# Две недели в сентябре

Р. Шеррифф

Семейство Стивенсов, живущее в одном из пригородов Лондона, отправляется в ежегодный отпуск на море. Несколько часов на поезде, и они оказываются в городке Богнор, в пансионе, куда они приезжают уже двадцать лет. На две недели они могут вырваться из будничной жизни с ее заботами и обязанностями, почувствовать себя свободными, поразмышлять о том, что им в жизни действительно важно. Шеррифф с такой нежностью и деликатностью описывает своих героев, что читатель начинает ценить и их, и незамысловатые радости обыденной жизни. Роман, написанный в 1931 году, был переиздан и обрел новую жизнь в начале XXI века и теперь заслуженно считается одним из шедевров английской литературы.

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© The Estate of RC Sherriff

© А. Гайденко, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

Издательство CORPUS ®

## Из автобиографической книги “Без женской роли” (1968)

Однажды мне в голову внезапно пришел замысел романа. Было это во время отдыха на море в Богноре, когда мы спускались к морю, садились на набережной и наблюдали за проходящими мимо толпами.

Глядя на этот бесконечный людской поток, я выбирал какое-нибудь семейство и представлял себе, как проходит их жизнь, какие надежды лелеют и к чему стремятся отцы, гордятся ли матери детьми или разочаровались в них, кого из детей ждет успех, а кто отдастся на волю волн и ничего не добьется. Мимо бесконечной чередой проплывали люди, которых я прежде не встречал и больше не встречу, но на минуту, когда они оказывались рядом, я отчетливо видел в каждом личность, и время от времени кто-нибудь из них зажигал во мне искру интереса, которая теплилась в памяти даже после того, как они скрывались из виду.

Мне захотелось взять наугад одно из этих семейств и выдумать историю о том, как они каждый год отдыхают на море.

Эта история не могла стать пьесой. Для театра она не подходила, да и в любом случае с пьесами было покончено.

Она должна была стать романом, но все мои предыдущие попытки написать роман в конце концов оказывались в мусорной корзине. Мне не хватало словарного запаса. Я барахтался в поисках новых слов, которые раньше не использовал, сбивался, запутывался и злился. Но теперь я решил, что не стану писать с прицелом на публикацию. Даже если роман будет закончен, я никогда не предложу его издателю, чтобы не потерпеть очередное фиаско.

Я собрался писать просто ради того, чтобы писать, и однажды вечером в номере отеля приступил к работе. Вскоре я столкнулся с теми же трудностями, которые мучили меня всякий раз, когда я брался за роман. Я ломал голову, подбирая слова, но те, которые мне удавалось найти, не сочетались друг с другом. Я оказался в еще худшем положении, потому что на этот раз у меня под рукой не было ни толкового словаря, ни словаря синонимов.

После нескольких бесплодных попыток я начал задумываться: уж не сбился ли я с пути? Я хотел написать о простых, обыкновенных людях, живущих ничем не примечательной жизнью, но подыскивал для этого цветистые обороты и высокопарные фразы. Конечно же, лучше всего было говорить об этих людях простыми, обыкновенными словами, которыми они сами описали бы свои чувства и приключения. Я решил попробовать так и сделать – ограничиться скромным запасом слов, который есть в моем распоряжении, и посмотреть, хватит ли мне его. Может, у меня и не выйдет книги, которую люди захотят прочесть, но зато карандаш не будет лежать без дела, и мне по вечерам найдется занятие.

Сюжет был прост, настолько прост, что, пиши я не для собственного удовольствия, я бы постыдился брать его для романа. Семья из пригорода – муж, жена, взрослая дочь, которая работает в швейном ателье, сын, который только что устроился в лондонскую контору, и младший сын, еще школьник, – ежегодно ездит на две недели отдыхать в Богнор. Я собирался написать о том, как проходит каждый день их отпуска, начиная с вечера перед отъездом и заканчивая днем, когда они собирают вещи, чтобы возвращаться домой; как они каждое утро выходят из старенького пансиона и спускаются к морю; как отец во время короткой передышки от скучной работы обретает надежду на будущее; как дети жаждут романтики и приключений; как мать, которая боится моря, пытается убедить остальных, что ей все нравится.

Простой стиль поначалу давался мне не легче, чем прежний витиеватый. Было трудно избавиться от привычки подыскивать эффектные выражения и мудреные обороты. Но рано или поздно незатейливые слова пробьют себе дорогу. Со временем дело пошло так гладко, что за вечер я успевал написать гораздо больше, чем раньше.

Но и в этом стиле были свои подводные камни. Если писать слишком просто, скатываешься в вульгарность, и язык становится примитивным до нелепости. Если переусердствовать, придумывая заурядных героев, они становятся очень маленькими, и начинаешь относиться к ним покровительственно. Я не сразу нашел золотую середину. Сначала я смотрел на своих персонажей сверху вниз, а потом слишком далеко зашел в противоположном направлении и обнаружил, что смотрю на них снизу вверх. Только по-настоящему узнав их, я смог без труда идти с ними наравне.

Особая прелесть состояла в том, что я не продумал план романа заранее и не знал, что произойдет в следующей главе, пока не наступала очередь ее писать. Это позволяло мне сопереживать героям, потому что каждый вечер, ложась спать, они точно так же не знали, что будет с ними на другой день, как не знал об этом и я, когда выключал лампу на столе и ложился спать сам. Готовый роман я назвал “Две недели в сентябре”.

Я все время повторял, что пишу только для себя и вовсе не собираюсь издавать роман. Иначе я не получал бы такого удовольствия от работы над ним. Но, закончив, я не мог удержаться от желания показать его кому-нибудь и узнать, что о нем думают. Когда я перечитал книгу, мне показалось, что она написана детским языком, но совсем не годится для детей. Нечего было и думать выдавать ее за детскую, но я не мог представить, какой взрослый возьмется такое читать.

“Конец пути” опубликовал Виктор Голланц – единственный издатель, которого я знал лично. Правда, Голланц был интеллектуалом и отличался взыскательностью. Романы, которые он публиковал, завоевывали признание критиков за свои художественные достоинства, и предлагать ему “Две недели в сентябре” было все равно что предлагать льву леденец. Но терять было нечего. Мои писательские акции упали до нуля, и после недавних неудач с пьесами у меня выработалась невосприимчивость к разочарованиям. Роман был написан по той же схеме, к которой я прибегал в пьесах: те же обыкновенные люди, те же ничем не примечательные события. Послать его Голланцу значило злоупотребить нашей дружбой, но я был уверен, что он прочтет книгу сам, а его мнение, каким бы оно ни было, останется между нами. Я хорошо знал его и не сомневался, что я в надежных руках.

С философским спокойствием я ждал, когда он вышлет мне рукопись обратно, приложив к ней любезное письмо, полное сожалений, но то письмо, которое я от него получил, оказалось самым большим сюрпризом в моей жизни. Начиналось оно со слов “Это превосходно”, и они были словно солнечный луч после месяцев, проведенных в темной комнате. Это было замечательное письмо. Я привык, что издатели и директора театров ведут себя осторожно и сдержанно, но в ответе Виктора не было ничего подобного. Его энтузиазм казался безграничным. “Я с радостью опубликую эту книгу, – сообщил мне он. – Я бы не изменил в ней ни слова”.

Он действительно опубликовал ее ровно в том виде, в каком она была написана, и отзывы были изумительными. “Прелестный роман”, – говорилось в “Дейли телеграф”. “Маленький шедевр”, – говорилось в “Санди экспресс”. “Это очаровательно”, – говорилось еще в одной газете. Успех “Конца пути” повторялся.

Публика, которая отвернулась от точно такой же истории, но в виде пьесы, расхватала роман, как горячие пирожки. Первое издание было распродано за неделю, десять тысяч экземпляров кончились сразу же после выхода из печати, двадцать тысяч – за месяц. Американский издатель выпустил его в рекордно короткие сроки. У них роман получил такие же восторженные отзывы и продавался так же хорошо, как и здесь. Его купили Германия, Франция, скандинавские страны, Италия, Испания и, наконец, почти все европейские государства, в которых выходил “Конец пути”.

Почему это произошло, можно только догадываться. Наверное, главным образом потому, что читалась моя книга легко и в ней не было ничего грандиозного или слишком вычурного, а еще потому, что она была первой в своем роде. Одна девушка из Нью-Йорка написала, что читала мой роман каждое утро на пароме, который перевозил ее через Гудзон на работу в город, и ей становилось тепло, легко и радостно.

Самому же мне казалось, что я попадаю в яблочко только в тех случаях, когда не особенно стараюсь. Так было с “Концом пути”. Я сел за эту пьесу, чтобы чем-нибудь занять зимние вечера, и даже не думал ставить ее на сцене. А вот над двумя последующими пьесами я работал как проклятый, и все насмарку. Я сдался, потому что мои старания ни к чему не приводили, написал роман, чтобы скоротать время, и снова добился всего, о чем только мог мечтать.

Трезво поразмыслив, я пришел к выводу, что этот роман так и не сделал из меня профессионального писателя. Нельзя заработать на жизнь исключительно благодаря стечениям обстоятельств, которые, судя по всему, складываются в твою пользу только тогда, когда ты пережил уже много неудач и решил отказаться от дальнейших попыток. Я сильно обжегся, пытаясь повторить свой бешеный театральный успех с другими пьесами, и не хотел рисковать снова. Попытайся я заработать на успехе первого романа, состряпав второй, критики, вероятно, сказали бы, что это совсем не “Две недели в сентябре”, и, без сомнения, были бы правы – так что правильным было на этом остановиться: нельзя войти в одну реку дважды.

## Глава I

В дождливые дни, когда западный ветер гнал по небу тучи, первые намеки на то, что скоро распогодится, появлялись над Железнодорожной насыпью, прямо за садом. Нередко миссис Стивенс, когда ей особенно хотелось, чтобы дождь перестал, выглядывала из боковой двери и искала на горизонте над Насыпью полоску просветлевшего неба.

Насыпь, бесконечно простиравшаяся вправо и влево, делила мир миссис Стивенс пополам. По эту сторону были ее дом и Далидж с его длинными исхоженными дорогами, вдоль которых тут и там жили ее знакомые. А еще по эту сторону, в полумиле отсюда, над крышами возвышался Хрустальный дворец; осенью он иногда посылал им золотые квадраты отраженного заката. За ним расстилались поля и росли деревья – в этих зеленых уголках вересковой пустоши вся семья обычно устраивала пикники, когда Дик и Мэри были маленькими.

По другую сторону Насыпи лежала вторая половина мира миссис Стивенс – почти неизвестная ей половина. Там были Херн-Хилл, Камберуэлл и огни Лондона, которые в пасмурном небе светились, как серные свечи в темной, давно опустевшей комнате больного, а в ясные ночи слегка разбавляли темную звездную синеву.

В том месте, где заканчивалась Корунна-роуд, под Насыпь ныряла асфальтовая дорожка, продолжавшаяся с другой стороны, но миссис Стивенс редко углублялась в эту часть мира. Покупки она делала в Далидже, и друзья ее жили именно там. Погожие субботние дни они проводили в полях и среди деревьев, к югу от города, на пути к Бромли.

Хотя миссис Стивенс жила в доме двадцать два по Корунна-роуд уже двадцать лет, с тех пор как вышла замуж, она имела весьма смутное представление о том, что находится прямо позади сада, за Насыпью.

Время от времени, когда они проезжали на поезде мимо дома, она пыталась это выяснить. Но народу в вагоне всегда было полно, и она не успевала перебежать от одного окна к другому, чтобы посмотреть в обе стороны. Поэтому ей так и не удалось разгадать тайну местности, лежащей за границей Насыпи, а впрочем, кое-что она с гордостью отмечала всегда. Пока поезд грохотал по Насыпи, перед ее глазами разворачивалась панорама тридцати садов – тридцати домов на Корунна-роуд с четными номерами. И ни один из них не представал в таком выгодном свете, как номер двадцать два с его тщательно подстриженной лужайкой, аккуратными клумбами и сиренью. Только в саду дома номер двадцать два на крыше сарая не было ни расколотых кирпичей, ни старых помойных ведер.

Но в этот промозглый сентябрьский день сад имел унылый и жалкий вид. Дождь начался рано утром; когда в двенадцатом часу миссис Стивенс вышла из мясной лавки, еще накрапывало, а теперь, в пять, уже шел тихий, унылый дождь, заливавший ямки на дорожках. Она чувствовала себя подавленной и несчастной. Вечер перед отъездом на море всегда считался семейным праздником. Когда Дик и Мэри были маленькими, он мог сравниться разве что с сочельником; иногда они даже признавали этот вечер лучшим во всем отпуске, хотя проводили его дома, а от моря их отделяло еще целых шестьдесят миль.

Но в этот вечер море всегда манило их, и мистер Стивенс, прогуливаясь после ужина по саду, почти ощущал в воздухе солоноватый привкус. У него вошло в привычку перед отъездом задерживаться в саду дольше обычного: он захлопывал крышку письменного стола на пятнадцать великолепных дней, работа оставалась позади, и ему нравилось думать, что этим вечером отпуск уже начался. Выходя в сумерках на лужайку, он расстегивал воротник и дышал полной грудью. Потом шел в спальню и доставал одежду, которую собирался носить на море: серые фланелевые брюки, спортивную куртку из твида, коричневые ботинки на толстой подошве и мягкую твидовую кепку. Правда, кепку он надевал редко. Целых две недели он подставлял свои редкие темно-русые волосы солнцу и ветру.

Миссис Стивенс снова выглянула на улицу. Хоть бы дождь прекратился! Весь отпуск будет испорчен, если они лишатся этого первого вечера, особенно драгоценного потому, что он украден у будней, – потому, что на самом деле он еще не часть отпуска.

В такие вечера на ужин всегда готовили что-нибудь особенное. В этом году их ждет отварная говядина, потому что из нее получаются хорошие сандвичи в дорогу, и посуда моется легко, а значит, больше времени останется на окончательные сборы. На сладкое будут яблоки в тесте – любимый десерт мистера Стивенса.

Уже начало шестого. Через час вернется вся семья. Сначала мистер Стивенс (в этот вечер он всегда уходил с работы минута в минуту), потом Дик, а потом и Мэри. К семи все уже соберутся дома. А вдруг дождь будет идти две недели? Однажды именно так и случилось. Она до сих пор помнит тот вечер, когда они тащились от станции по Корунна-роуд, в сумерках, под непрекращающимся дождем, – Дик нес ведерко, с которым толком и не поиграл, и мокрую лопатку.

Но на этот раз такого не будет – не может быть: она молилась, чтобы небо прояснилось, и ее молитва была услышана. Еще раз выглянув из кухонной двери, она заметила, что на улице посветлело; гравийная дорожка блестела, капли все реже барабанили по луже, и их становилось все меньше, а вдали, над Насыпью, крошечная голубая полоска вытесняла с неба тяжелые тучи.

Она вернулась на кухню с таким чувством, будто гора упала с плеч. Теперь все будет хорошо.

Если бы вы спросили миссис Стивенс, почему она счастлива, она бы не сумела это объяснить. Ответить: “Потому что будут счастливы все остальные” она бы не решилась – это прозвучало бы слишком напыщенно и глупо. Спроси вы ее: “Нравится ли вам отпуск?”, она бы вздрогнула: этого вопроса она всегда боялась, но ей так ни разу его и не задали. Никто этим не поинтересовался. Члены семьи считали, что ей все нравится, а друзья спрашивали только: “Ну как, хорошо ты провела время?”, на что она двадцать лет кряду отвечала: “Чудесно”.

Они всегда ездили в Богнор – с тех самых пор, как во время медового месяца она впервые увидела море. У ее отца была сестра, которая жила на ферме, и он, хотя сам пренебрегал отпуском, год за годом отправлял к ней детей, пока одна из его дочерей не встретила мистера Стивенса и не вышла за него замуж.

Море пугало миссис Стивенс, и она так и не смогла побороть свой страх. Больше всего оно пугало ее в полный штиль. Что-то внутри нее содрогалось при виде этой огромной, скользкой глади, уходящей в никуда, и голова начинала кружиться. На медовый месяц они по объявлению сняли комнаты на Сент-Мэтьюз-роуд у мистера и миссис Хаггетт. Пансион назывался “Прибрежный”, потому что из окна уборной была видна верхушка фонаря на набережной.

Мистер и миссис Хаггетт оказались необычной парой. Тучный и жизнерадостный мистер Хаггетт когда-то служил камердинером у человека, который оставил ему немного денег, – вот на них-то он и купил “Прибрежный”. Он отличался покладистым нравом, на других поглядывал слегка снисходительно и выпивал. Миссис Хаггетт, в отличие от него, была худой и так заискивала перед гостями, что становилось неловко. Коренастая, кривоногая и рыжеволосая Молли, которая верой и правдой работала у Хаггеттов уже много лет, была их единственной служанкой.

Впрочем, дом содержался в порядке и в безупречной чистоте. Стивенсы вернулись туда на следующий год и с тех пор возвращались постоянно – двадцать лет подряд, в дождливую и в ясную погоду, в жару и в холод.

Они часто говорили о том, что стоило бы поехать в другое место – в Брайтон, в Бексхилл, даже в Лоустофт, – но в конце концов Богнор всегда побеждал. Мало того, с каждым годом их все сильнее тянули туда сентиментальные воспоминания. Чернильное пятно на скатерти в гостиной, которое посадил Дик, когда был еще маленьким; небольшое панно, которое сделала Мэри, наклеив на открытку ракушки, – перед отъездом его подарили миссис Хаггетт, и с тех пор каждый год, возвращаясь в “Прибрежный”, Стивенсы видели его на каминной полке в гостиной. На лестничной площадке стояло чучело усача, которое они называли мистером Ричардсом, потому что усач напоминал молочника, когда-то приходившего к ним в Далидже. Их связывали с Богнором и многие другие ниточки, которые, увы, иначе оборвались бы.

Однако с течением лет “Прибрежный” мало-помалу неумолимо менялся. Мистер Хаггетт, некогда цветущий, как деревья весной, начал чахнуть. Румяные щеки поблекли и покрылись сеточкой тонких лиловых прожилок. Однажды Стивенсы заметили, что его исхудавшие руки дрожат, когда он подписывает квитанцию, а кожа на костяшках пальцев стала дряблой.

Каждый год в один из вечеров, когда дети уже ложились спать, миссис Хаггетт заглядывала в гостиную Стивенсов и тревожным полушепотом, часто поглядывая на дверь, рассказывала своим постояльцам, как тяжело пришлось зимой мистеру Хаггетту – все время в постели, то с бронхитом, то с другими загадочными болезнями, о которых миссис Хаггетт никогда не могла толком ничего сказать.

С каждым годом ее повествование становилось все длиннее и внушало все больший страх, пока однажды на Пасху Стивенсы не получили письмо с черной каймой. Миссис Хаггетт сообщала, что в прошлый вторник, в десять часов вечера, ее муж скончался.

В сентябре миссис Хаггетт встретила их в черном. Она рассказала, какая чудовищная погода была в тот вечер, когда умер ее муж, как ревело море, как хлопья снега кружились над дорогой, но, по ее собственным словам, смерть прекратила его мучения. С тех пор она носила траур.

Несколько лет назад мистеру Хаггетту пришлось отказаться от своей единственной обязанности (он менял электрические лампочки), потому что у него начинала кружиться голова. В последнее время толку от него в доме было мало. Но хозяйка пансиона тяжело переживала потерю: теперь, после смерти супруга, долгие зимние месяцы она проводила одна.

В последующие годы Стивенсы не замечали в “Прибрежном” явных перемен к худшему. Миссис Хаггетт все так же волновалась и все так же суетливо, как и всегда, пыталась им угодить. Молли, казалось, не сидела на месте ни минуты – и все-таки что-то было не так, каждый год происходили какие-нибудь мелкие неприятности. Несколько лет назад порвалась цепочка, к которой крепилась пробка для ванны; ее так и не починили, и теперь пробка валялась на дне. Год от года постельное белье ветшало и становилось все тоньше; однажды мистер Стивенс острым ногтем на ноге зацепил пододеяльник, разорвал его посередине и с тех пор каждый вечер, ложась в постель, случайно попадал ногой в дыру, которая от этого становилась еще больше.

Стивенсы никогда не жаловались и не говорили об этом вслух. Их многолетняя связь с “Прибрежным”, боязнь доставить лишние хлопоты миссис Хаггетт и, возможно, жалость к ней заставляли их молчать. В конце концов, они весь день проводили вне дома.

Но для миссис Стивенс перемены в “Прибрежном” были лишь малой частью волнений и тревог, которые доставляли ей эти две недели в году. Она ненавидела себя за то, что отдых не доставляет ей такой радости, как остальным. Необходимость делать вид, что она получает удовольствие, огорчала ее, потому что было в этом что-то притворное, нечестное. Когда Дик – лет четырнадцати – возился в песке в подвернутых шортах, открывавших его загорелые ноги, и время от времени внезапно подбегал к ней с восторженным: “Как хорошо, правда, мам?”, она отвечала: “Правда!”, и улыбалась, и ненавидела себя за ложь.

Но хорошим был только медовый месяц; с появлением детей эти две недели превратились в тяжкое бремя, а иногда и в настоящий кошмар. Дома дети принадлежали ей, любили ее, приходили к ней со всеми радостями и горестями. Но в Богноре они отдалялись от нее, становились совсем другими. Если она бралась за весла, они смеялись над ней и говорили, что она выглядит очень забавно. Дома они никогда так не делали.

Когда миссис Стивенс была моложе, она пыталась играть с ними в крикет на пляже, но не успевала вовремя заметить летящий мяч и поймать его. Они смеялись – и вскоре она бросала игру и пряталась в шезлонге за журналом, а от жаркого солнца у нее начинала болеть голова.

Но хуже всего была сама дорога до Богнора: хотя дети, подрастая, доставляли все меньше хлопот, миссис Стивенс так и не преодолела ужас перед станцией Клэпем-джанкшен, где они делали пересадку.

Громыхающие тележки носильщиков, путаница с платформами, визг поездов, заблудившийся муж – однажды, купив билеты, он вышел не с той стороны, – ад предстал бы для миссис Стивенс раскаленной добела Клэпем-джанкшен, а черти в нем носили бы форменные фуражки.

Но если Клэпем-джанкшен была самым большим из ее страхов, то путешествие в поезде до предела истощало ее терпение. В первую субботу сентября, когда они уезжали, в вагоне всегда было полно народу. Однажды кому-то из пассажиров стало дурно, и он глухим голосом попросил открыть окно. А в другой раз – несколько лет назад – с одной женщиной в углу купе случилось нечто вроде припадка: она стучала каблуками по полу и стонала. Миссис Стивенс тогда вся похолодела от ужаса. Это происшествие продолжало время от времени сниться ей, и с тех пор она, садясь в вагон, первым делом с неизменной тревогой вглядывалась в лица попутчиков, отчаянно надеясь, что у них будет отменное здоровье и непринужденный вид. Если же кто-то казался бледным и болезненным, она старалась отгородиться от него, прячась за спинами других пассажиров и презирая себя за трусость.

Впрочем, одна неприятность по мере взросления детей отпала, потому что в детстве Мэри всегда тошнило в поезде – тошнило с поразительной регулярностью, сразу после поворота на выезде из Доркинга. Миссис Стивенс пробовала не кормить ее, пробовала давать ей леденцы с резким мятным вкусом – все безрезультатно. В конце концов ее соседка миссис Джек, чью маленькую Аду укачивало точно так же, поделилась с ней отличным планом. Перед путешествиями на поезде миссис Джек всегда клала к себе в сумочку два-три бумажных пакетика. Они быстро открывались, легко применялись по назначению, и их было удобно выбрасывать в окно. Миссис Джек научилась очень ловко обращаться с ними и иногда хвасталась, что успевает расправиться с пакетиком прежде, чем ее удивленные попутчики понимают, что произошло.

Миссис Стивенс ненавидела эти поездки. Она никогда особенно не любила читать. Погрузиться с головой в книгу или журнал она не могла. В дороге она до рези в глазах разглядывала багажную полку и зловещую сигнальную цепочку красного цвета.


И все же сейчас, хлопоча над ужином, поднимая крышку кастрюли и переворачивая вилкой кипящую говядину, она была счастлива и почти ликовала от того, что вечером неожиданно проглянуло солнце, – она была счастлива, потому что отпуск приносил огромную радость остальным. Она очень ждала их возвращения домой; ей не терпелось отправиться в дорогу и в то же время не хотелось уезжать, когда дом на один вечер стал лестницей, ведущей к свободе.

Была и еще одна причина, по которой в этом году она побаивалась отпуска чуть меньше. Дик и Мэри росли. Дику было уже семнадцать, а Мэри почти двадцать. Пару раз за последний год Дик туманно намекал, что хочет сходить с друзьями в поход, а Мэри заговаривала о том, как весело несколько девушек из ее швейного ателье провели время на ферме.

Теперь Дик и Мэри часто гуляли по вечерам. Каждый четверг они ходили на танцы в Сент-Джонс-холл, но были у них и другие развлечения. Дома в последнее время все стало не так, как раньше, и отпуск должен был не разлучить их, а наоборот, сплотить. В прошлом году Дик только заканчивал школу, а теперь уже устроился на работу. Похоже, эта работа ему не слишком нравилась. Отпуск пойдет ему на пользу, и, возможно, все уладится. Один Эрни, третий и самый младший ребенок, все еще учился в школе: Эрни было всего десять лет, и в последние два года, сам того не осознавая, именно он задавал настроение отпуска, веселясь и вовлекая остальных в шумные игры.

К счастью, намеки на то, чтобы провести отпуск по отдельности, кончились ничем, потому что, когда настал день заказывать комнаты, никто не сообщил о других планах. Дик как будто рвался в Богнор еще больше с тех пор, как начал работать, и это казалось миссис Стивенс немного странным.

Дождь совсем прекратился; светило солнце. Миссис Стивенс достала из кухонного ящика скатерть и пошла в столовую.

Эрни, наконец выбравшийся из дома, играл с теннисным мячом, кидая его в стену.

– Ноги промочишь! – крикнула миссис Стивенс.

– Тут сухо! – отозвался Эрни.

Часы на местной церкви Святого Иоанна пробили шесть. Cкоро вернутся все остальные. Как хорошо, что они все-таки смогут провести отпуск вместе! Будет чудесно, если в течение этих двух недель погода не испортится и все насладятся отдыхом, как и раньше.

## Глава II

– Итак, – сказал мистер Стивенс, пододвигая стул. – “Список очень важных дел”. Ужин был окончен. Миссис Стивенс и Мэри уже убрали со стола. С мытьем посуды придется пока подождать. “Список очень важных дел” был одной из семейных шуток. Точнее, шуткой было само это название, потому что смысл в нем заключался самый серьезный. Перед тем как уехать на две недели, нужно переделать много дел, а чтобы избежать лихорадочной суеты, следует придерживаться плана.

Мистер Стивенс достал лист бумаги, сверху донизу исписанный карандашом. Это был результат тщательно отобранного многолетнего опыта, который накапливался и совершенствовался с каждым отпуском, пока не получился безупречный в своем роде список, о каком можно только мечтать. Иногда они даже давали его друзьям.

Мистер Стивенс снова зажег трубку, смахнул со стола табачный пепел и прочистил горло. В последние дни семья редко собиралась за столом, и он с энтузиазмом ухватился за эту возможность.

Дик сидел напротив отца, выставив локти вперед и подперев подбородок ладонями. Миссис Стивенс, напоследок окинув комнату беглым взглядом, спрятала судок со специями в буфет, заняла свое место в кресле у камина и безучастно уставилась на бумажный веер, лежавший на решетке в пустом очаге. Ее руки вспорхнули к вырезу блузки и быстро опустились на колени, как будто этот короткий жест уже утомил их.

Ужин прошел прекрасно. Поначалу они, пожалуй, слишком усердно пытались создать праздничное настроение, как будто побаиваясь, что за прошедший год очарование последнего вечера перед отъездом могло улетучиться, – но постепенно все пошло своим чередом, и дух прежних вечеров вернулся, как по волшебству.

Они забрасывали друг друга вопросами, в ответ получая встречные вопросы. Будет ли там опять дядя Сэм и его менестрели?[1] По меньшей мере лет пятнадцать дядя Сэм совсем не менялся, а ведь он наверняка ужасно старый. А те самые Пьеро будут? Не перекрыли ли пешеходную дорожку, которая вела к морю через лужайку клевера, – говорили, на ней собираются что-то строить? Будет ли опять играть настоящий военный оркестр? Слушать его куда интересней, чем обычный. Мистер Стивенс время от времени умолкал, потому что был уже далеко – пробирался по холмам с тростью и трубкой, в расстегнутой рубашке, подставляя грудь и непокрытую голову солнцу и ветру.

Вечернее небо прояснилось; солнце спускалось за Железнодорожную насыпь, начинавшую уже темнеть, и в окна маленькой столовой просачивалось бледно-золотистое сияние. Время от времени оно меркло, когда мимо проезжал поезд, но даже тогда между вагонами вспыхивали солнечные молнии.

Однако ужин был окончен, и впереди ждали дела.

Эрни, наевшийся до отвала, лежал на диване, пытаясь высечь искры из шерсти Пушка и наблюдая за маленькими пылинками, которые поднимались вверх и лениво поблескивали в угасающих лучах.

Мэри вышла из кухни и остановилась у камина. Каждый приготовился выслушивать указания и запоминать обязанности, которые традиционно поручались ему.

– Все готовы? – спросил мистер Стивенс, оглядывая их поверх очков. Он еще раз откашлялся и начал: – Первое. Сарай. Смазать лопату, вилы и совок. Закрыть дверь. Ключ повесить на крючок в кухне.

Он поставил аккуратную галочку напротив этого пункта.

– Так. Я сам позабочусь об этом сегодня. Второе. Джо. Отнести Джо к миссис Хейкин. Не забыть ванночку, корм и два панциря каракатицы.

Мистер Стивенс смущенно взглянул поверх очков на дочь:

– Сходишь, Мэри?

Брать на себя обязанность отправлять канарейку Джо к миссис Хейкин, их соседке, не хотелось никому. В голосе мистера Стивенса прозвучали беспокойные нотки, потому что в прошлом году они из-за этого чуть не поссорились.

Дело в том, что эта обязанность требовала поблагодарить миссис Хейкин, задержаться у нее и побеседовать пару минут; однако миссис Хейкин, несмотря на свою доброту, была женщиной довольно бестолковой и суетливой и по десять раз повторяла, как она любит ухаживать за Джо, потому что это вовсе не доставляет ей хлопот, и какая же прелесть этот Джо, и как он красиво поет по утрам, так что слушать его одновременно и радостно, и грустно.

Поблагодарить миссис Хейкин и уйти было не так-то просто. К тому же на душе у вас становилось тяжело, и вы чувствовали себя эгоистом, потому что сама миссис Хейкин никогда не ездила в отпуск.

Она жила одна.

Раньше, как говорили соседи, у нее были муж, трое сыновей и дочь, и кто-нибудь постоянно то приходил к ней, то уходил. Но это было давно – до того, как здесь поселились Стивенсы.

Она выходила из дома всего один раз в день. Иногда можно было краем глаза заметить маленькую фигурку – мелькнули растрепанные волосы, и вот она уже исчезла. Но почему-то ни разу не получалось увидеть, как она возвращается. Прежде Стивенсы время от времени заглядывали к ней в гости, но она приходила в такое волнение, так радовалась и говорила так быстро – а иногда даже смеялась и плакала, – что их визиты становились все менее регулярными. В конце концов Стивенсы стали встречаться с миссис Хейкин только для того, чтобы поручить ее заботам канарейку; они посылали к ней кого-то одного, и эти встречи были настолько редкими, что казались еще тягостнее.

Карандаш мистера Стивенса завис над листом бумаги.

– Мэри? Мэри помрачнела. После долгого и утомительного дня она вернулась бледной и уставшей. Все утро она лихорадочно работала, чтобы потом выкроить немного свободного времени и навести порядок в мастерской. Но после обеда произошла неприятность. Неожиданно явилась одна из покупательниц и потребовала срочно переделать платье, которое она хотела надеть вечером, так что Мэри два часа просидела над этим ненавистным платьем, прекрасно понимая, что никакие переделки в мире не улучшат бесформенную фигуру его обладательницы.

Хотя Мэри изредка разрешали обслуживать покупателей в маленьком зале ателье мадам Люпон на Кингс-роуд, почти все время она проводила в невзрачной задней комнатке с высоким окном, выходящим на рифленую железную стену гаража. Солнце в эту комнату никогда не заглядывало, но небо временами сияло такой белизной, что у нее болели глаза. Она ужасно устала за день. Почему именно ей придется относить Джо и выслушивать миссис Хейкин? Почему не…

Она покосилась на мать, которая сидела, сложив руки на коленях и глядя в камин, и заметила, что палец у нее перевязан обрывком тряпки. Должно быть, порезалась, пока готовила ужин, а никто и не заметил. Мэри поглядела в окно. Солнце почти скрылось за Железнодорожной насыпью, и небо было безоблачным; через неделю ее руки станут смуглыми, и что-то в ней внезапно вздрогнуло и затрепетало. Она посмотрела на отца с улыбкой.

– Хорошо. Я отнесу Джо. Мистер Стивенс вздохнул с облегчением и поставил галочку.

– Спасибо, Мэри. Третье. Пушок. Приоткрыть окно на кухне возле раковины. Попросить миссис Буллевант через день давать ему молоко, а в понедельник и четверг – копченую рыбу.

Мистер Стивенс молча посмотрел на жену, и миссис Стивенс с бьющимся сердцем подняла глаза.

– Еще нет. Я… э-э… сегодня я не видела миссис Буллевант. Ее не было дома. Я думала, мы скажем ей, когда с утра отдадим ключ.

Брови мистера Стивенса слегка приподнялись.

– Разве это не рискованно? – спросил он. – А вдруг она захочет о чем-нибудь поговорить? Обсудить подробности? У нас будет мало времени.

Миссис Стивенс быстро перевела взгляд на мужа и снова на камин.

– Тогда я… я сейчас схожу.

–Сейчас уже слишком поздно. Придется рискнуть. Миссис Буллевант жила напротив, а ее муж был отставным полицейским – идеальная пара, которой можно доверить ключ. Стивенсы просили кого-нибудь из Буллевантов каждый день заглядывать к ним, проверять, все ли в порядке, пересылать в Богнор приходящие на их имя письма, наклеивая на них по три марки за полпенни каждая, и присматривать за Пушком. Взамен Буллеванты брали себе ревень и стручковую фасоль, которые созревали, пока Стивенсы были в отъезде.

Договорившись с соседями, Стивенсы почувствовали себя намного счастливее. Авторитет отставного полицейского внушал им уверенность, и к тому же Буллеванты жили напротив: значит, дом Стивенсов под надежным присмотром.

Раньше обязанности Буллевантов выполняла миссис Джек. Но до Стивенсов доходили неприятные слухи, что миссис Джек съедает рыбу сама и отдает коту шкурку. Возможно, это были злые сплетни, но они поступали из нескольких источников, и Стивенсы обрадовались, когда напротив, в доме номер двадцать три, поселились Буллеванты.

– Не забудь, – предупредил мистер Стивенс, неохотно ставя галочку. – И напомни ей об окне на кухне.

Он снова посмотрел на листок.

– Четвертое. Торговцам сказать, чтобы не приходили. Кроме молочника – от него полпинты каждый день.

Миссис Стивенс с облегчением подняла глаза.

– Да. Я их предупредила сегодня утром.

– Ты договорилась с “Джонсонс”, чтобы для нас отложили “Семейное садоводство”?

– Да. От доставки утренних газет они, конечно, отказывались, но просили придержать для них еженедельный выпуск “Семейного садоводства” и принести оба номера после их возвращения, потому что мистер Стивенс предпочитал иметь всю подшивку.

– Пятое. Перекрыть газ.

– Сделаю, – сказал Дик.

– Утром сразу после завтрака.

– Сделаю, – повторил Дик. Мистер Стивенс поставил галочку.

– Шестое. Спрятать серебро. (Серебро было общим понятием, включавшим в себя посуду от “Маппин и Уэбб”[2], чернильный прибор, который футбольный клуб подарил мистеру Стивенсу на свадьбу, и несколько чашек с блюдцами, которые Дик получил в качестве приза, выиграв школьный забег.)

– Так, – сказал мистер Стивенс. – Это сделаю я. Потом он зачитал еще несколько мелких поручений, которыми, как подсказывал им опыт, нельзя было пренебрегать. Вытащить из ванны пробку, потому что кран подтекает; выбросить скоропортящиеся продукты; закатать край ковра, чтобы отодвинуть его от французских окон, потому что в комнату иногда попадает дождь. Каждому члену семьи досталось по одной из этих обязанностей.

– И наконец, – сказал мистер Стивенс, – общие распоряжения. Райслип придет за багажом в 9.15. Давайте соберем все к девяти часам. Так мы сможем избежать лишних хлопот и суеты. Поезд отправляется из Далиджа в 9.35. Значит, из дома надо выйти самое позднее в 9.20 – чтобы у нас было время занести ключ. На Клэпем-джанкшен мы будем в 10.02. Платформа два. Поезд с главного пути отправляется в 10.16. Платформа восемь.

Сердце миссис Стивенс слегка затрепетало. Два и восемь – как небрежно он это прочитал, как просто это звучало – если бы цифры два и восемь не означали платформы на Клэпем-джанкшен!

– Как ты думаешь, – пробормотала она, – не сесть ли нам на более ранний поезд из Далиджа? Тогда у нас будет десять лишних минут на пересадку.

На лице мистера Стивенса отразилось удивление и легкая досада: разве может его тщательно продуманный план вызывать сомнения? Медленно, как будто его жена была глуповата, он произнес:

– Но у нас есть четырнадцать минут.

– Да, но…

– Да хватит нам времени, мам, хватит! – вставил Дик.

Миссис Стивенс опять перевела глаза на бумажный веер в камине.

– Хорошо. Раз вы так думаете… И зачем она вообще заговорила? Она же знала, что это бесполезно. Знала, что мужу и детям нравятся острые ощущения, когда время поджимает…

Совещание закончилось. Мистер Стивенс сложил листок и встал.

– Думаю, на этом все, – сказал он. Все разом встали. Миссис Стивенс и Мэри пошли на кухню мыть посуду. Дик поднялся в свою комнату собирать вещи. Эрни дремал на диване, а его ведерко и лопатка ждали утра в углу.

В комнате уже темнело, но мистер Стивенс не стал включать свет. Он стоял на коврике спиной к камину, широко расставив ноги и глядя в окно на угасающий закат.

Потом он подчеркнуто неспешно двинулся из комнаты по коридору к двери, вышел на улицу и, обогнув дом по боковой дорожке, отправился в сад. Туда можно было выйти через французское окно, но он предпочитал другой путь: если бы он открыл окно, Эрни или Пушок пошли бы следом, а он хотел побыть один, чтобы насладиться последним сумеречным часом самого счастливого вечера в году.

## Глава III

В сумерках сад выглядел лучше всего. Резкие очертания окружающих предметов сглаживались, становились мягче. В это время Железнодорожная насыпь за низким забором представала почти что зеленым берегом канала, а телеграфные столбы – стройными тополями, окаймляющими поросшую травой дорожку вдоль воды.

Сад номер двадцать два на Корунна-роуд был не слишком велик. Как и другие сады по соседству, он был шириной в шестьдесят футов и длиной в сто восемьдесят – от парадных ворот до забора со стороны железной дороги. Но в сумраке его границы как будто раздвигались и смутно напоминали увитые плющом стены винного цвета, которые очень нравились мистеру Стивенсу.

Он остановился на лужайке, снова зажег трубку и аккуратно затушил спичку, воткнув ее головкой вниз в траву. Свежо и прохладно пахнуло влажным дерном. Над железной дорогой еще брезжило слабое свечение, но наверху небо уже потемнело, и на нем появились звезды.

Со стороны насыпи донесся слабый рокочущий звук – ту-ду, ту-ду, – возвещающий о приближении поезда.

Звук этот стал громче, захлестнул его бешеной волной, пронесся мимо и растаял вдали. За поездом взвился и мягко спланировал вниз клочок газеты – темное пятнышко на фоне угасающего заката.

Когда мистера Стивенса окружили гул и грохот, на его лбу пролегли морщинки, но, когда все стихло, они разгладились. На мгновение перед его глазами пронеслись ярко освещенные, заполненные людьми вагоны. Раздался гудок, и все опять умолкло. Казалось, с наступлением тишины темнота внезапно сгустилась на целый тон.

Мистер Стивенс вытащил трубку изо рта и полной грудью вдохнул вечерний воздух. Прохладный, свежий воздух – именно таким он будет дышать весь день напролет в течение целых двух восхитительных недель. Он уже чувствовал себя лучше: легкие освобождались от затхлости рабочего кабинета, а ноги, казалось, набирались сил для ходьбы по холмам.

Не то чтобы мистер Стивенс был чересчур сентиментален – пожалуй, не больше среднего. Просто он научился оживлять серые будни, раскрашивая в календаре красным любой мало-мальски достойный этого день.

Он делал это совершенно интуитивно, совершенно неосознанно, потому что уж кто-кто, а он-то ни за что бы не счел свою жизнь серой. Пожалуй, справедливее было бы сказать, что он обладал талантом устраивать особенные дни, которые так укрепляют отношения в семье.

В этих днях было даже что-то от ритуала – ритуала, объединяющего все семейство и в мыслях, и в делах.

Сочельник, Духов день, банковские каникулы в августе, дни рождения домашних – все это сверкало беззаботным ярко-алым цветом. Канун Нового года и канун Отъезда были отмечены более приглушенным и задумчивым красным: первый потому, что он робко призывал к пробуждению угасающих надежд, а второй потому, что он предвещал повторяющийся каждый год всплеск эмоций, которые мистер Стивенс никогда не пытался, да и не хотел ни исследовать, ни понимать.

В отпуске человек становится таким, каким он мог бы быть, каким он сумел бы быть, если бы вышло немного иначе. В отпуске все равны, все могут строить воздушные замки, не задумываясь о расходах и не обладая архитектурными талантами. С замками, созданными из столь тонкой материи, нужно обращаться благоговейно и укрывать их от резкого света грядущей недели.

Он медленно брел по дорожке, посыпанной гравием, одной рукой придерживая трубку у рта, а вторую спрятав в карман. Он миновал до неузнаваемости разросшуюся сирень – десять лет назад, весной, он сажал ее совсем молодым кустиком высотой по пояс. На клумбе вдоль забора справа цветы глубоких оттенков в угасающем свете дня превратились в пятна сумеречной, расплывчатой тени, и только более бледные цветы – вечерняя примула и табак с его нежным, неуловимым ароматом – еще слабо светились в темноте.

В дальнем правом углу были высажены ромашковые астры – очень пышные в этом году. Вдоль низкого забора со стороны насыпи росла стручковая фасоль, перед ней – ревень. Они были не так хороши, как обычно. За ними следовали мангольд и квадратная грядка петрушки.

Он вспомнил часы, проведенные в саду с прошлогоднего Отъезда: торопливые осенние вечера, сопротивлявшиеся вторжению ночей; унылые зимние дни, когда в четыре часа в освещенной огнем камина столовой его ждал чай; дышавшие свежестью весенние субботы, когда почти в каждом саду по всей Корунна-роуд то и дело мелькали чьи-нибудь головы; летние дни, когда он отдыхал на улице в одной рубашке и вставал только для того, чтобы передвинуть шезлонг в тень сирени. С того вечера накануне прошлого Отъезда произошло много событий. Дик окончил школу и устроился на работу, они нашли другого молочника, Эрни переболел ветрянкой. Удивительно, сколько всего может случиться, не потревожив покоя Корунна-роуд.

Он снова зажег трубку и неторопливо двинулся дальше, к настоящей достопримечательности сада – скрюченной яблоне, стоявшей, как часовой, у забора слева.

Такие старые яблони, корявые, почерневшие, сухие и почти уже не приносившие плодов, росли еще в двух-трех садах на Корунна-роуд. Большинство жителей срубили их и посадили новые, молодые деревца, но свою яблоню мистер Стивенс решил не трогать.

Ему было свойственно глубокое уважение к прошлому, почтительное отношение к тому, что со временем преисполняется силы и достоинства. Судя по всему, здесь давным-давно был разбит огромный яблоневый сад: у миссис Блэйни, которая жила через дорогу, в доме номер пять, тоже росла такая яблоня. У мистера Шеперда из дома номер восемнадцать остался только пень, в котором проделали углубление, чтобы насыпать туда земли и поставить горшок с геранью.

Из поезда он видел такие же старые деревья, растущие то тут, то там по другую сторону Насыпи, а значит, сад наверняка был здесь еще до того, как появилась железная дорога.

Из яблонь уцелела в лучшем случае каждая сотая, и о том, что когда-то давно за ними ухаживали, свидетельствовали выцветшие полосы побелки вокруг стволов. Оставшиеся в живых деревья, которые прежде росли стройными рядами, теперь одиноко возвышались в самых неподходящих местах по прихоти того, кто тридцать лет назад решил проложить через яблоневый сад дорогу.

Мистер Стивенс посмотрел на сухие черные ветви. Дыхание ветра разбудило сирень, и она встрепенулась, но яблоня, казалось, была такой дряхлой и усталой, что даже не могла зашелестеть листвой.

Он протянул руку и погладил корявый ствол. Ему даже немного захотелось, чтобы кто-нибудь распорядился срубить это дерево, и тогда он бы воскликнул: “Дровосек, дровосек, пощади же его!”, как человек на картинке в комнате Мэри.

У него было такое чувство, будто он понимает яблоню, а яблоня понимает его, будто она благодарна ему за сочувствие ее одиночеству. Иногда он мысленно возвращался на много лет назад и представлял яблоневый сад, каким тот был еще до появления железной дороги и домов.

Но сейчас не до раздумий о прошлом. Уже завтра в это самое время он будет прогуливаться по набережной под приятную музыку: ноздри дразнит запах моря, впереди две недели абсолютной свободы.

Он резко отвернулся от яблони, оставив ее дремать в одиночестве. Окно Мэри зажглось, и в квадрате света по задернутым шторам проплыла тень ее головы. Видимо, она домыла посуду и пошла укладывать вещи.

Как же все это восхитительно! Они опять поедут отдыхать всей семьей, хотя Дик и Мэри вскользь намекали, что хотели бы провести отпуск с друзьями. Слава богу, дальше разговоров не зашло!

Какой же веселый переполох настанет утром! Мистер Стивенс, позабыв всяческое достоинство, протанцевал круг вальса прямо на лужайке, потом остановился и опасливо оглянулся на французские окна – не увидел бы Эрни.

На мгновение в его ликующем воображении промелькнули солнце и песок, галдящие и плещущиеся в море люди, блестящие скалы и холмы, разгулявшийся аппетит…

А самым восхитительным было то, что он уже наслаждался отдыхом, который еще не начался! Бухгалтерские книги и чернильницы остались в прошлом – ручки он уже перевязал резинкой, убрал в стол и с грохотом задвинул ящик, – а открывавшееся перед ним будущее дышало свежестью и весельем.

Негромко насвистывая, он направился ко входу в сарай рядом с кухонной дверью. Надо было раньше это сделать, пока еще не так стемнело. Он чиркнул спичкой и в ее свете осмотрел садовые инструменты, ровным рядом стоящие вдоль стены. Он почистил и смазал их еще прошлым вечером, чтобы сэкономить время.

Все было в порядке. Он вышел и запер дверь. Он всегда испытывал острую и нелепую грусть, когда каждый год перед отъездом запирал сарай – казалось, что он бросает старых друзей ради случайного знакомого, который ослепил его своим ветреным блеском, но знакомый этот через две недели и думать о нем забудет, а преданные друзья останутся. Он едва было не отпер дверь, чтобы еще разок заглянуть внутрь, убедить их, что все в порядке и он вернется, однако отбросил эту глупую мысль, вышел в решетчатую боковую калитку и вернулся в дом прежней дорогой – через парадную дверь и дальше по коридору.

Свет уже горел во всем доме, но это был особый вечер. Дик встретил его в прихожей со связкой тростей и зонтиков – согласно “Списку очень важных дел”, собирать их входило в его обязанности.

Эрни отправили спать. Он крепко прижимал к себе лопатку и ведерко – как только начались сборы, он не выпускал их из виду.

– Дик! – позвала Мэри, наклонившись через перила. – Иди помоги мне с сумкой!

Миссис Стивенс все еще хлопотала на кухне. Мистер Стивенс заглянул туда, чтобы повесить на крючок ключ от сарая, и увидел на столе вареную говядину, буханку хлеба, горчицу и масленку – все было приготовлено заранее для утренних сандвичей. Рядом стоял термос.

Он зашел в столовую и снова встал спиной к камину. На подоконнике лежал его рюкзак с подзорной трубой, картой Богнора и окрестностей и личным дневником. Он улыбнулся и сунул большие пальцы в карманы жилета. Он чувствовал удовлетворение освободившегося от забот человека, который так хорошо все устроил, что сумел обуздать время. Блестящая это все-таки была идея – составить “Список очень важных дел”. Никакой сумасшедшей беготни, никакого лихорадочного волнения, никаких восклицаний: “Где фотоаппарат?” или “А щетку для одежды кто-нибудь положил?” Нет, теперь с бесцельной суетой покончено, и все обязанности четко распределены.

– Папа! – крикнула Мэри сверху.

– Да?

– Поднимись сюда на минутку!

– Что такое?

– Так, пустяки. Подойди! Мистер Стивенс поднялся наверх и прошел следом за Мэри в комнату Дика, окно которой выходило на Корунна-роуд. Мэри подвела отца к окну и отодвинула штору.

– Погляди! – сказала она. Полная сияющая луна уже поднялась высоко в небе. Она висела над далеким Хрустальным дворцом, почти над самой его серединой. Башни были погружены в темноту, но куполообразная крыша в лунном свете сверкала тысячей холодных серых огоньков. Мокрые кровли на противоположной стороне дороги мягко поблескивали, а деревья за ними казались густо-черными на фоне стальной синевы неба.

Нечасто мистеру Стивенсу доводилось наблюдать настолько прекрасное зрелище.

– Разве не чудесно увидеть такую луну перед самым отъездом? – воскликнула Мэри.

– Хороший знак, – пробормотал мистер Стивенс. Дик, уже полюбовавшийся видом, возился у кровати. Он успел переодеться в серые фланелевые брюки и синий пиджак спортивного покроя – этот наряд он наденет утром – и теперь аккуратно складывал синий саржевый костюм, в котором ходил на работу и который начал заметно лосниться на правом рукаве, в том месте, где ткань терлась о стол.

## Глава IV

Мистер Стивенс некоторое время лежал и разглядывал полоску света, просачивающуюся между штор в окно его спальни. Яркость этой полоски вселяла в него большие надежды, но он знал, до чего она может быть обманчива. Он помнил дождливые утренние часы, когда небо блестело и яркий свет проникал сквозь шторы, но стоило их раздвинуть, и он с изумлением обнаруживал, что на улице моросит безжалостный дождь.

# Примечания

1

Менестрели – загримированные под чернокожих белые артисты, которые играли на музыкальных инструментах, пели и танцевали. В 1930-х годах такие представления были очень популярны в Англии и часто проходили на открытых площадках на морских курортах. Иногда члены труппы выступали в клоунских костюмах Пьеро с огромными воротниками и в академических шапочках с кисточками.– Здесь и далее прим. перев.

2

Фирма “Маппин и Уэбб” знаменита своими столовыми приборами, которые отличались особенно высокой прочностью, поскольку на них наносилось три слоя серебра и дополнительный защитный слой, предохраняющий края от сколов.