Юрий Татаринов
Адонис Индиго

Глава первая

I

Влажная таежная сутемень – усталый разум ощутил это внезапно – перестала быть обволакивающей: ослабла как-то, отодвинулась.

Бредущий вверх по петляющему ручью человек приподнял голову, взглянул в направлении хода, повел взором левее, остановился. Уходящие влево и немного вверх деревья перестали представлять собой безнадежно сходящуюся в отдалении стену.

Свернув, человек продрался чрез подступающую к руслу и доходящую до пояса густую травяную поросль, прошел два десятка шагов, всмотрелся – впереди проявилось желтовато-серое, массивное, теряющееся в кронах недалеких лиственниц пятно.

Еще несколько десятков шагов по мшистому, переходящему в хвойно-травяной лесному покрову, и под ногами оказалась кромка круто уходящего вниз обрыва. На противоположной стороне неширокой впадины-морщины, густо заросшей до самого верха разлапистыми кустами черемухи и боярышника, давяще-величественно вздымалась первозданно-неповторимая, огромная скальная стена.

Вершина трапециевидной скалы представляла собой вертикально обрывающийся вниз пологий склон покрытой хвойной порослью высокой хребтообразной сопки; основание составляло около ста метров.

Человек стоял в начале небольшого почти не имеющего растительности косого плато, переходящего в круто опускающийся ко дну простирающейся за дальнюю дымку лощины склон. Искупавшись в донном ручье, склон дремучим строем, редея, вздымался на следующую сопку, на безлесой протяженной вершине которой с трудом можно было разглядеть редкие карликовые искривленные сосны.

Внимательно осмотревшись, человек пришел к изумившему его выводу: скала издали не видна практически ниоткуда; выйти к ней можно было лишь случайно, как он, либо зная маршрут. Вдруг неосознанное, но сильное чувство овладело человеком; спине стало холодно; сердце учащенно забилось: он ощутил сильное, беспричинное беспокойство, граничащее с испугом. Уверенность, что он видит это место не в первый раз столкнулась в его сознании с не менее сильной, основанной на доверии к собственной памяти, уверенностью, что никогда он здесь не был…

На этом ход его мыслей остановился. Оборвался, потому что в глазах полыхнул ослепительный бело-золотистый огонь. Потом все померкло…

– Шкант, я опоздал на минуту, извини. Ноги отказали, когда пытался пройти мимо твоей секретарши.

– Страх потерял, смотрю… Трещать вяжи, Барабан. Сядь и перетри, как через тебя, гнида, нужные люди от меня морды воротить стали. И руки свои шаловливые убери от моего виски, я еще не решил, что в твою поганую пасть залить: виски стакан, или свинца сковородку. Пока я склоняюсь к последнему.

– Обижаешь, босс. Груз-то принят и переправлен. Да я-то как виноват стал, что это беглое быдло нос куда не надо сует. Тогда-то ведь не знал я, что он в побеге; да и одежка на нем не зоновская была. Думал, острастка лишней не будет, ежели кто прохожий на бродяжку дохлого наткнется: молва народу по ушам проедет – сторонкой обходить станут…

– Вот именно, – беглый. И не быдло, а в прошлом – эксперт от вояк из Управления аномальных явлений при Главном Управлении стратегических разработок. Ты подумал, что его искать станут, и с пристрастием? С собаками и с вертолетами: на ноги всех поставят. А ты, мыслитель хренов, ничего умнее не придумал, как по башке треснуть, да под сопку спихнуть. . Турье и менты там, слава богу, не ходят, а местных не запугаешь: сами кого хошь заделают, если посчитают, что на их делянах гадят – и следов никто не отыщет. Пора бы уразуметь, болван, что прежде чем кого-либо грохнуть, желательно выяснить, к чему это может привести. И это еще не все: выжил он. Переломался, но выжил. И наше счастье, что за поимку беглых зона хорошо платит: охотники местные его подобрали и утартали в поселок. Если бы не это, продолжали бы шерстить и на пещеру в легкую бы вышли. До тебя дошло, идиот, что ты понатворить мог?

– Что делать-то теперь, босс?

– Дерьмо за собой подчищать – вот что. А вдруг вспомнит чего, дело под угрозу поставит? Нельзя его оставлять. Иди и соображай, головой я имею ввиду. Только теперь со мной советоваться будешь. К вечеру среды жду, расскажешь, чего надумал.

– Слушаюсь, босс.

Начальник особой зоны Z-001.Р полковник Бурляк подчинялся Управлению исполнения наказаний лишь формально: фактически же те нити, по которым он получал приказы, уходили в неведомые простым смертным кабинеты шестого Управления при Главном Управлении безопасности. Возможностями он обладал поистине безграничными: мобилизовать в три дня сотни рабочих и специалистов, приостановить работу региональных транспортных узлов для приема литерного рейса были не самыми впечатляющими из его деяний – о более значительных знали немногие…

Причиной всему был, конечно же, статус управляемой им зоны: здесь отбывали наказание работавшие в сфере сверхсекретных разработок лица, обвиненные в попытке или факте государственной измены. Притом боязнь утечки тщательно охраняемой информации у руководства страны была столь болезненной, что за решетку по сфабрикованному обвинению мог попасть любой, попавший под малейшее подозрение.

По сути, если бы не эта чертова демократия, которая позволяет всяким там умникам – гениям, ученишкам да инженеришкам – шастать повсюду и болтать что попало и где попало, руководство с великой радостью заперло бы их всех в толстостенном, опутанном колючей проволокой бетонном кубе без окон. А вкусную хавку, развлечения, фонтанчики и прочую чушь можно было бы и на месте организовать. Да! И аллейки еще с кустиками, чтобы могли трепаться в свое удовольствие о высоких, черт бы их побрал, материях. Они без этого не могут – соображать перестают.

А пока приходилось применять такой вот половинчатый метод.

Проблема была в том, что необходимо было сделать так, чтобы незаурядный, а где-то и гениальный контингент зоны продолжал делать только ему подвластную работу с неменьшей эффективностью.

Именно это и было основной обязанностью полковника государственной безопасности Юрия Эдуардовича Бурляка.

Помимо организации контроля и общего руководства разработками с воли, а также содержания и комплектования сети подземных лабораторий дорогостоящим оборудованием и многочисленными материальными и информационными ресурсами, Юрий Эдуардович не церемонился в выборе методов воздействия на непокорных, не гнушаясь шантажом и угрозами расправы над близкими. Изредка происходили несчастные случаи, иной раз и со смертельным исходом…

Побеги, как считалось до сегодняшнего дня, были исключены – система охраны и тотального контроля и наблюдения была многоуровневой и продуманной до мелочей. Тогда возникает вопрос: как? Как смог этот зэк избежать встреч с собаками и охранниками, выпасть из поля обзора видеокамер, деактивировать встроенный в надежный браслет датчик, открыть запоры, миновать ряды колючей проволоки с электрическим и инфракрасным барьерами, пройти, не наследив, через контрольно-следовую полосу, удалиться на несколько километров от зоны, невзирая на обещанное местному населению более чем значительное вознаграждение за поимку или сообщение о месте нахождения беглого? Как?!

Юрий Эдуардович откинулся на спинку кресла, взглянул на сидящего по другую сторону дубового стола начальника охраны зоны подполковника Зарицкого:

– Так, значит, Сергей Леонидович. Уверен, что в этом деле было применено что-то совершенно новое и доселе неизвестное. Весьма вероятно и не без сторонней помощи. Мы должны это выяснить. Не знаю пока как. Первым делом обеспечьте надежную охрану и самый качественный уход беглому. Он должен как можно скорее выздороветь. Параллельно изучите архивы средств наблюдения, опросите всех, имевших с ним контакты за последние три месяца, выясните, не было ли чего-либо, могущего нас заинтересовать, с воли.

Выяснение обстоятельств побега будем считать делом государственной важности и, как следствие,– государственной тайны. Предупреди всех, кому известно о побеге – а это охрана и вспомогательный персонал зоны, местное население и медицинский персонал, может, еще кто другой,– о соответствующей ответственности за разглашение. Если кто-либо чужой будет проявлять интерес к этому делу,– немедленно сообщать нам.

Бурляк немного подумал, добавил:

– В районной больнице Таежногорска, куда мы переведем беглого Метелькова при первой возможности, всех предупреждать не надо. Этих бабенок только предупреди – они еще быстрей разболтают. Только врача и сестер, которые будут прикреплены непосредственно к Метелькову. Для остальных он – просто раненый беглый на излечении.

Больной пускай пока выздоравливает. Очень надеюсь на это. А мы тем временем будем собирать информацию. Надеюсь, при определенном везении нам удастся обнаружить нечто, дающее ключ к разгадке. Пока все. Сейчас пора получить поздравления из Москвы. Ступай.

II

Феликс Виссарионович Метельков лежал в отдельной палате Таежногорской районной больницы. Правильнее сказать, не столько лежал, как последние пять суток в коме после того, как его под усиленной охраной и с небывалой осторожностью перевезли из поселкового фельдшерского пункта, сколько медленно и как бы нехотя возвращался к земной жизни.

Сознание покачивалось, колыхаясь как медуза в морской пучине, болезненно неправильно сваливалось с нужной оси и затем, круто свернув в сторону, пропадало. Зарождалось вновь, приподнимаясь к слабо сереющему верху, камнем обрушивалось в черноту бездны…

Родился и провел детство с отрочеством Феликс в небольшом промышленном городе, заложенном в междуречье двух сибирских рек в первые послевоенные годы и расположенном в пятидесяти километрах от областного центра.

Рос он вторым ребенком – старший брат Артем был тремя годами старше – в семье советских интеллигентов: отец – Виссарион Евгеньевич, когда-то жизнерадостный, начитанный и остроумный молодой человек – был кандидат наук и работал научным сотрудником в небольшом филиале известного Башкирского института, арендующем обшарпанное двухэтажное здание на окраине; мама – Надежда Михайловна – была хорошая женщина и работала учительницей начальных классов в близлежащей школе. Ее многие любили.

Обычными состояниями отца были взвинченность и нервозность, которые часто переходили в истерику, а следом – в глубокую депрессию: отец был непоколебимо глубоко убежден как в своей научной одаренности и исключительности, так и в бессовестной недооценке его очевидных талантов руководством.

Виссарион Евгеньевич спиртное употреблял редко, рюмку-другую мог опрокинуть по великим праздникам, но и без того денег едва хватало от получки до получки. Заем в семье был табу, зато за неделю до ожидаемой выдачи зарплаты отец, пересчитав оставшиеся гроши (деньгами в семье распоряжался исключительно он), сначала впадал в подавленное настроение, а затем, узрев или за неимением выдумав повод, обрушивался с обвинениями на жену: «мясо на рынке ближе к обеду надо было покупать, хлеб с макаронами на улице такой-то всегда на три-пять копеек дешевле, за детьми не смотришь: штаны на три года планировали, а он – бездельник – за полтора их до дыр протер». Ну и в том же духе: гундел под нос, распалял сам себя. Заведясь, вскакивал, носился по всем сорока квадратным метрам квартиры, взвизгивая, – мама на кухоньке тихо плакала. Частенько хватался за ремень и лупцевал детей несоразмерно содеянному, а то и просто так, из куража, – причину воспаленный мозг легко находил. Правда, надо отдать ему должное, после переживал, виновато помалкивал, стыдился как-то. Артем, став постарше, – лет десяти – предчувствуя надвигающуюся порку, убегал на улицу – отцову блажь принимал на себя Феликс. Спасался он на кухне, пряча заплаканное лицо в материной юбке. Мама гладила по светлой головке, говорила что-то теплое, ласковое.

Виссарион Евгеньевич не позволял себе опускаться до подклейки обоев, ремонта электропроводки, кранов и, упаси Господь, унитаза: обои махрились грязными краями, розетки болтались, покидая гнезда от случая к случаю, краны дружно капали, превращая ночи в китайскую пытку, унитаз всхлипывал, чаще рычал.

Такими запомнит Феликс родителей, много позже поняв: отец был слаб, согнут жизнью и не имел покоя, хотя в душе и неплохой человек; мама была слаба, но добра и покойна.

Сам Феликс рос тихим, задумчивым и любознательным ребенком, в отличие от старшего брата, который был шумным, открытым и всегда знал что делать. Мама говаривала, что Артем пошел в дедушку по отцовской, а Феликс – по ее, материнской линии.

Артем учился посредственно, руководствуясь принципом: «лишь бы отвязались». Придя из школы и наскоро наевшись, что под руку попадет, надолго убегал на улицу: весной запруживал веселые ручьи, мастерил кораблики – домой возвращался хоть выжимай; летом гонял по двору мяч, спонтанно – втихую от родителей – срывался с товарищами на речку купаться; осенью жег собранные дворниками в кучи листья; зимой помогал заливать каток, играл в хоккей, толкался с пацанами до остервенения за право первым забраться на горку.

Феликс уличными делами не интересовался, дворовых ребят сторонился, и быть ему не раз биту, если бы не признанный авторитет брата. Дома много читал, иногда во время чтения надолго задумывался, отрешался от мира сего. Мать, если случалось ей в такие моменты бывать поблизости, робея и любяще поглядывала на одухотворенное лицо сына.

Учеба давалась легко: к естественным предметам имел тягу, гуманитарные – терпел.

Историю с географией еще куда ни шло, языки же вкупе с литературой и даже ботаникой и биологией считал надуманными и поверхностными, не отображающими суть вещей. Принудительные занятия физкультурой, изготовление дверных шарниров в школьных мастерских, мытье парт и подметание по кем-то установленному графику школьного двора считал полным идиотизмом.

Мнений своих он старался не выказывать, но на уроке, к примеру, русского языка мог подолгу – пока не накроет учитель – разгадывать головоломки или просто витать в облаках.

Обычным для Феликса делом было увлечься в дни каникул изучением логарифмов, химией в качественных реакциях или астрономией; просиживать за кухонным столом над полюбившимся предметом до глубокой ночи.

В старших классах Феликс стал регулярно побеждать в городских, а затем – и в областных олимпиадах по математике, физике и химии. Выходил в призеры и на всероссийских олимпиадах. Правда, решив выступить, например, в соревновании по математике, он мог без всякого сожаления, но к вящему разочарованию имевшему большие надежды учителя, пренебречь химической олимпиадой.

Как бы там ни было, с окончанием школы – несмотря на большое желание педагогов-гуманитариев поставить Феликсу в аттестат большие красные двойки – все образовалось, и перед ним был открыт путь в самые престижные университеты страны.

Стоит сказать, что брат Артем двумя годами ранее и по доброй воле ушел служить в Военно-Морской флот: он считал, без этого настоящему мужику никак нельзя.

III

– Шой-то Вы, господин Барабан, какие-то запечаленные,– слеза на глаз наворачивается, на Вас глядючи, руки чешутся погладить Ваш аристократический шишкастый черепок. Стряслось, поди, чего? Дай угадаю: тачку поцарапал? Али нет,– однако, любовь первая, окаянная, от старости окочурилась. Угадал? Не стесняйся: поплачь, соплями пошмыгай. И я с тобой, раз такое дело, тоже всплакну, повсхлипываю. Времени у нас полно…

– Ты вот смеешься, босс,– а радости мало… Не подобраться к нему – обложили крепко: двое СОБРовцев у палаты круглые сутки; на дверях – кодовый замок; на окнах – сигналка. Даже сестер на своих поменяли: по виду – мужики в юбках, на лясы не разведутся. Ну, да видали мы и не такие понты… Че, шеф, думаю я – раз таки дела,– «Мухой» шмальнуть самое время!

– Именины когда у тебя, Барабашка?

– Да через два месяца с довеском, а что?

– Что-что? Мыслю я, в тему сканает, ежели мы с ребятами в энтот самый великий день рождения твоего, родной, штаны ковбойские тебе подарим! С заплатками кожаными, с железками блестючими – как полагается! А для полного комплекта к имя – велосипед трехколесный с фонариками, с погремушками, с гудком из клизмы: пущай народы все – не токмо бодрствующие, но и остальные просыпающиеся и пьяные,– лицезреют и слухают, кто в городишке самый крутой бандюган. Бурляк со страху, поди, под кровать жить переедет!

– Обидно, босс…Че я, отстой прополосканный? Два года на деле: проколов, слава богу, не допускал; работаю – день не день, ночь не ночь. Если надо – и в выходной, и в праздники. Шлепок вон «бэху-семерку» взял, а Барабану верному – велосипед. Обидно…

– Ты, герой труда, ордена погоди на себя навешивать – не на заводе работаешь. И про проколы первый и последний раз слышу – тебе известно, что у нас за проколы полагается. И в откат ты уже не можешь пойти – знаешь много… Что касается Шлепка, то он хоть и не семи пядей, а прибыль в общак делал, когда ты еще заборы похабщиной украшал. И вообще, западло нос ребятам в карман совать: узнают – без носа останешься. А может, и того похуже.

Я рассказываю все это, Вовик, потому как работой твоей доволен. В целом. Огрехи отношу пока на недостаточность опыта: понимаю, чтоб мастером дела стать – срок нужен. Не хочу, чтоб по собственной же глупости сгинул ты молодым. Но больше не буду. Сделаешь правильные выводы, делом докажешь, что нужен,– из говна вытащу, человеком сделаю.

Убирать беглого пока не надо. А теперь слушай внимательно…

Отпустив Барабана, Шкант поднялся из-за стола, окинул отсутствующим взглядом дорогую, сделанную на заказ в Скандинавии, обстановку кабинета, прошел к выходу, распахнул дверь в приемную. По углам в креслах привычно расположились телохранители Бидон и Лукас: первый – сажень в плечах, массивная челюсть и тяжелый взгляд маленьких глаз из-под насупленных бровей, из бывших боксеров и десантников (его Шкант нашел сам),– с трудом втиснулся в огромное кресло; второй – невысокого роста, чернявый, очень подвижный с быстрым взглядом карих глаз и обманчиво-дружелюбной улыбкой (его навязали воры) – был чрезвычайно опасен. Симпатичная, с приятным неиспорченным лицом студентка-заочница из местных секретарша Валентина сосредоточенно шлепала ловкими пальчиками по клавиатуре.

– Валентина, закажи на сегодняшний вечер билеты до Москвы и на завтрашний – обратно. Забронируй на ночь места в «Савое» или на худой конец в «Национале». На меня и на этих двоих бездельников. Согласно статусу, разумеется. И скажи Наталье Николаевне, чтобы до отъезда подготовила справку о состоянии дел,– она знает.

Захлопнув дверь, Шкант прошел к бару, плеснул в объемный округлый бокал хорошую дозу янтарной жидкости из изящной прямоугольной бутылки, подошел к креслу, тяжело в него опустился. В душе была опустошенность. Большой глоток выдержанного рома ожег гортань, отозвался приятно растекающимся по телу теплом.

«Барабана с командой, видимо, придется убирать,– тоскливо подумал Шкант.– Жаль, неплохой парень,– не пожил еще. Ну почему к человеку божьему, от рождения чистому, так липнет эта зараза?! Не устоял: впустил в душу алчность и зависть, недовольство оплатой проявил, значит, скоро мысли крученые, как зловонная накипь, всплывут. Не понимает, дурачок, что сам себе приговор подписал.»

Вспомнилась собственная неспокойная и неоднозначная жизнь…

Шкант – он же Витя, позже – Виктор Павлович Шкабардин – вырос в благополучной коренной московской семье. Родители старались не отстать от приличных в их понимании людей: музыкальная школа по классу скрипки (на папы-маминых нервах и Витиных слезах удалось проучиться полтора года), репетиторство по английскому, кружок хорошего тона и правил этикета, немного большого тенниса, ежедневное прочитывание отсюда-досюда отобранных по маминому разумению произведений классиков литературы, шахматная секция и прочая, по Витиному убеждению, чушь собачачья. Сам Витя беззаветно любил хоккей: с упоением смотрел телевизионные трансляции, выпрашивал у матери тридцать-сорок минут чтоб погонять с ребятами шайбу на дворовом катке; записался на хоккейное отделение в близлежащем Дворце спорта и некоторое время тайно посещал его, манкируя занятиями линейки «собачачья чушь». Ребята вскорости зауважали; тренер пророчил большое будущее. Но обман, конечно, внезадолге вскрылся: мама сперва кричала, после плакала, пыталась запугать, убедить отрока в высокой травмоопасности хоккея и отсутствии оснований для надежд на его способствование развитию интеллектуального потенциала и высоких личностных качеств. Но тринадцатилетний Витя стоял насмерть: он не мог взять в толк, на хрена ему потенциал и качества взамен любимого занятия. Неизвестно, чем бы все закончилось; но неожиданно пришла помощь от отца. Мать истерически излагала свое видение воспитания юношей, сводившееся к тому, что в тринадцать лет молодой человек не может знать, что ему нужно; отец возражал: добиться чего-то можно только занимаясь любимым делом. Почувствовав поддержку отца, Витя уперся – мать сдалась.

Хоккеем он успешно и с удовольствием занимался вплоть до окончания школы: стал кандидатом в мастера спорта, играл за юношей, несколько раз – в дубле клуба; серьезные травмы, слава богу, его миновали. В отношениях родителей что-то треснуло…

Случилось так: не все старания матери пропали даром, и Витька – уже Виктор – оказался не из последних выпускников; отец сказал, что за компьютерами будущее, и Виктор ему поверил. И вот он – абитуриент; и вот уже сданы вступительные экзамены, но не хватает одного балла при жесточайшем отборе. И вот на сцене бог-хоккей, и вот результат: Виктор Павлович Шкабардин – студент факультета вычислительной математики и кибернетики Московского Государственного Университета. Что скажешь, мама?

IV

– Юрий Эдуардович, Вас по второй правительственной вызывают!– коротко осмотрев ожившую зуммером когорту расположившихся на правом изгибе массивного стола телефонов, секретарь – все еще красивая чуть округлившаяся сорока с небольшим лет женщина – перевела мягкий взгляд внимательных глаз на расположившегося в кресле для отдыха начальника. Как часто бывало, они и сейчас составляли один из многочисленных сопутствующих службе документов: шеф медленно прохаживался по кабинету или присаживался, задумавшись, в кресло; она, сидя за приставным столом с ноутбуком, набирала текст под диктовку.

– Закончим, Алла Сергеевна, позже, спасибо. Оставьте все пока здесь. Секретарша скользнула к выходу; Бурляк поднял трубку.

– Слушаю Вас, Федор Игнатьевич.

– Здравствуй, Юрий Эдуардович. Что-то звонить мне редко стал: о здоровье не справишься, совета у старика не спросишь. Эдуард жив был, и то чаще общались. Ты же знаешь, как мы с твоим отцом дружили – и ты мне как родной. Или, думаешь, на крыло встал: сам все знаешь, сам все можешь?..

– Доброго Вам здоровья, Федор Игнатьевич. Знаю, как Вы заняты – серьезные вопросы требуют большого внимания. Потому стараюсь лишний раз не беспокоить. Случаются, конечно, и трудности: опыта и знаний не хватает. Но мне очень повезло: убежден, что переданные мне Вами и отцом знания несравненно ценнее тех, которые преподают в институтах.

– Ну спасибо, Юра, что ценишь. Считал и продолжаю считать: далеко можешь пойти – у тебя все для этого имеется. Но! Но надо научиться избегать ошибок: ошибки отбрасывают назад гораздо дальше, чем победы продвигают вперед. Догадываешься, зачем звоню?

– Думаю, до Вас дошли вести о побеге.

– Правильно думаешь – я читал отчет. И проколов с твоей стороны пока не усматриваю. Но дело чрезвычайно серьезно. Так считают и на самом верху, и они озабочены. Очевидно, что сработало нечто совершенно нетрадиционное и несущее в себе трудноосознаваемые, но огромные перспективы. А может, и огромную угрозу. Необходимо с этим срочно разбираться; и мне, как заместителю директора Главного управления, поручено это дело курировать. Твои начальники из шестого поначалу сомневались, но мы настояли; и в результате общую координацию и ведение дела предписано осуществлять тебе. Кредит будет открыт неограниченный: специалисты, деньги, оборудование. Все, что сочтешь необходимым. Разумеется, по согласованию со мной. И докладывать будешь ежедневно. Скажем, с шести до семи вечера по Москве. Для начала даю тебе три дня, чтобы собрать максимум информации по свежим следам, в том числе кажущейся ненужной – потом разбираться будем. Повторяю, дело нетипичное, и мыслить – вполне вероятно – придется тоже учиться нетривиально. Завтра в твое распоряжение подъедет с двумя помощниками толковый парень из бывших оперативников. И помни – действуешь в режиме строгой секретности. Делу присвоен статус государственной важности. Контактов с полицией старайся избегать – только в случае крайней нужды. Что касается взаимодействия, паролей, кодов и прочих атрибутов секретности – работаешь через своих из шестого, они с тобой свяжутся. Пока все. От себя лично добавлю, полковник, это – твой большой шанс. Как, впрочем, и наоборот. Но в конце концов такова жизнь. Удачи, Юра.

– Алла Сергеевна, пригласите ко мне подполковников Зарицкого и Негодайло. Через полчаса.

– Понятно, Юрий Эдуардович,– Бурляк уловил в голосе верного секретаря – почти товарища – напряженный тембр: «Догадывается, что жареным запахло».

Аллу Сергеевну он забрал с собой с прежней работы в столичном офисе. Она, не раздумывая, согласилась, и вот уже три года успешно справлялась с широким кругом своих обязанностей на новом месте. Имея диплом выпускника филологического факультета МГУ по тюркским языкам, Алла Сергеевна была разносторонне образованна, умна и целеустремленна. Была и замужем: выходила за парня – как тогда казалось – с искрой божьей, а разводилась – по прозрении – с инфантильно-психованным неудачником. Ну да так часто случается… Детей у них не образовалось; и причина автору неизвестна…

С Бурляком оказавшуюся не у дел женщину свел декан факультета: тот предложил попробовать поработать на него,– Алла Сергеевна согласилась. И не пожалела: работы было много, но она была разнообразна и интересна. С тех пор – а прошло уже шестнадцать лет – она не мыслила иной деятельности, как только под руководством Юрия Эдуардовича. Она его почти боготворила – и было за что: шеф обладал уникальной способностью находить правильные решения, а для этого ой как много надо. Если бы ей сказали, что она в него влюблена, возмущение было бы неподдельным. Хотя что-то, может, и было… Да не может, а точно было, но это что-то находилось за семью печатями, не позиционировалось Аллой Сергеевной как любовь и не планировалось к применению.

Бурляк, как проницательный человек, наверняка догадывался, но никаких признаков понимания не выказывал – установившиеся отношения его устраивали, а преданные люди ему были нужны.

И краткая справка: на момент происходящих событий полковник Государственной безопасности Юрий Эдуардович Бурляк отмерил сорок один жизненный год, имел любимую красавицу-жену тридцати семи лет, сына-студента восемнадцати и школьницу-дочь пятнадцати лет.

Услышав «Вас по второй правительственной вызывают», Юрий Эдуардович понял – понял однозначно, безальтернативно, бесповоротно. Понял пробежавшим по позвоночнику и перехватившем дыхание холодком – в жизни наступил перелом. Нет, он не испугался и не растерялся – он внутренне собрался и напрягся. Через секунду глубоко расслабился, оставляя разум ясным, острым и нейтральным. Теперь он готов был трезво оценивать ситуации. Вряд ли кто-нибудь смог бы заметить на его бесстрастном лице признаки пронесшегося внутри вихря… Юрий Эдуардович был отпрыском старой советской – не чета нынешней – номенклатуры и умел держать удары.

– Юрий Эдуардович, Григорий Степанович и Сергей Леонидович в приемной.

– Пусть входят.– Вошедшие мужчины разительно отличались друг от друга: приземистый, чуть ниже среднего роста, с добродушным лицом и живыми глазами начальник хозяйственно-административной службы хохол Григорий Степанович Негодайло и подтянутый, почти на голову выше, со слегка удлиненным редко улыбающимся лицом и спокойно-проницательным взглядом умных серых глаз Сергей Леонидович Зарицкий, одетый в штатский идеально сшитый и подчеркивающий спортивное сложение фигуры хозяина голубовато-стальной костюм. Негодайло был в не лучшим образом подогнанной полевой форме подполковника внутренних войск России. Нетрудно было предположить и при этом не ошибиться, что ему наплевать, что на нем надето. Тем не менее, именно Григория Степановича, а не выше стоящих по должности заместителей по режиму или по производству оставлял вместо себя на время отсутствия Бурляк. Негодайло тон приказов и распоряжений практически не использовал, но умудрялся добиваться своего и управлять зоной посредством широчайшего ассортимента убеждений, увещеваний, применения различного рода постоянно обновляющихся приемчиков, примочек и всяких прочих прибамбасов. Но несговорчивый, по недоумию принявший несуразного подполковника за безобидного балагура, осекался на полуслове, увидев замерцавший в темных глазах беспощадный запорожский огонь…

– Прошу, господа офицеры, проходите, присаживайтесь. Я о побеге. Мы с вами знаем, что наши высокоумные клиенты без нашего разрешения не имеют никакой возможности самовольно покинуть наше уважаемое учреждение. Дело поставлено так, что даже если гипотетически допустить оказание максимального содействия побегу всей администрацией зоны таковой не имеет шансов состояться и при этом остаться никем не замеченным. Но все это – в традиционном понимании. На настоящий момент мы имеем: факт налицо, и никаких догадок и умных мыслей. Во всяком случае, у меня. У вас есть, что добавить?

Негодайло покачал головой.

– Вполне допустимо предположение о возможности оказания оперативной или консультационной поддержки побегу со стороны одного и даже нескольких сотрудников,– Зарицкий сделал легкий отмахивающий жест кистью правой руки,– но это может быть только частью и – согласен с Вами – не объясняет картину в целом. У меня тоже ничего, Юрий Эдуардович.

– Понятно. Я сорок минут назад разговаривал с Москвой. Они не склонны винить ни нас, ни существующую систему безопасности и охраны. Но они крайне озабочены. Надеются, что такое произошло впервые, хотят как можно скорее с этим разобраться и выдали мне карт-бланш на установление истины. Подтвержден статус государственной важности. Такие дела. Действуем для начала так: Григорий Степанович принимает на себя руководство зоной; ты, Сергей Леонидович, тоже кого-нибудь за себя оставь – наверняка нам с тобой придется частенько бывать в отъездах; и, кроме того, чем больше людей будет думать, что мы с тобой получили по шапке и сдаем дела,– тем лучше. Сергей Леонидович, останься, а ты, Григорий Степанович, можешь идти.

– Буду нос по ветру держать, шеф. Если наклюнется что, как сообщить тебе?

– Через Управление. Номер и пароль я тебе дам.

– Ясно. До свидания и удачи нам всем.– Тяжелая дверь клацнула тихим басом за вышедшим Негодайло; оставшиеся двое взглянули в глаза друг другу.

– Начинаем, Сергей Леонидович, работать. Есть ли улучшения в состоянии Метелькова?

V

Таежногорские врачи свое дело знали: они сделали все, что могли; и в ближайшее время оставалось только ждать, какова будет динамика: процесс мог повернуть как в сторону выздоровления, так и наоборот. А пока внутри и вокруг отдельной палаты, откуда пребывающему в ней Феликсу Виссарионовичу предстояло выйти или быть вывезенным, все шло своим чередом.

– Мариночка, ну как сегодня наш отдыхающий? – Медсестра чуть повернула голову, недобрав добрых четверть оборота до ухмыляющегося, только что заступившего на утренний пост здорового розовощекого охранника с неприятным колюче-сальным бегающим взглядом. Нет, скорей это был намек на поворот: глаза ее изучали какой-то изъян коридорной стены.

– Состояние стабильное, но он по-прежнему без сознания.

– А он неплохо устроился, а? Лежи себе: ни трудом праведным тебе вину великую искупать, ни думать, как хлеба кусок насущный заработать. Не утруждается даже, засранец, дерьмо собственное определять, куда следует – другие за него это делают…

– Бога побойтесь, сержант,– врагу не пожелаешь такое перенести,– щеки Марины порозовели, взгляд очеловечился, укорял.

– Да шучу я, сестричка, шуткую,– сержант Бастрыкин почти перестал быть противным, засопел по-доброму.– Страсть как опостылело штаны здесь просиживать: мужиком перестаю себя чувствовать.– Парень приободрился; в глазах крутнулась наглинка.– Кстати, мадмуазель, о мужиках. О настоящих мужиках, само собой. Каковы Ваши планы на сегодняшний вечер? Я могу попытаться сделать его прекрасным. Ваше мнение, мадам?

– Впредь, пока еще сержант, свидания мне попрошу назначать через подполковника Зарицкого. Желаю удачи.

– Вот так: повсюду доблестному служивому облом и откат, откат и обнос,– притворно запечалился повидавший на своем веку костолом.

Марина не слушала: улыбаясь, она подалась навстречу спешащей сменщице Наташе.

Ан-нет: среди бессознательных особей гражданин Метельков уже не значился. В четыре утра он осознал свое существование: сознание проявилось по-хозяйски уверенно и основательно, без намеков на ретираду. Мозг работал, как скальпель в умелой руке Хирурга: бесстрастно изучал обстановку больничной палаты, доставал из глубин памяти и чего-то еще фрагменты мозаики, отодвигал в сторону, не выбрасывая, лишнее…

Феликс знал: на данный момент невозможно, да и незачем, увидеть всю картину в целом. Главное сейчас – правильно оценить обстановку и наметить план действий, который поможет ему убедить определенные силы в своей значимости и необходимости. Хотя бы на первое время… Чтобы остаться в живых. Об остальном он и сам больше всего на свете хотел бы знать. Но все это – потом. А пока…

Пока обстановка такова: он помнит, что сидит в тюрьме, помнит тайгу и скалу, но между этими событиями – ничего… Место, где он лежит сейчас, никак не похоже на тюремный лазарет, а значит, он кому-то очень нужен, и палата наверняка тщательно охраняется… Вероятно, с утра – в больницах обычно это происходит часов в десять – будет обход врача, и то, что пациент в сознании, перестанет быть его тайной. А после этого кто-то захочет разговора, и от этого разговора может многое зависеть…

Мозг напряженно работал: Феликс ясно осознавал, что то, что он имел какое-то время на обдумывание ситуации, может сыграть для него дурную службу: может кому-то не понравиться… А значит, в сознание «надо придти» незадолго до прихода врача. Учитывая, что сестры сменились минут пятнадцать тому назад, сейчас – начало девятого, и у него в запасе один-максимум полтора часа на подготовку ко встрече с подозрительным и враждебным внешним миром, у которого к Феликсу множество вопросов, и он не остановится ни перед чем для получения на них ответов…

– Константин Михайлович,– это Наташа. Пациент из десятой пришел в сознание,– голос в трубке звучал безучастно.

– Очень хорошо; когда это случилось?

– В девять-тридцать я ему ввела пять кубиков витаминов – все было как обычно. В девять-сорок подошла, чтобы перестелить постель, а он смотрит. Смотрит и молчит.

– Церберы догадываются?

– Пока нет, но это ненадолго.

– Знаю. Нужен хотя бы час-полтора времени. Понабегут с допросами, и это может его убить. Сделаем так: сейчас – девять-пятьдесят; я подойду, как обычно, минут в десять-пятнадцать одиннадцатого. Там и посмотрим, как быть дальше. Пока делаем все в обычном порядке. Больного до моего прихода не беспокой, церберам повода забить тревогу не давай.

– Поняла, Константин Михайлович,– Наташа положила трубку, открыла журнал, что-то записала, закрыла, положила на место.

– Случилось что, Наташенька?– охранник буравил взглядом.

– Случилось, сержант. Президент решил приехать. Хочет лично вручить Указ о досрочном присвоении Вашему благородию звания старшего сержанта. За боевые заслуги и неусыпную бдительность при несении службы.

– А, давно пора. Да-а-а-вно,– кабан развалился на стуле, встряхнул, возобновляя чтение, газету.

– С возвращением Вас, Метельков. Я – лечащий врач Берсенев Константин Михайлович. Хирург. Как Вы себя чувствуете сейчас, и как чувствовали, когда пришли в сознание? Извините за докучливость, но важны симптомы при пограничных состояниях. В ваших интересах быть со мной откровенным – я имею ввиду медицинскую составляющую. Говорите тихо, лаконично, и по существу. Итак?

– Ничего особенного, доктор. Прояснение – и все. Ни радости, ни печали.

– Признаки депрессии или, наоборот, повышенного возбуждения имели место? Уточните.

– Нет, ничего такого. Никаких эмоций. Я бы назвал свое состояние позитивной нейтральностью.

– Это – хороший признак. Руководству зоны не терпится обсудить с Вами подробности Вашего сенсационного побега; и позитивная нейтральность Вам понадобится. И мужество. Теперь задерживать Вас здесь, боюсь, мне не позволят. Несмотря на медицинские показания. Я сочувствую Вам, Феликс Виссарионович, и желаю удачи. И еще. Если случится так, что Вам понадобится моя помощь, можете на нее рассчитывать. А теперь набирайтесь сил – думаю, они понадобятся Вам уже сегодня.

– Спасибо, Константин Михайлович, за откровенность. Рад, что удалось встретить приличного человека на вечеринке, куда мы оба явились по приглашению, но против собственной воли…

– Константин Михайлович, почему сообщение о дееспособности нашего подопечного поступило ко мне не от Вас, а от моих людей? Поясните.

– Потому, Сергей Леонидович, что разница между дееспособностью и способностью оставаться живым и здоровым бывает весьма велика. Говоря короче, я, как врач, посчитал, что пациенту после такой тяжелой травмы необходима хотя бы пара часов, чтобы окончательно придти в себя. Вы же не хотите, чтобы он умер на втором Вашем вопросе?

– Спасибо за заботу. Будьте осторожны, дорогой мой Константин Михайлович; не давайте мне повода думать, что Вы не на одной с нами стороне. Подготовьте пациента для перевода в лазарет зоны к 14.00. Сегодня, разумеется. Мы его как зеницу ока беречь будем, уж поверьте.

VI

«Боинг» завершил набор высоты; двигатели монотонно , но не навязчиво гудели.

В проходе салона первого класса материализовалась рисовано улыбающаяся стюардесса без изъянов во внешности, с заученным дружелюбием в голосе произнесла:

– Лайнер лег на заданный курс, уважаемые дамы и господа. В Москве посадку совершим через пять часов. В течение всего времени полета мы будем рады максимально удовлетворить ваши пожелания. Для начала прошу определиться с заказом ужина. Меню в кармашках напротив.

Через минуту красивая головка склонилась к плечу Шканта.

– Желаете чего-нибудь выпить перед ужином?

– Будьте добры: полстакана «Боржоми» и одеяло. Ужинать я не буду.

– Через минуту принесу, господин Шкабардин.

Двигатели продолжали ровно работать; самолет пытался улететь от надвигающегося сзади темного горизонта.

– Благодарю Вас,– Шкант вернул пустой стакан, накрылся до подбородка одеялом…

Первый курс… Да, первый курс – это здорово! А как иначе!? Престижный университет, перспективный факультет, богатая база, лучшие преподаватели – все по высшему разряду. А главное – студенческая отвязная искристая жизнь!

Представьте себе, в одном месте и для общих, единых целей собралось триста ребят из перворядных выпускников школ со всей страны! И все они умны, креативны, энергичны и при этом благожелательны и сострадательны, прямодушны и бескорыстны. И нос никто даже не думает задирать – не перед кем просто! Это было откровение: прекрасное начало поганого пути…

Грудь сотряс глубокий прерывистый вдох. Виктор Павлович скосил глаза на соседние кресла – не заметил ли кто-нибудь?– полуповернулся налево к иллюминатору, всецело отдаваясь воспоминаниям…

Приобщение к Великому Будущему началось в первых числах сентября, как и полагалось в те времена, с двухнедельной командировки в подмосковный совхоз на уборку урожая картофеля.

Жили по-свински на нарах в «вернувшемся с войны» сарае с продувными полами и битыми стеклами окон, каждое из которых не давало возможности не видеть главенствующее на дворе споткнувшееся строение – туалет,– род зловонного забулдыжного пьяницы-бомжа с подступающим к горлу рвотным зарядом; воду таскали ведрами с неближней водокачки… Но, черт возьми, весело же было!

Работали без выходных с утра до вечера: часть ребят (поголовно парни) – на комбайнах в поле, часть (в основном, девушки) сортировала поступающий урожай на овощехранилище. Бригада Виктора (смешанная, к обшему удовольствию) занималась зачисткой полей после комбайнов.

Начальством предполагалось, что каждый будет добросовестно копаться по локоть в земле, в поту добывая уклонившиеся от лап железного чудовища клубни и бережно складывая их в ведерко. Переть ведрище на пупу до стоящего неподалеку трактора, ссыпать его в телегу и радостно возвращаться на полюбившуюся борозду – и так с девяти до девятнадцати, включая полевой обед. Туда-сюда, оттуда-досюда. Как челнок. Как дурачок. Как потеющий болван. Как перетирающий зубами земляную пыль болвано-дебил. Впрочем, последние несколько слов выражают собой высказываемую под нос и смягченную автором реакцию несознательного, эксплуатируемого задарма класса.

Но ребята быстро усовершенствовали производственный процесс. Теперь он выглядел так: девчонки выкидывали «желающие» покинуть поле картофелины вдоль-рядом с бороздой, не применяя насилия к прячущимся в земле экземплярам; парни сгребали подготовленные к эвакуации кучки прямо ведром; а затем полное ведро металось в стоящего на кузове тракторной телеги принимающего. Тот подхватывал снаряд вверх дном за бока, меняя его траекторию и ссыпая прямо в полете, равномерно заполняя объем; пустое ведро летело обратно точно в руки хозяину.

Вот это было загляденье: со всех сторон летят мастерски пущенные ведра-снаряды; а наверху творит чудеса виртуоз-жонглер! Опять же и физподготовка – лучше не придумаешь.

Поработали так минут тридцать и в припольную траву упали все вместе на полчаса отдыхать: шутки, приколы, смех до слез. И до самого до вечера: грязные и загорелые, шутящие сами и от души смеющиеся над шутками друзей. И время не успевали мерять – летело, как ураган.

После работы все – кто пешком, кто в кузове попутных грузовиков – возвращались в сарай-общагу, мылись кто как умел на затоптанном дворе и группками тянулись в столовую на ужин. После продолжали балдеть в общаге: пара-тройка парней очень даже прилично владели гитарой; иногда в сельмаге покупали вскладчину спирт, разводили в трехлитровой банке и в три-четыре приема разливали по страждущим желудкам, но не допьяна. Там, глядишь, у кого-то уже и роман завязался: гуляние под звездами, разговоры-вопросы-рассказы, рука в руке… А вот и обнимашки, и целовашки где-то, но,– по обоюдному желанию, по-легкому, с чистой душой и пока без продолжения. Оно и понятно, срок-то небольшой…

Да вот он и конец командировке подошел незаметно. Все, девчонки и мальчишки,– шабаш. Пора приниматься за науки.

Учеба навалилась плотно: каждый из шести дней в неделю – четыре пары: лекции, семинары. Через месяц пошли контрольные, через два – коллоквиумы. Отнимал время и спорт: Виктора включили в сборную университета по хоккею.

При таком жестком раскладе малейшее пренебрежение учебным процессом в виде непосещений или невыполнений грозило потерей и без того тонкой нити понимания, завалом и в итоге – выпадением из обоймы и отчислением. Стоп! Не всегда так заканчивалось, но об этом позже.

Учеба-учебой, но и соблазнов было много, особенно для иногородних: где как не в Москве можно было попасть в лучшие театры, на концерты знаменитостей или на шокирующие выставки иностранных компаний; а то и просто приобрести в фирменных магазинах невиданные у себя на родине вещи.

В результате единая, как казалось совсем недавно, в своих устремлениях общность студентов начала расслаиваться по целям и интересам, по делам и делишкам… Кто-то продолжал посещать становящиеся все более похожими на заурядные попойки вечеринки, кто-то носился по Москве, кто-то пытался изображать делягу, кто-то качал мышцы в спортзалах, но кто-то – и таких было подавляющее большинство – ударился в учебу. Ударился, но по-разному. Уже в преддверии первой сессии из студенческой массы сформировались четыре основные группы.

Первая, малочисленная, состояла из тех, кто попал на свое место: учеба им давалась легко и в удовольствие; и они фатально все дальше уходили вперед от остальных. Вторую, самую большую, представляли желающие учиться и закончить университет во что бы то ни стало: они не пропускали занятия, добросовестно выполняли заданное, занимались общественной работой и во всем одобряли политику деканата, но у них, в отличие от группы первой, не было искры божьей, и они везли учебу горбом. Третью группу составляли нежелающие учиться лица: часть – из-за лени, часть – из-за несоответствия реальности ожидаемому, часть – и из-за первого и из-за второго, и из-за третьего и из-за десятого… Эта самая третья группа к концу первого курса прекратила свое существование, распалась: большинство было отчислено, остатки самоперераспределились во вторую и – упасть не встать!– в первую группы. И, наконец, в оставшуюся четвертую можно было отнести отроков, для которых выбранная специальность не являлась призванием, но – внимание!– в отличие от представителей группы 2, эти люди были одарены в чем-то другом или, в крайнем случае, умели что-то хорошо делать. При этом учебу бросать они не собирались, считая узкую специализацию в образовании не суть важной, вели себя независимо и с достоинством. Виктор Шкабардин был из этих, последних. Но, по порядку…

На первой же тренировке сборной он понял, что форма, экипировка и прочие хоккейные атрибуты приобретались либо дилетантами, либо ворами: все было дрянь. Но разбираться с этим Виктор справедливо счел опасным и потому – преждевременным и подался другим путем: связей со своими бывшими соклубниками он не терял; и его просьба о помощи нашла горячую поддержку. И без того на уровне экипированный клуб (высшая лига!) частенько бывал с играми за границей; и хорошие вещи у ребят водились. Витю совместными усилиями прибарахлили приличным хоккейным прикидом и, смеясь, отправили обратно в университет. Немым укором. Но не тут-то было. Парни из сборной сделали свои выводы: Шкабардину посыпались просьбы о содействии за деньги. Он обратился с предложением к Боре Довлатову – авторитетному в клубе защитнику из основного состава. Решили попробовать.

Проба оказалась удачна, и не мудрено – все участники предприятия получали желаемое: одни – доход, другие – фирменное барахло. К концу первого курса Виктор имел связи в нескольких московских клубах, знал что и сколько стоит здесь и за бугром; к нему обращались за помощью и с других факультетов. И речь уже давно не шла только о хоккейной экипировке… У Шкабардина завелись деньжата, и приличные; и ему становилось тесно. Человек с деловой жилкой, он понимал, что дело нуждается в реструктуризации, в выходе на качественно новый уровень за счет налаживания связей с иностранными партнерами и организации безопасного сбыта в студенческой среде. С учебным процессом пока удавалось совладать, правда, все чаще привлекая для этого за определенную мзду компетентных, но нуждающихся сокурсников. Первый курс был успешно закончен; лето пролетело в Крыму и по турпутевке в Венгрии и Чехии. И настал сентябрь, и ознаменовался он началом сезона дождей затяжных и проливных; и началом курса второго, курса поворотного…

Здесь автору представляется своевременным и необходимым добавить несколько отвлеченных фоновых мазков к изображению определенных сторон тогдашней студенческой жизни; а Виктор по прозвищу Шкант пусть на это время забудется недолгим сном, тем более, что кресла в первом классе так мягки и удобны…

Итак, автор имеет намерение довести начатое до какого-то завершения; а для этого иногда возникает нужда использовать полностью или выборочно какое-либо событие, явление, временной отрезок, возникновение и эволюцию человеческих отношений, что-нибудь другое в качестве характеризующих факторов или, если хотите, исходных отправных данных.

Взять, к примеру, описание студенческой жизни. Принят метод мазков: бледных и гротескных, рельефных и почти не осязаемых, но – мазков. От написания полной и логически уравновешенной картины решено отказаться. По следующим причинам. Во-первых, тема не основная, и для задуманного сюжета достаточно будет и мазков. Может быть. А может быть и во-вторых: знающий и мыслящий читатель в состоянии увидеть картину в приемлемом для него объеме и качестве сам. А в третьих, изображать полные и логически уравновешенные картины автор не умеет. Вернемся к студенческой жизни.

Начальная ее фаза – первый и, быть может, в какой-то мере второй и совсем редко третий курс – характеризуется обилием поступающей со всех сторон в восприимчивый и еще формирующийся мозг вчерашних абитуриентов информации, и в том числе многочисленными и часто случайными и спонтанными новыми встречами и знакомствами: любит студент свободным вечерком поиграть в футбол, баскетбол или что-то еще,– а там Сашок из параллельной группы, и Витек со второго курса, и Серж, говорят, с мехмата, и Павлун вроде как из МАИ (или МИУ?). Пришел студент на вечеринку, в столовку, в курилку – а там тож галерея: и улыбнутся ему, и выслушают, и помочь пообещают, и по плечу похлопают – семья да и только!..

И чувствует студент, что много мест на свете, где он нужен; что изобилуют в местах тех хорошие и добрые люди, которые всегда ему рады… Ах, как молод и глуп студент в это время, как беззащитен и наивен он!

Но карнавал недолог: и огни уже не брызжут, и дотлевают искры; красивые одежды опадают, и маски прочь от лиц окаменевших отлетают…

И вот студент наш недоуменно внимает однокурснику Славику, которого всегда можно было попросить переписать концерт полюбившейся группы. Теперь Славик объясняет, что это стоит денег, но для друзей у него гибкая система скидок. Или покидает студент вечеринку; и жмет ему руки чей-то друг или одноклассник москвич Владлен; и руки его потны, и улыбка противней оскала; и приглашает он к себе домой смотреть запретное видео. Или кто-то восхищенно рассказывает, как здорово покурить косячок, а если понравится, у него есть знакомые надежные ребята, которые могут достать сколь хошь. А вообще, косячок – это для детей…

Давайте перевернем медаль другой стороной, посмотрим,– там что?

Накопил, положим, студент долгов учебных; и вызывают его в деканат и говорят, что он неправ. И говорит студент и сам себе верит, что он все понимает, и что долгам уже объявлена решительная война. И улыбается недружелюбно заместитель декана, и открывает папочку, и читает вслух бумажечку. И гласит бумага та: где был, когда и с кем пил, что говорил, куда ходил. И есть еще что прочесть, но захлопывается пока папочка. И висит тяжелая и липкая тишина; и идет студент домой; и пусто на душе его…

Или вот: грозит студенту катастрофа-отчисление, и, кажется, надежды нет уже. И возникает друг-волшебник Игорек, с которым – о, счастье!– в футбол по вечерам играли. И говорит Игорек-Игорь Петрович, что служит он в одном хитром месте и имеет возможность повлиять на деканат; а от студента надо-то, тьфу делов, бумажку подписать никчемную; а Игорь Петрович просто сунет ее в свой карман-кармашек и отнесет ее куда надо, и положит в папку-папочку, а папочку – на полочку.

И стоит студент со своим свалившимся счастьем на перепутье: и родителей ему жалко, и бумажку подписывать неохота…

Хватит на этом. Написанное имеет целью показать имевшие место явления, и для этого взят в помощь студент условный, а никак не студенчество в целом: кого-то все это касалось в меньшей степени, ко многим не относилось вовсе. Да и краски бывают не только серо-коричневые; и воздух свеж, и солнце ярко светит…

И последнее. Условному студенту могло принадлежать какое-нибудь имя, скажем, Феликс Виссарионович Метельков. И со временем мы угадали…

– Уважаемые дамы и господа, прошу вас спинки кресел привести в вертикальное положение и застегнуть ремни безопасности – через пять минут наш самолет начинает снижение.

Виктор Павлович передал плед, выполнил инструкции. За стеклом иллюминатора начинало смеркаться. Сон облегчения не принес: против желания и подавляя все иные мысли опять лез в голову все тот же неотвязный вопрос, который терзал юного Виктора много лет назад в следственном изоляторе: когда, в который не замеченный Виктором момент жизнь его плавно перескочила на какие-то отторгнутые, совершенно, по мещанскому разумению, не предназначенные для Виктора рельсовые пути, которые, все более и круче забирая в сторону, беспощадно разрывали по живому молодую, еще не окрепшую жизнь…

Этот, думалось, давно забытый вопрос и удивлял Шканта, и пугал его. Казалось, что все давно решено,– решено, быть может, неожидаемо, но благоприятно и многообещающе: ставленник криминальных структур, Шкант занимал определенное и весьма значительное положение в региональном бизнессообществе и преступником себя не считал – во всяком случае, не более остальных. Криминальный капитал сращивался с легальным семимильными шагами, и нечего было забивать себе голову всякой нелепой чепухой вроде законопослушания и «правильной» морали.

Причина беспокойства заключалась в другом. Сегодня выяснилось: беглый каторжанин с засекреченной специальностью, из-за которого пришлось принять решение о консервации одного из основных каналов импорта товара в страну, с чем связан, полагал Виктор Павлович, и его вызов в Москву, не кто иной, как бывший его сокурсник Феликс Метельков.

Учились они на одном курсе, но в разных группах; знакомство было поверхностным и формальным. Тряпьем Феликс не интересовался; Шкабардин знал лишь, что Метельков считался незаурядным и перспективным студентом, но утерял интерес к специальности, фактически прекратил посещать занятия и был отчислен (отчислен ли?..) в конце второго курса незадолго до того, как Виктор попался по-крупному на валютных операциях.

Поражала совершенная непредсказуемость и обстоятельства пересечения более чем через двадцать лет двух жизненных путей, которые и сами по себе стали непредсказуемыми в один, единый момент времени.

Это оголенное и как бы выставленное напоказ торжество непредсказуемости так впечатляло, что не казалась случайным. Она как будто смеялась над возможностями человеческого понимания…

«Чертовщина какая-то,– подумалось Шканту.– Пью много. Однако ж, так ли уж разительно по части праздника интеллекта игра в шахматы, к примеру, отличается от прыжков с голой задницей через костер на острове Какиноки-Писитоки? Даже понты, и те похожи: что гроссмейстер щеки надувает и лоб морщит, что у дикарей – тож все по-серьезному. И кто к Знанию ближе – вопрос…»

Вдруг пришедшее на ум сравнение сделало самокритичность Виктора Павловича в отношении употребления алкоголя несостоятельной и ввело его в веселое расположение духа. Приподняв руку, он окликнул стюардессу, сообщил подошедшей красотке:

– Я, дорогуша, в трезвом виде шибко нервничать начинаю, потею и воняю, когда металлические птицы с моим туловищем на борту мастыриться на посадку начинают. Особливо в таких муравейниках, как Москва. Принеси-ка мне на пару пальцев.., «Лошадь Белая» есть?– тащи ее.

Был у господина Шкабардина такой пунктик: любил иной раз, где некому одернуть, прикинуться немножко недотесанным…

Глава вторая

I

Немало может предложить окружающий Мир пятичувственному человеку разумному: линейку, так сказать, нужностей с приятностями и наоборот. С промежуточными состояниями и в различных комбинациях. С последствиями и вроде как без них.

Выхватим для наглядности из миллионов вариантов первое, что на ум пришло: приехал, положим, человек от суровых трудовых будней с женой, или с кем-то еще или без в теплые страны на отдых. Выспался с дороги, выбежал (степенно проследовал) с утра к морю-окияну, нырнул осматривать коралловый риф. И жена или кто-то нырнул, но не в море-окиян, а чуть ближе – на пляж: в шезлонг под грибок.

И таращится ныряльщик на риф; и таращится на него пестроцветье и формочудье обитателей подводных. Лежит жена под грибком, уплетает за обе щеки невиданные фрукты; ласкает ей взор лазурный прибой, согревает ступни жемчужно-белый песок.

Надоел пловцу риф с его бандой, стал на берег выгребать он – наступил на морского ежа. Объелась диковинными плодами жена, заснула – ожгло ее солнце.

И вот результат: сидят переобщавщиеся с природой в гостиничном номере, телевизор на

незнакомом языке смотрят: у одного нога распухла – в бинтах, у другого – весь бок в волдырях плюс расстройство желудка. Хотя вполне могло и без ежа обойтись, и без сна на солнце,– да кто-ж предполагал!?

Не всегда так. Случается лучше и совсем хорошо, хуже и из рук вон плохо. Бывает, настигает ужасаюший и пронзающий мозг последний миг… Не всегда прощает природа человеку, возвысившемуся через разум ею дарованный, покровительственное похлопывание по плечу своему.

Разнообразно, непредсказуемо, непрерывно и огромно воздействие природы на человека: она рождает его, кормит и учит, ласкает теплым бризом, пугает и манит джунглями Амазонии, восхищает вздыбившимися Гималаями, хлещет песком по лицу, сводит с ума и истощает холодом, убивает тайфунами и наводнениями…

Но так устроен человек, что мало ему даров и данностей от природы. Стал человек отбирать от нее, сам трудом своим и разумом создавать: кому-то нужности с приятностями, кому-то – наоборот. С промежуточными состояниями и в различных комбинациях. С последствиями и вроде как без них.

И вот отбрасывает в сторону человек плуг, перо, зубило и скрипку и – отшвыривая все ему ненужное – делает всякие умные вещи: ездит в автомобиле, общается на расстоянии, роднится с компьютером, летает на порог Космоса и изобретает, изобретает, изобретает разноликое оружие. И все чаще человек человека обманывает, унижает, презирает, не воспринимает и убивает, убивает, убивает. Растет мастерство: все чаше обманываемые, унижаемые, презираемые, не воспринимаемые и убиваемые об этом не подозревают…

Случилось таки человеку глупому и ограниченному умалить значение Природы, задвинуть ее на задний план в гордом сознании своих сует и деяний. Но не в обиде Природа на скудоумное создание свое. Она не зла. Не зла, но и не добра. Она просто – есть…

И есть на Земле, на теле ее прекрасном места таковые, в коих позволено человеку ощутить Природы Величие, почувствовать легким уколом, отозваться мурашками по коже на вдруг проникшее внутрь зябкое дуновение непознанного. Рвутся тогда опутывающие душу цепи; взмахивают мощно невесть откуда взявшиеся крылья, устремляя ее, радостную, ввысь. Кажется человеку, что совсем рядом, чуть далее вытянутой руки, возникло что-то объясняющее, что-то самое важное в жизни его; и волшебный, простой как откровение открывающий код чрез миг окажется в руках. Хорошо становится человеку, и готов он ко встрече с настоящим, с Истинным…

И в теперешние суетные времена древневеликая земля Монгольская близка к своему тысячелетнему виду-образу: пески и каменистые россыпи пустыни Гоби вогнутой неравноширокой полосой в южной части страны; бескрайние степи востока, центра и севера; горные хребты Хэнтэя, Хангая и Монгольского Алтая; плодородные речные долины Онона, Керулена и водосбора артерии-Селенги; сотни озерных глаз в обширной межгорной котловине к западу, и в их числе и над ними – священный Хубсугул. И синее-синее небо…

Страна контрастов, страна переходных состояний Природы. Мировой водораздел. Здесь нахлынувшая с северных далей сибирская тайга уступает место степям, а степи – пескам; здесь жара соседствует с холодом, ливни – с засухой; а водимый оленеводом-цаатаном северный олень – с навьюченным кочевой юртой тружеником-верблюдом. Среди прочих видов-эндемиков произрастает и набирает необъяснимую силу на труднодоступных склонах прихубсугульских гор редчайший и чудодейственный цветок Адонис Монгольский Индиго, не желающий существовать ни в каком другом месте планеты, как бы ни ублажал его неуемный ученый-ботаник…

Молчаливы, первозданны и грозны эти места. Иной раз покажется вдруг, что задрожит вот-вот земля, и, будя давний цепенящий душу ужас, в туче пыли вылетит из-за сопок на свирепых низкорослых монгольских конях несметная лава буднично-беспощадных и не знающих страха всадников Чингис-Хана … Уважение к Природе в крови у живущего здесь человека: он сам с незапамятных древних времен обложил себя многочисленными неукоснительными табу, дабы не навредить ей, жизнь дающей…

Северная Монголия, нынешний Хубсугульский аймак. Местность, где 130-ти тысячное население состоит, в основном, из родовых племен бурят, цаатанов, дархатов и – в подавляющем большинстве – халха-монголов.

Власти государственные не только не притесняют, но стараются ни при каких обстоятельствах не вступать в противоречия с уходящей корнями в глубины вековых устоев властью племенных старейшин. Политика, бизнес и родовые общинные интересы взаимопроникающи, но до сих пор неравнозависимы: можно ругать гражданскую власть и жестко вести бизнес, но идти против старейшин и общины – путь в никуда и ты никто: можешь уезжать из страны, если, конечно, не успел зайти далеко…

Стан и в центре его белоснежная юрта старейшины халха мудрого Оюунгэрэла вот уже на протяжении последних десяти лет располагались в тридцати километрах севернее районного центра Мурэн на правом берегу вытекающего из Хубсугула Эгийн-Гола.

Генеалогическое древо Оюунгэрэла восходило к знатному роду средневековых феодалов, как считалось, потомкам самого нойона северо-северо-западной Монголии, бесстрашием, умом и организаторскими способностями заслужившем благосклонность самого Великого Завоевателя еще в тринадцатом веке…

Старый Оюунгэрэл имел двоих сыновей от давно умершей, упав с понесшего коня, первой жены Цэлмэг и сына с дочерью от ныне здравствующей пятидесяти с небольшим лет Цэцэгжаргал. Старший сын Октай занимался вопросами перекочевок и скотоводческой деятельности (клан имел многочисленные стада яков, овец и лошадей); средний – Мэргэн – с головой ушел в бурноразвивающийся и разнообразный туристический бизнес; младший и любимый Наранбаатар, закончивший университет в России, жил с семьей в Улан-Баторе и стал большим и успешным бизнесменом: издавал газету, совместно с иностранными партнерами владел крупной добывающей компанией, имел множество – в том числе родственных – связей в Хурале и чиновничьей среде, часто бывал по делам за границей; дочь Алтантуяа, как и старшие братья, жила своей семьей при стойбище и помогала матери управляться с бесчисленными хозяйственными хлопотами. Из девяти внуков один – младший сын Октая, сам недавно ставший отцом,– выучился на горного инженера и работал в компании дяди Наранбаатара, а внучка, красавица-дочь Мэргэна, училась банковскому делу в российском Иркутске.

Несмотря на общий исстари заведенный уклад, сюда проникали и приживались атрибуты цивилизации: обыденными стали солнечные батареи, электрогенераторы, бытовая техника, компьютеры и спутниковая связь. Оюунгэрэл непостижимым образом получал кучу информации, всегда был в курсе больших и малых событий. Даже турист, свернувший с нахоженных троп, вряд ли имел шанс остаться – невзирая на заселенность один человек на квадратный километр – незамеченным… Часто к нему за советом, судом, а то и в знак уважения наведывались представители властей и соседних общин. Неизменно Оюунгэрэл бывал с людьми радушен, справедлив и доброжелателен…

II

Прошло три долгих человеческих года, промелькнули три года вселенских… Год миновал, как ушел в свой последний поход на исходе дня полной луны середины июня мудрый Оюунгэрэл-гуай, завещав отары, стада, табуны и решающий голос тридцатипятилетнему младшему сыну своему Наранбаатару, законному наследнику славного древнего рода… А два года тому – в пору майских ветров – призвал старый монгол к себе Наранбаатара для серьезного разговора – разговора отца с сыном о хлопотах насущных, о делах грядущих…

Оюунгэрэл поднялся, с чувством обнял почтительно вошедшего в юрту накануне приехавшего Наранбаатара:

– Как спалось, сынок?– старик отступил на шаг, участливо взглянул в глаза сына.

Тот наклонил чуть голову, широко улыбнулся:

– Забыл, когда в последний раз удавалось так хорошо выспаться, отец. Наверное, это было в мой предыдущий приезд.

Оба рассмеялись; Оюунгэрэл положил руку на плечо сына, сказал просто:

– Все дело в близости к земле родной и к небу. Садись к очагу, испей со стариком-отцом чаю.

За чаем говорили мало: отец расспрашивал о семье, делах, планах, столичных новостях. Но как-то без особого интереса, скорей из традиционной вежливости. Возникали продолжительные паузы; подливал чай, думал – сын ждал…

Наконец глава семьи поднял взгляд, медленно проговорил:

– Через год я умру, сынок, и хочу уйти из этого мира с чистым сердцем. Нам надо поговорить…

– Зачем так говоришь, отец? Зачем мне делаешь больно? Никто не сможет тебя заменить. Ты не молод, но ты крепок, и годы не разрушили твой разум. Стань еще крепче, и, уверен, впереди нас ждут долгие годы, когда небо над нашими племенами будет голубым…

– Всему свое время. Мне минуло восемьдесять; и я чувствую, что из меня уходит жизнь. Это зов неба. Старые люди знают, когда их призывают предки… Это нормально и это вселяет в меня радость. Надеюсь, я прожил порядочным человеком. Осталось передать дела и вселить в душу спокойствие за будущее семей наших. Затем тебя и позвал…

– Слова твои режут мне душу… Но склоняю голову перед твоей мудростью и слушаю тебя, отец…

Оюунгэрэл удовлетворенно кивнул, оправил седую бороду, заговорил:

– Тебе известно: по закону нашему и предков наших наследует все младший сын, если он не полный идиот и не смертельно болен. Наследует все – значит не столько материальное, сколько власть и ответственность. Это очень, очень тяжкий груз…

– Но как же дела в Улан-Ба…

– Не перебивай. Никто не сможет лучше тебя способствовать нашим интересам в Улан-Баторе и со временем не только в нем и не только в Монголии… Я хоть и стар, но понимаю, что времена неумолимо меняются. Тебе не только не обязательно, но и – по теперешним временам – не нужно жить здесь. Оставишь пока при здешних делах Октая; но он тоже уже не молод. Хочу, молю тебя, сын мой, чтобы запомнил ты, понял разумом, сердцем, детьми своими,– эти степи, горы, реки, небо и верные люди есть суть твоя, опора и корни, что позволят стоять тебе крепко, смотреть далеко и знать, что делать. Новая жизнь с ее суетой, деньгами и жаждой материальных благ в ущерб благам духовным переменчива, подла и жестока; но от нее уже не отмахнуться. Желание обладать красивым автомобилем становится сильнее желания иметь хорошего коня, хотя, на мой взгляд, это возможно и совместить, но сие не каждому дано… Знай только, что настоящую силу ты черпаешь отсюда; и здесь тебя всегда любят и никогда не предадут… Теперь говори.

– Испытываю странное и сильное волнение. Как будто вокруг нас у стен сидят мои достославные предки…

– Это хорошо, так и есть…

– Принимаю волю твою и обещаю всегда стоять на корнях наших, заботиться и оберегать дом наш и живущих в нем. Мне нужно не меньше месяца для подготовки предложений и прояснения наших позиций. После – детально разговаривать с тобой и семьей.

– Спасибо, сын. Я услышал слова мужчины. Подготовлю почву за это время. Соберемся через два месяца на семейный совет, через три – на совет старейшин племен и родов.

Есть еще один повод, Наранбаатар, по которому я тебя вызвал. Он связан с тем, о чем было только что говорено, касается укрепления наших позиций и требует незамедлительного решения.

– Внимательно слушаю тебя, отец.

– За последние несколько лет неуклонно сокращается численность принадлежащего общине скота – того, на чем основано наше благополучие; сама наша жизнь. Я имею ввиду новые причины, источник которых – цивилизованная жизнь: кочевникам нужны стали автомобили, трактора, всякие другие облегчающие труд штуки; молодежи – компьютеры, телевизоры, телефоны. Даже девчонкам сопливым – и тем французскую, а не какую-то, косметику подавай. Детей опять же в институтах учить надо. Наверное, это правильно. Но на это нужны деньги; и люди вынуждены продавать скот.

– А ты не боишься, отец, что через поколение здесь не останется ни одного кочевника: все разбегутся по городам?

– Не боюсь. Кто-то, конечно, осядет в городе; но не забывай – если у человека нет возможности жить в пригородных охраняемых коттеджах, ему уготованы плохая пища, загазованный воздух, преступность, наркотики, пьянство и тотальная обдираловка. Я убежден, многие, наевшись городских «прелестей», побегут назад и другим расскажут.

– Возможно. Извини, что опять перебил тебя, отец.

– Ничего, по делу. Так вот, необходимо найти новый источник поступления денег.

– Наверное, я мог бы как-то помогать, отец.

– Исключено. Нельзя бизнесу тащить на себе нахлебника. Я это знаю, и ты это знаешь. Община должна найти выход сама.

– Ты сам сказал, и это так: город завален пищевыми суррогатами, бросовым тряпьем. Можно было бы заняться производством мясных, молочных продуктов, изделий из шерсти. Да мало ли…

– Похоже, это – из будущих твоих предложений. И я с тобой согласен. Но это дело не ближайшего времени: понадобятся большие усилия и опять же деньги. И немалые. А окупится все – при лучшем раскладе – лишь через несколько лет.

– Я вижу, у тебя что-то есть на уме, отец. Скажи.

– То, о чем я скажу тебе, известно лишь шаманам и старейшинам рода нашего. Мне передано это отцом и твоим дедом мудрым Данзаном… Речь о древнем рецепте… Средство для омолаживания души и тела. Сложный состав и еще более сложный метод приготовления. Тайна эта известна только шаманам из племени цаатанов. Говорят, с одиннадцатого века… Основные ингрэдиенты встречаются только в наших местах и нигде больше в мире… Например, корни цветка Адонис Монгольский Индиго, вытяжка из пантов серебристого оленя… Имеет значение даже время заготовления, погода, и еще целый ряд условностей. Досконально знают только шаманы и передают по наследству…

– Вряд ли на этом можно заработать большие деньги, отец.

– Предвидел… – Оюунгэрэл хлопнул в ладоши, позвал:– Алтантуяа!

Полог отмахнулся, в юрту проскользнула изящная молодая женщина, одарила ласковым взглядом брата, обратилась к отцу:

– Вызывали, Ваше Величество?..

– Я тебе, юмористка, когда-нибудь уши оборву. Опять подслушивала?

– Вот так, брат любимый мой Наранбаатар. Отец вот уже двадцать восемь лет грозится оборвать мне уши, но до сих пор почему-то этого не делает. Наверное, потому, что я мало болтаю…

– Оно и видно… Сбегай, пригласи нашего гостя.

Наранбаатар откинулся на подушки, рассмеялся:

– До чего хорошо мне с вами…

Лицо Алтантуяа озарилось улыбкой; она метнулась к отцу, чмокнула в щеку, потом – брата; исчезла…

– Чертовка…

Вошедший человек сложил ладони, низко поклонился хозяину, полуповернулся-полупоклонился Наранбаатару.

– Присаживайся, мой дорогой друг. Приступим сразу к делу. Пока я наполняю твою пиалу чаем, прошу, скинь одежды, покажи моему сыну свое тело. Через год он займет мое место…

Гость молча распахнул дели. Взору явилось тело молодого богатыря со свежим блеском бронзово-смуглой кожи. Бросив Наранбаатару ясный мальчишеский взгляд, человек запахнул полы, двукратно опоясался кушаком, присел, почтительно принял поданную Оюунгэрэлом пиалу.

– Что можешь сказать о возрасте этого человека, сынок?

– Я увидел тело двадцатилетнего батыра. Но когда этот человек одаривал меня своим полупочтением, он не походил на юнца. Кроме того, он первым после меня узнал о твоем решении, отец. Кто он?

– Шаману Жадамбе было сорок пять, когда он причащал тебя, только родившегося, к духам огня, воды, земли , неба и солнца…

– Шаман Жадамба? Возможно ли это!?

– Да, он мой ровесник и он перед тобой.

Жадамба поднял глаза, приложил руки к сердцу.

– Прости старика и не держи на меня зла, Наранбаатар, сын и наследник славного Оюунгэрэл-гуая. Служил духам нашим и отцу твоему и служил бы верой и правдой тебе, но, вижу теперь, пора и мне передавать свое дело сыну моему Ундэсу. Подружись с ним, а он – с тобой. Перед вами большие дела во славу родов наших…

– Поговорим о насущном,– Оюунгэрэл отхлебнул чаю, посмотрел на Наранбаатара.– Жадамба-гуай согласен помочь. В интересах общины. Как думаешь, сын мой, так ли мало, как ты отмерил, заплатят за возможность омолодиться на двадцать-тридцать лет жены тех иностранных денежных мешков, которые будут сговорчивее при ведении дел с тобой?

– Отец, Жадамба-гуай… Мне тридцать четыре, а я все еще глуп и самонадеян… Конечно, это интересная и реальная затея. Скольких людей, не обязательно только женщин, мы можем облагодетельствовать за год?

Жадамба усмехнулся:

– Это не массовый продукт. Думаю, человек пять-семь, не более…

Оюунгэрэл согласно кивнул.

– По-моему, это оптимально. Создаст высокий спрос, даст достаточно денег и поможет бизнесу…

– Это полдела,– Наранбаатар взглянул в глаза Жадамбы, перевел взгляд на отца…

Шаман поднялся, прижал правую руку к сердцу, почтительно поклонился хозяину.

– Если мой господин меня отпускает, сейчас же отправлюсь к своей юрте. Мне надо о многом подумать, прежде чем призову сына своего Ундэса испить со мной чаю…

– Легкой дороги тебе, Жадамба-гуай. Через три месяца я объявлю сбор старейшин; приди и ты, и сына своего возьми.

Наранбаатар поднялся, взял в ладони руки Жадамбы, сказал, от сердца, простые слова:

– Спасибо тебе, Жадамба-гуай. Я не забуду тебя и дела твои добрые. Прощай.

Солнце клонилось к закату, но не о всем еще говорено…

– Ты сказал: «полдела». Так и есть. Какие трудности, узкие и рискованные места в этом деле усматриваешь? Обсудим…

Бизнесмен-сын глубоко задумался; старейшина-отец не торопил: сам в очередной раз критически оценивал много раз продуманное… Наконец, Наранбаатар очнулся от раздумий, поймал подбадривающий взгляд умных глаз, повел размеренную, взвешенную речь:

– Первое и, наверное, основное препятствие, о чем я не стал говорить при шамане Жадамбе… Власти – как законодательные так и исполнительные – весьма ревниво и негативно относятся к вывозу из страны предметов национального достояния, особенно таких, как, скажем, эндемичное и редчайшее растение Адонис Индиго, которое, насколько мне известно, не то что вывозить,– трогать запрещено… И в данном вопросе, как ни в каком другом, среди них полное единодушие, а как иначе!? Никто не хочет прослыть космополитом. Тебе об этом известно, отец. Я не такой дурак, чтоб делать все так, как мне предписывают власти, но о легитимном вывозе не может быть и речи; а если нас словят на контрабанде, авторитету общины конец на долгие годы со множеством вытекающих из этого последствий… Даже другие племена – несмотря на то, что все занимаются не только делами, но и темными делишками – вынуждены будут от нас отвернуться… А кто-то и очень обрадуется… Уверен, не зная решения, ты бы не взялся за это дело, отец…

– Ты прав, сын мой. Я отвечу тебе; а пока продолжай…

Наранбаатар переменил позу, принял с благодарностью поданную отцом очередную пиалу, продолжил:

– Сбыт. Точнее нетрадиционный сбыт в кругах людей влиятельных и богатых. Дураков и наивных там днем с огнем не найдешь; поэтому покупать они не будут, пока не увидят товар лицом. Так, как продемонстрировали вы с Жадамбой мне… Но дело в том, что – дабы оценить эффект – увидеть-то результат они должны на себе или на тех, с кем часто общаются; а здесь возникают вопросы: какие понадобятся количества столь дефицитного препарата и сколько времени, если давать на пробу; не сочтут ли они рискованным применение неизвестно чего?.. Если бы нам удалось инициировать спрос, вопросы поиска партнеров, взаиморасчетов и другие технические вполне решаемы. Правда, можем столкнуться с недостатком людей проверенных и верных, а это в таком деле недопустимо…

– Ты закончил?

– Да, отец. Хотя пока я – как слепой в ночном лесу…

– Я сперва хотел тебя выслушать. Вижу теперь, что даже в темном лесу ты многое видишь. Ты стал умен и зрел, Наранбаатар; я не ошибся. Теперь слушай… Упомянутые тобой дела и делишки племен…

– Я не хотел, отец…

– Сказал не в укор тебе… Знай: все дела наши и помыслы направлены на сохранение того огня, что живет в сердце каждого истинного монгола… И я и братья мои старейшины племен и родов храним законы тысячелетние во благо народа нашего… Посмотри вокруг! Возьми тех же русских. Забыли предков своих славных – кто они теперь?.. Целуют ступни золотого дьявола… И если законы нынешние, во многом непутевые, в угоду выскочкам и корысти писаные мешают нам, мы не видим и не слышим их… Говоря просто, я терплю законы людей столичных лишь до той поры, пока считаю их непротиворечащими интересам коренных кочевников. Хотя считаю, что прямое противостояние непродуктивно. Более того, мы должны активнее входить во власть…

Помнится случай… Лет десять назад удумало Министерство охраны природы пересчитать, что растет в местах хубсугульских исконных наших, какой-такой зверь бродит-ходит по ним… Приперли сюда толпу балбесов со спальными мешками, котелками, фотоаппаратами и блокнотами, выпросили у нас проводника – дали мы им бурята из северных… И что ты думаешь? За неделю один с утесов оборвался, одного медведь наполовину сожрал, двое бесследно сгинули… Обратно летели как угорелые… До сих пор желающих повторить не видно…

Или вот недавнее: пришло в голову одной шишке из налогового управления пересчитать стада наши – налогом хитрым обложить хотел монголов: наверное, книжек начитался, мечтал кормильцем государства выпендриться. И что с того? Мы даже разозлиться не успели – ему, дураку, свои же по дурацкой по башке… Таперича помельчал: заместо баранов дни до получки считает.

Старый монгол легко встал, упреждающе поднял ладонь – «сиди» – в сторону посунувшегося встать сына, подошел к выходу, отдернул полог, прислушался. Повернул голову, сказал:

– Кочевники начинают сгонять стада на ночь. Ты утомлен? Мы можем договорить завтра…

– Я не устал, отец. Ты никогда не говорил так со мной. Да и не до усталости нам сейчас…

Оюунгэрэл опустил полог, вернулся, сел, подлил свежего чаю обоим.

– Здесь ты неправ. Усталый мозг не может родить мысль. Есть способы для быстрого отдыха, узнаешь… Раз ты готов, продолжу. Расскажу историю, которая несет ответ на главный вопрос: вывоз из страны.

III

Случилось это лет пятнадцать назад, в начале июня…

Ко мне обратился глава Мурэнской администрации, сказал, что Правительство по ходатайству российских властей просит оказать содействие какому-то их профессору в проведении опытов в районе гор восточного прихубсугулья; и этот ученый хочет встретиться со мной. Мне сие не очень понравилось, но, тем не менее, согласие на встречу я дал…

Встреча состоялась через несколько дней в моей юрте. Начал я ее осторожно и в высшей степени сдержанно, а закончилось тем, что мы проговорили весь день и расстались друзьями… Профессор оказался человеком старой закваски, лет пятидесяти пяти, высоким, нескладным, в очках и с небольшой бородкой. Он был интеллигентен, вежлив, честен, с чувством собственного достоинства и принципами – если бы это было не так, я сумел бы определить… Говорил негромко, взвешенно и уважительно, был знаком с нашими обычаями. Переводил брат твой Мэргэн. Звали пришлого Аркадий. Вот, вкратце, наш с ним разговор.

Из юрты выпорхнула тринадцатилетняя Алтантуяа, обратилась к ожидавшему русскому:

– Отец ждет Вас, уважаемый, входите.

Гость поклонился, сложился почти вдвое, широко шагнул в проем входа, стараясь не наступить на порог. Алтантуяа опустила полог; стоявшие вполукруг монголы уважительно заулыбались.

Оюунгэрэл встал навстречу, протянул обе руки. Гость с чувством ответил двуруким пожатием, проговорил:

– Спасибо, Оюунгэрэл-гуай, за то, что согласились говорить со мной. Хотя, подозреваю, мой визит не доставляет Вам большой радости…

Мэргэн переводил.

– Монголы всегда рады гостям,– правая рука старейшины прочертила в воздухе изящную дугу, указала вошедшему его место.– Садитесь и выпейте с дороги чаю; Вам какой больше по вкусу?

– Если можно, с козьим молоком. Меня таким угощали буряты на Байкале.

– Конечно. Алтантуяа!..– хозяин внимательно посмотрел на гостя.– Байкал – великое озеро, величавее нашего Хубсугула…

– Да, он больше размером и глубже, но по всем признакам Байкал и Хубсугул – озера-братья.

– Это так. Скажите, как мне Вас называть, расскажите немного о себе и о том, что толкнуло занятого человека в столь дальнюю дорогу?

– Полное мое имя Аркадий Леонтьевич Барадовский. Зовите просто Аркадий, можно Аркаша – как удобнее произносить. В недалеком прошлом я был профессором кафедры гидрологии одного из московских институтов; последние три года работаю старшим научным сотрудником в подмосковном секретном научно-исследовательском центре. Занимаюсь направлениями гидроакустики и гидролокации для нужд военных, иногда преподаю…

– Вы по доброй воле стали работать на военное ведомство?

– Да. Когда мне предложили, я с радостью согласился. Причина тому – возможность заниматься любимым делом… Военные обещали неограниченное финансирование; академическая же наука была попросту нищая: мне приходилось на проведение опытов тратить собственные – весьма небольшие – средства, и все равно этого катастрофически не хватало. Наверное, поэтому от меня ушла жена…

Через некоторое время стало понятно, что я совершил ошибку: работы и в самом деле хорошо финансировались, но велись под постоянным жестким давлением со стороны военных чинов; сводила с ума куча всяких бесед, тестов, инструкций и прочих касающихся обеспечения секретности атрибутов. Начальство и слышать ничего не хотело о недопустимости практического использования недодуманных и недоиспытанных научных разработок. Военные неукоснительно придерживались принципа: сегодня – деньги, завтра – результат. Я написал заявление с просьбой о переходе обратно в академическую науку; но мне пригрозили, что если я не выброшу из головы такие мысли, мной займутся люди, умеющие создавать большие неприятности; и что у меня нет иного выхода, как продолжать работать здесь. Хотя, думаю, выход есть всегда … Я рассказал все это, уважаемый Оюунгэрэл, потому что доверяю Вам и не хочу омрачить Ваше мнение о себе неискренностью и недосказанностью…

Видавший всякое на своем веку сильный душой и мудрый умом старый монгол неотрывно смотрел в глаза гостя.

– Благодарю за откровенность, но на что она мне? Ты, Аркадий, хочешь, чтобы я помог русским военным? Скажи ясно; твой приезд связан с их интересами?

Ученый ссутулился, помешал палочкой чай, поднял на хозяина усталый и спокойный взгляд. Во взгляде читалось что-то возвышенное и в то же время обреченное от безнадежности задуманного предприятия…

– И да, и нет… Точнее, официально – да, фактически – нет. Я преследую интересы науки… Может оказаться большим делом… Военнные от меня ничего не получат, но не получат грамотно, чтобы у них надолго – лучше навсегда – пропал интерес к данному вопросу… Если меня готовы выслушать, я расскажу, о чем идет речь.

– Я выслушаю тебя, Аркадий, но – после того, как отобедаешь со мной и моей семьей,– старейшина положил руку на плечо Мэргэна.– Скажи, сынок, матери и сестре: пусть зовут всех в мою юрту и накрывают к обеду.

Обедали своей семьей, но без внуков: во главе стола – Оюунгэрэл, по правую руку – гость, вокруг стола – Цэцэгжаргал, Октай и Мэргэн с женами. У очага хозяйничала младшая Алтантуяа; еду подавала Цэцэгжаргал. Наранбаатар был в отъезде – сдавал сессию в России. Обедали просто, но сытно: чай на любой вкус, похлебка из домашней лапши, баранина. Гостю подали баранью лопатку с большим куском мяса. Аркадий Леонтьевич отделил кусок для себя, остальное положил посреди стола, ближе к хозяину. Сидящие монголы одобрительно переглянулись.

– Ты, Аркадий, похоже, знаком с обычаями нашими … Доводилось бывать в Монголии раньше?– глава семьи и племени оторвал от лопатки немного мяса себе, остальное протянул Октаю; смотрел доброжелательно.

– Не приходилось, к сожалению… Откроюсь: перед поездкой в ваши замечательные места два вечера напролет штудировал литературу по Монголии, изучал карты. И, видно, не зря… Теперь даже подумать страшно неловко, каково бы создалось у вас обо мне впечатление, если бы я стал вламываться в юрту, плескать чаем в огонь или резать мясо ножом…

Монголы заулыбались; обстановка за столом разрядилась, стала доброй и дружеской; потекла непринужденная беседа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.