Северное сияние
Валентина Горак

© Валентина Горак, 2022

ISBN 978-5-0056-3223-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛ.1 ДЕКАБРИСТКА

Когда она впервые увидела Север, он ей даже понравился. Нет, он её поразил. Она приехала в середине лета, вышла из поезда на маленьком вокзале, под названием станция Лена, и поняла, что её небольшой городок, в котором она родилась и выросла, вполне себе мегаполис, по сравнению с тем, что она увидела здесь.

«Ой, ладно, – сказала тогда она себе, – Это ненадолго, три года – небольшой срок, оттрубим». Если бы она знала, что «срок» неумолимые Хранители Севера будут добавлять по три года ещё девять раз. А потом всё-таки отпустят её, неблагодарную, на забывшую её Родину. Север словно из пращи ею выстрелит, и она перелетит две с половиной тысячи вёрст и приземлится на Родине предков, и ей покажется, что она никуда и не уезжала, но это всё будет потом.

А пока они с Петей стоят на берегу, и она с удивлением смотрит на неширокую речушку, скромно несущую свои воды между уютно расставленными сопками куда-то за поворот. Там, где они стояли, течение реки было видно, но чуть дальше вода словно застывала в стальную асфальтовую гладь. Потом река поворачивала, но казалось, что она и не поворачивает вовсе, а стоит, запертая сопкой, как тяжёлой объёмистой каменной, поросшей лесом, дверью.

– Это река? – спросила Лика Петра.

– Что значит, река? – не понял Пётр.

– Это Лена, великая Сибирская река? – не могла уняться Лика.

До Петра наконец стал доходить смысл вопроса: Он-то, Пётр отходил по Лене уже две навигации, эта была третья. Он знал, какая она, Лена.

– Ну, ты даёшь! – сказал он. – Да ты знаешь, какая Лена в низовьях? Ну, ничего-ничего, посмотришь, скоро уже.

Танкер, а это нефтеналивное судно грузоподъёмностью тысяча пятьсот тонн, со сложной системой налива и хранения нефтепродуктов, на котором работал с начала навигации Пётр, находился у причала нефтебазы, в ожидании погрузки. Чтобы на него попасть, требовалось с дебаркадера погрузиться на рейдовый катер, подойти на нём к борту судна и, уже с него, по дрожащему хлипкому трапику, (или это ноги у Лики дрожали), перейти на танкер.

Лику приятно поразило, что помогать переходить, кроме Петра, непривычной пока ещё к таким подвигам Лике, помогали ещё двое молодых парней задорного вида, которые с трудно скрываемым любопытством на неё глазели.

– Рулевые, Серёга и Мишка, – шепнул ей Петр.

В этот же день она услышала случайно, как Серёга с Мишкой хихикали между собой, что новенькая, жена «второго», супер, но старовата. Лика даже расстроилась: конечно, она не первой молодости, далеко не шестнадцать и не восемнадцать даже, а двадцать три всё-таки, но всё равно обидно.

Впрочем, очень скоро Лика забыла и про обиду и все остальные мелкие проблемки под рухнувшими на неё заботами. Дело в том, что Лика приехала далеко не с начала навигации, а значительно позже. Прибаливала мать, и Лика, пока не удостоверилась, что с нею будет всё в порядке, даже мысли не допускала об отъезде, хотя ехать с Петей по распределению надо было, тут других вариантов не существовало, к тому же изменились обстоятельства на судне.

На корабль срочно потребовался новый повар, или повариха, как здесь говорили. У прежней, пожилой женщины, бабы Кати, как её называли в команде, стали случаться сердечные приступы. К тому же запах от нефтепродуктов действовал на больную женщину не самым лучшим образом, до этого она работала исключительно на сухогрузах, и, по пришествию судна в порт приписки, её отправили в больницу. Вот и пришлось срочно вызывать жену второго, вместо бабы Кати, в качестве повара, пусть поработает, а заодно и Север посмотрит.

Когда Петя ей, филологу, выпускнице НГУ, рассказал о том, какое начало карьеры её ожидает на Севере, Лика ничего против не имела: посмотреть реку ей и самой хотелось, пусть даже и такой ценой. Да и к готовке дома она относилась положительно, многое умела, к тому же была уверена, что ей предложат поучиться неделю-другую на каких-нибудь поварских курсах.

Однако в кадрах предприятия заморачиваться не стали, а взяли бланк, черкнули несколько строчек, поставили печать, благо, всё под рукой, и вот уже повар 2-й категории приступил к своим обязанностям, на самых что ни на есть законных основаниях.

Стало тяжело, чёрно-бело и скучно. Огромные кастрюли, поварёшки, сковороды, девять человек экипажа, мойка посуды. Лика с тоской вспоминала свои домашние миниатюрные кастрюлечки, себе и Пете, и ту радость, с которой она фантазировала над ними. К тому же она стала замечать, что к её чёрно-белому настроению прибавляется какая-то общая натянутость и в человеческом коллективе, в экипаже, как здесь говорят.

Она ещё не скоро поймёт, что здесь, на Севере, это норма. Суровый климат, бесцветная природа гармонирует лишь со сдержанными, чаще всего, суровыми, а зачастую и жёсткими тонами человеческих настроений, душ, сердец. Она искала причины вовне, а они были внутри. Внутри этого огромного ареала, под названием Север. Сдержанная печаль словно разлита повсюду, и человеческие души тонули в этом вязком мороке неосуществлённых желаний, недостигнутых целей, нерадостных застолий и недолюбленных любовий.

К этому она так и не привыкла… двадцати восьми лет оказалось мало.

С кастрюлями и поварёшками же свыклась довольно быстро, и вот уже кухня-камбуз засверкала, в кают-компании появились весёленькие занавесочки, а с ними и улыбочки на лицах членов экипажа.

Всё-таки это были именно улыбочки. К ней, молодой, хоть и замужней, но не обременённой ещё детьми, утончённой, зеленоглазой блондинке, натуральной, между прочим, приглядывались, и поначалу оценивали далеко не как товарища по работе и члена экипажа. Её даже испытывали, но отстали довольно скоро, резко и насовсем. Посодействовали этому её цельная натура, да и Петин авторитет, которым он однозначно пользовался в экипаже с самого начала навигации, сыграли в этом вопросе основополагающую роль. К тому же за Ликой очень скоро заметили, что она не совсем… от мира сего, что только добавило платонического благоговения к ней. На простом Севере ценят непростых людей.

Надо сказать, что и Лика постепенно сроднилась с окружающей её неродной средой. Она вошла в этот чуждый для неё мир, как в холодную воду, и постепенно, ёжась от холода, ахая и вскрикивая, стала в него погружаться. А погрузившись, вдруг ощутила некий восторг, восторг преодоления себя, своих страхов, комплексов, опасений. Она и не заметила, как превратилась из женщины в русалку, забила хвостом, заскользила по поверхности этой новой реки впечатлений, а порой, не в силах преодолеть любопытство, заныривала и на глубину. Она уже чувствовала себя, как рыба в воде, резвилась, играла, созерцала и откладывала в душе все те впечатления, которые пронесёт с собой потом через всю жизнь.

Гл.2 МУРКА

Мурка появилась на судне в день отплытия.

Уже с утра Лика заподозрила что-то неладное. И прежде всего задорная парочка, Серёга и Мишка, стала вести себя как-то неадекватно: непонятное шушуканье по углам, взрывы нервического хохота, в глазах нездоровый блеск и румянец на щеках. В общем, гормональный всплеск налицо.

– Петя, что с рулевыми? – улучив удобный момент, поинтересовалась Лика.

– Матроску прислали, – прояснил ситуацию бывалый Петр.

– Что-о-о?

– Матроска моет жилые помещения корабля. До сих пор мыли рулевые. Типа совмещёнки. Но с пацанов какой порядок. Вот капитан и психанул, решил, пусть и не сначала навигации, но всё-таки, чтобы матроска была. Теперь она будет мыть, в общем, отвечать за чистоту в жилых помещениях.

– Почему «матроска», а не матрос?

– А почему ты «повариха», а не повар? – Пётр ни с того, ни с сего подошёл к ней (они были на камбузе), притянул за плечи и сладко поцеловал в губы, а потом загадочно добавил: – Будете дружить, если получится… вы же две «бабы» на корабле.

Лика была шокирована: они же договорились с Петей, что вне каюты никаких проявлений нежных чувств, чтобы не травмировать души и не рвать сердечные мышцы «беспарных» членов экипажа. Но, махнув на Петю полотенцем, спросила всё-таки:

– Петя, а при чём здесь «Мурка»?

– Да её настоящее имя Мария, Маня Крайцман одним словом. Отсюда кликуха Маруся Климова, то есть Мурка, в конечном итоге.

– Не многовато для одной? – ещё раз пожала плечами Лика, сама вдруг напряглась и стала ждать прихода второй «бабы» на корабль.

С появлением Мурки на судне все словно бы с ума по сходили. Даже Пётр лип к Лике больше обычного и не только в каюте. Вокруг же Мани, темноволосой, с путаной копной вьющихся ниже плеч волос, с оливкового цвета, печальными глазами-глазищами, водил хороводы весь рядовой состав.

Серёга с Мишкой, так те из кожи лезли, лишь бы обратить внимание матроски на себя. Не отставал и Эдик Травкин, практикант-электромеханик с Ростовского речного училища, не понятно с какого перепугу, заброшенного на Лену проходить практику на судах именно этой речной системы.

В те годы на Лену откуда только не присылали. Делалось это не без задней мысли: вдруг, приехав на одну навигацию, останутся надолго, или даже навсегда. Север надо было заселять и осваивать.

Так порой и происходило, но не в случае с Эдиком. Тот трещал о Черном море без умолку, уверял, что он тут случайно, что он и речником становиться не собирается, а только моряком, относился ко всему, что видел в Сибири презрительно-высокомерно, скучал и считал дни до возвращения домой в Ростов. Его сразу же прозвали Черноморик. На Маньку-Мурку он тоже запал, был уверен, что и она выберет именно его, чернобрового, чубатого казачка, и советовал Серёге с Мишкой не париться: Мурка будет его, а чья же ещё?

Лика наблюдала всю эту вакханалию как бы со стороны. Она чувствовала себя, в окружении этих наивных малолеток, взрослой, умудрённой жизнью женщиной. Вместе с ней позицию наблюдателей заняли и остальные члены экипажа.

Например, Сашка, третий рулевой: старый, лет двадцати шести, страшный – по левой щеке глубокий рубец от ножевого удара – когда улыбался, прямая белая полоса принимала зигзагообразный вид и становилась похожей на молнию, опытный, заматерелый. У него шансов не было, и он не суетился. Его интересы, простые и давно знакомые, ждали его в портах.

Капитан корабля, Владимир Иванович Козырев, добродушный, видевший в жизни почти всё, только похмыкивал себе. Его поезд давно пришёл на станцию семья, спокойствие и умеренность, но по созерцать на молодые страсти он себе ещё не отказывал.

Ровно дышал и механик, Дмитрий Николаевич Бузука. Впрочем, последний, известный на всё Ленское пароходство бабник, был как бы и не прочь, была бы Маня «почище». Для него, вальяжного, лощёного, всегда в отутюженной форме, даром, что механик, сходящего под фанфары на берег в любом Ленском порту, было как-то мелковато выказывать симпатии соплячке, с жутким маникюром и лубочным макияжем. Нет, он любил девок покруче, к тому же предпочитал блондинок. Но… честно, если бы рыбка сама поплыла в его сторону, он бы призадумался. Но рыбка поплыла совсем в другом направлении, она поплыла против течения. Но об этом чуть позже.

Гл.3 ЭКИПАЖ

Закончили погрузку и судно, прошедшее текущий ремонт и рокировку

экипажа, вышло в рейс. Пункт назначения груза – северный городок Мама, что на притоке Лены, Витиме.

– Мама? Что это за «мама» такая? – рассмеялась от неожиданности Лика, когда Пётр сообщил ей об этом.

– Не «мама», а название реки и, между прочим посёлка. «Мома» вообще-то, типа лесная река, по-местному, ну, в общем, по-ихнему. Ну, а русские на Маму переделали. – дал пространные разъяснения Пётр. И «весёлые» приключения на великой реке Лена для Лики начались.

Капитан корабля, Владимир Иванович Козырев дело своё знал, благодаря чему экипаж, с самого начала навигации, твёрдо знал своё место и свои обязанности на судне, тем более, что расписание вахт висело в рубке, а расписание завтраков, обедов и ужинов – в кают-компании.

Иваныч, как величали капитана члены экипажа, быстро понял, что с людьми в этом году ему повезло. Двое рулевых, Серёга Маркин и Мишка Резник, последний – сын его однокашника Геннадия Павловича Резника, были прошлогодние. Генка Резник сам ходил капитаном, но принципиально не брал сына с собой, чтобы тот не вырос «папенькиным» сыночком. Но совсем отпустить кровиночку в свободное плавание ещё не решался. Вот и поручил его другу.

Четвёртую навигацию ходил с Иванычем и старпом Коля Корольков. Что же касается механика, Дмитрия Николаевича Бузука, однокурсника по Якутскому речному училищу и другу юности, встретились они в прошлом году, под осень, и сразу поняли, что работать должны вместе.

Виной тому были поначалу чисто меркантильные интересы Иваныча. Любил человек Ленскую элитную рыбку, типа нельмочки, да осетриночки, да и сахатинку уважал, сам был не промах, а теперь вот и Бузука.

Он то мужик крученый, круче закручен только свинячий хвост – как злословили про него недоброжелатели и завистники. Без мяса, рыбы, оленьих шкур и модных в то время рогов, коими были украшены стены почти всех северных домов, не возвращался. Заиметь себе такого механика, было, как в лотерею выиграть.

Но вопрос встал ребром: Иваныч дорожил возобновившейся дружбой со старым приятелем, но и с Колей расставаться не собирался. Хороший старпом, безотказный трудяга. При нём можно почти не париться по поводу дисциплины и порядка на судне. Решили раздербанить должность третьего, а второго прислали по распределению с Новосибирска. И это был, конечно, Пётр Вербин.

Им и, когда приехала его жена, то есть новый, вместо бабы Кати, повар, Ликой Вадимовной Вербиной, Владимир Иванович был доволен. Пётр понравился сразу, а вот Лика, после бабы Кати-то, поначалу обескуражила. Окинув взором тоненькую, светленькую и такую любименькую своим мужем девчоночку, Иваныч решил было, что разносолов в остаток навигации им не видать, но хоть на красоту налюбуются, сколько старых жировых запасов организма хватит, но всё скоро утряслось. Лика быстро порушила сложившиеся стереотипы, что красивая не может быть умной и уж, тем более, работящей. Оказалось, ещё как может. Понятно, что с таким костяком, кораблю ничего не грозило, навигация обещала закончиться, как и началась, вполне себе благополучно.

Гл.4 СЦИЛЛА И ХАРИБДА

И правда, жизнь на корабле, после незначительных, но всё же изменений в составе экипажа, никто же по началу не придал значения, что вместо одной «бабы Кати» появились две молодые и красивые «бабы», снова входила в обычную колею.

Новенькие определялись с интересами и пристрастиями. Лика, например, полюбила ходить в рубку, когда Петя на вахте. Она становилась у него за спиной и смотрела, как он управляет судном, ну то есть, рулит. Петя рулил сам, потому что любил это дело, а Сашке, который был поставлен с ним в одну вахту было пофиг: сам так сам. А когда приходила Лика, понимающе удалялся, да и не мог смотреть на все эти «муси-пуси» вновь воссоединённой влюблённой парочки.

Впрочем, «рулить», для рулевого большого нефтеналивного судна, слово не совсем подходящее. Потому что «руля», как такового, не было, как не было и «штурвала», что поначалу Лику даже разочаровало. А было рулевое устройство, которое состояло из ничем не примечательной «рогульки», которую надо было отклонять то вправо (право руля), то влево (лево руля). Гидравлическая система тонко слышала команды и легко отзывалась на них. Рубка была в корме и всё, почти стометровое, тело корабля вытягиваясь впереди длинной толстой сигарой, чутко реагировало на малейшую манипуляцию с рулём.

Пете не просто было управлять этой огромной махиной и, одновременно, целовать и миловать любимую, но драйв, который он испытывал при этом, того стоил. Лика же была уверена, что рулить совсем не трудно, а значит целоваться при этом можно.

И сегодня молодые люди увлечённо занимались любимым занятием: Лика стояла позади Петра и щекотала губами ему за ушком, периодически взглядывая при этом из панорамных окон рубки на реку.

Огромная серебристая сигара корабля, казалось, неподвижно лежала на чуть ребристой поверхности реки, а вот берега, как раз, тихо покачиваясь, словно одобрительно кивая влюблённым, проплывали мимо.

Причём, вид берегов становился всё более монументально-экзотическим. Если вчера это были просто сопки, небольшие, покатые, покрытые густой растительностью, то сегодня, по мере продвижения вперёд, сопки медленно трансформировались в скалы, которые словно бы специально были расставлены вдоль русла реки древним фантазёром-великаном, чтобы не дать реке разлиться по поверхности земли. Водный поток был, как бы втиснут в узкий жёлоб, создав сумасшедшую глубину и скорость течения.

С какого-то момента берега-скалы стали заметно убыстрять ход и одновременно надвигаться с двух сторон на корабль. Лика вдруг забыла про приятное занятие, которому они с Петей предавались, и ей, филологу, по только что полученному образованию, неким озарением пришло, что это очень, очень похоже на… двух античных дам, Сциллу и Харибду! Они так же надвигались на парусные суда и сжимали их в своих объятиях! Лике стало любопытно и тревожно. В рубке появился капитан:

– Справляешься? Где Александр? – спросил он у Петра.

– В машинку отправил, – соврал второй помощник.

Но Сашка появился тотчас:

– В машинном отделении всё нормально, – глазом не моргнув, доложил он вахтенному начальнику.

Лика разговор мужчин не слышала. Она смотрела на реку. Сцилла и Харибда начинали казаться детской сказочкой по сравнению с тем, что она наблюдала воочию. Если эти две античные дамы были скалами, вольно плававшими в далёком южном море, то Ленские Сцилла и Харибда больше напоминали две отвесные каменные стены, которые сначала не спеша выросли в высоту, а потом, угрожающе покачиваясь и всё убыстряясь, пошли на сближение друг с другом. Они, словно две гигантские, каменные ладони задумали прихлопнуть корабль, как нахальную муху, залетевшую в их владения.

Лика завороженно смотрела на это сближение и думала: «Нет же, не может быть, кто она такая, чтобы именно её взять и раздавить в этих стенах-скалах. А потом в газетах напишут, что в Восточной Сибири, на реке Лене произошёл такой вот необъяснимый феномен»?

Но додумать Лика не успела, потому что в следующий миг произошло что-то совсем уж необъяснимое. Сначала Лике показалось, что река… остановилась! Она упёрлась в третью стену, которая выплыла откуда-то из неясного будущего, покачалась немного и… прочно и неумолимо заняла своё место как раз поперёк течения реки.

Остановилось всё: вода, скалы-стены, расставленные буквой «П» на пути корабля, но понесло корабль! И понесло на эту, неизвестно откуда взявшуюся третью стену-скалу. Это было уж слишком, нервы сдали, и Лика сдавленно вскрикнула, испуганно зажав рот рукой.

Столкновение казалось неизбежным. Всё-таки её выбрали. И сейчас она улетит туда, в далёкое, древнее прошлое мира, о котором она запоем читала в последнее время, в… ту самую Гиперборею, легенды о которой ей безумно нравились, как одна из версий прошлого мира! Мыслям не хватало времени сложиться в цельную картинку, и Лика просто зажмурилась и стала ждать. Она была готова. А что, раз она выбрана, значит это должно произойти. Больно не будет и не надо бояться, это же не наказание, это – миссия!

– Лика, что с тобой? Лика, открой глаза! Да очнись ты?! Сашка, держи руль!

Пётр подскочил к Лике и стал трясти её за плечи. Лика открыла глаза: нет, переход не состоялся, она вполне себе там, где и была, в рубке корабля, и Петя рядом. Корабль опять стоял, а мимо него величественно проплывала та самая скала-стена, в которую они только что чуть-чуть не врезались. Скала просто посторонилась, вежливо и плавно развернулась, в самое что ни на есть последнее мгновение, и корабль, тоже вежливо наклонив голову-рубку, словно игриво кивнув ею скале, дал прощальный гудок.

Участок реки под названием «Щёки» был, конечно, сложным для прохождения грузовых судов, но вполне себе преодолимым, и для хорошего штурмана никакой особой опасности не представлял.

Однако капитан, перехвативший руль вперёд Сашки и теперь, когда всё было позади, раздражённо передавший его назад вахтенному начальнику, выразил последнему, то есть второму помощнику капитана Петру Вербину, на первый раз в устной форме, строгое порицание за то, что в рубке, во время движения судна, он позволил нахождение посторонних.

Лика, как только убедились, что она окончательно пришла в себя от испуга, и с ней всё в порядке, была сослана на камбуз, после чего капитан, наконец отвёл душу. Он разразился такой многоэтажной, цветистой тирадой в адрес второго помощника, что даже у Сашки заложило уши. Однако потом мужчины от души, и даже как-то незлобиво похохотали. Им нравилось, когда красивые женщины пугаются того, что является их, мужчин, повседневным, обыденным, пусть даже и немного опасным трудом.

Гл.5 НЕ ТАКАЯ

С самого первого дня прихода на судно второй помощник капитана,

Пётр Вербин сдружился со старпомом Николаем Корольковым. Впрочем, Николаем, да тем более по отчеству, Гавриловичем, его никто никогда не называл. Коля Корольков – это звучало как-то ладно и органично и всех устраивало. Тем более, что и сам Коля был ладным, русоволосым, крепким парнем и… не то чтобы весёлым, но доброжелательным, уравновешенным, в общем, позитивным.

То, что они сошлись, Пётр и Коля, имело свои объективные причины: оба были безнадёжно семейные, оба находились в состоянии влюблённости в своих жён, с которыми поначалу оба были в разлуке, Лика ведь подъехала позже. А у Коли ещё и ребёнок, родившийся шесть месяцев назад, сын Толичка, в котором он души не чаял. От него, маленького, любимого, родного, улыбчивого комочка, он с трудом ушёл в навигацию.

Наблюдая круговорот мужчин вокруг новенькой матроски, Пётр и Коля только посмеивались, да ставки делали, кого, наконец, выберет Мурка. Пари заключили по серьёзному, на ящик водки, а Лику попросили «разбить».

Лика была под таким впечатлением, что этим же вечером пристала к Пете с отчаянно мучившим её вопросом:

– Петя, а если Маня никого не выберет?

– Как это не выберет? – удивился Пётр.

– Ну не понравится ей никто. Вот с какой стати ей обязательно должен понравиться кто-то из этих троих, ну или ещё кто-то?

– Как это не понравится? – Пётр просто не понимал, что имеет в виду Лика, – Понравится, никуда она не денется! – и, сделав паузу, добавил для ясности: – Пойми, мышонок, баба на корабле не должна быть бесхозной. Она обязана сделать выбор и быть верной ему, как минимум, до конца навигации!

– А если…

– А если будет «если», то, считай, кораблю триндец, я имею в виду экипажу!

– Но ведь она же человек! Такой же, как все! – эту фразу Лика прокричала уже в спину выходящему из каюты Петру, ему пора было на вахту.

Когда Пётр возвратился в каюту, Лика, рассеянно переделав все дела на кухне, опять сидела на кровати в каюте с таким отрешённым выражением лица, что Пётр не на шутку испугался:

– Мышонок, что случилось?

– Петя, ну а если она всё-таки не…

В глазах Лики было столько отчаяния и боли, что Петра, как холодной водой, окатило жалостью. Его Мышонок целых пол дня страдал, как он мог допустить такое?! Полный раскаяния, он плюхнулся на кровать рядом со своей любимой жёнушкой и произнёс, как мог более проникновенно:

– Лика, ну ты посмотри на Маньку: да она сама без мужика пяти дней не протянет, а прошло уже семь, как она на корабле. Пойми, ты со своей колокольни страдаешь, а она… не та-ка-я… как ты!!!

Мурка-Манька действительно была «не такая». Это была яркая брюнетка, как

было уже сказано выше, с восточным разрезом глаз горячего оливкового цвета, от матери, с белой кожей и лёгкой, острой фигуркой, от отца. Но, как верно подметил Бузука, «запущенная» деваха, не тронутая ни на йоту ни социальным, ни эстетическим воспитанием.

Хотя… могла ли быть другой девочка, выросшая в северном, провинциальном, забытом богом и людьми городке с алкоголичкой матерью? К тому же, с самого начала всё окружение матери, а значит, косвенно, её окружение, пророчило ей повторение материной судьбы. Ей словно печать припечатали и подписались, что быть ей шлюхой и алкоголичкой.

И Маня, поначалу, как лунатик в лунную ночь, выходящий на карниз, стала балансировать именно на этом своём узеньком карнизе. К моменту прихода на корабль у неё за плечами уже было восемнадцать с половиной лет, два аборта и один выкидыш, о котором позаботилась она сама. И ничто не предвещало какого-то иного развития событий.

Но Маня уродилась вся в мать, а та не всегда была такой, какой она стала, благодаря пришедшему в её жизнь страшному сожителю, женскому алкоголизму. Лидку Крайцман ещё помнили совсем в другой ипостаси. Весёлая, хваткая, независимая, страстно желающая быть счастливой! Вот какой она была на заре туманной своей юности.

Эта ли независимость, это ли страстное желание быть счастливой и сослужило ей злую службу. Замуж Лидка выходила три раза и ни с одним избранником создать не только счастливую, но хотя бы сносную семейную жизнь не смогла. Мужики всё были не те: хлипкие, не достойные её яркой красоты, какие-то и не мужики вовсе, не было с ними счастья, хоть тресни! Но Лидка верила в счастье до тех пор, пока счастье это не подвернулось, наконец, ей под руку. Она влюбилась так, что небо скукожилось в овчинку, а счастье… оказалось прочно женатым. Мир рухнул, а Лидка надломилась, как былиночка на ветру.

Дочь она любила, но ничегошеньки дать ей не могла, кроме кромешной нищеты, муторного похмельного запаха в неустроенном их сиротском домишке, поутухшего, но всё ещё не погасшего окончательно желания быть счастливой, склочности и драчливости, да… ненависти и зависти к другим, уже счастливым, которым тупо повезло, а они этого счастья вовсе не достойны.

А ещё она дала дочери сумасшедшую какую-то притягательную женскую силу. Не было такого мужика, который в её присутствии мог бы оставаться в спокойном, уравновешенном состоянии. И не важно, что это всего лишь молоденькая соплячка, не слишком хорошо одетая, наштукатуренная, как стена в подъезде, с декольте до пупа, но… каким декольте! Грубоватая, несносная, опасная, но чертовски желанная. Это была самка в самом ярком своём воплощении. И Мурка понимала это и уже умела этим пользоваться.

Она тоже мстила, но кому и за что? Правда просветление иногда находило, и она хотела быть просто счастливой, а не назло кому-то. Но это не долго гостило в её мятежной душе, и она снова искала своё счастье не ради, а вопреки.

Гл.6 СИРЕНЕВАЯ СКАЗКА

Поднимались по Витиму к Маме. Для Лики Витим навсегда останется сиреневой сказкой. У этой реки не зря было мужское имя. Неширокий, но со скалистыми берегами, стремительный, с настолько мощным течением, что суда вверх по течению идут почти что шагом. Зато обратно их движение по реке напоминает полёт. За две вахты река выталкивает любое судно из себя, как пробку из бутылки, так не любит чужаков. Сиреневый красавец, одним словом, к тому же капризный.

Почему же всё-таки сиреневый? А вот закрался этот цвет в подсознание: яркий, насыщенный, счастливый! А составляли его и зелень берегов, от глубоко тёмно-зелёного оттенка, до легко, ярко, светло-салатового, и утренний восход, нежно-нежно розовый, и небо в полдень, прозрачно-лазоревое. Как-будто ребёнок взял акварельные краски с богатой палитрой и, не задумываясь о бренности земного существования, ничего о нём ещё не ведая, обмакивает беззаботно кисточку то в ярко-красный, то в радостно-зелёный, то в беззаботно-розовый, то в солнечно-жёлтый… А, в результате, возникает ощущение счастливого сиреневого, цвета романтики, желания объять весь мир, жить и любить!

Север! Ну почему ты такой разный? И видишься то прекрасным исполином, то несчастным, промёрзшим, голым и босым сиротой? И не в такие ли минуты светло-печальных раздумий о судьбе этого огромного ареала, под названием Север, вызревало в душе Лики решение остаться здесь навсегда, внести, так сказать, посильную лепту…

«Господи! Лика! О чём ты? Какая лепта? – скажешь ты себе через двадцать восемь лет. – Разве от тебя зависит хоть что-то в этом мире? Разве пришло твоё время? Или время этого исполина, под названием Север, заснувшего на миллионы лет среди льда и белых-белых, как всё неизведанное, снегов? Разве пришло время таяния ледников?!!»

Как бы то ни было, но этот рейс на Витим, Лика всегда вспоминает, как нечто особенное, по сравнению с тем, что стало происходить потом. На судне царило полное спокойствие, порядок, даже какая-то речная идиллия. Экипаж казался настолько идеально подобранным, дружески настроенным, что Владимир Иванович нет-нет, да сплёвывал через левое плечо и даже крестился украдкой, хоть ни во что толком не верил, когда слышал то добрый смех, то незлобливое подначивание, то дружеские приколы, заканчивающиеся, как правило, сдержанно-радостным ржаньем. Двух молодых и красивых женщин, так неожиданно и так кстати появившихся на судне, все яростно любили, правда, разною любовью. Перед одной благоговели, для другой готовы были на всё, лишь бы… да хоть бровью повела.

И этот ослепительно-сиреневый красавец Витим и эти мужчины, так красиво и достойно делающие свою не простую, мужскую работу, бесконечно восхищали Лику. Ей уже не казалась трудной её собственная работа на кухне, и она уже не жалела, что согласилась с предложением Пети поработать поваром. Ведь она должна увидеть Лену всю, целиком, теперь уже точно должна! Да если всего лишь один её приток так хорош, то что же вся она?

Быстро скатились по Витиму назад в Лену. После сумасшедшего полёта вниз по течению мстительного Витима, как в стоячую воду плюхнулись в Лену. Однако очухались, отдышались и бодро потянулись, теперь уже, вверх по течению, в Осетрово, под погрузку. Ещё до прихода на нефтебазу, по рации сообщили, что арктическая навигация открыта и назначение их следующего груза – порт Тикси!

Иваныч с Бузукой потирали руки, были довольны и остальные члены экипажа. Ещё бы, арктический рейс, это для речника всё: и выполнение плана, и премии считай в кармане, а с ними почёт и уважение, с грамотами и наградами в конце навигации, да и другие респекты, не такие официальные, о которых, впрочем, чуть позже.

Гл.7 КЕЙТ УИНСЛЕТ

Корабль уже четвёртые сутки шёл по голубой артерии реки. И с каждым днём Лика всё отчётливее понимала, что имел в виду Петр, когда произнёс ту многообещающую фразу:

– Да ты знаешь, какая Лена в низовьях? Ну, ничего-ничего, посмотришь, скоро уже.

И она смотрела. Смотрела каждую свободную для неё минуту. Их было у повара грузового судна не очень много, и Лика использовала любую возможность, чтобы убежать на нос корабля, на бак, как здесь говорили. В рубку, после того случая, ей ходить было как-то неудобно, хотя Петя её уже снова звал.

Но она сделала открытие, и этим открытием было прийти рано утречком, до восхода, или, наоборот, вечерком, перед самым закатом солнца на нос корабля. И здесь, стоя у борта корабля, обдуваемая ветром, она наслаждалась чистотой и сладостью великолепного, настоящего, речного воздуха, пахнущего свежестью, немного рыбой, здоровьем и вечностью.

А ещё здесь было тихо, потому что машинное отделение в корме, и шум работающих двигателей совершенно не слышен на баке. И эта потрясающая тишина так гармонировала с открывающейся природой, которая надвигалась, наплывала на Лику из зелёно-голубой бесконечности реки, тайги, неба, облаков, одним словом, из мироздания, которое охватывало, заключало в объятия и уносило в неведомые параллельные миры. Лика становилась в самой оконечности носа, где два борта сходились, образовывая угол, поднимала руки над головой и, наполняясь счастьем единения с природой, отдавала себя этой тишине, и бесконечности.

Ещё не было Титаника с Ди-Каприо и Кейт Уинслет, не было кадров, потрясших мир своей страстной монументальностью, но уже была никому неизвестная девчонка на носу грузового корабля, идущего по великой северной реке. Ей ещё некому было подражать, но она так же вытягивалась стрункой над поверхностью реки, как главная героиня того будущего великого фильма, над поверхностью океана.

Река зачаровывала, она тянула к себе, она втягивала в себя. Лика наклонялась над бортом и подолгу всматривалась в поверхность воды, покрытую рябью. Зеркальная поверхность не впускала в себя, она отталкивала неверующих и боязливых. Она словно бы говорила: хочешь знать, что внутри меня? А что тебе мешает? Надо лишь пройти тонкую-тонкую грань. Это так легко, так просто, и ты узнаешь всё-всё, что хочешь знать обо мне. Более того, ты войдёшь в мой мир, ты станешь частью его. Возможно, ты станешь русалкой и, тогда будешь вечно резвиться и плескаться в моих водах, любимая и оберегаемая мною, великой рекой. Но для этого надо уверовать, а ещё перестать бояться.

Так уговаривала река, но Лика не была готова поверить ей. Ну, уж нет, здесь у неё Петя, а что даст ей река?

– Нет-нет, я пойду лучше. – говорила она реке, поворачивалась и шла по протопчине, придерживаясь за леера, обратно в надстройку корабля. Она шла, легкая, наполненная свежим речным ветром, небом, тайгой и своими фантазиями.

– Вон, твоя возвращается, надышалась речным воздухом. – говорил Владимир Иванович Петру, и добрая отеческая улыбка появлялась в уголках его глаз. И вдруг добавлял: – Ты, Пётр, поглядывай за ней. Глупо, конечно, но мне иной раз кажется, что ей летать хочется. Восторженная она у тебя, не улетела бы.

– Да ну, Владимир Иванович, нормальная она. – возражал каждый раз гордый Пётр, но на всякий случай спускался из рубки в камбуз, удостовериться, добежал ли его Мышонок до места назначения, не растворился ли по дороге в своих бурных фантазиях.

Гл.8 ДРУЖБА

Лика и Мурка, как и предсказывал Пётр, всё-таки подружились. Такое

могло произойти только здесь, на судне. Больше нигде эти две планеты, летящие по параллельным орбитам, встретиться бы не могли. Одна любимица солнца, сама не обделённая ни теплом, ни светом. Другая – и не планета вовсе, так, беспризорная комета, летящая в пространстве вселенной. Она тянется к живительным солнечным лучам, она хочет быть обогретой и обласканной, но дорогу к свету не знает, летит наугад, её движение хаотично: найдёт-не найдёт, повезёт-не повезёт.

Где в обычной жизни могли пересечься Лика и Мурка? В очереди в магазине? Ну да, если бы жили в одном городе. У дверей кабинета врача? Опять же, если бы. К тому же обе были ещё настолько здоровы, что, где больницы толком не знали, не то что отдельные кабинеты.

Зато такие вот замкнутые пространства, как корабль, были вполне удобны для встречи двух совершенно разных людей. И не только для встречи, но и для общения, а может быть, тьфу-тьфу-тьфу, и дружбы. Нет, до дружбы у них, конечно, не дойдёт, а вот запомнит Лика Маню надолго. Да и Мурка Лику забудет, пожалуй, не скоро.

Для восемнадцатилетней Мурки двадцатитрёхлетняя, только что закончившая Новосибирский государственный университет, замужняя Лика уже по определению была взрослой женщиной, которую, в силу именно этих обстоятельств, нельзя было не уважать. Для Мурки авторитетов не существовало, но Лику она зауважала, и уважение это, как ни странно, очень скоро переросло даже… нет, не в дружбу, но в искреннюю и глубокую симпатию.

Конечно, они откровенничали и, однажды сойдясь, за рекордно короткие сроки, вывалили друг на друга почти все свои секреты. И были потрясены ими! Причём, каждая секретами другой.

Мурке было, ох, как много чего непонятно и неприемлемо в Лике. Например, тот факт, что у Лики, за всю её длинную жизнь, был только один мужчина. Она просто отказывалась верить в такую чепуху. Но отказывалась, так сказать, внешним сознанием. Внутреннее, уже на третий день знакомства, не сомневалось: Лика – не врёт!

Лике было ещё труднее осознать, что Маня, эта совсем ещё юная девочка, имела именно то количество мужчин, которое она заявляла. Но больше её поражало, что Маня при этом позиционировала себя как очень разборчивую в мужчинах честную особу.

Внешнее сознание Лики так же отказывалось воспринимать и два Маниных аборта с третьим там чего-то ещё. И когда Мурка в очередной сеанс откровенности расписывала Лике про этот третий, так называемый выкидыш, который произошёл прямо у неё дома. И что она его сама вызвала, при этом она делала что-то такое ужасное, что Лика даже не запомнила, что. И как потом чуть не умерла, потому что долго не приезжала скорая. Про грубость этих сучек медсестёр и презрительно-высокомерное отношение врачих этой долбаной больницы. Лика слушала, и ей казалось, что она попала в параллельный мир, и что на самом деле ничего такого не может быть, потому что не может быть никогда. Но так считало только её внешнее сознание, внутреннее прекрасно понимало, что всё, о чём повествует Маня – сущая правда!

Если бы они были не на судне, разве, после таких откровений, они бы продолжали общаться? Конечно же, нет! Но они были «две бабы на корабле», как сказал Пётр, и им уже некуда было деваться от своих откровений. И они снова и снова искали встречи друг с другом, чтобы ещё более полно, уже не утаивая ничего, досуха, до донышка, так сказать, выворачивать и выворачивать друг другу души наизнанку.

Работал эффект купе поезда, когда пассажир за два-три дня умудряется выдать всю свою подноготную абсолютно незнакомому человеку, другому пассажиру, чтобы, сойдя на своей остановке, напрочь забыть про доверителя в тот же день и час, навсегда.

Здесь имелось в распоряжении гораздо большее количество времени и, чем больше тайн Лика и Манька открывали, тем больше они были интересны друг другу. И вот уже Лике не так дико и невероятно всё, что довелось испытать Мане. А той, хоть и жалко бедную Лику, что так мало видела, но уже казалось вполне приемлемо: да, один мужик, но какие её годы, ещё не старая! Но в одном они сходились определённо: каждая, ни за что на свете не желала оказаться в шкуре другой. Хотя, это только сплачивало женщин перед ней: безжалостной, неумолимой, жестокой, капризной злодейкой – бабьей долей!

Не мудрено, что уже очень скоро их пресловутая «дружба» определилась окончательно и даже несколько обескуражила некоторых провидцев, предсказывавших именно такое развитие событий, то есть Петра. Что нашёл его светлый, нежный, невинный Мышонок в этой Маньке-Мурке, на которой клейма ставить негде? Он даже заревновал: угораздило же его ляпнуть тогда про эту чёртову дружбу. Но делать было нечего, и Пётр решил пока посмотреть, а там видно будет.

Гл.9 КОДОВОЕ СЛОВО

На четвёртый день подходили к Якутску. И в этот же день праздновали день рождения Мишки Резника. Делалось это, по традиции, вечером: организовывался праздничный ужин. Сегодня должны были прийти в порт Якутск, и торжество обещало быть особенно интересным: возможно приглашение на праздничный ужин Мишкиных друзей с других судов, случайно оказавшихся в Якутске в то же самое время. Но, самое главное: можно, наконец, расслабиться. Даже на берег, наверное, отпустят, именинника уж точно, если придут не слишком поздно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.