Лина Манило
Невинная для грешника

Пролог

Я прячусь в кухне чужого дома, за холодильником. Считаю удары сердца, глотаю глупые эмоции, застрявшие комом в горле. Марк ходит по коридору, я слышу его шаги. Чувствую его присутствие в нескольких метрах от моего случайного убежища – я всегда его чувствую, будто меня проклял им кто-то.

Ещё немного и Марк будет рядом, но я всё ещё надеюсь, что получится избежать разговора и скрыться раньше, чем он найдёт меня. Я не хочу его видеть, я боюсь его видеть. Боюсь дать слабину и поверить в ложь.

Чёрт, он же должен быть ещё в командировке. А я… я лишь вернулась за своими вещами и книгами. На несколько минут всего заскочила. Мы не должны были встретиться, я же всё просчитала!

Но задержалась в доме и вот результат: Марк вернулся.

Он здесь, а я, как последняя трусиха, прячусь. Ну не глупость? Надо поднять повыше голову, проплыть мимо этого обманщика и забыть о нём, словно мы никогда не были знакомы. Это ведь просто. Конечно, просто. Просто ли? Как бы ни так, потому что на практике я не могу даже шага сделать – тело в камень превратилось, не пошевелиться.

Остаётся только надеяться, что Марку надоест меня искать, он плюнет и уедет. А я сбегу из его жизни окончательно и бесповоротно и больше никогда в ней не появиться.

– Марта, я же тебя всё равно найду! – и следом дверь в кухню словно тараном прошибают. Лакированное полотно из особо ценных пород дерева с грохотом встречается со стеной. От неожиданности сильнее вжимаюсь в стену и крепко жмурюсь.

По телу проходит дрожь. Меня буквально трясёт только от одной мысли, что ещё несколько мгновений, и он найдёт меня.

Уже нашёл.

– Марта, – то ли злое, то ли встревоженное совсем рядом. Крепкая хватка, рывок, и меня буквально впечатывает носом в широкую грудь.

Марк держит меня, прижимает к себе крепко, руку на затылок кладёт, гладит, в волосах пальцами путается. Его дыхание тяжёлое, словно он бежал марафон, будто действительно искал меня.

На Марке чёрная футболка с длинными рукавами, серые джинсы, а на ногах замшевые дезерты. Я опускаю взгляд, смотрю на их тупые носки горчичного оттенка, а больше ничего не вижу.

Но это, во всяком случае, проще, чем смотреть в тёмные глаза мужчины напротив. Мужчины, которого слишком сильно успела полюбить, хоть и нельзя было этого делать. Мы ведь из разных миров, из параллельных вселенных! Но сердцу ведь не прикажешь, а теперь мучаюсь.

– Марта, как это называется? – голос Марка, слегка охрипший, немножко простуженный, требовательный. В нём ожидание ответа и нетерпение, а ещё злость. – Почему тут сидишь? Что успело случиться, пока я в командировке был?

– Ты сам всё знаешь, – выдыхаю зло. – Отпусти!

– Марта… я не понимаю, – вот теперь растерян Марк. – Я не знаю ничего, вообще ничего, кроме того, что чуть не сдох от сердечного приступа, когда мчал обратно. Я думал, с тобой случилось что-то.

– Ты со мной случился. Отпусти, говорю! Не слышишь, что ли? Не трогай меня, предатель!

Рука Марка падает с моего затылка, повисает вдоль тела, а я нахожу в себе смелость и поднимаю глаза. Мой принц взъерошенный, растерянный, удивлённый. Смотрит на меня, сощурившись, словно признаки помешательства ищет.

– Марта, я не могу так, я не устроен так, понимаешь? – Марк наклоняется ниже, а сильные руки снова на плечи ложатся. Он фиксирует меня, чтобы никуда не делась, лбом в мой упирается, горячим дыханием обдаёт. – Скажи, что случилось? Я не понимаю твоих намёков, это трудно. Тебе кто-то что-то сказал?

– Ненавижу! – изо всех сил, что у меня ещё остались, толкаю Марка в грудь, но он лишь ближе оказывается.

Такой высокий, красивый, такой… лживый. Как я вообще ему поверила? Ошиблась, дурочка, а теперь хлебаю полной ложкой.

Собираю всю волю в кулак и выдаю на одном долгом выдохе:

– Я не хочу тебя знать. Больше никогда не подходи ко мне. Предатель!

– В каком это смысле? Марта, что ты несёшь? Тебя клещ, что ли, укусил? Откуда этот бред в твоей хорошенькой головке родился?

Марк теряет терпение, бледнеет, а на скулах желваки «ходят». От его наглости и нежелания понимать очевидное захлёбываюсь возмущением. Неужели он думал, что я ничего не узнаю? Что мне не скажут? Удивительная логика, альтернативная.

– Нет, Дюймовочка. Я никуда не уйду. Ты моя и это не обсуждается.

Я задыхаюсь от возмущения, потому что этот невозможный человек, который ни во что меня не ставит, слишком близко. Преступно. Порочно.

Ещё и вид делает, что это я глупая, а он в белом шоколаде!

– Мне всё популярно объяснила твоя мать, – говорю, собрав всю волю в кулак. – Что тебе нужна девушка из приличной семьи. Не дочка уборщицы. А я? Я ведь самая обычная. У меня нет ни родовой фамилии, ни папиных денег. Я никто. Вот Регина… Регина это другое дело, да?

– В смысле? – морщится с таким видом, будто бы я на китайском разговариваю. – Ты та, кого я люблю. Этого достаточно. Слышишь? Я тебя люблю, ты нужна мне. При чём тут вообще Регина? Твоя мать? Моя мать, в конце концов?! Я люблю тебя, что ещё нужно?

В голосе Марка столько убеждённости, что мне хочется только одного: убить его за то, что снова заставляет верить в свою ложь.

– Да-да, именно. Любишь. Только женишься на другой.

В кухне воцаряется тишина, и на мгновение кажется, что я оглохла.

– Что, думал, я не узнаю? Отойди от меня, видеть тебя не могу! – и добавляю, гордо вскинув голову, хотя меня и разрывает на части от обиды: – Желаю тебе счастья с твоей невестой. И детишек восемь штук! На свадьбу не приду, у меня будут мои маленькие плебейские дела.

Марк растерян. Огорошен. Смотрит недоверчиво, вглядывается в моё лицо и на мгновение теряется. И это позволяет мне вырваться и выбежать из кухни. Пусть остаётся тут один, в своём благочестивом семействе. Пусть идёт к невесте – она его заждалась. Им же ещё к свадьбе готовиться, гостей двести штук пригласить и платье купить за миллион. У богатых в мире всё именно так и происходит.

Где-то в глубине души во мне ещё живёт надежда: сейчас Марк кинется меня догонять. Остановит, всё объяснит. Соврёт, а я поверю. Но я бегу по двору, едва не сталкиваюсь с садовником, краем глаза замечаю равнодушный взгляд охранника, следящего за выходом из окошка небольшой будки.

Меня никто не догоняет и не останавливает. Ворота разъезжаются так медленно, что хочется кричать на них, бездушных. Быстрее, пожалуйста, я не могу больше оставаться здесь. Мне плохо, я задыхаюсь. Больно, господи, как же больно-то.

Выскакиваю на улицу. К чёрту книги, пусть хоть сгниют тут, новые куплю. Сворачиваю вправо, совершенно не разбирая дороги. Кажется, если не окажусь как можно дальше отсюда, на части разлечусь, как переполненный воздухом воздушный шарик.

Но сил моих хватает только на то, чтобы дойти до раскидистого дерева и привалиться к нему спиной, на землю сесть.

Пошёл ты на фиг, Марк. Будь счастлив, Марк.

Глава 1 Марта

– На, держи! – мама вручает мне стопку постельного белья. Оно идеально выглажено, пахнет ополаскивателем и слепит своей чистотой. – Помнишь, да? Правое крыло, второй этаж, третья дверь налево. Не перепутай. И быстро там, не задерживайся!

– Не переживай, я же умница, – смеюсь беззаботно, хоть и волнуюсь слегка.

Мама дарит мне усталую улыбку, ловким движением заправляет за ухо выпавшую из тугого пучка прядь и снова возвращается к сортировке белья, а я иду в нужную комнату – перестилать чужую постель.

В этом доме, где работает моя мама, я бывала лишь несколько раз, но этого оказалось недостаточно, чтобы привыкнуть к нарочитой роскоши, царящей в каждом уголке. К пошлости бросающегося в глаза богатства. Его вокруг меня до неприличия много. Настолько, что дышать боюсь. Вдруг что-то нечаянно задену и разобью? Мы с мамой тогда вовек не расплатимся.

Маме нужна эта работа, она ею очень дорожит, и раз я вызвалась помочь, нужно всё делать быстро и аккуратно.

Иду осторожно, практически бесшумно, хотя некому меня сейчас услышать: хозяева сей роскошной обители в элитном посёлке ещё несколько дней пробудут в Ницце. Там, говорят, на Лазурном берегу нынче самый сезон. Там сейчас кинофестиваль, звёзды кинематографа гуляют по берегу. А ещё Средиземное море и яхты – романтика.

Сейчас, когда никто меня не видит, я позволяю себе мечтать. Интересно, каково это: жить вот так? В таком доме, не задумываясь о деньгах? Нежиться под заграничным солнцем, утопать ногами в шелковистом золотом песке? Видеть море, когда хочется и какое хочется? Не ждать распродаж, чтобы купить новое платье? Эх.

На миг представляю себя хозяйкой вот этого всего, и смех душит. Честное слово, я довольна своей жизнью, но мечтать-то не запрещено? Особенно, когда тебе девятнадцать и всё, что успел увидеть в жизни: санаторий "Утренняя заря", студенческую кафешку да ночной клуб в вечера, когда вход для девушек бесплатный.

В правом крыле царит тишина, и я начинаю тихо напевать, пока поднимаюсь по лестнице. Ступенька за ступенькой, и я наконец оказываюсь на нужном этаже. Так, третья комната, верно? А вот и она.

Толкаю плечом дверь и оказываюсь в просторной комнате – в ней царит мужская энергетика. На окнах лёгкие жалюзи, минимум декора, но всё такое же роскошное, как и во всём доме. Тёмная мебель с резными деталями, синее шёлковое покрывало с золотистым тиснением, несколько отполированных до блеска спортивных кубков на прибитой к стене полочке и книги. Очень много книг. Они буквально везде: в шкафу, на прикроватной тумбочке, на столе у окна и даже на полу у кровати. Справа дверь, утопленная в стену – ванная, наверное, но оттуда не долетает ни единого звука. Тишина. И хорошо.

Я знаю, кто живёт в этой комнате – Марк, хозяйский сын. Я видела его фотографии на страницах журналов, любовалась изредка. Он… красивый. А ещё по слухам очень проблемный – настоящий бунтарь. Семья Орловых блюдёт свою репутацию, потому в прессу обычно попадает только проверенная и чётко выверенная информация, но сплетни глубоко не спрячешь – всё равно всплывут.

Зачем-то скидываю у двери свои простенькие балетки. Они удобные и любимые, но вдруг к их подошве что-то прилипло, что испортит ворс элитного ковра?

Глупо, наверное. Я вообще чувствую себя глупо с первой секунды, как попала в дом. И пусть мама созвонилась с хозяйкой накануне, договорилась о моём присутствии внутри, плюс мне ещё и приплатить за помощь пообещали, всё равно никак не могу избавиться от ощущения, что пробралась по ту сторону высокого забора чуть ли не обманом и хитростью.

Так, надо избавляться от этих дурацких мыслей.

Ставлю корзину для белья радом с низким стульчиком на витой ножке и резким движением откидываю шёлковое покрывало. И, чтобы заглушить сомнения, подавить инстинкт самозванца, я достаю из кармана наушники и вставляю капельки в уши. Теперь нужно нажать всего лишь пару кнопок на экране мобильного, выбрать самый бодрый свой плейлист и раствориться в музыке.

Под мощный вокал P!nk снимаю простыню, высвобождаю из наволочки ортопедическую подушку с "умным" наполнителем и принимаюсь за работу. Пританцовываю даже, и настроение моё всё лучше и лучше с каждой секундой. Когда моя миссия в этой комнате закончена, выдыхаю с облегчением. Расправляю последние складки на покрывале, удовлетворённо улыбаюсь. Несвежее бельё аккуратной стопкой высится в плетёной корзине, я уже было собираюсь слинять отсюда побыстрее, но взгляд зачем-то цепляется за стоящие на комоде фотографии в стильных серебристых рамах.

Честное слово, моё зрение далеко от совершенства – такой себе из меня зоркий сокол. Но мне почему-то вдруг дико хочется посмотреть на картинки чужой жизни поближе. Просто любопытно. Если быстренько, то ничего же страшного не случится, верно?

Воровато осматриваюсь по сторонам и, точно преступница, крадусь в желанной цели. Спроси меня кто-то в этот момент, зачем оно мне надо, ни за что не отвечу. Не знаю.

На полированной поверхности тонкий слой пыли. Пыль и на серебристых рамках, внутри которых знакомые по глянцу улыбки, выверенные до миллиметра прикосновения, прохладные объятия. Наклоняюсь ниже, дую на одну из рамок, очищаю портрет юноши. Русые волосы идеально зачёсаны на сторону. Тонкий пробор, словно кто-то измерял его линейкой, широкая улыбка. Ему тут лет пятнадцать, наверное, ещё угловатый, голенастый, распахнутый всему миру.

Сама не замечаю, как беру рамку в руки, разглядываю фотографию ближе, пристально. Завороженно.

Интересно, шустрые журналисты из жёлтых газетёнок видели его таким? Беззащитным, что ли? Радостным. Марк, – а это именно его фотографии – кажется таким юным здесь, невероятно трогательным. С футбольным мячом под мышкой, в коротких шортах, с острыми коленками, он смотрит на меня, улыбаясь, а я почему-то никак не могу оторвать от него взгляда.

Я так задумалась, что не заметила, что песни в наушниках давно уже не звучат. Вдруг за спиной что-то щёлкает.

Замираю испуганно, прислушиваюсь к непонятным звукам, но всё вроде как стихает. Померещилось, что ли? Снова звук. На этот раз открывающейся двери. Я так и стою, вцепившись пальцами в дурацкую рамку, и чувствую себя полной дурой.

– Ты ещё кто такая? – мужской голос царапает мои напряжённые нервы наждаком. Господи, попалась!

Ойкаю и, подпрыгнув на месте, медленно поворачиваюсь на голос. Вытаскиваю наушники, сжимаю тонкий длинный провод в кулаке, смотрю на мужчину, стоящего напротив.

Пока я пялилась на фотки, он успел подойти очень близко и это… смущает.

Нервно сую наушники в задний карман, отвожу взгляд, а щёки горят.

– Я… я Марта.

Прижимаю к груди рамку до боли в солнечном сплетении, потому что смотрящий на меня мужчина практически… голый.

Если не считать, конечно, белоснежного полотенца, обмотанного вокруг бёдер.

– И что ты, Марта, делаешь в моей комнате?

Глава 2 Марта

– И что ты, Марта делаешь в моей комнате? – он обводит меня удивлённым взглядом с головы до ног. Будто оценивает лошадь на сельской ярмарке.

Взгляд его далёк от доброты, тепла и света. Сейчас в нём настороженность и ирония.

Ещё влажные волосы падают на лоб, и Марк расслабленным жестом зачёсывает их назад. Смотрит внимательно, ждёт ответа. А у меня ощущение, что светят лампой в лицо, обвиняя во всех смертных грехах.

Это же надо было так опозориться!

– Я… маме помогаю.

Господи, что я несу вообще?! Будто мне три года, я пробралась в чужой сад, а злой дядька с ружьём застукал меня в малиннике. Странное ощущение всепоглощающего стыда и неловкости.

– Маме помогаешь? – хмыкает и пожимает голыми плечами, а вниз по коже стекают капельки воды. – Большей чуши в своей жизни не слышал. Это ей моя фотка понадобилась?

В голосе издёвка, а мне хочется сквозь землю провалиться. И так обидно вдруг становится. Я ведь ничего плохого не хотела, а теперь наверняка кажусь полной дурой.

Щёки горят, в уголках глаз закипают злые слёзы. На кого я сержусь? Кроме меня никто не виноват – сама в эту идиотскую ситуацию влипла, по собственной инициативе. Теперь придётся как-то выпутываться.

За долю секунды Марк оказывается совсем близко. Грациозный и стройный, с хорошо прокачанным рельефом мышц, с теми самыми пресловутыми кубиками на животе – влажной мечтой тысяч девушек, а мне не остаётся ничего, кроме как крепче прижать к себе его фотографию. Брось, Марта, выкинь. Но руки не слушаются – я будто бы щитом закрываюсь.

Марк всё ближе, а я растеряна впервые в жизни настолько, что язык немеет и коленки дрожат. Он здесь хозяин! Это его комната, его фотография, его кубки и книги. А я… я лишь глупая девчонка, попавшаяся “на горячем”.

– Это мама тебя попросила чужие вещи руками трогать? Надо было тогда с трусов начинать, – взмах руки в сторону комода. – Говорят, на аукционе для извращенцев за чужое бельё можно приличную сумму получить. Там, – дёргает подбородком в строну ванной, – в корзине грязные лежат. Может быть, за них больше выручишь, а?

Хам.

– Мне не нужны чужие трусы, – вскидываю подбородок, гордо так поворачиваюсь к комоду и ставлю на место рамку. – Я просто решила… вытереть тут пыль.

Ты гляди, а я, оказывается, разговаривать умею. Значит, не всё потеряно.

– Ну-ну, – кивает, а я вдруг понимаю, что он слишком близко. Между нашими телами всего несколько сантиметров, и это… пугает.

– Отойдите, – прошу, но с громким хлопком Марк ставит руки на комод, отсекая мне пути к отступлению.

Мой взгляд впивается в его голую грудь, и всё, о чём могу думать: он очень высокий.

На всех фотографиях, что я видела раньше, Марк казался совсем другим. Не таким большим, что ли.

Чёрт, о чём я думаю вообще?!

– Отойдите, – повторяю, вкладывая в слова всю уверенность в себе. Но, кажется, её во мне не осталось совсем. – Пожалуйста.

– И не подумаю, – уверенно так, серьёзно. – Ты как вообще в дом пробралась? Тебя кто-то прислал? Сюрприз от друзей к моему возвращению? Или навязчивая поклонница? Что, Марта, решила взять богатого холостяка за… рог?

– Делать мне нечего! – задыхаюсь возмущением, потому что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять его намёк правильно. – Ваш рог – точно не мечта всей моей жизни.

Прикусываю язык до лёгкой боли. Любое неосторожное слово может обернуться в первую очередь проблемами для моей мамы, а этого я хочу меньше всего. Вдруг Марк решит отомстить, если начну ему перечить? Но и терпеть всё это – сложно. Я не привыкла к таким двусмысленным ситуациям и пошлым намёкам. Мне… трудно.

Потому поднимаю взгляд выше и выше, пока не фокусируюсь на тёмных глазах, глядящих на меня с насмешкой.

Я должна ему всё объяснить, чтобы не выдумывал себе, чего в природе не существует.

– Я дочка Иванны Станиславовны, – сглатываю, облизываю вмиг пересохшие губы. Марк смотрит на мой рот, и от этого мне очень стыдно.

Словно я провоцирую его, но ведь случайно!

– Это ещё кто? Что за бред ты несёшь, Марта?

Впрочем, странно было думать, что Марк знает всех, кто работает в доме его родителей, поимённо. Наверное, прислуга для него всё равно, что мусор под ногами.

– Она работает в этом доме. Несколько лет уже работает! А меня попросила помочь, – сбивчиво поясняю и торопливо добавляю, пока он слушает: – Мама ваша в курсе, они договорились! Я никакая не проходимка, не воровка и уж точно не охотница за вашими трусами или рогом. Вы меня понимаете?

Кажется, последний вопрос был лишним.

– Я похож на тупого, который в пяти фразах запутается? – заламывает тёмно-русую бровь и явно ждёт моего ответа, морально напирая. Он не пытается до меня дотронуться. Вроде бы как держит дистанцию, но мне всё равно душно и немного стыдно находиться рядом с ним. – Хотя ты и очень много говоришь. Голова от тебя пухнет.

В подтверждение своих слов кривится, а в глазах настороженность.

– Я нервничаю! Отойдите!

Но он и не думает меня слушать.

– В мою комнату зачем влезла? – требовательно.

– Никуда я не влезала! Я меняла постельное бельё! По распоряжению вашей мамы.

Жестом указываю на сиротливую корзину, но Марк не поворачивается в ту сторону. Наклоняется ниже, заглядывает в глаза, а в мою поясницу впивается острое ребро комода. Но это не помогает мне выторговать себе хотя бы лишний сантиметр пространства.

– Моя матушка любит суету, – замечает тихо, и что-то в его словах, тоне голоса меня настораживает. – Чего трясёшься? Я такой страшный?

– Вы же почти голый! – зачем-то объявляю громко и нервно, а Марк отвечает мне взрывом хохота.

– Прости, знал бы, что ко мне гости пожалуют, обязательно напялил фрак. Или тебе больше понравилось, если бы совсем голым был?

– Хамить некрасиво, – бурчу, но Марк лишь пожимает плечами в ответ, всем своим видом показывая, в каком месте он видел моё мнение о своём поведении.

Плавно оттолкнувшись, отходит назад, освобождает проход. Господи, спасибо тебе, что его полотенце всё ещё плотно сидит на бёдрах.

Я пытаюсь выскочить из комнаты, но властное: "Стоять" пригвождает к месту. Намертво приклеивает.

– Ну что ещё? Я же всё объяснила!

– Ты милая девочка, и я бы с удовольствием посмотрел, что там под твоим платьицем, но верить людям на слово я давно уже не умею.

Марк нажимает какую-то кнопку на белой панельке у двери – как я её сразу не заметила? – и через мгновение оттуда доносится низкий мужской голос:

– Марк Романович? Что-то случилось?

В голосе сквозит учтивость и услужливость, и это лишний раз показывает, насколько в разных мирах мы обитаем. На разных орбитах крутимся. Моя мама, я, мужчина этот невидимый. А по ту сторону жизненных баррикад – Орловы. И Марк.

– Миша, скажи, в нашем доме шуршит девочка Марта? Ты в курсе?

– Кхм… да, Марк Романович, Анфиса Игоревна ведь распорядилась. Что-то не так? Какие-то проблемы?

– Нет-нет, Миша, всё отлично.

И снова нажимает крошечную кнопку, обрывая разговор, а я уже лопнуть от возмущения и обиды готова.

– Убедились, Марк Романович?

– Свободна, – усмехается и, кажется, теряет ко мне всяческий интерес.

Хватаю корзину с грязным бельём. Прижимаю к себе, стремительно иду к выходу из этой чёртовой комнаты, но на пороге зачем-то оборачиваюсь.

И ловлю взгляд Марка, брошенный через плечо, наглую усмешку на губах. А ещё в фокус зрения – совершенно случайно, клянусь! – попадают его голые ягодицы и летящее на пол полотенце.

Точно вам говорю: хам.

Глава 3 Марта

– Что-то ты долго, – мама щурится, сканирует меня взглядом.

В нём лёгкая тревога, смешанная с подозрением. А ещё мама очень бледная, и это тревожит уже меня. В последнее время в ней появилась слабость, которой я раньше никогда не замечала. Но она трудоголик, и на все мои просьбы обратиться всё-таки к врачу – хотя бы кардиограмму сделать или ещё что-то в этом роде – мама находит великое множество отговорок.

– Просто в той комнате очень большая кровать, – старательно прячу взгляд.

Почему я не рассказываю маме, что меня задержало? Кто меня задержал? Не знаю. У меня нет ответа на этот вопрос.

Но у меня ведь никогда не было от неё секретов, всякую мелочь с раннего детства вываливала, словно меня за язык кто-то дёргает. Но сейчас мне хочется сохранить произошедшее наверху в тайне.

По множеству причин.

– Так, неси тогда бельё в прачечную, а после пойди к бассейну, там нужно проверить, не лежит ли что-то забытое на столиках и ровно ли стоят шезлонги. Сделаешь?

– Само собой, – улыбаюсь, но мама, занятая чисткой столового серебра, уже думает о чём-то своём. Но внезапно всё-таки отвлекается на несколько мгновений, чтобы поведать сенсационную новость: – Ой, Марта, будь осторожнее. Оказывается, Марк Романович уже вернулся в город быстрее, чем ожидалось. Потому если столкнёшься с ним, просто поздоровайся и возвращайся. Не нужно тебе это.

Поздно, мама.

Мне хочется быть полезной, хочется отработать каждую копейку, которую пообещали заплатить – кстати, весьма круглую сумма для студентки. Стыдно ли, что деньги приходится зарабатывать таким образом? Нет.

Чтобы попасть в прачечную, нужно спуститься на нижний уровень этого роскошного дома. На технической лестнице сумрачно, внизу пахнет стиральным порошком, пылью и шумит огромный странного вида агрегат. То ли сердце отопительной системы, то ли ещё что-то – не разобрать. Но он огромный, на его “животе” сияет цифровая сенсорная панель, и мне хочется зажмуриться, до того он меня пугает.

Снова боюсь что-то разбить или повредить, потому бочком-бочком прохожу мимо стального монстра. Так, сгрузить бельё в нужную корзину, не перепутать цвета, оставить после себя аккуратные стопки, забрать метёлку для пыли и в темпе двигаться к последнему объекту моей миссии на сегодня – к бассейну.

Вот, всё-таки я молодец. Хвалю себя, пока пробираюсь обратно – так мне спокойнее, даже гудящий исполин больше не пугает. А инцидент наверху… теперь кажется, что это просто глупое недоразумение. Всё равно меня скоро тут не будет, и вряд ли такой важной персоне, как Марк Романович Орлов, есть дело до девочки Марты.

Интересно, какие девушки ему нравятся? Тьфу, зачем я вообще об этом думаю?! Глупости какие-то. Какие нравятся, такие и нравятся – вообще не моя проблема. И, слава Богу, никогда ею не будет.

Но задница у него красивая – двух мнений быть не может. Подумав об этом, начинаю глупо хихикать, и настроение моё улучшается. Я, конечно, немного их видела – голых мужских поп, – но филей Марка, уверена, даст сто очков вперёд любому другому.

Выбираюсь из зловещих тёмных подвалов дома Орловых и так, с широкой улыбкой на губах, сворачиваю к бассейну. Только и здесь мне нет никакого покоя, и предательский румянец заливает щёки, когда вижу напряжённую спину Марка. Он с голым торсом, в длинных серых плавательных шортах стоит на бортике, подняв руки, и через несколько секунд моей оторопи мягко и плавно пикирует в лазурную воду.

Он ныряет настолько эффектно и элегантно, даже брызг практически после себя не оставляет, и мне хочется восхищённо хлопать в ладоши. Честное слово, будто бы на олимпиаду попала. Но восторг быстро сменяется на испуг: Марк не всплывает.

Делаю несколько быстрых шагов к бассейну, чтобы лучше рассмотреть происходящее в его водах. Забываю напрочь обо всех своих обязанностях здесь. О том, что мне необходимо тихо и быстро управиться, быть свободной и ждать перевода на карту. Нет же, мне будто бы больше заняться нечем, как напряжённо ловить каждое движение сильного мускулистого тела, чьи контуры искажены преломлением света и тихой рябью воды.

Не утоп, хвала провидению.

Марк держится под водой, словно ему совершенно не нужен воздух. Ихтиандр, блин, напугал же! Но он не может этого знать, потому с равномерными усилиями выбрасывает руки-ноги, доплывает до противоположного бортика, хватается за него руками и играет мускулами на спине. С шумом отплёвывается, фырчит рассерженным котом, приглаживает широкими ладонями ставшие тёмными волосы назад. По плечам стекает вода, и я делаю шаг назад, пока он не заметил меня. Чёрт, история повторяется – я снова зашла на его территорию и бесстыже подглядываю, и от этого чувствую себя глупее не придумаешь.

Ладно, надо заниматься делом. Быстро осматриваю шезлонги. Их тут всего пять и три из них стоят несколько криво. Пользуясь внутренним глазомером, выстраиваю их в ровную линию, следом протираю деревянные столики в подобии беседки. Тут тень, прохлада, а ещё красота.

Когда-нибудь у меня будет такой же дом, а рядом обязательно бассейн. Сейчас я так отчётливо вижу то будущее, в котором хотела бы жить. Чтобы никаких долгов – этого мне хочется для себя и мамы нестерпимо. Особенно для мамы.

Мне не стыдно за свои мысли. В конце концов, ведь самые безумные планы иногда сбываются с лихвой. Почему бы не мечтать, так сказать, с запасом? Обо всём на свете и сразу?

– Опять ты, – раздаётся насмешливый голос издалека, а я продолжаю смахивать пыль, хотя её вовсе уже не осталось. – Следишь за мной, что ли?

Не буду реагировать, пусть хоть обкричится.

За спиной воцаряется тишина, и лишь мерный плеск воды выдаёт, что Марк мне не померещился. Борюсь с искушением обернуться и снова увидеть наглую улыбку и рельеф мышц. Он… нет, не перекачанный, но явно не брезгует плаванием, спортом, потому что его плечи широкие, талия узкая, и всё это такое гармоничное, загорелое…

Блин, не о том же речь! Надо радоваться, что Орлов утратил ко мне интерес и бежать отсюда, пока не поймали.

Так будет правильно.

Когда работы больше не остаётся, я бодро шагаю к стеклянной двери, за которой спасительная прохлада дома, а за ним свобода, но не успеваю – тень накрывает меня, а запах воды и солнца обволакивает.

Марк.

– Постой, Марта, – ставит руку передо мной, снова пытается отсечь мне пути к отступлению.

Только в этот раз у меня больше пространства для манёвра. Подаюсь влево, выныриваю под рукой, ускоряюсь, прижимаю к себе метёлку с радужным “опереньем”, даю стрекача, но Марк снова быстрее: захлопывает перед носом раздвижную дверь, а мне приходится развернуться к ней спиной, чтобы нос не сломать.

– Что же ты такая пугливая, а? – Марк нависает сверху.

– Я не… Марк Романович, отойдите, пожалуйста.

– Куда-то торопишься? – наклоняет голову набок, снова весь мокрый, только уже после бассейна.

– Меня ждут, – смотрю в его глаза неотрывно, чтобы не думал, что я на самом деле трусиха.

– Кто? Жених?

– Мама, – говорю с достоинством, и только по мелькнувшему в глазах смеху понимаю, какой глупый довод привела.

Чёрт, Марта, надо было сказать, что ревнивый муж! А ты, как маленькая, мамой угрожаешь. И Марк угадывает мои внутренние метания, словно они написаны в воздухе вензелями.

– Какая прелесть, мамулина дочурка, – тихо смеётся, и это немножечко обидно. – Очаровательно.

– Я просто не хочу её волновать. Это нормально!

– Вероятно, – кивает, вмиг став серьёзным. – Ну, раз мама, тогда иди.

Но вместо того, чтобы отойти, он вдруг наклоняется и касается губами уголка моего рта.

Мимолётное касание, оно вызывает в моём теле столбняк. Коченею от неожиданности, а он, усмехнувшись, возвращается к бассейну, а я, словно дурочка, пялюсь на его спину.

Стряхиваю с себя оцепенение, головой трясу, чтобы мысли в порядок привести и, развернувшись на пятках, стремглав несусь к выходу. Всего несколько шагов, и я буду свободна. Но не успеваю найти маму, останавливаюсь в холле, ощущаю странный дискомфорт. Затылок покалывает, обжигающее тепло стекает к плечам, превращается в ледяные иголки.

На меня кто-то смотрит.

Я медленно оборачиваюсь и встречаюсь с презрительным взглядом незнакомой девушки с потрясающими платиновыми волосами.

Глава 4 Марта

– Здравствуйте, – улыбаюсь, потому что не вижу причин "бычиться" в ответ.

Ну, хочется этой фифе в ярком брендовом сарафане сверкать на меня очами, запретить этого точно не смогу. Хотя, конечно, приятного в её взгляде мало.

Только я ничего ей не сделала. Я её даже не знаю!

– Ты вообще, блин, кто? – несмотря на писклявый голос, тон властный и требовательный. Такое чувство, что ей вообще все должны, а я так в первую очередь.

Девица высокая, статная, пышногрудая – такая инстачика наподобие тех, на чьи фотки залипают и мужчины, и женщины.

Первые хотят обладать, вторые мечтают выглядеть, как этот глянцевый образец благополучия.

У нас в институте тоже с десяток таких наберётся.

– Я вообще-то Марта. А ещё я спешу.

– Какое имя дурацкое, – фыркает и лучезарно улыбается, словно сказала самую смешную вещь на свете.

– Простите, не могу оценить ваш юмор.

Мне незачем терпеть её хамство, потому разворачиваюсь и покидаю хол, оставляя блондинку наедине со своим ядом.

Ухватившись за щётку, словно это меч врагов разящий, я несусь к лестнице в прачечную, и только оказавшись внутри, позволяю себе небольшую передышку. Приваливаюсь спиной к покрытой голубой плиткой стене, закрываю глаза и уговариваю себя дышать. Спокойно и размеренно.

Тот поцелуй – это вообще что такое? И можно ли то, что случилось, вообще считать поцелуем? И зачем Марк это сделал? Для чего? Поиздеваться? В принципе, логично. Он, наверное, таких простушек и не встречал никогда – в его-то мире лощёных вредных прынцесс вряд ли водятся такие, как я.

Или ему просто делать нечего. Очень даже возможный вариант.

С этими мыслями я отлипаю от стены, осматриваю в последний раз прачечную и выхожу наружу. Заглядываю в холл, но там нет уже красивой стервы, зато я слышу её смех и плеск воды, доносящийся со стороны бассейна. Отсюда мне не видно происходящее за стеклянной раздвижной дверью, да и не очень интересно.

Не интересно, я сказала.

– Всё хорошо? – спрашивает мама, когда нахожу её в кухне. Комната сияет, мама тоже выглядит, хоть и бледной, но весьма довольной собой. – Присядь, дочка, выпей с нами кофе.

Я улыбаюсь Анастасии Юрьевне – штатному повару семьи Орловых, а она подмигивает мне и ставит на барную стойку тарелку с пышными булочками. От аромата корицы щиплет в носу, а желудок урчит, напоминая мне, что хотя бы раз в день я обязана есть. Да и кофе хочется.

– Пока хозяйки нет, можно расслабиться, – Анастасия Юрьевна снова мне подмигивает и заливается серебристым смехом.

Вопреки всем стереотипам, она стройная и подтянутая. На вид примерно сорок и говорят, что ей посчастливилось поработать немного в Европе, под началом самого Гордона Рамзи. Сама Анастасия хвастаться не любит, своими талантами и опытом не кичится, потому правда ли это знает только она и нанявшие её на работу Орловы.

Мы с ней познакомились в прошлый мой визит перед Новогодними праздниками, и с первого раза Анастасия Юрьевна очаровала меня. Маленькая и аккуратная, светловолосая и улыбчивая, она казалась невесомой феей, порхающей по просторной кухне, напичканной самыми невероятными агрегатами, словно это не кухня вовсе, а космический корабль.

– С молоком или без? – вырывает из раздумий её мелодичный голос.

Мне неловко напрягать её ещё и собой, но она смотрит на меня своими огромными голубыми глазищами и ждёт ответа, указывая рукой на белоснежную кофеварку.

– Анастасия Юрьевна, не суетитесь… обычный кофе без сахара.

Она грозит мне пальцем, просит называть её Настей и через минуту передо мной на мраморной столешнице стоит чашка с ароматным кофе.

– Булочки фантастические! – восклицаю, прожевав кусочек, а мама смотрит на меня одобрительно.

Ей нравится, когда я проявляю уважение к другим людям, показываю свою воспитанность – у мамы много разных… “загонов”, но я всё равно её люблю. А как же иначе?

За большими французскими окнами шумит сад, я болтаю ногами, сидя на высоком барном стуле, вокруг и щекочут ноздри ошеломительные ароматы выпечки, трав и специй, а Настя с мамой вполголоса болтают то о том, то о сём. Не вслушиваюсь, но когда звучит имя Марка, внутренне напрягаюсь.

А что, если кто-то был свидетелем нашего разговора у бассейна? Если мама узнает, что я “навязывалась” Марку, она мне в голове морально дырку проделает! И будет клевать её, клевать, пока я не взвою. Уж такая она у меня – настойчивая женщина.

А ещё считает, что нужно чётко разделять людей из разных кругов и дружить, общаться только со "своими". Иногда мне кажется, что она пересмотрела в юности индийских фильмов – уж слишком много в ней кастовых предрассудков.

– Ты видела его? – будто бы читает мои мысли мама, а я пытаюсь по выражению её лица понять, не злится ли.

Но нет, она просто спрашивает, а я отвечаю:

– Он плавал в бассейне, когда я возле убирала.

Ну вот, не соврала же? А остальное никого не касается.

– Марк Романович у нас птица высокого полёта, – усмехается Настя и отщипывает от булочки маленький кусочек. – Но он хороший парень, просто характер у него трудный.

Мама молчит, кивает. Не в её привычках обсуждать Орловых, а тем более говорить о ком-то из них гадости или сплетничать.

У меня чешется язык, так хочется узнать, кто та девушка, с которой я столкнулась в холле. Нет, ну а что? Простое любопытство.

– Ой, я тут с девушкой одной встретилась…

– Блондинка? – интересуется мама, и по выражению её лица понимаю: она ей тоже не нравится.

– Ну да, светленькая такая, – пожимаю плечами, изо всех сил стараясь казаться равнодушной. – Красивая.

Скашиваю глаза, слежу за реакцией мамы, а она молчит, поджав губы.

– О да, она очень красивая, – Настя всё-таки откусывает кусочек, мечтательно закатывает глаза и запивает сдобу кофе.

– Это дочка Тихомирова, давнего партнёра Романа Георгиевича, – поясняет мама. – Высокомерная стерва.

Мама сама будто пугается того, что сказала. Озирается по сторонам, комкает в пальцах салфетку, а я глажу её по плечу.

– Спасибо вам большое, Настя. Булочки очень вкусные!

– Так ты только одну съела, – хлопочет, а я отмахиваюсь.

– Да я сытая уже, хватит рассиживаться. Спасибо вам ещё раз!

Мама беззлобно ругается на мой квёлый аппетит, заявляет, что скоро совсем отощаю и меня в форточку сквозняком вынесет, а я смеюсь.

– Ты будешь то же самое говорить, даже если я буду весить центнер.

– Мартуша, возьми с собой домой булочки, – Настя грациозно спрыгивает со стула, находит в одном из многочисленных белоснежных ящиков бумажный пакет для завтраков и высыпает туда всё, что лежало на тарелке. – Всё равно хозяйка на диете, а я для тебя их и спекла. Бери-бери, не обижай старушку.

Мама смеётся, а я коротко обнимаю сначала Настю, потом её и, попрощавшись, ухожу прочь.

Хвала Вселенной, я ещё очень долго (а то и вовсе никогда) не вернусь в этот дом.

Но, как известно, хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

Глава 5 Марта

Три недели пролетают стремительно. Я штудирую учебники, бегаю на пары, иногда хожу с подругами в студенческое кафе. Обычные будни самой обычной жизни, в которой мне уютно и хорошо. Мои дни простые и понятные, без тонн сложностей и проблем. Пусть наша с мамой маленькая квартирка находится не в престижном районе, в ней нет дорогой мебели и изысканного фарфора, серебра и золота, а вход в подъезд никто не охраняется круглосуточно, как в особняке Орловых, мне и так хорошо.

И ни разу, совершенно ни единого не думаю о Марке. Совершенно! А то, что он мне иногда снится, и его наглая ухмылка нет-нет, да и возникнет в толпе – это совершенно ничего не значит. Ничегошеньки!

Как-то незаметно завершается июнь. Я сдаю сессию и с чистой совестью могу наслаждаться каникулами – прелесть. Сокурсники разъезжаются, кто куда, меня приглашают с собой в горный домик нашего старосты Валеры. Я лениво раздумываю над предложением, но в итоге понимаю, что мне и дома хорошо.

– Марта, ну давай, вместе махнём, а? – ноет лучшая подруга Таня и смотрит на меня жалобно. – Там весело будет! Валерка обещал, что предки его на всю неделю где-то зависнут, нам никто не помешает. Ну, веселье, Марта! А?

Она такая смешная сейчас: в глазах плещется надежда, пухлые розовые губы уточкой, руки сложила в молельном жесте – я чуть было не даю слабину. Но потом быстренько вспоминаю о своей главной причине не ехать с однокурсниками в горный домик.

Мне не хочется её расстраивать, но и согласиться не могу.

– Соколов там будет? – кисло интересуюсь, хотя и так знаю ответ.

Игорь Соколов – моя головная боль. Учится на курс старше, весь из себя пылкий и влюблённый, а ещё мечта всех девчонок нашего потока. Ходил вокруг меня кругами, сыпал комплиментами, смотрел ласково, с надеждой, и я сдалась. Честное слово, я же обычная девушка, и мне льстило внимание самого крутого парня нашего вуза.

Полгода назад мы начали встречаться. Обнимашки-целовашки, вся эта любовная лихорадка, но всё закончилось через несколько недель.

Мы с Соколовым должны были встретиться в кафе, и я, спасибо заботе Таньки, явилась туда настоящей красоткой. Прямо хоть на обложку журнала помещай, только оказалось, что у Соколова в тот день нарисовалось более выгодное предложение. Наверное, он хорошо провёл время, только я ждала его почти два часа, звонила, а со всех сторон летели сочувствующие взгляды и приглушённые шепотки.

Большей дурой я не чувствовала себя никогда.

Вот веселуха тогда началась! Обхохочешься. Само собой, слухи мигом разлетелись по всему универу, и я ещё долго морально отплёвывалась от издевательских смешков первых красавиц и их заклятых подружек.

Игорь хотел помириться: обрывал телефон, караулил меня у аудиторий, пытался поговорить, извиниться, но я послала его очень далеко. Вроде бы отстал, но снова такой ошибки я не совершу и без особой надобности во Вселенной Соколова больше не появлюсь. Хватило одного раза.

– Мартушка, ты же не передумаешь? – горестно вздыхает Танька и подпирает щёки кулаками. Давит на меня печальным взглядом, но я непреклонна.

– Можно я хотя бы на заслуженных каникулах не буду встречаться с Соколовым?

– Имеешь право! – смеётся Таня и даёт мне “пять”.

– Но ты езжай. Ты разве должна из-за моих заморочек жертвовать прекрасным отдыхом?

Таня взвизгивает, но почти сразу скисает, словно себе что-то позорное позволила:

– Мартуша, а ты? Одна, что ли, останешься? – растерянно наматывает иссиня-чёрную прядь на палец, смотрит на меня фиолетовыми глазами за счёт модных линз. – Нет, если ты не поедешь, то и мне это не нужно! Нет уж, мы же подруги!

– Пойдём, Голубева, какао пить! – тяну её за руку на кухню, отвлекаю от глупостей, что роятся в её голове.

Достаю из холодильника молоко, шоколадку и, толкаясь и смеясь, мы вертимся возле плиты и дурачимся.

А ещё я говорю:

– Езжай уже, подруга. Оторвись, – подмигиваю и наклоняюсь к Таньке, шепчу на ухо последний довод: – Не потеряй шанс доказать Валерке, что ты самая лучшая.

– Чёрт, давишь же на больное! – вскрикивает и закрывает покрасневшее лицо руками.

И, выпив какао, Таня уезжает, а я наслаждаюсь одиночеством и свободой.

В одну из пятниц затеваю генеральную уборку, кручусь-верчусь на кухне, словно спятившая Золушка. В квартире тихо, за окном солнце медленно опускается за горизонт, а я пою во всё горло глупые песенки. На сердце радость. Чувствую себя первоклассницей, которая изо всех сил ждёт возвращения мамы домой, предвкушает радость от встречи, подпрыгивая от нетерпения, считает минуты. Уже четыре года она работает на Орловых, там же и проживает, потому что особняк их находится далеко и туда-сюда не наездишься. А я хоть большая и умная, всё равно скучаю по ней. Пусть и давно привыкла справляться со многим в одиночку.

Смешной кухонный таймер в виде лягушки истошно пищит, и я выключаю духовку. Этим вечером на ужин будет курица под сладкой медовой корочкой, а ещё салат из сочных летних овощей. От ароматов кружится голова, а грудь распирает от гордости. Это ж надо, какая я умница, просто так бы саму себя и поцеловала.

Хихикаю от той ерунды, что иногда бродит в моей голове. Мама часто повторяет, что такой наивной и странной быть нельзя. Не в том мире мы живём, чтобы позволять себе носить розовые очки, но…

Но мне легче думать о людях хорошо. Я вообще ещё та беленькая ромашка. А ещё, стыдно признаться, принца жду на белом коне. Да-да, мечтательница и дурочка, ну и пусть.

Время близится к семи, а мамы всё ещё нет. Может быть, Орловы попросили остаться на этот вечер? У них иногда бывают вечеринки, званые ужины, тогда все работники задерживаются, чтобы привести дом в надлежащее состояние. Но тогда я бы знала об этом – мама в таких случаях всегда звонит. Мы с ней вообще каждый вечер созваниваемся.

Странно.

Хорошее настроение стремительно катится с горки и приземляется где-то под плинтусом. Мама ведь никогда нигде без предупреждения не задерживается – не бывало ещё такого в моей жизни.

Раз за разом я набираю её номер, но в ответ длинные гудки. Равнодушные, но на десятый звонок мама всё-таки отвечает.

Только в трубке не её голос. Незнакомый мужчина, и от этого холодок по спине.

– Вы дочь Иванны Станиславовны Одинцовой? – быстро, по-деловому. Грубовато даже.

Я пытаюсь ответить, но вместо этого еле губами ворочаю. Голос мой хрипит, но удаётся кое-как выдавить:

– Да, – и немного придя в себя, добавляю: – Что-то случилось? С мамой что-то случилось?

Мужчина не тратит время на длительные прелюдии: называет адрес больницы, в которую привезли мою маму.

– Её плохо стало, – слова незнакомого мрачного мужчины, точно выстрел в ночном лесу, оглушают.

– Она… с ней всё в порядке? Как это “плохо стало”? Почему? Она… она живая?!

Кажется, я кричу, потому что услышанное никак не вписывается в мою привычную реальность. Мама же… мама она вечная, как такое может быть?

– Приезжайте в Первую городскую, в кардиологию, – повторяет, наверное, понимая, что в таком состоянии я могла и не запомнить с первого раза. – Да, она живая, на месте посвятят в подробности. Доброй ночи.

Доброй ночи?! Он издевается?

В трубке длинные гудки. Я смахиваю со щеки что-то липкое, холодное – слёзы. Оказывается, я рыдаю и ничего не могу с этим поделать. Чёрт, у меня же совсем нет на это времени! Вообще!

Подбегаю к секретеру – месту, где хранятся все наши деньги. Конечно, не сейф, но нам привычно. Внутри, в жёлтой коробочке из-под спазмолитика находится небольшая пачка банкнот. Чёрт, всего несколько тысяч – так мало, учитывая, что на любую услугу и самый безобидный препарат нужно очень много. Но большего у нас нет, потому запихиваю деньги в свой цветастый кошелёк и, схватив со столика ключи, выбегаю из квартиры.

На улице вечер, но всё ещё довольно светло – лето. Вызываю такси, и буквально через несколько минут серебристый седан останавливается у нашего подъезда. Во дворе оживление: прогуливаются мамочки с колясками, дети играют чуть вдалеке на площадке, пенсионерки и тихие алкоголики тоже занимают свои насиженные места.

Но всё плывёт перед глазами, и я разбираю лишь силуэты, пока ныряю в салон.

– Кардиология на Тихомировской, – сообщаю адрес, и водитель меланхолично кивает.

Душат слёзы. Я стираю их дрожащей рукой и несколько мгновений трачу на то, чтобы успокоиться. Мне нельзя расклеиваться. Ни в коем случае. У мамы, кроме меня, никого нет, мне нельзя.

Глава 6 Марта

Кое-как придерживаю на плечах одноразовый халат, который мне выдали в регистратуре, бегу по коридору, ищу Веронику Матвеевну Леснину – лечащего врача мамы. Мысли в голове тяжёлые настолько, что больно шеей крутить. Потому смотрю строго вперёд и чуть было не пропускаю нужный кабинет.

Мне необходим врач и её ответы. Не может ведь человеку стать плохо просто так? Может быть, маму расстроил кто-то?

Порывисто стучусь и, не дожидаясь ответа, тяну дверь на себя, открываю и вхожу внутрь маленького кабинета. Окно распахнуто настежь, в него врывается вечерняя свежесть, колышет занавеску, напротив него стол, справа полки, слева диван, на котором сидит полноватая короткостриженная женщина в голубом медицинском комбинезоне и пьёт кофе из большого стакана с логотипом Старбакса.

Смотрит на меня, вопросительно заломив красиво очерченную тёмную бровь, а я поясняю, кто я такая, и Вероника Матвеевна кивает, однимаясь на ноги.

Стаканчик отправляется в мусорное ведро, Вероника Матвеевна берёт со стола тонкую тетрадку, на лицевой стороне которой написано “Одинцова Иванна Станиславовна”.

Только в этот момент на меня сваливается осознание: всё это всерьёз.

– Гипертонический криз, скорая успела вовремя, – успокаивает меня Вероника Матвеевна, и несколько минут рассказывает, чем чревато такое состояние пациента, от чего именно спасли маму, что могло последовать, не сработай её коллеги оперативно. – Хорошо, что она в автобусе ехала, другие пассажиры вызвали бригаду, всё удачно получилось. Упала бы где-то на улице, не факт, что кто-то остановился и оказал помощь. Что вы стоите? Присаживайтесь.

Я спохватываюсь, что действительно всё время стояла в дверях, перепуганная. Но напряжение постепенно стало отпускать – после слов Вероники Матвеевны всё кажется не таким страшным.

– Как она сейчас?

– Состояние стабилизировали, но пока ещё она очень слаба, нельзя допустить повторение. Иначе инсульт более чем вероятен.

Инсульт, господи.

– Ей же всего пятьдесят, – говорю, еле ворочая одеревенелым языком.

– К сожалению, болезни в последнее время очень помолодели. У нас тут лежит в мужском отделении пациент, ему всего двадцать два года. Высокий, сильный парень, жить бы и радоваться. Но инсульт, – разводит руками и присаживается за стол. – Даже у младенцев он случается, так что… но мы сделаем всё, от нас зависящее, чтобы Иванна Станиславовна поправилась и не столкнулась с такими тяжёлыми последствиями.

Мне страшно всё это слушать. Потому что моя мама совсем недавно чуть не умерла, а меня не было рядом, я ничем не могла ей помочь. От этого так жутко.

После предательства и смерти отца, мы с мамой остались вдвоём с кучей долгов и проблем на шее. Прошло четыре года и нам никак не удаётся выпутаться из сетей.

Я поняла лишь одно: кроме друг друга, нам не на кого положиться. И вот так потерять маму… страшно и больно. Невероятно. Она этого не заслужила, она хороший человек.

Но слова врача вселяют надежду. Ещё поборемся, да?

– Я написала список нужных препаратов, – Вероника Матвеевна переходит от лирики к сути вопроса и протягивает мне рецепт, заверенный печатью. – В соседнем терапевтическом корпусе есть отличная аптека, купите всё по списку. Как принесёте, сразу лечение и начнём.

Я благодарю Веронику Матвеевну, она скупо улыбается в ответ. Иду к выходу, но вдруг врач останавливает меня:

– Марта Артёмовна, вот сумка вашей мамы. В палате не рискнули оставлять.

Я забираю простенькую чёрную сумку из кожзама, машинально проверяю, всё ли содержимое на месте. Вроде бы всё в порядке: телефон, ключи от квартиры, паспорт и кошелёк с пятьюстами рублями внутри, а больше мама ничего с собой и не носит. В заднем кармашке нащупываю что-то плотное, прямоугольное и твёрдое – шоколадка. Моя любимая.

Наворачиваются слёзы на глаза. Мама несла мне шоколад, хотела порадовать, а всё вон как вышло…

Всхлипываю, отворачиваюсь и, наскоро попрощавшись, выхожу в коридор.

Ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти вперёд. Потом прорыдаюсь, когда это всё закончится.

Чтобы отвлечься, смотрю на рецепт, но в глазах пестрит от совершенно незнакомых названий. От сердца, давления, но ведь мама всегда была здоровой и в нашем доме из всех препаратов была разве что Но-шпа и Диклофенак. А теперь…

Одно понимаю: маме нужна помощь, а мне нужны деньги. Только где их взять? Потому что я совершенно не верю, что моих жалких четырёх тысяч хватит, чтобы покрыть все расходы.

Как там говорят? Нужно решать проблемы по мере их поступления. Отличные слова, полностью с ними согласна.

Аккуратно сворачиваю рецепт и решаю, что одна минутка ничего не изменит. Я хочу увидеть её, мне это необходимо. Дверь оказывается приоткрытой. Оглядываюсь по сторонам, словно преступление совершаю, и просачиваюсь внутрь палаты.

Мама спит, накрытая по грудь тонкой сероватой простынёй. Волосы выбились из всегда тугого пучка, разметались по плечам, потускнели, спутались. Посеревшая кожа, бледные губы, поверхностное и неравномерное дыхание.

Я знаю и понимаю, что шутки кончились и самое время становиться взрослой, потому бодро бегу в аптеку.

Бежать-то я бегу, только моих денег хватает разве что на треть нужного из списка.

– Хорошо, я позже зайду, сейчас просто деньги забыла, – делаю хорошую мину при плохой игре, а провизор смотрит на меня с нескрываемым сочувствием.

Она всё понимает, и от этого мне становится ещё тошнотворнее.

К горлу подступает истерика, и я давлю её в себе. В последний раз смотрю на горящий множеством лампочек аптечный киоск и выхожу из здания терапевтического отделения.

Нужно возвращаться, что-то нужно делать. Где-то взять деньги, но в голове самая настоящая каша и ни одной идеи. Набрать Тане? Кому-то из сокурсников? С миру по нитке, да?

Но когда доходит до дела, никто не отзывается. Лишь Таня присылает сообщение, в котором всего несколько слов. Она сейчас так счастлива, что просто не может оторваться – Виталика, наверное, всё-таки добилась или просто веселится в компании, а я…

Это жизнь. Мои проблемы – только мои проблемы.

Да и чем мне помогут студенты, разъехавшиеся кто куда, если деньги мне нужны здесь и сейчас?

Но вдруг в маминой сумке оживает телефон, и я без зазрения совести достаю его.

А на дисплее три коротких слова:

Орлова Анфиса Игоревна.

От неожиданности я чуть было не роняю телефон на асфальт. Пока мамин древний аппарат разрывается, смотрю в небо, спрашиваю у звезд: уж не провидение ли послало мне сейчас эту женщину?

Хороший ли это знак?

– Иванночка, добрый вечер, – разливается в динамике голос Анфисы Игоревны. – Надеюсь, не помешала наслаждаться выходным?

У меня так ни разу и не получилось познакомиться с этой женщиной лично, но десятки раз видела её в выпусках новостей, в гостях на разных ток-шоу. Анфиса Орлова плотно занимается благотворительностью, курирует детский дом и интернат для слабовидящих. Она и внешне идеальная: всегда в светлом, красивая причёска и макияж, а об умении держаться с ледяным спокойствием и отражать любые нападки журналистов можно слагать легенды. Кажется, ничто эту женщину не может выбить из колеи и я… честно признаться, в глубине души мне хочется быть похожей на неё.

– Это Марта, здравствуйте! Мама… – я стараюсь не расплакаться вновь. Этой женщине вряд ли нужны мои сопли. – Она не может подойти. Она… в больнице. И на работу выйти в воскресенье не сможет.

В трубке воцаряется пауза, а я так крепко прижимаю к щеке телефонную трубку, что наверняка на коже останется прямоугольный отпечаток. Но лицо словно онемело, я даже губ не чувствую, просто шевелю ими.

– Что-то случилось? Почему в больнице? – мне, наверное, хочется верить, что Орловой на мою маму не наплевать, потому что явно слышу в её голосе тревогу.

– У неё гипертонический криз, – сообщаю торопливо и смотрю на дорогу, где в это время суток почти нет машин. Редкие вспышки фар рассекают темноту, автомобили проносятся мимо, внутри наверняка счастливые люди спешат в свои уютные дома.

Во всяком случае, мне хочется так думать.

– Детка, ты в порядке? – этот вопрос звучит для меня неожиданно, я на мгновение теряюсь, а Анфиса Игоревна продолжает, будто в её голове уже лет десять живёт чёткий план: – Марта, ты сейчас в больнице?

Её голос звучит деловито, вопросы чётко, а пауз между словами нет.

– Да, я в аптеку ходила, сейчас обратно в кардиологию возвращаюсь.

Прикусываю язык и прижимаю к себе небольшой пакет с лекарствами, на плече висят аж две сумки, глаза печёт от недавних рыданий, и я сейчас больше похожа на беженца-переселенца.

– Марта, я знаю о вашей ситуации, – понизив голос до доверительного шёпота, сообщает Анфиса Игоревна.

– О… о какой ситуации? – я не знаю, что именно она имеет в виду, и боюсь что-нибудь ляпнуть.

Мама гордая, ей бы было неприятно.

– Марта, – вздыхает моя собеседница вроде бы как немного раздражённо. – О кредитах знаю. Это не та тема, которую бы мне хотелось поднимать в телефонной беседе. Но я в курсе, куда уходит большая часть зарплаты Иванны… а ещё неплохо осведомлена, насколько дорогая нынешняя медицина. Ну, если умирать не собираешься, – Анфиса Игоревна тяжело вздыхает и добавляет то, от чего у меня голова кругом идёт. То ли от радости, то ли от удивления: – У тебя мамина банковская карта с собой? Если нет, то скинь номер своей.

– Вы что?! Нет-нет, неудобно! – вскрикиваю так громко, что проходящая мимо женщина испуганно косится в мою сторону.

Я даже пакет из рук выпускаю, присаживаюсь и несколько секунд, пыхтя и сопя, собираю рассыпавшиеся разноцветные коробочки. Руки дрожат, и собрать всё получается не сразу.

– Марта, отложи вспышку гордости до более удобного случая, – стальным тоном говорит Анфиса Игоревна. – А сейчас просто ответь на мой вопрос. Считай это… премией за многолетнюю работу. И бога ради, я знаю твою маму! Пусть не переживает, место за ней сохранится.

Наверное, мне должно быть стыдно, но почему-то испытываю облегчение, с души со свистом летит в пропасть огромный камень. Хочется улыбаться, а в голове стучит одна-единственная мысль: “Я куплю для мамы все лекарства, ей помогут, она поправится. Теперь уж точно”.

Когда через несколько минут сообщение из банка высвечивается на экране, я будто бы на крыльях лечу обратно, а милая провизор улыбается мне, складывая оставшуюся часть списка в огромный пакет с логотипом аптеки.

Всё будет хорошо. Теперь уже точно.

В этот момент меня захлёстывает слишком большая радость, иначе бы я обязательно вспомнила известную цитату.

Бойтесь данайцев, дары приносящих.

Глава 7 Марта

Ночь проходит тревожно.

Я ворочаюсь, пытаясь заснуть, комкаю ногами махровую простыню, уговариваю себя успокоиться. Но стоит провалиться в зыбкое небытие, перед глазами встаёт мама. В жидком мареве, что лишь притворяется сном, она в красивом ярком платье танцует совершенно одна под грустную мелодию. Песня со странным рваным мотивом, кажется, звучит отовсюду и ниоткуда одновременно, с каждым тактом становясь всё громче, пока в один момент не затихает. Просто обрывается, словно не орала только что в моей голове, не сводила с ума.

Такие сны тяготят, и я подскакиваю в холодном поту, тянусь к телефону, чтобы проверить – не звонил ли кто-то, пока я боролась с кошмарами. Но нет, экран остаётся тёмным – никому я не нужна. И это отлично, честное слово.

Отсутствие новостей иногда самый лучший вариант.

Помимо дурацких снов и всего остального, меня жутко тревожит щедрая премия, отправленная Орловой. Вроде и не должна, а мучает. Денег с лихвой хватило на все лекарства, на поощрения медсёстрам и даже ещё осталось порядка семи тысяч. Я так и оставила их лежать на карточке – не хотелось тратить чужое.

Не могу относиться к этим деньгам иначе, потому что мне они принадлежат, я их не заслужила.

Взбиваю подушку, укладываюсь на живот – может быть, в такой позе получится подремать без сновидений, но, когда мне мерещится Марк, я понимаю: это какой-то дурной знак.

Решаю, что с меня хватит, и иду на кухню, варю бульон из крошечной перепёлки, которая каким-то чудом нашлась в морозильнике. Я не знаю, можно ли маме есть сейчас, но не приготовить не могу.

Мне нужно отвлечься, нужно привести нервы в порядок. Заливая маленькую тушку чистой водой, прислушиваюсь к себе и тишине вокруг. Сердце бьётся ровно, в голове проясняется, а руки больше не трясутся. Мне даже рыдать уже не хочется – растерянность прошла, шок отступил и теперь хочется действовать.

На часах всего четыре утра, соседи ещё мирно спят, а на моей кухне суета и дым коромыслом. Подсоединяю мобильный к колонкам – единственное, что мама не выбросила после отца. Он у нас был знатным меломаном – это то немногое, что есть в нас общего.

Тихая мелодия заполняет кухню, ритм любимой песни успокаивает окончательно, и я даже пританцовываю на месте, снимая пенку с бульона.

Спустя три часа, я собираю в пакет контейнер с тёплым бульоном, термос с травяным чаем и, завязав шнурки любимых кед, последний раз смотрю на себя в зеркало и выхожу из квартиры.

– Марта, у тебя разве не каникулы? – удивляется соседка из квартиры напротив, крепко держа за поводок своего престарелого кота. Тётя Лиза очень милая старушка, и в детстве я частенько оставалась у неё, когда родители уходили на очередное романтическое свидание.

Они когда-то очень любили друг друга, но потом что-то сломалось и рухнуло. Наша жизнь изменилась до неузнаваемости, и я иногда очень скучаю по тем временам.

– Ты такая бледная, – сокрушается, оглядывая меня ясным взглядом выцветших с возрастом голубых глаз.

Ещё бы мне цвести майской розой.

– Каникулы, тёть Лиза, – игнорирую её замечание, улыбаюсь широко и, повесив пакет на запястье, проворачиваю ключ в замке, запирая дверь. – Но есть кое-какие дела.

Тётя Лиза очень любит маму, потому я не хочу расстраивать пожилую женщину тревожными новостями. Тем более, что знаю: мама бы одобрила моё молчание. Она у меня гордая и жаловаться никому не любит. И чтобы о ней жаловались не любит ещё больше.

До больницы на городском автобусе ехать почти час. Я устраиваюсь у окна, ставлю на колени пакет с передачкой и наблюдаю за просыпающимся городом. На улицах так мало людей, в воздухе плывёт серебристая дымка, а деревья, растущие вдоль обочины, от быстрой езды сливаются в изумрудную ленту.

Мне хочется, чтобы автобус ехал быстрее, ещё быстрее, хотя он и так мчит по пустым дорогам резво, но мне этого мало. От нетерпения притопывая ногой, я всовываю в уши капельки наушников, и только музыка расслабляет.

Если бы маме стало хуже, мне бы обязательно позвонили – эта мысль меня воодушевляет.

Когда я наконец-то оказываюсь у корпуса кардиологии, взгляд цепляется за красивую белую машину, припаркованную левее от входа. Я не разбираюсь в марках – никогда ими не интересовалась, но даже моих скромных познаний хватает, чтобы понять: автомобиль будто бы сошёл со страниц глянцевого издания.

Что-то кажется смутно знакомым, но я выбрасываю лишние мысли из головы и буквально врываюсь внутрь пятиэтажного здания.

Один лестничный пролёт, второй, третий. Я машинально считаю ступеньки, перемахиваю через несколько разом, а когда оказываюсь на четвёртом этаже, выдыхаю. Чувствую себя олимпийским бегуном, преодолевшим наконец-то нужную дистанцию.

В коридоре царит оживление. Мне не понять, с чем оно связано, да я и не задумываюсь, но чем ближе к палате мамы, тем сильнее кажется, что всё это каким-то образом касается меня.

А когда распахиваю дверь, понимаю: угадала.

– Доброе утро, Марта, – широко улыбается Анфиса Игоревна и, придерживая на плечах идеально выглаженный белоснежный халат, поднимается мне навстречу.

– Марточка, – слабый мамин голос немного гасит моё удивление, и я не могу сдержаться: улыбаюсь.

Она такая бледная сейчас, кажется совсем худенькой и маленькой, но в глазах сияет радость. Так, ладно, я потом разберусь, что здесь делает Анфиса Игоревна.

А та, словно бы читая мои мысли, говорит:

– Я решила, что просто обязана приехать сегодня проведать Иванну, – её голос ласков и красив, а глазах тепло, а я смотрю на неё несколько мгновений и думаю, что никого красивее в этой жизни не видела. – Рановато, конечно, для визитов, но всю ночь не спалось. Переживала.

Вживую она ещё красивее, чем на экране телевизора.

Только она ведь не родственница, разве её должны были пропустить?

Я не очень разбираюсь во всём этом больничном протоколе, но вдруг вспоминаю, что когда мне вырезали в десять лет аппендицит, ко мне пускали не только родителей, но и школьных друзей и даже нашу соседку тётю Лизу.

Наверное, так можно? Надо будет с врачом побеседовать.

На все эти размышления уходит всего несколько мгновений, за которые я успеваю поставить пакет с провизией на тумбочку рядом с койкой, пододвинуть стул и присесть рядом с мамой.

– Иванна, поправляйся и ни о чём не переживай. Не чужие люди, – Орлова наклоняется, обдавая меня тонким ароматом парфюма, касается маминого плеча, кивает мне и отходит.

Но всё это неважно.

Беру руку мамы в свою, глажу запястье, сплетаю наши пальцы и просто молчу. Мама пытается сесть, я мягко, но настойчиво укладываю её обратно. Мы ни о чём не говорим, мама моргает медленно, словно только ради меня не засыпает, а я царапаю нижнюю губу зубами – дурная привычка, с которой не получается справиться.

– Зачем ты так рано приехала? – мама говорит тихо, и мне приходится наклониться ниже, чтобы услышать каждое слово. – Не надо было, у тебя же каникулы.

– Беспокойная вы женщина, Иванна Станиславовна, – притворно хмурюсь, грозно свожу брови к переносице и грожу маме пальцем. – Я тебе поесть принесла, там бульон и чай.

– Не надо было, всё равно не хочется.

– Не вредничай. Обратно не повезу!

Я смеюсь, а за спиной тихие шаги, а следом щёлкает дверь палаты – Анфиса Игоревна ушла.

– Напугала я тебя, да? Прости, солнышко моё, я сама не знаю, что произошло, – маме неловко, но я снова отмахиваюсь от её слов.

– Переживу. Ты лучше расскажи, как чувствуешь себя?

– Хорошо я себя чувствую, – ворчит и дёргает подбородком в сторону тумбочки. – Слишком много таблеток.

– Это же нужно, для тебя нужно.

Мама прикрывает глаза. Знаю, многое ещё хочет сказать, но сил не остаётся.

Я сижу рядом с мамой и рассказываю о разных мелочах, пока она не засыпает. Поправляю простыню, убираю со лба тонкие пряди, глажу её по плечу.

– Ты обязательно поправишься, обязательно. Ещё в горы вместе пойдём! – обещаю шёпотом и целую бледную щёку. Кажется, мама слышит меня сейчас, потому что улыбается, и эта улыбка кажется мне самой лучшей на свете. Дающей надежду.

– Анфиса Игоревна Орлова – добрый друг нашей больницы, – говорит Вероника Матвеевна, когда мы заканчиваем обсуждать лечение мамы и утешительные прогнозы. – Её благотворительный фонд помог нам в прошлом году с покупкой очень важного оборудования. Впрочем, посещения для друзей и родственников не запрещены, а уж её, сами понимаете, не пропустить не могли.

Я не то чтобы злюсь – не имею права после помощи Орловой. Но мне всё равно кажется странным, что в палату может войти любой. А если кто-то детективов обчитается и решит ножом размахивать?

Свои мысли я, конечно же, не озвучиваю – ещё за дуру примут, потому выхожу из кабинета Вероники Матвеевны и уже не так шустро спускаюсь вниз. Хочется, как в детстве, сесть на перила и съехать вниз за считанные секунды, но я уже взрослая, да и людей вокруг слишком много.

Отделение кардиологии живёт своей жизнью: по коридорам прохаживаются пациенты, мельтешат медсёстры, проведывающие торопятся увидеть близких. Даже все лавочки во дворе заняты, и я останавливаюсь, наслаждаясь ароматами лета после противных запахов больницы.

– Марта! – окликает меня ставший уже знакомым голос.

Обернувшись, я вижу Анфису Игоревну, которая машет мне рукой, стоя у того самого белого автомобиля.

Точно! Я же видела эту машину, припаркованной у особняка Орловых. Вспомнила!

– Давай подвезу? – предлагает, улыбаясь широко, а я думаю, что не случится ничего плохого, если проеду хотя бы несколько автобусных остановок в её шикарном автомобиле.

Глава 8 Марта

В салоне приятно пахнет жасмином, а сиденья из светлой кожи такие мягкие, что хочется остаться здесь жить.

Устраиваю сумку рядом, аккуратно ёрзаю, усаживаясь поудобнее, пристёгиваюсь, пока Орлова за пределами слышимости обсуждает что-то по телефону. Смотрю на неё, красивую и стройную, в светлом льняном костюме и думаю, что одни её туфли сто́ят, наверное, больше чем весь мой гардероб вместе взятый.

Если бы я не знала, сколько ей лет, какого возраста её сын, никогда бы не дала ей сорок восемь. Тридцать максимум! Но подумать о чём-то ещё мне не даёт сама Анфиса Игоревна, которая, закончив наконец разговор, занимает место рядом и хозяйским жестом обхватывает руль.

– Сын звонил, – промежду прочим заявляет, а я прикусываю язык, чтобы не начать задавать странные вопросы о Марке. Всё ли у него хорошо и как поживает та самая вредная блондинка. – Прости, что ждать заставила.

– Я думала, у вас водитель есть, – говорю, переводя тему.

Анфиса Игоревна мимолётно улыбается, заводит мотор и, обернувшись назад, выезжает с парковки. Сосредоточенная, серьёзная, сильная и независимая.

Наверное, я действительно завела себе кумира, но после её доброты, после такого человечного отношения к маме и ко мне не получается не восхищаться ею.

– У меня есть водитель, только мне не нравится пользоваться его услугами. Люблю сама управлять машиной, жизнью своей, – усмехается и распахивает бардачок. – Хочешь конфету?

Не глядя, она достаёт маленькую квадратную коробочку с самым настоящим бельгийским шоколадом и хитро мне подмигивает:

– Только никому не говори, что я шоколадки трескаю, а то пропадёт моя репутация самого главного ЗОЖника женского клуба.

Мне кажется, что я попала в какой-то американский сериал о жизни пригородной элиты, где все встречаются за ланчем в клубах, сплетничают и обмениваются последними новостями.

– Бери-бери, детка. Шоколад помогает не впасть в депрессию, тебе это необходимо.

Смущённо улыбаюсь и всё-таки тянусь за конфетой. Выбираю, не глядя, быстро кладу в рот и, не удержавшись, издаю тихий восхищённый стон.

Потому что это… это самое вкусное, что я когда-то пробовала в жизни. Шоколад тает на языке, богатый вкус обволакивает нёбо, все рецепторы бунтуют, требуя добавки, но я мысленно бью себя по рукам, чтобы не взять ещё.

– Как ты? – вдруг спрашивает Анфиса Игоревна и пока машина стоит на светофоре, поворачивается ко мне лицом. Сейчас, сидя к ней так близко, могу рассмотреть её в мельчайших подробностях. Замечаю усталость в серых глазах, будто туманом подёрнутых, тонкие морщинки вокруг и лёгкую синеву под нижними веками, которую не смог замаскировать даже консилер.

– Уже намного лучше, – говорю, улыбаясь, и складываю руки на коленях. Переплетаю пальцы, сжимаю крепче. – Спасибо вам огромное, я очень вам благодарна. За помощь, за участие.

– Марта, это просто деньги, – прибавляет скорость и добавляет: – Твоя мама для нашей семьи человек не чужой, потому ни о чём даже слышать не хочу.

– Анфиса Игоревна, не каждый работодатель будет так беспокоиться о наёмном персонале, – говорю, наверное, слишком порывисто, но мне хочется, чтобы она знала, насколько для меня важно всё, что она сделала.

– Знаешь, Марта, – слегка кривится, словно у неё зуб разболелся, – о нашей семье много разных слухов ходит, не всегда хороших. Людям лишь бы языками чесать, сенсации выискивать, но мы не так плохи, как некоторым кажемся.

Есть в её словах какая-то скрытая горечь, но я не знаю, что на это всё ответить. Она права – их действительно многие не любят. Завидуют или ещё что-то – я не знаю, но сейчас я уверена: все эти люди ошибаются.

Дальше едем несколько минут в тишине, а Анфиса Игоревна размеренно барабанит пальцами по рулю. Ведёт машину уверенно, очень спокойно, ни на что не отвлекаясь, и это тоже меня восхищает.

– Можете вот там, на остановке, притормозить? – указываю рукой налево, но Анфиса Игоревна цокает языком и катит дальше.

– Вот ещё, я же обещала подвезти, – улыбается, а я понимаю, что она действительно собирается до самого подъезда меня доставить.

Не пытаюсь её отговорить – в конец концов, это была только её идея, я не навязывалась – и просто наслаждаюсь тишиной и комфортом. Анфиса Игоревна не пытается влезть мне в душу с расспросами и с каждой минутой мне становится всё легче и легче. Кажется, именно в этом я нуждалась – найти человека, с которым рядом можно просто помолчать.

Притормозив на очередном светофоре, Анфиса Игоревна пользуется паузой и говорит:

– Марта, у тебя наверняка были планы на каникулы, но если тебе нужна работа, позвони мне сегодня.

Смотрит на меня внимательно, цепко, а я ошарашенно киваю.

– Я знаю, что ты девушка порядочная, исполнительная, шустрая, – продолжает “напирать”, а я смотрю на неё широко открытыми глазами. – Иванна всё равно ещё две недели проведёт в больнице, потом время на восстановление – ей же нельзя будет сразу на работу выходить, надо отдохнуть немного. А ты могла бы помочь ей, подработать. А? Как тебе идея? Подумай.

– Вы уверены? Может быть, кто-то есть более подходящий на примете…

– Не так легко найти кого-то… надёжного, – бросает на меня мимолётный напряжённый взгляд, но быстро гасит его широкой улыбкой.

– Хорошо, я подумаю, – тру пальцами висок и не могу найти ни одной причины отказаться. Анфиса Игоревна права, и мне совсем нечего ей возразить.

Мне нужны деньги, а ещё так я смогу отблагодарить Анфису Игоревну за её доброту. Так сказать, совмещу приятное с полезным.

Всё равно же хотела в закусочную устроиться официанткой.

– Хорошо, я согласна, – решаюсь, и слова мои вызывают широкую улыбку на лице Орловой.

Такое чувство, что она всю жизнь только и ждала, что моего согласия.

– Тогда завтра, когда от мамы из больницы выйдешь, приезжай и всё подробно обсудим.

Орлова снова улыбается с видом победительницы и начинает тихонько напевать себе под нос. Хм, чудно как-то.

Когда машина минует главный городской проспект, Анфиса Игоревна спрашивает:

– Ты не против, если я в одно место заскочу? Не торопишься? Замечательно, я быстро. Марка сейчас подхватим на Панфилова, у него машина сломалась. Это всё равно по пути.

Отворачиваюсь к окну, чтобы Орлова не увидела, насколько меня выбили из колеи её слова. Вот с кем-кем, а с Марком я точно не хотела бы сейчас встретиться – неловко. Я не подготовилась, у меня синяки под глазами!

Успокаиваю себя тем, что наверняка он уже забыл меня, но мне всё равно неловко.

Только когда я через несколько минут машина останавливается возле СТО и я вижу глаза Марка и дрожащую в уголках губ улыбку, понимаю: он меня помнит.

Глава 9 Марта

Марк обжигает меня узнаванием, отворачивается в сторону, машет рукой невысокому мужчине лет пятидесяти с аккуратной лысиной и тёмным пятном на скуле.

Я вижу только профиль Марка, но всё равно замечаю широкую открытую улыбку и ямочку на правой щеке. Губы шевелятся, он о чём-то говорит, но машина далеко, а в салоне уже играет ритмичная музыка. Что-то современное, очень модное, полностью заглушающее все мысли.

Я стараюсь не думать, что Марк снился мне всё это время. Нет, не каждую ночь, да и сны были довольно приличными, но всё равно ведь, снился. И это… странно, потому что никакого душевного трепета я по поводу этого мажора не испытываю.

Не испытываю же?

Марк в простой чёрной футболке, потёртых джинсах и синих конверсах кажется сейчас самым обычным парнем. Не сыном Романа Орлова, подающим надежды финансовым аналитиком, обучавшимся в лучшей бизнес-школе одного из вузов Лиги Плюща.

На этого, в потёртых джинсах, мне смотреть можно. В него я могла бы даже влюбиться.

На выпускника Гарварда – нет.

Я просто девочка, которой очень нужны деньги. Он – человек, никогда не знавших в них недостатка.

Что в нас общего? Да ничего.

Об этом я думаю, глядя на шагающего в машине Марка.

Он обходит машину со стороны водителя, распахивает дверь, ныряет на заднее сиденье и всё это, не проронив ни звука. Мне стоит только чуть-чуть повернуть голову влево, чтобы увидеть его лицо, но я не делаю этого. Не хочу. Просто не хочу.

Может быть, у меня очень бурное воображение, но я ощущаю его взгляд на себе горячим прикосновением, обжигающим солнечным лучом. Даже больно немного становится, и я ёжусь, мечтая слиться со светлой обивкой сиденья.

– Марк, сынок, повезло, что я в эту сторону ехала, – щебечет Анфиса Игоревна.

– Господи, опять суета. Такси бы вызвал, нашла проблему, – в тоне Марка раздражение, смешанное с усталостью. Не могу удержаться, смотрю в зеркало заднего вида и замечаю хмуро сведённые к переносице тёмно-русые брови.

Марк чем-то недоволен, и сейчас это уже не тот улыбчивый парень с ямочкой на щеке, которым любовалась минуту назад. Словно бы ему некомфортно находиться здесь, будто ищет повод сбежать, но, как и я, не может его найти.

– Вот ещё, – беззаботно смеётся Анфиса Игоревна, а мне чудится в её смехе нервные нотки.

Что-то тут явно не то. Внутри меня просыпается любительница детективов и хочется разгадать ребус, но быстро останавливаю себя – нельзя лезть в чужие дела.

Марк с матерью перебрасываются ничего не значащими фразами, Анфиса Игоревна заводит мотор, а я чувствую себя лишней. Неуютно становится, и я ставлю на колени свою сумку, цепляюсь в её бока, пытаюсь отгородиться от напряжения, висящего в воздухе грозовым облаком.

В памяти всплывают слова Марка, брошенные мне в день нашего знакомства: “Моя мать любит суету”. Я так и не разгадала эту шараду.

Краем глаза слежу за Орловой. Её профиль кажется слишком чётким, а губы сжаты в тонкую линию. Она нервничает? Почему? До того как в машине появился Марк, она была сама благожелательность и доброта, а сейчас напряжена до предела, вот-вот лопнет, точно струна.

Ну вот, почему она не высадила меня на остановке? Просила же… но не выпрыгивать же сейчас на полном ходу? Кажется, стала свидетелем чего-то, что мне видеть и знать не положено.

Откуда такие мысли, а?

– Кстати, Марк! – с излишней бодростью восклицает Орлова. – Познакомься, это Марта. Она будет работать некоторое время у нас.

Я борюсь с желанием зажмуриться. Вот сейчас Марк скажет, что мы-то очень даже знакомы – со стыда сгорю. Я ведь совсем его не знаю, на что способен, не понимаю. А что если он сейчас в красках и со смехом начнёт рассказывать, какой глупой я была, как попалась ему на глаза в его же комнате с его же фотографией?! Караул!

Задерживаю дыхание, готовая от одних только мыслей об этом под землю провалиться и никогда оттуда не высовываться, а за спиной движение, сбоку тень: Марк просовывает голову между мной и матерью. Он так близко, что слышу смесь запахов бензина, лосьона после бритья и шоколада. Терпкий аромат, приправленный горечью и лёгкими нотками морского бриза.

– А, дочка Иванны Станиславовны? – в голосе ирония, а медленный взгляд ползёт выше и выше от моего локтя вверх до плеча и останавливается на губах. – Приятно познакомиться, Дюймовочка.

– Марк! – восклицает Орлова, но гасит возмущение холодной улыбкой. – Оставь это. Что за манеры? Напугаешь ещё девочку.

– Каким манерам научили, такие и есть, – широко улыбается, а в глазах сталь.

Анфиса цокает языком, головой покачивает, и губы шевелятся, но на волю ни единого звука не вылетает.

Она внимательна на дороге, смотрит строго вперёд, и это позволяет Марку беспрепятственно раздевать меня глазами. Его взгляд нагловатый, а ещё хищный – у нас с ним явно разные весовые категории. Но я мужественно цепляюсь за своё благоразумие.

Пусть не думает, что стоит ему щёлкнуть пальцами, и любая упадёт к ногам.

Это только в сказках золушки находят принцев. И пусть я наивная, пусть верю в любовь, но ещё спинным мозгом чувствую – он играет со мной. Всё это для него – весёлое приключение, а мне нужно сторониться этого, пока в болото не засосало.

– Как мама себя чувствует? – полушёпотом спрашивает Марк, кажется, вполне искренне.

Только мне всё равно некомфортно от его близости, потому прежде чем ответить, отодвигаюсь и впечатываюсь плечом в дверцу. Уголки губ Марка ползут вверх, он щурит глаза, то ли оценивая меня, то ли смутить меня пытаясь.

– Уже намного лучше, – говорю, тоже понизив голос, а Марк делает то, от чего меня изнутри ледяной водой окатывает: он протягивает руку и касается кончиком указательного пальца уголка моего рта.

Того самого, на котором несколько недель назад оставил невидимый отпечаток губ. Дёргаюсь назад, Марк щурится довольным котом, обожравшимся сливок.

– Ей очень повезло с врачом, – вклинивается в наш разговор Анфиса Игоревна и нарушает странную интимность, царящую между нами. Пугающую интимность. – Но где-то месяц Иванна не сможет работать, потому я и предложила Марте на время занять её место.

– Отлично ты придумала, – хмыкает Марк и наконец покидает моё личное пространство.

Мы едем в тишине, и только музыка звучит в салоне. Откидываюсь на спинку сиденья, абстрагируюсь, изо всех сил изображаю ледяное спокойствие. Но вдруг что-то обжигает правую руку. Столбенею от неожиданности, когда вижу пальцы Марка, поглаживающие моё предплечье.

Чёрт, он просунул руку между моим сиденьем и дверцей, наглый, гладит мою кожу, а в зеркале заднего вида отражается его наглая усмешка. Марка упирается подбородком в подголовник моего кресла, держит в зеркальном фокусе мои глаза и медленно облизывает губы.

Дёргаю рукой, высвобождаюсь, не знаю, куда себя деть, а Марк смеётся и качает головой, отстраняясь и устраиваясь на диванчике. Будто ничего только что не делал, словно мне показалось.

Но отпечатки его пальцев, горящие следы прикосновений, пылают на моей коже.

Чёрт, чёрт…

Я смотрю в окно, радуюсь, что до дома всего несколько минут осталось – иначе просто не выдержу, а когда Анфиса паркуется в моём дворе, готова прыгать от радости.

Я так устала за последние сутки, так вымоталась, что хочу сейчас лишь одного: упасть на кровать и спать, спать, пока вечер не наступит. А потом вернуться из больницы и снова спать.

– Значит, договорились, да? – Анфиса берёт меня за руку, смотрит ласково в глаза, а у меня в носу щиплет от её безмолвной заботы. – Завтра тогда, сразу после больницы, я тебя жду.

Я заверяю, что уговор в силе, распахиваю дверцу машины и буквально вываливаюсь на улицу. Надо скорее попасть домой, нужно привести мысли в порядок и настроиться на будущую работу.

Глава 10 Марта

Маме уже намного лучше: на щеках появился румянец, а во взгляде ясность. Когда переступаю порог её палаты, милая молодая медсестра как раз заканчивает ставить капельницу и выходит из палаты, улыбнувшись мне на прощание.

– Я вот тут яблок твоих любимых принесла, семеринку, – ставлю пакет и тяжело вздыхаю, увидев полный контейнер супа. Мама так и не поела, даже обратно на тумбочку демонстративно мою передачку поставила.

Ну почему взрослые люди, заболев, иногда себя хуже детей ведут?

Отставляю этот вопрос без ответа, поправляю на плечах халат и шуршу бахилами к койке. Стул, уже ставший родным, знакомо скрипит подо мной, а мамина ладонь тёплая, а не пугающе ледяная, как в самом начале.

– Какая же ты у меня уже взрослая, – восхищается мама и шмыгает носом. – Такая ответственная. А яблоки лучше бы сама поела, тебе нужнее витамины. И вообще, тут отлично кормят, а у меня совсем аппетита нет. Не утруждайся, хорошо? Отдыхай больше и гуляй, у тебя был тяжёлый год.

В этом вся мама, и я лишь цокаю языком, чтобы выдумывать перестала. Но вдруг она мрачнеет, качает головой, а в глазах мимолётная грусть.

– Что такое, а? О чём печалится моя королева?

Мама смеётся – её всегда забавляло это прозвище, которое я придумала для неё ещё в раннем детстве.

– Я вот разболелась, тебе камнем на шею упала, пока работать не смогу, а ты… ты же все деньги на мои лекарства потратила, да? – и это она ещё не знает, что наших-то не хватило.

Она говорит торопливо, словно боится не успеть высказать всё, что думает, а я глажу её по руке.

– Мам, я… у меня всё будет хорошо, не беспокойся. Я работу нашла.

Мама внимательно смотрит на меня, обдумывает сказанное, морщит лоб.

– Снова в закусочной? – с недовольным вздохом. – Допоздна за копейки?

– Нет, мне Анфиса Игоревна предложила на время твоей болезни поработать у них, – смеюсь. – Говорит, я надёжная. И зарплата намного выше, чем в закусочной. Отличная идея, да?

Мама вздыхает, отводит взгляд, смотрит в окно, за которым бушует лето. Ей не понравилось предложение Орловой? Вероятно, да, иначе не молчала бы так долго, не хмурилась настолько сильно. Но из-за чего? За все четыре года она ни разу не говорила ничего плохого о ком-то из своих работодателей – наоборот, всегда защищала их, если в прессе выходила очередная жёлтая статейка.

– Марта, – наконец решается, но в голосе сквозит напряжение, – пожалуйста, будь осторожнее в доме Орловых. Мелькай пореже перед глазами, занимайся работой, с персоналом не сплетничай.

– Я ведь не по этим делам, ты знаешь…

Но мама, кажется, так глубоко нырнула в свои раздумья, что не слышит меня.

– Ты очень хорошая девочка, я не такой судьбы тебе хотела.

– Мам, какой судьбы? Ты же там работаешь и довольна.

– Я там работаю, потому что твой отец козлина, – злым шёпотом. – У меня не было другого выхода. Это я, у меня уже все шансы позади. Но ты… тебе надо учиться, строить карьеру.

– Это всего лишь на время, пока ты не поправишься, – успокаиваю маму и, наклонившись ниже, звонко целую в щёку. – У меня всё будет хорошо, ни с кем я сплетничать не собираюсь, не переживай. Буду незаметной мышкой-норушкой. Почему ты так волнуешься? Не надо, тебе нельзя.

Я уже десять раз пожалела, что рассказала ей о предложении Орловой. Не надо было, потом бы, когда мама окончательно поправилась, всё выложила. Ох уж, язык мой без костей!

– И на Марка Романовича не заглядывайся! – говорит грозно, включает менторский тон. – Я знаю, он красивый парень, богатый, настоящий принц, но он обидит тебя. Поверь мне, обидит. Они богатые люди, для них такие, как мы, просто люди-функции, а ты очень хорошенькая, он может обратить на тебя внимание…

– Мама, не надо, – прерываю словесный поток взмахом руки. – Зачем я Марку? У него наверняка самые красивые девушки вокруг, богатые, ровня ему. Я там буду всего месяц от силы, ничего мне никто не сделает.

Краска приливает к лицу, и кожу начинает покалывать. Улыбаюсь насилу, хочу казаться беззаботной, но мама всё видит.

– Просто будь осторожнее, – просит, а я чувствую, что задыхаюсь от стыда и неловкости. – Там не только Марк – угроза. Ещё… ай, ладно!

– Мама, не пугай меня, я и так чуть живая от волнения, – прошу, потому что мне очень неприятен этот разговор. И намёки мамы неприятны.

– Ты очень наивна, веришь в добро. Людям свойственно пользоваться такими как ты.

Я впервые готова поругаться с мамой, и меня останавливает лишь то, что она сильно больна и скандал может не пережить. От нотаций тяжело на душе, и тон мамы, выражение лица – пугают. Будто бы мама знает больше, чем готова мне сказать, только от намёков и недомолвок ещё хуже. Уж лучше бы молчала.

Неприятное предчувствие покалывает под ребром, а на часах девять – самое время отправляться к Орловым в особняк.

Я слетаю вниз по ступенькам, мечтая скорее оказаться на улице. После разговора с мамой идея работать у Орловых мне кажется очень плохой – мама явно что-то не договаривает.

Но и отказаться не могу – мне действительно нужны деньги. Нам нужны деньги.

***

Из автобуса я буквально выпрыгиваю и минут пятнадцать иду по широкой дороге к въезду в посёлок. Там, на пункте охраны, меня ждёт временный пропуск, оставленный Орловой.

Нахожу будку, улыбаюсь незнакомому охраннику, показываю паспорт. Мои документы смотрят внимательно, сверяют с базой данных и наконец-то дверь отъезжает в сторону, впуская внутрь.

Вот была ведь уже здесь, а всё равно каждый раз восхищённо ахаю, когда вижу красоту, царящую по ту сторону высокого забора.

Аккуратно подстриженные газоны, мощёные дорожки, подъездные площадки, красивые дома, утопающие в цветах, увитые лозами дикого винограда, плетущимися розами, детские площадки и много-много зелени.

Как на картинке. Чувствую себя попаданкой в какой-то американский сериал.

Оборачиваюсь, энергично машу охраннику, он вяло кивает в ответ, а я иду вперёд. До дома Орловых почти двадцать минут медленным шагом, и мне не хочется торопиться – хочется наслаждаться окружающими видами, покоем, благоуханием, дышать полной грудью.

Но как не пытаюсь абстрагироваться, слова мамы никак не выходят из головы, и я глушу плохие мысли музыкой, которая прямиком из наушников попадает в мозг. Вот так, вот так славно. Привычно и безопасно.

Если бы не громкие тяжёлые басы, разрывающие барабанные перепонки, отдающиеся вибрацией в груди, я бы конечно же услышала рёв мотора за спиной. Но я иду по обочине, подпеваю, а когда порыв ветра чуть не сносит с ног и поднимает юбку, громко вскрикиваю и отпрыгиваю в сторону.

– Ты бы завязывала с музыкой своей, ничего ж не слышишь и пугаешься.

Марк.

В кожаной куртке, немного растрёпанный, он улыбается мне, держась обеими руками за ручки мотоцикла.

Я никогда раньше не видела настолько огромных железных монстров, таких чёрных, с лоснящимися боками – не мотоцикл, настоящий конь! Только что копытами не бьёт.

Я делаю шаг назад, хватаюсь пальцами за лямки рюкзака и жалею, что не надела защитный костюм, потому что моя юбка вдруг кажется слишком короткой, а голые загорелые ноги враз покрываются колкими мурашками.

Марк смотрит на меня, облизывая взглядом снизу вверх, усмехается, а светлая майка чуть задралась сбоку, обнажая мышцы живота. Внушительная пряжка ремня, начищенная до блеска, горит под солнечными лучами, и я вдруг понимаю, что слишком пристально рассматриваю Марка.

– Подкрадываться нехорошо! – заявляю и на всякий случай ещё чуть дальше отхожу. Голые ноги, несмотря на летнюю жару, мёрзнут под слишком пристальным взглядом Марка, и я переступаю с пятки на носок и обратно, разгоняю кровообращение.

– А я и не подкрадывался, – пожимает плечами и легко спрыгивает с мотоцикла. – Просто ехал домой. Ты к нам?

– У нас с вашей мамой уговор, – напоминаю в первую очередь самой себе, что не должна тратить время на глупую болтовню. – Я тороплюсь.

– И снова тебя ждёт мама, – усмехается, – но на этот раз моя.

– Вот так и получается, снова мама, – пожимаю плечами, а Марк смеётся. – Я пойду, извините.

Лихо так разворачиваюсь на пятках, семеню вдоль обочины, но Марк окликает меня:

– Эй, Дюймовочка, садись, прокачу! – он явно забавляется, а я отрицательно мотаю головой, не оборачиваясь.

Лишь шаг прибавляю.

– Меня Марта зовут! – выкрикиваю. – Мар-та.

До дома Орловых ещё минут пятнадцать и я проклинаю всех и вся, что снова вот так глупо попалась Марку. Да-да, я понимаю, что мне придётся работать рядом с ним, но раз вляпалась, нужно держать лицо и сохранять вежливый нейтралитет.

Потому что между нами не может быть ничего общего.

Снова за спиной раздаётся рокот мотора, но он не оглушает. Ласкает скорее. Я не рискую больше слушать музыку, и вообще это, похоже, плохая примета, потому просто иду, пытаясь выбросить всё из головы.

У меня есть цель, и я к ней двигаюсь.

Вдруг краем глаза замечаю тёмное пятно рядом. Оно медленно движется вровень со мной, и я понимаю, что это Марк на своём огромном мотоцикле, но изо всех сил делаю вид, что мне всё нипочём.

– Какая упёртая, а, – восхищается Марк, а я так крепко ухватилась за лямки рюкзака, что искусственная кожа вот-вот рассыплется в моих руках. – Мар-та, садись. Ну что попусту ноги бить?

Я решаю не связываться. Ну, его, отстанет. Если не реагировать, он же отстанет?

Припускаю вперёд, всё ещё пытаясь сохранить спокойствие и достоинство. Нет, бежать я не буду, просто буду быстро идти.

Внезапно мотоцикл резко сдаёт влево и преграждает мне дорогу. Марк въезжает огромными колёсами на аккуратный газон, мнёт траву, взбивает комьями землю, нарушая идеальную гармонию.

Нельзя же портить красоту! Но Марку похоже на прелестный газон плевать с высокой колокольни.

Я смотрю на него, нахмурившись. Подбираю слова, чтобы послать его как можно безопаснее, потому что это ведь Марк Орлов, хозяйский сын.

Марк не злой. Он… серьёзный, что ли. С него слетела вся дурашливость, и сейчас он кажется намного взрослее.

Спрыгивает на землю, идёт ко мне, и пусть вокруг открытое пространство, мне кажется, что никуда не деться.

– Марта, просто сядь на этот чёртов мотоцикл, – понизив голос, с тихим рычанием. – Я не трону тебя, обещаю.

– Да зачем вам это? Я отлично ходить умею.

– Зачем мне это? Хороший вопрос, – наклоняет голову набок, слишком высокий, чтобы мне не нужно было запрокидывать голову, глядя на него. – Не знаю, устроит ли тебя такой ответ, но я просто хочу тебе помочь.

– Помочь? – а вот это уже что-то новенькое.

– Ага, – кивает и быстрым жестом убирает чёлку со лба. – Мне почему-то кажется, что хотя бы один друг тебе в нашем доме пригодится.

И, не говоря больше ни слова, кладёт руки на мою талию. Легко отрывает от земли и несёт к своему проклятому мотоциклу, не обращая внимания на громкие протесты и решительные попытки вырваться.

Глава 11 Марк

Она так смешно визжит, дрыгается, а я усаживаю её на свой любимый мот, лицом вперёд. Но отпускать не тороплюсь, а то ещё спрыгнет и сбежит – я такую породу знаю.

Слишком скромная, немного испуганная молодая девчонка, которая и не целовалась-то, наверное, толком ещё ни разу. Ну, либо с какими-то сопляками, у которых слюней больше, чем опыта.

Боится и трепещет, но ещё больше боится показать это хоть кому-то – наивная идеалистка, у которой мечты о принце ещё бродят в хорошенькой головке.

Она забавная настолько, что мне всё время хочется её провоцировать, смущать и следить за реакцией.

Кто-то скажет, что я подонок, ну и пусть – это не самые плохие слова, которые слышал в свой адрес.

Одной рукой держу её за талию, рывком занимаю место за ней и, переместив ладонь на плоский живот, прижимаю к себе. На Марте светлое платье, и пышная "девчачья" юбка задралась, обнажая стройные загорелые бёдра.

Можно было бы провести пальцами от колена и выше, медленно так, протяжно. Интересно, сильно заорёт? А маме моей пожалуется? И я почти делаю это, мне очень хочется увидеть её реакцию, но в последний момент что-то останавливает.

Не сказать, что совесть, но что-то отдалённо на неё похожее.

Между нами рюкзак Марты, словно самая надёжная в мире преграда, и смешной брелок в виде фиолетового кролика болтается из стороны в сторону, точно маятник.

Но преграда между нами только на пользу. Марте. Нет, я не боюсь, что от обжиманцев на мотоцикле моя природа взбунтуется, и я зайду слишком далеко. Но знаю, что для Марты это расстояние – жизненно важное.

Не собирался её пугать. Я ведь не соврал о друге, который ей обязательно понадобится. Жаль, что она мне вряд ли поверила.

– Марк Романович! Отпустите! – взвизгивает, дёргается, лупит меня тёплыми ладошками по рукам, но её возмущение тонет в рёве двигателя.

Выжимаю скорость, Марта громко визжит, а потом замирает, костенеет вся и… смеётся. Честное слово! Этим сбивает меня с толку, да так, что чуть было не пропускаю поворот.

Нельзя же быть такой непредсказуемой.

Хохочет громко, заливисто, запрокинув голову, касаясь затылком моего плеча.

Нет, это не истерика. Это радость. От скорости, движения, вибрирующей в жилах мощи мотора. Это, чёрт его дери, заразно. Мне тоже хочется смеяться: громко, от души, во всё горло.

Ну, держись, Дюймовочка. Напросилась.

Не доехав до дома несколько сот метров, сворачиваю в сторону. Подождёт разговор с маменькой, никуда не денется – маме полезно подождать. А девчонка так хохочет искренне, так радуется, что я минут двадцать катаю её по сонному посёлку.

Кажется, вокруг никого, и только мотоцикл взрывает пахнущий летом воздух рокотом мотора.

Я не тороплюсь доставить Марту к матушке. То ли удовольствие ей доставить хочу, то ли домой возвращаться желания не имею – всё вместе, наверное. Оттягиваю этот момент как могу, и благодарен Дюймовочке, что она так реагирует. Крепко уцепившись обеими руками в моё запястье, своими излишними усилиями оставляет на коже белые следы, грозящие превратиться в синяки, ёрзает, не боясь упасть, такая оживлённая и беззаботная.

Кажется, эта поездка ей была нужна так же сильно как и мне, если не больше. У неё же мама болеет, точно.

Я многих девчонок катал на мотоцикле, но ни одна такой смелой не была. Обычно либо орут до лопнувших перепонок, либо наигранно хихикают, норовя прилипнуть к спине и грудью эффектно потереться. Но Марта… она просто наслаждается, позабыв обо всём на свете.

Адреналин бушует в венах – так всегда, сто́ит сесть на мотоцикл. Я люблю скорость, люблю носиться с раннего утра, чувствовать свободу, которой мне так всегда не хватало.

Наверное, с рождения я был заложником авторитета семьи. Их стремлений и амбиций. Сотни кружков, секций, три языка (китайский обязательно – он даёт столько возможностей, а французский просто красивый); плавание (для спины полезно); волейбол (нужно чувствовать дух команды); теннис (реакция и концентрация) и ещё чёртова куча всего на свете. Даже фехтование!

Я разве что крестиком не вышивал и в хоре не пел. А нет, в хоре я пел тоже.

Мать только и успевала заглядывать в ежедневник, чтобы ничего не пропустить, а отец – отлистывать деньги. Ведь единственный наследник образцово-показательной семьи Орловых просто обязан быть лучше, выше, сильнее всяких прочих детей. Словно я не сын металлургического магната, а наследный английский принц.

Когда от тебя многое ждут, приходится слишком много отдавать. Рано или поздно наступает передоз, срывает клапан, и наружу рвутся протесты и бунты.

Ответственность гнетёт, давит. Всегда улыбаться, быть примерным, самым красивым и умным – от этого рано или поздно начинает клинить. А от фальшивых улыбок клинит челюсть.

Но рано или поздно ко всему адаптируешься. Слава богу, я давно уже вырос, у меня своя жизнь и стремления.

Я могу кататься до бесконечности, но Марту всё-таки нужно доставить домой, и я паркуюсь возле входа и наконец убираю руку с тёплого девичьего живота, но ощущение ткани на коже несколько мгновений остаются на ладони.

Марта уже не смеётся – словно мираж растаял, и реальность больно ударила под дых.

Слезаю с мотоцикла, обхожу, становлюсь рядом с Мартой, а она крепко цепляется в ручки и хмурится.

Немного испуганно смотрит на ворота и игнорирует мою руку, которую протянул, чтобы помочь ей спрыгнуть. Оказавшись на безопасной тверди асфальтированной дорожки, топчется, смотрит на меня искоса.

– Спасибо, – выдавливает из себя и прячет руки за спину. И вдруг гневается: – Зачем вы это сделали?

– Тебе же понравилось.

Марта смотрит на меня из-под упавшей на лицо чёлки, тёмные волосы вьются мелким бесом, и она перекидывает копну через плечо. Но осуждающий взгляд не отводит, насупившаяся и злая. Глаза мечут молнии, на щеках румянец, но к смущению он не имеет никакого отношения.

– Марк Романович, вы, наверное, живёте в какой-то альтернативной вселенной, где все и каждый пляшет под вашу дудку.

– Не угадала.

– Не перебивайте, пожалуйста, – цокает языком, рукой взмахивает. – Я просто хочу напомнить, что пришла в ваш дом не на мотоцикле кататься. Да, мне понравилось, это было… весело, меня расслабило. Спасибо вам за это, но… Я не сдержалась, но так не годится. Я виновата, я расслабилась, но…

– Что "но", Дюймовочка? Слишком много “но”, ты не находишь? Мы просто прокатились, в этом нет какой-то крамолы. Расслабься, а?

– Я Марта! Не Дюймовочка. У меня рост сто шестьдесят сантиметров!– и вздохнув тяжело, продолжает: – Марк Романович, я очень вас прошу дать мне возможность нормально переговорить с вашей мамой и выполнить свои обязанности. Мне работать надо, понимаете? Если вы не в курсе, а вы наверняка не в курсе, но некоторым, не таким как вы, деньги на голову не сыплются. Их приходится зарабатывать. За-ра-ба-ты-вать. Наверное, для вас это незнакомое слово, но оно существует.

Она так много и долго говорит, что даже дыхание сбивается.

Я делаю шаг к ней, наклоняюсь к уху и говорю:

– Ты всё очень правильно говоришь, только в твоей вселенной, наверное, все жутко хорошие и правильные, ответственные и принципиальные. Только ты даже представить не можешь, во что вляпываешься. И поверь мне, я единственный, кто сможет тебе помочь.

– О чём вы? – икает и, задрав голову, смотрит на меня ошарашенно. – Почему все, кто меня окружает, вдруг решают говорить загадками? Моя мама отработала в вашем доме четыре года, её никто не съел и не изнасиловал. Прекратите сеять смуту!

Ох, девочка.

– Они сожрут тебя и глазом не моргнут, – мои губы так близко к её уху, что задеваю нежную кожу на мочке. – Такую маленькую наивную птичку, которая сама влетает в окно, грех не сожрать. Ты ведь не твоя мама.

Адреналин бурлит, а в такие моменты теряю контроль. Особенно, когда такая наивная трепетная крошка стоит настолько близко, пахнет солнцем и цветами. Что это за парфюм вообще? Какой-то незнакомый, и мне хочется вдыхать аромат её тела, дышать им, наслаждаться.

– Просто никому не верь в этом доме.

– А как же вы? Друг и всё такое… – она пытается в иронию, но получается очень плохо.

– Даже мне. И, в конце концов, прекрати выкать!

При всём желании я не смогу объяснить ей всего, что творится за высоким забором. Наше великолепное семейство ещё тот подарок.

– Иди, Марта. Главная гиена уже ждёт тебя. Ей хочется крови.

Я не знаю, отчего моя мать вдруг решила сыграть в благородство. Но я выясню. Это дело принципа.

Марта убегает прочь, исчезает в открытых воротах, и последнее, что вижу, прежде чем они медленно съезжаются, – её глаза. Испуганные, огромные, а я смотрю в небо и вижу чёрную огромную птицу.

Ну что, вестник печали, ты снова здесь? Я рад тебе, друг. Говоришь, случится плохое? Тебе так кажется? Ну что ж, теперь я готов.

А гиены воют, чуя падаль, кружат вокруг добычи, стараются ухватить кусок пожирнее.

Глава 12 Марта

Дом встречает меня тишиной и ароматами жасмина – похоже, эти сладко пахнущие цветы теперь всегда будут ассоциироваться у меня с Анфисой Игоревной.

Я мешкаю у входной двери, у порога, хотя нет необходимости разуваться или тратить время на ерунду. Но я жду, когда щёки перестанут пылать, а сердце – так отчаянно грохотать о рёбра.

У меня ощущение сейчас – очень чёткое, буквально осязаемое, – что меня засасывает в какую-то узкую воронку, болтает, кружит, как на карусели, а я ровным счётом ничего не могу с этим сделать.

Слова Марка окончательно выбили из колеи. Нет, сначала меня ошарашила его выходка, потом потрясла до глубины души самая лучшая в моей жизни поездка, во время которой ни единой плохой мысли в голове не было. Словно там, верхом на мотоцикле, был кто-то другой, но не я.

А странные слова о главной гиене по оказанному эффекту можно сравнить разве что с разорвавшейся в руке гранатой. Он мать свою имеет в виду? Анфису? Она – главная гиена?

И, словно кто-то невидимый, руководящий судьбами людей, услышал сейчас мои мысли, потому что я отчётливее ощущаю запах жасмина, а после вижу и вплывающую в холл Анфису, облачённую в “летящее” кремовое платье, и подол юбки воздушным шлейфом сзади. Она улыбается мне так широко, что я всерьёз опасаюсь за её щеки. Вдруг лопнет?

Да ну, нет же. Какая же она гиена? Она так добра ко мне, так искренна.

– Марта, что ты у входа застряла? Проходи, пожалуйста, присаживайся вот здесь, – рукой указывает на элегантный диван, обитый белым атласом, расшитым райскими цветами и птицами. Ткань холодная, скользкая, и я устраиваюсь на самом краешке. – Будешь кофе? Или чай? У меня для тебя есть прелестные пирожные, утром доставили из лучшей кондитерской.

“Моя мать любит суету”, – в который раз приходят на ум слова Марка, и я теперь уже на сто процентов убеждаюсь в его правоте.

– Нет, спасибо, я сыта, – улыбаюсь беззаботно, хотя меня и смущает эта повышенная забота.

Будто бы меня не на работу нанимают, а как минимум хотят отблагодарить за спасение детей из пожара.

Странный дискомфорт вытесняет всё, и я, не зная, куда себя деть, так крепко сдвигаю ноги, что болят коленные чашечки. Степенно – собеседование всё-таки – расправляю юбку, разглаживаю заломы, оставшиеся после поездки, когда ветер трепал платье, норовя сорвать его с меня.

Эти воспоминания рождают в груди вспышку радости, и остатки адреналина, утихая, щекочут нервные окончания.

– Ну что ты, не обижай меня. Ты такая бледная, совсем на тебе лица нет, волнение сплошное.

– Но я действительно ничего не хочу, – пытаюсь убедить, но, похоже, этот локомотив с рельсов не сдвинуть.

– Ничего слышать не хочу, – щебечет нараспев и легко вспархивает с кресла и идёт в сторону кухни.

То есть она сама принесёт мне чай и пирожные?

Знаете, искренняя забота – это прекрасно, только… иногда она сбивает с толку. Ну, когда её настолько много, она становится чуточку душной.

Пока Анфиса Игоревна хлопочет на кухне, я смотрю в высокое французское окно, а за ним Марк. Стоит почти вплотную к стеклу, за его спиной раскинулся прекраснейший сад, прямо в глаза мне смотрит, не отрываясь. Надо бы отвернуться, но его взгляд что-то такое кроет в себе, от чего невозможно оторваться. Держит, примагничивает. Марк будто бы сказать мне что-то хочет, но я не понимаю. Не понимаю!

Щёлк, и в комнату врывается жасминовый ветер, и момент окончательно и бесповоротно разрушен – в холле появляется Орлова. Держит в руках серебряный поднос, на нём две чашки тонкого фарфора, сахарница, молочник и красивое блюдце с двумя пирожными.

Нет, это не пирожные. Это произведение искусства! Идеально круглые и шоколадные, с пышной шапкой взбитых сливок, а уж какой аромат стоит! Даже приторный жасмин перебивает.

– Даже есть жалко, – смеюсь, а Анфиса понимающе кивает.

Бросаю быстрый взгляд в окно, но Марка там уже нет – будто бы привиделся. А может, и правда, глюк словила?

– Детка, ты очень напряжена, – замечает Анфиса Игоревна и обхватывает холёными пальцами с идеальным нюдовым маникюром чашку. Кивком головы предлагает следовать её примеру и поясняет: – Чабрецовый чай, пей, дорогая, он хорошо нервы успокаивает и усталость снимает. Лучший антидепрессант в мире.

Есть что-то в этой женщине, что не даёт её ослушаться – то ли царственная осанка, то ли решительный колкий взгляд, потому пью душистый чай, и после первого же глотка действительно становится спокойнее.

– Вы же мне расскажете о моих обязанностях? – возвращаю разговор в нужное русло, и Анфиса, спохватившись, начинает посвящать в детали.

Я внимательно слушаю, в длинный список выстраиваю все распоряжения, чтобы ничего не забыть – обязанностей на самом деле оказывается довольно много. Конечно, я не заменю маму, которая работает здесь долго и знает каждый уголок, но я постараюсь честно отработать каждую копейку, чего бы мне это ни стоило.

Маме не придётся за меня краснеть, а Анфиса Игоревна не разочаруется.

– Иногда, может быть, пару раз в неделю, будешь ночевать здесь, – переходит к “десерту”. – К нам приходят друзья, деловые партнёры Романа Георгиевича. Они задерживаются как правило допоздна, в неформальной обстановке обсуждают работу. Ещё мои приятельницы – так, ничего особенного, болтаем и чай пьём, но за это двойная ставка, так что не волнуйся.

Я-то не волнуюсь, хотя немного и боязно, что с чем-то могу не справиться, но Анфиса так воодушевлена, что невольно начинаю верить в себя.

Всё у меня получится. Что я, чай не смогу поднести и пепельницы поменять?

– Тогда, если вопросов больше нет, пойдём, я покажу тебе твои покои.

Покои… слово-то какое вычурное.

Иду следом, Анфиса гордо шествует впереди, а я верчу головой, снова поражаясь, какой же этот дом красивый.

Мы оказываемся сначала в саду, я приветливо машу рукой пожилому садовнику Петру, который возится с обрезкой пышного розового куста, и получаю в ответ скупую улыбку.

По мощёной плиткой дорожке идём к невысокому домику, в котором живёт моя мама, пока тянутся её смены.

Таких домов на участке несколько: для водителя, садовника, моей мамы, и внутри есть всё необходимое для жизни: плазма не стене, удобная кровать, личная душевая и туалет. Даже крошечная кухонька есть.

Живи да и радуйся.

– Вот запасные ключи, располагайся, – улыбается Орлова и наконец оставляет меня одну.

Быстро скидываю свои вещи, принимаю душ, и он смывает с меня тревогу и усталость.

Работа – это хорошо. От любой хандры лечит, а Марк и его странные слова… тревожно от них, очень, но вдруг он просто развлекается? Вдруг чувство юмора у него такое… чёрное.

Не даю себе времени на размышления – для таких вещей мудрая Вселенная ночь придумала – и быстро облачаюсь в тёмно-синее платье чуть ниже колен, собираю волосы в тугой пучок, закалываю выбившиеся непослушные пряди и выхожу из домика.

Анфису Игоревну я нахожу в холле, она нервно расхаживает от дивана к креслу и обратно. Хмурая, погружённая в свои мысли и чем-то обеспокоенная. Злая даже, но, завидев меня, она снова натягивает на лицо приветливую маску.

– Всё-таки ты очень хорошенькая, – констатирует, осмотрев меня с ног до головы.

С лестницы спускается высокий широкоплечий мужчина в чёрном костюме, несёт в руках чемодан и, кивнув мне, выходит прочь из дома, а Орлова поясняет, что это её личный водитель.

– Марта, ещё кое-что. У меня намечена рабочая поездка, самолёт через четыре часа. Меня не будет в городе пару дней, но не думаю, что у тебя возникнут с чем-то проблемы, – и вдруг, будто вспомнив что-то, добавляет: – Марта, к пяти вернётся Роман Георгиевич. Мой супруг – мужчина, а мужчины чаще беспомощные, словно дети. Уж помоги ему, хорошо? К ужину накрой, послушай стенания о тяжёлом рабочем дне, поулыбайся. Это ни к чему тебя не обяжет, Роман приличный человек, лишнего себе не позволит, не волнуйся о чём-то… таком. Просто человеческое участие, ничего кроме.

Я открываю рот, хочу что-то уточнить, но не успеваю: Анфиса Игоревна, кивнув на прощание, стремительно покидает дом.

Эм… что-то я сомневаюсь, что металлургический магнат Роман Орлов остро нуждается именно в моём участии и улыбках.

Глава 13 Марта

К трём я успеваю переделать все дела на сегодня и решаю, что заслужила минутку покоя. Убираю в хозкомнату уборочные причиндалы, плотно запираю дверь и, помыв руки, иду в сад. Там хорошо сейчас, там тихо – благодать и райский уголок.

Аромат цветов плывёт по воздуху, щекочет ноздри. Останавливаюсь то у пышного куста ярко-алых роз, то у лилий, провожу рукой по плотным, будто пластмассовым лепесткам и не могу налюбоваться. Надышаться не могу.

В саду Орловых хочется остаться жить, впитывая каждой клеткой красоту, царящую вокруг. Кажется, можно год гулять по дорожкам и десятой части не посмотреть.

Блуждая, я нахожу крытую площадку и удобно устраиваюсь в ротанговом кресле. На круглом столике лежит забытая кем-то книга – второй том “Игры престолов”.

На форзаце размашистым красивым почерком: "Любимому Марику от любящей Р."

Р.? Кто это интересно?

Переворачиваю страницу, накрываю надпись, будто её вовсе не существует.

Фэнтези я не люблю, сериал не смотрела, но книга оказывается удивительно интересной. Незаметно меня засасывает выдуманная Мартином вселенная, я живо сопереживаю вымышленным людям и буквально выпадаю из реальности. Даже таинственная любящая Р. не вызывает никаких эмоций. Не до неё, когда такие дела на страницах происходят! Да и какое мне дело до того, кто любит Марика и кому он отвечает взаимностью?

За спиной шаги, я напрягаюсь и резко оборачиваюсь назад.

– Интересно? – Марк, переодетый в чёрные джоггеры и тёмную майку упирается руками в спинку кресла, наклоняется и почти задевает моё ухо губами.

– Кажется, я начинаю привыкать встречать вас, стоит сильно задуматься, – безотчётно начинаю улыбаться. Просто так, без видимой причины, Марк отталкивается и занимает соседнее кресло.

Вытягивает длинные ноги, скрещивает их в лодыжках и подпирает висок двумя пальцами. Смотрит на меня искоса, такой расслабленный и спокойный, но во взгляде снова тот самый магнетизм, который так сложно игнорировать.

– Правильно, тебе придётся привыкнуть, что я всё время рядом, – его улыбка призрачная, едва касается краешков чётко очерченных губ. – Так что, книжка хоть интересная?

– Очень, – честно признаюсь.

– Моя любимая серия, – взмахом руки указывает на пухлый томик в моих руках, а я понимаю, что видимо это он забыл здесь книгу. – Но перевод так себе, в оригинале интереснее. Выкинуть бы, но забываю.

– Нехорошо выкидывать книги, особенно если это подарок от чистого сердца.

Марк тихо смеётся и говорит едва слышно: "Ну-ну".

– Я снова трогаю ваши вещи, – на этот раз мне не стыдно, я не чувствую неловкость. В конце концов, книга ведь не личная фотография.

– Трогай, если так хочется, – усмехается Марк и снова смотрит на мои губы.

Просто смотрит, а кожа начинает покалывать. Пульсирует, наливается кровью, и приходится облизать губы и резко захлопнуть книгу.

Надо идти хотя бы в домик, временно ставший моим. Там не будет хозяйского сына, который меня не то что пугает, а путает. Все мысли путает намёками своими, недомолвками, взглядами странными, выходками.

Я кладу книгу с громким хлопком на столик, поднимаюсь на ноги и в сотый раз напоминаю себе, что не для дружеского общения пришла в этот дом. Тем более, когда какие-то Р. с любовью дарят подарки.

Рита? Рина? Римма? Да ну, неважно.

– Я пойду, у меня ещё дел… вагон, – порывисто отодвигаю кресло, ножки противно скрипят о плиточное покрытие, и звук этот, слишком громкий в тишине сада, заставляет вздрогнуть.

– Нет у тебя уже никаких дел, – отмахивается расслабленно, но я всё равно намерена уйти.

– Много вы знаете, – бурчу, начиная раздражаться.

– Всё знаю, – кивает спокойно. – Марта, почему ты домой не едешь? У тебя же мама болеет, в больницу к ней бы пошла или погуляла. Отдохнула.

– Я… меня Анфиса Игоревна попросила кое о чём. Не могу пока уйти, рабочий день ещё не закончен.

Марк удивлённо приподнимает брови, а взгляд такой цепкий, прицельный, в саму суть.

– О чём? Сидеть у окошка и терпеливо ждать, когда маман примчится обратно? – на губах усмешка, а в голосе отчётливо слышится сталь. – Ты ей не личная собачка.

– Вот ещё, нет, – качаю головой, а Марк легко и плавно поднимается и оказывается напротив.

Пальцы на моём подбородке, но в этом жесте нет грубости. Только желание остановить, заставить в глаза смотреть. Он наклоняется ниже, наши носы почти соприкасаются, а мне зажмуриться хочется.

– Марк Романович, я пойду.

– Конечно, пойдёшь, когда скажешь, чем ты так встревожена. Я же вижу, да и после отъезда матери сама не своя. Нервная. Что она попросила тебя сделать?

Озвучить просьбу Анфисы Игоревны мне тяжело. Она смущает меня, потому я всеми силами глушила сегодня тревогу, работая, словно одержимая. Но Марк, похоже, слишком проницательный, и я на одном дыхании говорю:

– Ваш отец вернётся в пять, мне нужно к столу накрыть и…

Марк удивлённо распахивает глаза, а пальцы, горячие и сильные, крепче держат подбородок.

– То есть кроме этого никаких других распоряжений? Только на стол накрыть?

Нет, он определённо слишком проницательный. От такого ничего не скрыть.

– Да, просто накрыть к ужину, – киваю, потому что прочие подробности, если их озвучить, совсем странными кажутся.

– Уговорила, сделаю вид, что доверчивый, – хмыкает, а взгляд становится колючим. – И да, перестань уже выкать!

– Я не могу, – пожимаю плечами и немного глупо улыбаюсь. – Вы хозяин дома, я не имею права тыкать.

Это ведь правда, тут я точно ни капельки не соврала.

– Я не хозяин этого дома, у меня своё жильё есть, – его взгляд блуждает по моему лицу, миллиметр за миллиметром исследует. – Там просто ремонт глобальный. Я собирался в гостиницу съехать, но сейчас, пожалуй, пересмотрю свои планы.

– Почему?

Но Марк не отвечает, лишь усмехается и снова делает то, что вытворил у бассейна: наклоняется и целует уголок моих губ, задержавшись чуть дольше, чем на долю секунды.

Внезапно происходит то, что разрушает момент окончательно и бесповоротно: в саду появляется та самая блондинка.

И мне бы радоваться, потому что Марк отстраняется, отпускает меня, но…

– Регина, – раздражённо выдыхает Марк, а мне хочется провалиться сквозь землю от острого стыда, щедро смешанного с возмущением.

Потому что она так смотрит на меня, с такой яростью и отвращением, словно вместо моей головы выросло гнилое яблоко, которое она с удовольствием раздавит холёными пальцами и выкинет на помойку.

Так вот ты какая, любящая Р.

Глава 14 Марта

Я бегу по саду, а за спиной остаётся беседка. Нет, не буду плакать, не буду, но в голове на повторе громкие слова Регины: “Марик, тебе самому не противно с этой нищебродкой рядом стоять?”.

Со мной в смысле. Не противно ли со мной рядом стоять?

Это я нищебродка, ясно вам? Прислугина дочка, грязь под ногами.

Она что-то ещё сказала, такое же злое и обидное, противное и мерзкое – такое же, как она сама.

Неужели можно быть такой красивой и такой же отвратительной?

Но я сорвалась с места, не желая ничего больше слушать.

Внутри бушуют возмущение, обида, злость. Я ведь едва удержалась, чтобы не выплюнуть в лицо этой холёной заразе всё, что думаю по её поводу. Может быть, даже нос ей разбить. Наверняка он у неё сделанный у хирурга, новый соорудит. Но я бы душу отвела. О, с каким бы удовольствием вырвала её блондинистые волосы, расцарапала рожу и вообще, популярно объяснила, что нельзя быть такой тварью.

Но лучше было уйти, пока ещё могла себя контролировать. Пока не успела обида горьким ядом растечься по венам, впитаться в каждую пору, отравить меня.

Только напоследок обернулась – то ли плюнуть на землю хотела, то ли сама не знаю зачем, а перед глазами бледный и злой Марк.

Настолько злой, что мне даже страшно немного стало.

Слов Марка я уже не услышала. Они потонули в звуке моих торопливых шагов и шуме в ушах. В голове не просто гул, там вой, грохот, набат. Словно кто-то бьёт огромным молотом по наковальне, а вокруг рассыпаются огненные искры.

Самое противное: я сама всё это допустила. Разговаривала с ним, позволила снова к себе прикоснуться. Теперь получила по заслугам, только от этих мыслей не легче.

Кусаю губы, щёки изнутри, сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в кожу на ладонях до лунок-полумесяцев – делаю всё, чтобы не разреветься.

Нищебродка… противно… рядом…

Злые слова вертятся в голове даже в тот момент, когда врезаюсь на полном ходу в грудь высокого мужчины. От него пахнет дорогим парфюмом, благополучием и успехом.

– Ой, – говорю, когда он кладёт руки мне на плечи и отодвигает от себя на шаг. – Извините, я случайно!

Поднимаю глаза, уже зная, кого я увижу.

Роман Георгиевич Орлов собственной персоной.

– Господи, неужели уже пять?! – восклицаю испуганно.

Неужели я за всем этим пропустила время, когда хозяин должен вернуться с работы? Мне же ещё на стол нужно накрыть!

– Нет, ещё не пять, – чему-то улыбается хозяин дома и внимательно смотрит на меня, цепко.

– Но вы же должны были в пять вернуться, мне Анжела Иг…

– А ну, не тарахти, – просит устало и, отпустив мои плечи, отходит, чтобы ослабить узел тёмного галстука. – Ты Марта?

– Да, я Марта. Анфиса Игоревна предупреждала вас, что я буду тут работать?

– Естественно, – кивает и смотрит на меня внимательно. – Только она не предупредила, что ты любишь людей сбивать с ног.

– Извините, Роман Георгиевич, я не специально, – повторяю и силюсь улыбнуться, чтобы исправить неловкость нашего знакомства, но Орлов лишь отмахивается от моих слов.

Они с Марком очень похожи, но лицо отца грубее, в глазах больше усталости, а виски припорошены сединой.

– Я пойду, мне нужно к ужину накрыть, – говорю, готовая мчаться на кухню, но Роман Георгиевич едва заметно хмурится, а потом переводит взгляд куда-то за моё плечо.

Там Марк – я чувствую это по изменившейся энергетике, бьющей в спину порывом горячего пустынного ветра.

– Сын, Регина нашла тебя?

– Что она тут делает? – голос Марка спокоен, но есть в нём что-то такое, от чего хочется съёжиться и исчезнуть.

– Говорила, до тебя дозвониться не может, я её подбросил сюда. Не надо было?

Роман Георгиевич чуть склоняет голову вбок, как делает это сам Марк, когда хочет в душу человеку заглянуть.

– Кстати, сын, где она?

– Домой уехала, – в голосе Марка опасные нотки. Пока на меня никто не обращает внимания, пытаюсь сбежать, но Роман Георгиевич снова ловит меня в фокус своего тяжёлого взгляда.

– Марта, ужин сегодня отменяется, я на десять минут заехал, у меня сегодня встреча с деловым партнёром в ресторане. Так что можешь быть свободна.

И, не сказав больше ни слова, уходит в дом, а я провожаю взглядом его широкую спину и понимаю: если этому человеку и нужны собеседники после тяжёлого трудового дня, то я буду самой последней в очереди.

– А вот теперь я тебе кое-что скажу, – Марк становится за моим плечом и говорит тихо-тихо. – Мой отец уже пятнадцать лет не ужинает дома. Об этом знают все, моя мать в первую очередь.

И немного помолчав, он отходит, возвращая мне моё личное пространство.

– Теперь ты понимаешь, что тебе необходим здесь друг?

– Друг, значит… – протягиваю задумчиво, на языке это слово прокатываю, пробую его.

Да ну, бред.

Поворачиваюсь к Марку так резко, что меня слегка в сторону заносит.

– Может быть, я просто буду работать, никого не трогать и как-нибудь обойдусь так?

Наверное, это звучит грубо. Мой тон, слова, выражение лица, но от всех этих интриг и тёмных туч, которые сгущаются вокруг, а я совсем не понимаю, по какой причине, у меня голова кружится и к горлу подступает горький комок.

Я же не марионетка, которую кто-то большой и сильный дёргает за верёвочки, заставляя бодро отплясывать. Но почему-то именно так себя и чувствую.

Это выводит из привычного равновесия, потому мне становится сложно себя контролировать, да и обида, похоже, оказалась слишком сильной, непомерной и незаслуженной, и я добавляю:

– Не думаю, что ваша любящая Регина будет очень рада нашей дружбе. Виданное ли дело, чтобы наследник Романа Орлова водился с какой-то нищебродкой. Отойдите от меня, а то ещё заразитесь бедностью и убогостью.

Наверное, я потом пожалею о своих словах, но они жгут язык, и мне физически больно держать их в себе. Да, я не богатая и, наверное, не такая красивая, как Регина, но я определённо человек и у меня есть чувство собственного достоинства.

– Приятного вечера, Марк Романович, у меня, как вы слышали, закончился рабочий день, а мне ещё в больницу нужно успеть.

Но Марк удерживает меня на месте, крепко схватив за руку, а я выразительно смотрю на его пальцы вокруг моего запястья.

– Ты перестанешь наконец мне выкать? Сколько можно просить? Может быть, хочешь, чтобы приказал тебе? Ну, как хозяйский сын?

Мы стоим напротив входа, нас в любой момент могут увидеть, но Марка это, похоже, волнует в самую последнюю очередь.

– Я могу убрать в вашей комнате, постирать бельё. К ужину накрыть или завтрак подать – много чего могу. В остальном оставьте меня в покое, Марк Романович, – и вырвав руку, стремительно покидаю площадку перед домом.

Пусть варятся в своём элитном котле, полном змей, а у меня много других нищебродских занятий.

Оказавшись в безопасности домика, первым делом с остервенением срываю с себя одежду, рискуя разорвать платье на лоскуты. Машинально вешаю его на плечики, а на тёмной юбке остаются влажные пятна. Нет, я не плачу, это просто слёзы. Они скатываются по лицу, собираются на подбородке, капают на грудь.

Просто всего этого слишком много для меня: мама и волнение о её здоровье, долги эти бесконечные, интриги, заговоры, Марк… Ну, вот что он ко мне прицепился, а? Без его дружбы обойдусь, тоже мне. Пусть с Региной дружит, она вон, книги ему дарит и трогательно подписывает.

А ещё Анфиса Игоревна. Зачем она просила ждать её мужа, ужин подавать, если он не ужинает дома – сколько Марк сказал? – пятнадцать лет?

На этот вопрос у меня нет ответа. А все, что приходят на ум, глупые.

Наверное, минут десять сижу на краешке идеально застеленной кровати и рыдаю. Горько так, с подвываниями, плечом стираю с подбородка слёзы, размазываю по лицу. Это всего лишь усталость – у меня был очень тяжёлый учебный год, а каникулы начались ещё веселее.

Покончив к жалостью к себе, тщательно умываюсь ледяной водой, смываю слёзы, тоску свою, мысли плохие и, заметно посвежевшая, выхожу из домика и от неожиданности чуть было не роняю ключи на землю.

– Успокоилась? – Марк стоит у входа, подпирает рукой косяк, явно меня ждёт.

– А я и не нервничала, – пожимаю плечами, хотя вот это равнодушие даётся мне с трудом. – Просто популярно объяснила ситуацию.

Марк вглядывается в моё лицо и едва заметно хмурится.

– Плакала?

– Нет, – нагло вру, а Марк головой качает.

– Марта… – вздыхает и, убрав руку, пройти мне позволяет. – Не слушай Регину, не принимай на свой счёт, она… в общем, я прошу за неё прощения. Это только моя вина и это больше не повторится. Я обещаю.

Марк с трудом подбирает слова – это видно невооружённым взглядом, по глазам его заметно. То ли извиняться ни перед кем не привык, то ли ему действительно стыдно, и сейчас он кажется почти беззащитным. На мгновение передо мной появляется тот самый улыбчивый мальчик, так привлекший моё внимание на злополучной фотографии, и я оттаиваю.

Всё равно долго злиться не умею.

– Марк Романович, не нужно, я совсем на вас зла не держу, – взмахиваю рукой и улыбаюсь, чтобы слова свои подтвердить. – А сейчас, простите меня, но я тороплюсь.

– К маме? – снова усмехается, и глаза его теплеют.

– К маме, – улыбаюсь и, помахав на прощание, двигаюсь к выходу.

А выйдя из ворот, замечаю большую чёрную машину с наглухо тонированными стёклами, выезжающую из просторного гаража.

Роман Георгиевич.

Я киваю, хотя не могу видеть его лица за глухими окнами, но почему-то кажется, что он смотрит на меня в этот момент. И будто бы в подтверждение моих мыслей, машина останавливается, и стекло медленно отъезжает вниз.

Роман Георгиевич улыбается лишь краешками губ, а глаза его при этом ледяные-ледяные. Наверное, ему требуется приложить максимум усилий, чтобы выглядеть приветливым.

– Марта, ты в город? Присаживайся, подвезу.

Интересно, Орлов старший мне тоже дружбу предложит? Надеюсь, нет.

Глава 15 Марта

Более взрослая и… матёрая версия Марка мне не нравится. Абсолютно.

Сижу в просторном салоне, держусь обеими руками за поручень. Нужды в этом нет – машину не трясёт на кочках и не болтает на поворотах, – но мне так спокойнее.

За окном плавно меняются пейзажи, коротко стриженный тёмный затылок водителя кажется деревянным, до того мужчина сосредоточен на дороге, а сидящий в метре от меня Орлов немного лениво водит пальцем по тачпаду лежащего на коленях Макбука.

На меня не смотрит, работает, а мне всё равно чуть-чуть неуютно.

С глухим стуком Роман Георгиевич захлопывает крышку ноута, и атмосфера в салоне странным образом меняется. Начинает жечь скулу, шею, будто бы кто-то водит рядом с лицом зажжённым факелом.

Орлов на меня смотрит – такое ощущение ни с чем не спутаешь. Неуютный, цепкий и немного липкий взгляд медленно ползёт по коже, а у меня в голове рождается странный образ: муха, накрытая стеклянным стаканом. Вроде бы свобода рядом, но проще разбиться в сопли, чем преодолеть барьер.

Всё-таки Орловы слишком странные для меня – самой обычной девушки Марты. Все они и каждый в отдельности играют в какие-то игры, правил которых мне не понять.

Знаете, как в зеркальном лабиринте? Куда ни сунься, всё не то.

– Марта, и надолго ты к нам? – Роман Георгиевич слегка растягивает слоги, от чего его тон кажется ленивым и обманчиво расслабленным.

Я поворачиваюсь, потому что с моим затылком ему вряд ли интересно разговаривать, и натягиваю на губы улыбку:

– Очень надеюсь, что мама скоро поправится.

Он смеётся: тихо, хрипловато. Точно, как сын, сидит, подперев висок двумя пальцами, и смотрит на меня сквозь полуопущенные ресницы.

– То есть ждёшь, когда выполнишь миссию и спасёшься? – в его вопросе мне мерещится слишком много подтекста, и я ругаю себя мысленно за слишком буйное воображение.

– Нет, просто это же временно… это мамино место, я его в некотором роде всего лишь сторожу, – пытаюсь обернуть всё в шутку, но она неловкая и, честно признаться, очень убогой выходит.

Да уж, есть люди, рядом с которыми шутить – только настроение себе портить.

– Надеюсь, тебя никто не обижает в нашем доме? – будто знает что-то.

– Нет, никто, – слишком торопливо, чем вызываю усмешку на губах Орлова. – Спасибо, всё хорошо.

– Это хорошо, когда всё хорошо, – правый уголок рта ползёт вверх, а на идеально выбритой щеке ямочка.

Орлов продолжает улыбаться, а машина, шурша колёсами по гравию, сворачивает на центральную магистраль и встраивается в ряд спешащих к городу автомобилей. Позади остаётся автобусная остановка, на которой я бы стояла, если бы не предложение Орлова.

Пауза затягивается, и я вдруг чувствую странную потребность выговориться:

– Роман Георгиевич, я очень благодарна Анфисе Игоревне за помощь. Если бы не она, не знаю, что бы делала, – я не вру ни в едином слове, ни в оттенке голоса.

Пусть она тоже ведёт какую-то игру, разыгрывает партию, а сын упорно кличет родную мать гиеной, меня их дела не касаются.

Надеюсь на это.

– Благодарна, значит, – хмыкает каким-то своим мыслям и барабанит пальцами свободной руки по коленке, обтянутой дорогущей костюмной тканью.

– Очень. Вы же знаете, что она заплатила за мамино лечение? И работу мне предложила. Это было очень любезно с её стороны.

– Великодушно, да? – усмехается. – О да, моя жена умеет быть великодушной и любезной. Кого хочешь очарует.

– Анфиса Игоревна действительно потрясающая женщина.

– Марта, а теперь поговорим как взрослые люди, – кажется, с этого обычно начинается самая поганая часть диалогов? – Сколько тебе моя жена пообещала?

Орлов неумолимо меняется в лице: улыбка сходит, в глазах появляется колючий холод. Пригвождает меня взглядом к сиденью и чуть подаётся вперёд, будто так ему моё нутро лучше видно.

Неуловимое движение, почти хищный бросок, хотя это всё моё воображение.

– В смысле? За работу? Двадцать две тысячи, – рапортую, словно на допросе сижу.

– Долларов? – уточняет, а я громко икаю.

– Да что вы? – восклицаю почти испуганно. – Какие доллары? Рубли. Зачем мне столько долларов?

Я даже смеюсь – это же надо, но мой смех тонет в хриплом кашле, когда Орлов лишь щурится на мой ответ.

Хлопать меня по спине никто не собирается, и я кое-как достаю из рюкзака бутылку с водой и прочищаю горло.

– Что-то маловато, – удивляется и, отвернувшись, приказывает водителю остановить машину и выйти на несколько минут.

– Эм… зачем это?

Роман Георгиевич пальцем касается своего уха и молчит, пока мы не остаёмся в салоне только вдвоём.

– Анфиса Игоревна сказала, что вы приличный человек, – заявляю как-то слишком резко.

Вся эта ситуация не то что пугает, но очень неприятна. Настолько, что я дёргаю ручку, готова выскочить прямо на улицу и дать стрекача.

– Заперто, – обрывает мои попытки выбраться. – Не дёргайся, Марта. Если ответишь на все вопросы, я тебя не обижу.

– А если не отвечу, голову оторвёте?

– Зачем же? Есть более приятные способы… Не трясись, просто поговорим.

– Да что вы вообще все хотите от меня? – мне хотелось бы сказать это грозно, с вызовом, но получается как-то жалобно и устало.

Я действительно утомилась от всех этих интриг.

– Важнее, чего хочешь именно ты, Марта.

– Работать, маму вылечить. Ничего больше!

Орлов кивает, словно именно так и думал, говорит:

– Похвально. Ты хорошая дочь, Марта. И девушка, наверное, неплохая. Но неужели в двадцать лет приятно полы канифолить, а?

– В девятнадцать, – машинально поправляю, а Орлов снова хмыкает.

– Тем более. С твоими данными не проще ли прыгнуть к кому-то в постель? Найти того, кто оплатит все хотелки, увезёт в Эмираты, машину пригонит к подъезду?