и ладно. Что теперь памятник уху ставить? Не будешь же ты с этим до конца жизни носиться! Или будешь? Повесишь это ухо на шест, а на табличке напишешь «Ура!» и пошел такой маршем по главной улице! С оркестром.

Метров семьсот оставалось Ырысту пройти до дороги, когда на ней появился грузовик. Бардин закричал, подпрыгнул, замахал руками. Машина остановилась, Бардин побежал, топча молодые побеги. Из кабины грузовика выпрыгнул шофер. Приложив ладонь к глазам козырьком, он взглянул на бегущего Ырысту, после чего принялся лениво пинать колеса. Зачем они это делают? Ырысту не знал. Он и марку грузовика не знал: то ли «ЗИС», то ли «Студебеккер». Род-вен-ник твой сту-де-бе-кер, в такт на бегу думал Бардин, дя-дю-шка твой сту-де-бе-кер. Сатирическая повесть у нас запрещена, а книга Гитлера в шкафу стоит у первого секретаря горкома, сам видел…

– Подбросишь? – тяжело дыша, спросил Ырысту шофера.

– До ку-удова? – зевнул тот.

– На восход. Как можно дальше.

Из кабины выглянул осоловевший офицер, который демонстративно взглянул на наручные часы.

– В кузов лезь, – сказал водитель. – Там уже есть один. Ранетый.

Ырысту запрыгнул в кузов, где полулежал красноармеец с перевязанной серыми бинтами головой. Ырысту устроился между двух деревянных ящиков и сказал:

– Давно не виделись, – грузовик в это время рванул вперед. – Я еще думаю: с чего бы мне про оторванные уши чепуха всякая мерещится.

– На то ты и колдун, товарищ колдун, – улыбнулся Жорка Моисеев.

***

Он, Жорка, сразу увидел. Идет такой по полю снайпер Бардин. Ну, в смысле бывший снайпер. Тут Жорка и заколотил в кабину, чтобы водила подождал. А уже собирался выпрыгивать, сидеть, дожидаться. И сколько дожидаться? А вдруг ты уже был. Да-да, по твою душу я здесь. Догнал, повезло, что не разминулись. Котэ? Ну да. Ты говорил, что навестишь. Было дело, помню, кровавое полюшко-поле.

А произошла одна муть в связи с чем, он, Жорка, как честный человек и преданный друг был вынужден броситься вдогонку за товарищем Бардиным, чтобы предупредить и предостеречь. Дело в следующем. В восемь часов десять минут – достопочтенный Жорка Моисеев в это время чинно завтракает кашкой – прибыли в расположение некие неласковые дяденьки. Синий околыш их блядских фуражек симпатий к дяденькам не добавлял. Они настойчиво интересовались нашим пребыванием в одном доме на одной штрассе, это до того, как была перестрелка, где будущий адмирал потерял слуховой орган. Допрашивали на предмет каких-то писем, снимков, других трофеев и очень удивлялись отсутствию на месте меткого стрелка Бардина. Очень он им нужен, и скорее всего не как стрелок, и не как рассказчик. В общем, Шубкин очередной раз огреб дюлей, за что нижайше благодарил. Мечников, будто тоже попал под раздачу. Короче, ты теперь, товарищ Бардин, дезертир. А это верный трибунал. Так чекисты и сказали. Но мало того, ты не просто дезертир, а еще и изменник, потому как какую-то военную тайну, сам того не ведая, из части уволок. Больно нужны они нормальным людям их секреты! И тут Жорка посовещался с нашим другом Кирилловым, и было принято решение – Жоркой принято, кем еще? – товарища Бардина догнать и предупредить. Ырысту собирался навестить могилу друга Котэ, там его и нужно перехватить. А то засветится где-то и привет! Так что пробираться на Родину надо, избегая комендатур и патрулей. Наши органы теперь для Ырысту опаснее, чем немцы. Но в послевоенной, победной суете можно затеряться и выбраться. В Союзе полстраны в разрухе, там не до тебя, а доберешься до родных краев – считай, выкрутился. Словом, поздравляю вас, товарищ, со званием дезертира и предателя. Что?! А как я мог не поехать? Надо предупредить. Ты документы предъявишь – схватят. Дезертиров-то не ловят особо – так, сообщат в соседнюю часть, да и все. И без этого дел по горло. А если государственная измена, то тут извини-подвинься. Оповестят, ориентировки разошлют. А я… Ну во-первых, у меня направление в госпиталь, сделал маленький крюк… ну не маленький, но ничего страшного. Во-вторых, не знаю, что, во-вторых. Считай, что хотел еще раз повидаться. Могут, конечно, привлечь за пособничество врагу народа, но… Три мушкетера, понимаешь? Любимая книга, главный воспитательный роман, там как? Дружба важнее присяги. Дружба и любовь ценятся выше, чем Франция и кардинал. А мешок золотых монет и хорошая пьянка перевесят долг верноподданного. Так что никто никому ничего не должен. Слово «должен» убивает самоуважение. Придумали сами себе обузу – долг, устав, субординация. А если войне конец, человек домой захотел, а его сразу в дезертиры и предатели. Не правильно это!

– Придется ползти по-пластунски, – сказал Ырысту. – Полями, лесами.

Дезертир и изменник. Предатель, типа власовцев. Надо же! Вспомнилось из позднего детства, как приехали они с Эркин-аха в город что-то покупать. Хомуты, однако, ну и так по мелочи. Ехали в телеге мимо главного здания, на крыше которого волнами рдело красное знамя. Близился Первомай, с лицевой стороны на горкоме висели огромные портреты вождей государства.

– Вон тот, – показал дядя Эркин на один из портретов. – Приезжал к нам на фронт. Мы атаковать собирались, а он устроил митинг. Точно не помню, но смысл в том, что уходите, ребята, с линии фронта, у вас есть оружие, надо бить своих буржуев внутри то есть. Грабь награбленное, в общем. Превращай войну в войну гражданскую. Так и не атаковали, австрийцы тогда прилично продвинулись.

Ырысту посмотрел на портрет и подумал: дурак какой-то. Хомуты тогда не купили, НЭП свернулся, все пропало.

Сейчас, в сорок пятом году Ырысту Бардин не хотел бы превращать войну международную в войну гражданскую. Винтовку с собой с фронта не взял, только добытый Вальтер. Интересно, какую такую военную тайну с собой прихватил? Вернуться и покаяться? Можно даже не возвращаться, в первую же комендатуру явиться. Сказать, что… Блять! Сказать-то нечего! Опять включить дурака, моя твоя не понимай. Напирать на то, что чуть ли не с первого дня на войне. Множество наград, многая польза привнесена. А так и так шлепнут. По законам военного времени. Какая несправедливость – видеть судьбу других людей, не представляя свою.

Жорка болтал под шум мотора, улыбался так, что отрывались бинты от головы. Хорошим он будет артистом, подумал Ырысту. Или режиссером. Творческий человек, вон как по-своему понял роман о трех мушкетерах: дружба важнее присяги. И не только этот роман, еще он пересказывал одну популярную повесть следующим образом. Жила-была в одной деревне одна бабка, это где-то сороковой год. Бабке надо было почистить бочку, соскрести коросту. Да не с бабки, с бочки! Короче, сливает она двести ведер воды, думает – завтра буду чистить. Наутро встает, глядь, а бочка опять полная. Ах, нечистая сила, крестится бабка. По соседству жил дедок, лет под сто, но крепенький. Ему внуки все лето наваживали дрова, он говорит: высыпайте сюда, возле бани, чтобы баню топить, далеко не ходить. А на утро просыпается – дрова за сараем сложены, довольно далеко от бани. И давай дед материться, да полена перетаскивать. Это шустрила команда Тимура. Подростки-вредители. А потому что, не просят – не помогай. Только навредишь. Так они чего учудили? Они нарисованными звездами пометили дома, где проживали семьи красноармейцев. Представляешь? А потом в поселок просочились финские диверсанты и вырезали всех к чертовой матери. Это в повесть не вошло, но было именно так. А потом этот трюк в Белоруссии применили. Там кто-то помечал дома, где жили родственники партизан, а потом приходили полицаи и…

Бардин просматривал эту повесть по диагонали, а секретарь горкома показал портрет в газете. «Детский писатель, – пояснил чиновник. – Про судьбу барабанщика написал, про Тимура».

Ырысту тогда, глядя на парня в папахе, почуял, что этот писатель глубоко несчастный человек, к тому же очень больной. И зеркальный лабиринт, явившийся на миг, давал понять, что потомкам портрета суждено сыграть свою роль в истории страны.

«Прочитал твои записи, товарищ Бардин, – сказал секретарь райкома. – Народный эпос. Долго составлял? Превосходно. Литературная обработка весьма достойно выполнена. Я думаю, есть все шансы на публикацию. И в разрезе партийной установки на формирование алтайской творческой интеллигенции ваш труд, несомненно, полезен и значим…».

Как это было давно!

А теперь Бардин трясется в кузове, напротив Жорка выгибает губы, таращит глаза, верит в руках бумажный кулечек.

– Сахар, – Жорка протянул Ырысту сверток. – Возьми.

Хрусткий пакетик в руке Ырысту, сахар – великая ценность. Если сейчас остановит патруль, проверка документов, может сдаться? Разом и все. Как со скалы прыгаешь в воду. Чуть задеваешь дно, и тут же вода кидает тебя на поверхность, где подхватит поток, и течение понесет беззащитное тело к порогу. И гребешь, гребешь. К берегу. А где тот берег и что на берегу?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.