Мария Георгиевская
Человек тысячи имен

Предисловие

Труд Марии Георгиевской может стать идеальным корпоративным сувениром Fashion Factory School, как книга о «Яндексе», которую вручают каждому новому сотруднику. Или (а может быть, «и») встать в один ряд с «Феноменом Zara» упоминаемой в книге Ковадонги О’Ши в разделе «Биографии людей моды». С последней текст Георгиевской роднит принцип повествования: покрытый глазурью авантюрный панегирик.

Прозрачная глазурь лежит не только там, где она могла бы не подпустить читателя ближе, чем надо (как на страницах о ранних голодных годах) – вот там как раз не всегда, но попадаются красноречивые детали. Однако пропускающая свет, но не дающая читателю пройти дальше твердая корка окружает все повествование целиком, как скорлупой. Особенность стиля сама является краской в этом портрете: она удивительно напоминает стиль общения Людмилы, ее готовность светить, как Солнце, всем, но держать дистанцию ради уровня общения и (с точки зрения сохранения энергии) самой себя.

У книги нет структуры в привычном понимании этого слова. Главы размечают повествование так же условно, как ночи – хитроумно удлиненную жизнь Шахерезады. Знакомые и подписчики Людмилы при помощи этой книги восстановят цепочку событий: от детства в Бугуруслане до сегодняшних визитов в грузинский монастырь. Незнакомых ждет вдохновляющий пример, как из российского медвежьего угла улететь в космос, имея на старте всего лишь талант и пару спиц.

Наталия Поротикова, копирайтер, соавтор книги «Тело и одежда»

Введение

– Людмила, давайте напишем про Вас книгу.

– Какая чудесная авантюра! Давайте попробуем!

«Это стоит как космический аппарат, – говорит Людмила Норсоян, доставая прозрачную пряжу с вплетенными в нее сверкающими нитями. – Это Ангел Счастья, он сделан из оптоволокна, которое будет светиться. Эта работа посвящена моему онкологу».

Ангелы Норсоян – манифест борьбы с раком и неистребимой жажды жизни. Она создала двенадцать арт-платьев из инновационного текстиля и трикотажа, каждое из которых представляет одну из граней стремления к вечности: преодоление, познание, обретение смысла, цифровое бессмертие, счастье, безмятежность, возрождение, невинность, свет, поиски пути, сердце, бесконечность. И к каждому подобраны свои материалы, неожиданным образом сочетающиеся между собой. Например, Ангел Пути связан из мохера и залит в светоотражающую пленку, Ангел Обретения Смысла – из кевлара (негорящего материала) и светоотражающего полотна, а Ангел Познания и вовсе родился благодаря союзу стекла и полиэстера, переплетенных в QR-коды с зашифрованными строчками Альфреда Теннисона «Бороться и искать, найти и не сдаваться».

Пока я пью чай в гостях у Норсоян, Ангелы мирно спят в большом деревянном чемодане под столом, и я почти слышу трепыхание их крыльев и дружное сопение носов. Они занимают мой ум, но проект Людмилы – это настолько большая тема, что мы уделим ей отдельный вечер, а может, и два, когда придет время. А пока – надо составить таймлайн, который станет основой для будущей книги.

Людмила сидит напротив меня на деревянном стуле, сложив руки на коленях, и в деталях расписывает этапы своей жизни по годам. Вообще, идея выстроить пройденный путь линейно ей, очевидно, не нравится. По ее словам, с возрастом понимаешь, что даты сами по себе ничего не значат, и прожитые годы ты оцениваешь не этапами, а важными точками, иными словами – «квантовыми скачками». «События идут друг за другом, но календарность их тебя уже не интересует. Тебя интересует судьбоносность этих событий», – терпеливо объясняет она. Я слушаю с интересом, но не забываю про читателя, которому я должна рассказать, как и когда происходили эти скачки: в какой момент она сидела в коробке возле кафедры своей бабушки, пока та вела уроки русского языка, почему только в четыре года увидела снег и заговорила по-русски сама, кто такие баба Маруся и баба Серафима и почему они, не родные маленькой Кусо бабушки, учили ее прясть пряжу и делать кровяную колбасу. И да, кто такая Кусо?

Людмила смотрит на меня со скукой: правила она не любит, но если надо, то надо.

Глава 1. Кусо

Грузинские дети при рождении получают два имени. Первое призвано обвести вокруг пальца темные силы – оно считается официальным и указывается во всех документах. Второе знают только члены семьи и самые близкие люди, это как бы «настоящее» имя, по которому можно достучаться до души его носителя. Имя Норсоян для «чужих людей и злых сил» – Людмила. «Милая людям» – это меткая характеристика человека, о котором я пишу.

Второе ее имя – Кусо, так ее зовут в семье. Значение этого имени долго оставалось загадкой для Людмилы, пока ее добрая подруга Анна Миминошвили не помогла раскрыть его тайну. После долгих поисков ей удалось найти, что в переводе с мингрельского Кусо – что-то вроде «только что оперившийся, мокрый, ощипанный, глазастый, с огромным клювом птенец». Думаю, это не могло не наложить свой отпечаток на судьбу Норсоян.

Она родилась в 1963 году в грузинском городке, названном в честь революционера Цхакая (ныне – Сенаки). Глядя на такую же бунтарку Людмилу, регулярно получающую выговор от своих онкологов за очередные встречи, лекции и поездки, я понимаю, что она истинная дочь своей малой родины.

В Цхакае новорожденная Кусо пробыла недолго. Там у нее остался дедушка, к которому она позднее наведывалась, но на воспитание почти сразу ее передали в заботливые руки двоюродной бабушки Кики (официальное имя – Кёния) Цхвитава. Женщина жила в небольшом домике в горном селении Поцхо Эцери, наполненном ароматами цветов, шумом реки и самым синим на свете воздухом. Кики подарила Кусо образцовое деревенское детство, которое сегодня можно увидеть разве что в кино. Бабушка преподавала в местной школе русский язык и литературу, она была одинока, и ей не с кем было оставить Кусо во время работы, поэтому девочка ходила на занятия вместе с ней. Уроки проходили в маленьком деревянном домике с огромными окнами. В классе располагалась кафедра учителя, рядом с которой бабушка Кусо ставила коробку, где ребенок радостно копошился со своими игрушками во время уроков.

«На переменках дети вытаскивали меня из коробки и играли со мной. Подсаживали на высокие ветви инжира, и оттуда я кидала плоды. Учили смешивать сок из узлов на листьях дуба с ржавыми гвоздями, добавляя созревшие ягоды дурмана, – так в деревне делали чернила. Брали меня на праздник давки первого винограда – в центре деревни крестьяне заполняли первым урожаем деревянные корыта, а мы ножками, ножками давили первый сок. А в ночь летнего солнцестояния жгли огромные костры и прыгали через них – малышей вроде меня брали на руки», – вспоминает Людмила.

Вечерами Кусо тихо сидела у бабушкиных ног, пока та читала, и смотрела в очаг, где запекалась кукуруза, которой в том крае было много. Местные собирали ее и ходили к мельнику молоть муку. Дети тоже помогали с работой в поле. «Я вспоминаю запах кукурузных початков, мозоли на крохотных детских пальчиках и пыхтение – не так-то просто лущить и вытаскивать непослушные зерна и ссыпать их в огромные дерюжные мешки! Потом – мешки на тележку, в которую впрягали задумчивого печального ослика, и вперед, неспешной трусцой на мельницу, где и мельник, и мельница его, и скрипучие мельничные жернова – все посыпано белесой мучной пылью и пахнет… пахнет так, что сейчас, пятьдесят лет спустя, я встаю и иду на кухню – доставать мешочек кукурузной муки и печь чуреки…».

В четыре года девочка уже умела читать и писать по-грузински. «На бытовом уровне я до сих пор понимаю, о чем идет речь, когда рядом говорят на грузинском, хотя с четырех лет не писала и не говорила на этом языке. Я даже могу прочитать грузинский текст, хотя ни слова в нем не пойму. Я помню буквы – детская память в них вцепилась».

Кусо не было еще и пяти, когда ее жизнь круто изменилась. Под Новый год к бабушке приехали незнакомцы. Молодые мужчина и женщина представились ее родителями и сказали, что теперь она будет жить с ними. Саму малышку никто не спрашивал. Ее посадили в машину и увезли на Южный Урал в город Бугуруслан. Кусо не сразу поняла, что случилось, а поняв, испугалась. Она затосковала по бабушке и попыталась бежать через степь в родной дом, но ее быстро поймали. Она пробовала снова и снова, но однажды сдалась. Спустя пятьдесят лет она все же найдет дорогу к тому маленькому домику в грузинской деревеньке, но путь к нему будет извилистым и долгим.

***

Несмотря на тоску по Грузии и бабушке, Людмила смогла полюбить Уральский край, поразивший ее красотой смены сезонов. Золотой осенний лес, ковыль поздним летом, дикие степные звери – художник внутри Кусо ликовал и впитывал палитру окружающей природы. Ее любимым временем года стала зима.

Эта страсть перейдет и в ее дизайнерские коллекции, отличительными признаками которых станут простота, обилие мохера и определенный набор «базовых» цветов: белый, серый, черный и всполохи красного – отсылки к рябине, калине и снегирям.

Позже проницательные японские партнеры назовут ее «женщина-зима» и подарят набор визиток, где ее имя будет написано на японском: рю-до-ми-ра. В переводе на русский это означает: «маленький дракон у воды, который еще не проснулся».

Берендеево царство

«Зимой мой Бугуруслан – сказочное Берендеево царство. Розовые от мороза небеса, хрусткий наст под валенками, скрежет лезвий коньков на льду Кинеля, визг детей, слетающих с горки на чугунных санках, и белоснежные лохмы инея на ветвях берез. А потом – домой к растопленной печке, прижаться застывшими, обмороженными руками-ногами, повизгивая от боли и вожделенно принюхиваясь к доходящим в чугунке курникам. Налить в блюдце чай, отколоть молоточком кусок сахара и, прихлебывая, слушать про царя Гороха и уплывать в сказочную блаженную дрему, пока баба Сима на руках не отнесет на свою пуховую перину – и до утра. Утром снова розовый рассвет, заиндевелые окна, лопата в руках – отгребать снег от крыльца, и снова счастливое детство, что и сегодня, через эпохи, поскоком бравым снегиря смахивает тебе за шкирку ворох снега, пока ты тащишь с Тишинки елку домой, принюхиваясь к хвое и предвкушая счастье Нового года».

По весне из бугурусланских берегов выходила неуемная речка Кинель, о которой даже сложили легенду. Кинель была названа в честь башкирской красавицы, дочери богатых родителей. По легенде, девушка без памяти влюбилась в бедного пастуха, и чувство ее было взаимным, но этому союзу противился отец. Понимая, что его не переубедить, отчаявшаяся девушка бросилась в реку, принявшую ее печали. С тех пор каждую весну Кинель выходила из берегов – видно, в поисках возлюбленного. Местные жители, привыкшие к такому характеру красавицы, в дни половодий перемещались между домами на лодках.

Когда слушаешь воспоминания Норсоян о детстве на Урале, кажется, что попадаешь в долину Муми-троллей с их сказочными штормами, волшебными шляпами и песочными львами. Природа тех мест придает особое настроение ее рассказам. Однако другие ее истории напоминают роман Гарсия Маркеса «Сто лет одиночества», пропитанного отчуждением и безысходностью. Жизнь с матерью и отцом стала настоящим испытанием для свободолюбивой Кусо.

Родители Норсоян были людьми строгими и серьезными. Ее отец занимался одним из немногих разрешенных в то время «бизнесов» – он был бригадиром и возил по Советскому Союзу строителей, которые выполняли небольшие подряды в колхозах, деревнях и городах. Он был энергичным человеком, рвавшимся к знаниям, и, когда Кусо исполнилось 17 лет, поступил в строительный техникум. Мать Кусо окончила школу с золотой медалью и работала в статистическом центре. За всю жизнь она не покинула Бугуруслан, оставаясь верной своему краю.

В доме Норсоян царили свои порядки, и строгость родителей была только частью этой новой жизни. Родители били Кусо. И так было не только в ее семье – Бугуруслан был переполнен детьми, предпочитавшими допоздна бродить по промозглым улицам, чем возвращаться домой, где их ждала неминуемая порка. Логика взрослых была проста: «Меня били, и я вырос человеком, значит, чтобы из детей вышло что-то путное, их надо бить». И такое воспитание приобретало страшные формы, потому что на одной ступени зла остаться нельзя. Нет ничего проще, чем пристраститься к насилию, когда оно безнаказанно.

Причин для побоев не было, а точнее – было множество. Человек, решившийся на насилие, всегда найдет способ себя оправдать. Будничным был тот факт, что четырехлетний ребенок сидит дома в оцепенении и подсчитывает свои промахи: «Бабушка сказала, что я проделала в занавеске дырку, хотя я к этой занавеске даже не подходила. За это меня побьют. Я получила четверку вместо пятерки. За это меня побьют. Я не полила цветы, за это меня побьют». Последним пунктом обычно было, что родители вернутся в плохом настроении. «За это меня побьют». Такая реальность окружала Норсоян, такие истории дети рассказывали друг другу каждый день. Больше поделиться им было не с кем.

Своего дома у семьи Норсоян не было. Они снимали углы у ссыльных старух. За 15 рублей в месяц им предоставляли маленький кусочек дома, отделенный от общей горницы перегородкой, за которой помещались только кровать и стул. Кухня и удобства были общими. В 1967 году такие углы сдавались в застроенном бараками Бугуруслане на каждом шагу.

Те же старухи, что сдавали жилье, брали маленькую Кусо под свое крыло, и каждая из них дала ей что-то свое. Православная бабушка Маруся читала сказки Пушкина – с этими вечерами у Норсоян связаны самые ранние воспоминания на русском языке, который на Урале она услышала впервые. Другая бабушка, Зина, делала вместе с ней кровяную колбасу, а бабка Серафима, у которой Норсояны прожили дольше всего, научила Кусо доить, косить и, главное, прясть. По местному поверью, чтобы вырасти рукодельницей, первую кудель девочка должна была сжечь в печи, а золу съесть. Старухи уважали обычаи, поэтому бросили в огонь пряжу маленькой Кусо и дали ей щепотку золы. Сегодня Людмила – одна из самых известнейших дизайнеров трикотажа в России, и кто знает – может, ее успеху в немалой степени поспособствовал ритуал, исполненный в маленьком бараке далекого Бугуруслана.

Съемные углы закончились, когда Кусо исполнилось 11 лет. Жизнь ее семьи изменил трагический случай – умерла знакомая, оставив дочку Татьяну, от которой тут же отказался приемный отец. Норсояны решили взять девочку в свой дом. Мать Кусо оформила опекунство, и из-за прибавления в семье государство выделило квартиру в бараке, а потом переселило в дом на окраине города. Первое время Кусо не могла привыкнуть к внезапно появившейся сестре – Татьяна тяжело переживала утрату матери и к тому же была старше, поэтому поговорить им было не о чем. Но довольно быстро девочек объединила непростая жизнь в семье Норсоян. У них появились общие мечты и, к сожалению, общий враг.

С переездом в барак, а затем и в квартиру отношения в семье резко ухудшались. Не имея за занавеской ненужных свидетелей, родители Кусо перестали себя сдерживать. Жизнь девочек стала невыносимой. Дети старались как можно дольше не возвращаться домой. Долгими часами после занятий в школе они бродили по Бугуруслану, предпочитая сделать домашнюю работу на подоконнике в подъезде, чем провести лишний час с родителями. Иногда дети мечтали, что отец и мать обратят свою жестокость друг на друга и уже никогда не смогут причинить детям боль.

Жизнь без насилия была непредставимой для девочек. Их окружали семьи, где было нормальным в тридцатиградусный мороз выгнать на улицу мать с ребенком в одних ночных рубашках, где отец мог бегать за женой с топором, где мать избивала ребенка до крови. Редко попадались дети, не страдавшие от издевательств взрослых, и таким семьям бугурусланские ребятишки страшно завидовали. Общая боль сплотила их в боевое братство, они могли почувствовать себя в безопасности только в кругу друзей.

Однажды зимой произошла такая история. Кусо с одноклассниками возвращалась с занятий, и вдруг один мальчишка начал показывать пальцем в сугроб и со смехом кричать: «Смотрите, пьяный в снегу!» Норсоян посмотрела, куда он указывал, и увидела своего отца. Она молча подошла к нему, подняла и, как могла, потащила домой. На следующий день никто из одноклассников не сказал ей ни слова. «Класс сделал все, чтобы я не чувствовала себя изгоем. А ведь среди них были и благополучные дети, которых не трогали пальцем, и детдомовские, которые нагляделись всего, и такие же, как я, – барачные, избитые и лупленые. Каждый из них, очевидно, на моем месте сделал бы то же самое». Когда я спросила, не было ли у нее искушения оставить его там, чтобы прекратить зверства, она ответила, что никогда не хотела бы приложить к этому руку. «Как вам скажет любой человек из семьи алкоголиков, трезвый это был совершенно другой человек», – с грустной улыбкой сказала Норсоян.

Такой была жизнь Кусо с родителями, но не только они определяли ее развитие. Большое влияние на девочку оказали жители Бугуруслана, где к пятидесятым годам оказались многие представители интеллектуальной элиты страны. В 1941 году в Бугуруслане построили бараки, куда позднее привезли поволжских немцев-переселенцев из ликвидированной автономной республики. Затем, по воспоминаниям Норсоян, туда отправляли фигурантов «дела врачей»¹, а после них – антисоветчиков, анекдотчиков и западногерманских коммунистов, «сдуру попросивших в Советском Союзе политического убежища», вспоминает Людмила. В брежневские времена бараки укомплектовывали служителями церквей. Все эти люди и их потомки, окружавшие Норсоян, принадлежали будто к абсолютно разным мирам. Ее лучшим другом стал Алексей Остроумов, внук Федора Остроумова – протоиерея и члена рязанской думы, нередко принимавшего высоких гостей, среди которых был, например, писатель и сценарист Борис Полевой.

Общение со ссыльными пробудило в Норсоян жажду знаний. Книги были ее самой большой и самой запретной страстью – сложные семейные взаимоотношения выливались в непростые правила жизни в доме Норсоян. Родители считали, что книги развращают юный ум девушки, поэтому свободное чтение находилось под запретом – во все библиотеки города были поданы записки, запрещающие выдавать Кусо книги. Но это не работало. Ничто не могло противостоять магическому обаянию Кусо, сплотившему вокруг нее половину Бугуруслана. Интерес ко всему новому, большие карие глаза и непослушные кудри, которые были только у Норсоян, мгновенно влюбляли в нее суровых взрослых. Библиотекарши втихаря давали ей книги и пускали в читальный зал, учителя и директор школы позволяли хранить книги в классных партах, а часть запрещенной литературы девушка и вовсе прятала под матрасом.

С одноклассниками отношения складывались сложнее. Гораздо чаще она предпочитала людям книги. «Наверное, меня считали странной девочкой», – вспоминает Людмила. В начальных классах ей было непросто найти взаимопонимание со сверстниками, общение с которыми удалось наладить только со временем. Зато в ней души не чаяли местные хулиганы. На вопрос, чем она вызвала их любовь, Людмила задумалась. «Я с ними разговаривала. И я с ними молчала. Никто ни с кем не разговаривает в большинстве своем, никто ни с кем не молчит о чем-то единодушно. Никто не замечает друг друга и себя. Все тонут в рутине». Хотя вместе с хулиганами Кусо не только молчала – случалось ей и уводить с урока весь класс, потому что там, за окном, их ждали «невероятно красивые облака». За эти проделки директор школы давал ей подзатыльник, а затем все равно прижимал к себе и говорил: «Ах ты ж моя любимица!»

Кажется, будто тяжелое детство никак не отразилось на личности Норсоян, потому что сегодня люди тянутся к ней, как к свету мотыльки. Она всегда приветлива, внимательна и открыта. Каждая ваша идея будет рассмотрена, вопрос обдуман, а авантюра встречена с восторгом. Ученицы школы модного бизнеса Fashion Factory School, которую открыла Норсоян, с нетерпением ждут ее лекций и визитов. Я заметила это, когда работала копирайтером в ее компании. Атмосфера в зале всегда меняется, когда заходит Норсоян, разговоры затихают сами собой, все внимание приковывается к ней. Учащиеся задают Людмиле вопросы, которых не слышно на других лекциях и которые чаще всего касаются не бизнеса, а вдохновения и веры в себя. Многие подходят к ней пообщаться после занятий, просят рекомендаций и обращаются уже после выпуска, чтобы она наставляла тех, кто решится открыть свое дело.

Перед лекциями в школе Людмилу часто можно встретить в коридоре со стаканчиком чая в компании журналистов, дизайнеров, партнеров и друзей, которые наконец-то смогли отловить ее между посещениями бесчисленных фабрик и поездками на всемирные выставки трикотажа.

Вдобавок к поразительной общительности Людмила отличается тем, что от нее практически невозможно уйти с пустыми руками. При приеме на работу в Fashion Factory каждому она выдавала вязаную шапку Norsoyan.

Когда я в первый раз пришла к Людмиле для обсуждения книги, у нее в гостях была ее давняя знакомая, которая занимается закупками тканей в Гонконге. Норсоян встретила меня в китайском традиционном мужском костюме, который ей подарила гостья. Девушка уже направлялась к выходу, держа в руках огромный, доверху набитый пакет. На прощание она сказала Людмиле с укором: «Ну вот, увожу от вас больше, чем привезла!» Мне в тот вечер завернули с собой конфеты из Амстердама. В следующий раз Людмила угощала меня яствами из разных стран: медом из Грузии, коньяком из Туркменистана и сладким хворостом из Башкирии – всё подарки гостей.

Можно ли сказать, что все это – результат одной только работы над собой? Какой же путь она проделала от сторонящейся людей напряженной девочки до излучающего свет человека? Искать нужно в полном контрастов Бугуруслане. Людмила любит вспоминать, как жила у одной из ссыльных старух и спала на печке. Где-то там искрилась зима, завывала вьюга, и ей вторили волки. А Кусо лежала на печке, кутаясь в тепло и уют. Парадоксально, но сильнее всего мы ощущаем безопасность, когда где-то недалеко рыщет угроза, которая – ты знаешь – не пройдет через толстые стены твоего дома.

Суровые зимы выгоняли животных из леса ближе к городу, куда они сбегались в поисках еды. Чтобы помочь зверью, но не подпустить близко к домам, город обставляли стогами сена и глыбами каменной соли. На угощение шли лоси и степные звери, а за ними уже приходили волки, поэтому по вечерам в окрестностях Бугуруслана лучше было не ходить.

Морозы в городе стояли такие, что часто звери просто замерзали на улице, не найдя теплого укрытия. Тогда неравнодушные детишки, Кусо и ее друг Леша, доставали из сугробов не успевших долететь до теплого укрытия птиц и несли их отогреваться в сени. Многих удавалось спасти, хотя Норсоян до сих пор помнит совенка, так и не оттаявшего после мороза.

Суровость края и того времени сказывалась на жителях. В те времена город делился на районы, которые между собой не дружили. По выходным местные жители выходили на кулачные бои, которые называли «махаловкой». «Это было ужасно, – вспоминает Норсоян. – Каждые выходные были убийства». Поначалу в боях участвовали только юноши, но впоследствии к ним присоединились и девушки – они вбивали в туфли гвозди, затачивали каблуки. В конце концов ситуация зашла так далеко, что в Бугуруслан прислали московское подразделение милиции. Местные же представители органов правопорядка приходились родственниками участникам боев и справиться с ситуацией не могли. Регулярные схватки прекратились только после вмешательства столичных милиционеров.

Среди боевой молодежи были и друзья Кусо. Одного из ее одноклассников посадили в седьмом классе за убийство – они с другом напали на московского командировочного, чтобы снять с него джинсы. «Это была эпоха, когда убивали за норковую шапку, за золотые сережки, фирменные джинсы. Тогда был рынок дефицита. Все были одинаково бедными, не подозревавшими даже, что это такое – быть богатыми. Поэтому в то время ценились не люди, а вещи». В то время далеко не все регионы жили в сытости и достатке – многие города кормили Москву, в том числе и Бугуруслан, который отправлял в столицу продукты с мясокомбината и молочного завода. Их в городе купить было нельзя. «Я помню, как офонарела в первый год жизни в Москве, увидев свежие огурцы осенью. Я не знала, что такое бывает. Потому что овощи появлялись на огороде и сразу заканчивались. Их засаливали, чтобы было что зимой поесть». Именно в те времена и появились так называемые «колбасные электрички», на которых по выходным жители дальних городов ездили в Москву за продуктами. В таких поездах все время пахло едой.

В 1980 году Кусо закончила школу в статусе «почти отличницы» – в дипломе стояла только одна четверка. Однако это не помогло ей при поступлении в университет на юриста – девушка завалила единственный экзамен, который требовалось сдать. Это было удивительным для тех, кто ее не знал, но люди, знакомые с ней близко, сказали бы, что Норсоян сделала это специально. И были бы правы. Человеческие законы девушку не интересовали, она хотела разобраться в законах более высокого порядка – Кусо мечтала о звездах. Она стремилась изучать устройство вселенной, физику, химию, космос, и ее совершенно не прельщала перспектива до конца жизни копаться в пыльных кодексах и бумажках. Но родители хотели ей стабильного будущего. Тяга к звездам – это красиво, но непрактично. Взрослые настояли, чтобы Кусо поступила на юриста, и девушка не стала противиться. Она подала документы, пришла сдавать экзамены… и сделала все, чтобы ее не приняли. В другие вузы Кусо не стала подавать документы и на год выпала из студенческой жизни. Чтобы как-то себя занять, она устроилась на работу в барачную библиотеку. «Это было самое кайфовое время – читать книги на законных основаниях! Да еще и за зарплату. Я была счастливая библиотекарша».

Спустя год работы в библиотеке Кусо совершила свой первый по-настоящему важный бунтарский поступок. Она стала совершеннолетней и по правилам дома Норсоян уже могла распоряжаться своей жизнью. Тогда вопреки ожиданиям родителей девушка поступила в биохимический колледж в Волгограде. Она устроилась в студенческом общежитии и впервые осталась без контроля со стороны близких. Почувствовав свободу, Кусо начала позволять себе больше: краситься, одеваться у спекулянтов, носить джинсы. Последнее особенно раздражало преподавательницу эстетики – закостенелую партийную женщину. Девушек, одетых в брюки, она выгоняла с урока. На ее занятия Норсоян одевалась согласно неписаным правилам, однако так поступали не все. Одну из студенток преподавательница с криками выставила из класса, обозвав ее девушкой, «которая демонстрирует свои гениталии всему миру». Кусо же тогда страшно позавидовала однокурснице, обладавшей таким свободным духом и к тому же отличным вкусом. С тех пор прошло много лет, но Людмила легко вспоминает, во что девушка была одета: коричневые джинсы и темно-бордовый джемпер. «Очень стильно», – добавляет она. Позднее и Кусо дала себе волю и, дорвавшись до джинсов, не снимала их годами. Однажды она зайдет в своих экспериментах так далеко, что на студенческих посиделках представитель золотой молодежи посмотрит на Кусо в коротко обрезанных джинсовых шортах и скажет задумчиво: «Я еще ни разу не видел, чтобы на женщине так похабно сидели джинсы». Это остудит девушку, в ту же минуту она пойдет выбрасывать эти джинсы и вернется в компанию в длинных брюках, на что ей скажут: «настоящая женщина».

В колледже Кусо научилась лучше слышать себя и не только нашла свой образ, но и окончательно определилась с будущей профессией. Получив диплом о среднем специальном образовании, она решила поступать в университет на биохимика. В то время интересные ей биохимию и биофизику преподавали в двух советских вузах – в киевском и в московском. Ехать в столицу ей, провинциальной девчонке, было страшно, потому она отправилась в Киев. Там она временно остановилась в районе Подол, где ее приняла знакомая семейная пара. Это были прекрасные, очень развитые молодые люди. Он служил в военизированной пожарной службе – прообразе сегодняшней МЧС. На тот момент ему еще не исполнилось тридцати, но он уже получил орден за выдающуюся работу. Его супруга была занята в науке и работала в институте геронтологии. Кусо часто заходила к ней на работу пообщаться и там познакомилась с молодым человеком, который оказал на нее сильнейшее влияние.

«Это был один из первых встреченных мною людей, который на 80 голов превосходил меня и открыл передо мною мир философии, филологии, литературы, истории». Молодой человек был образованным, писал статьи на темы марксизма-ленинизма и строил карьеру, они с Кусо проводили долгие часы за беседами о мироустройстве. Он делился с ней теми знаниями о мире, которые она не могла почерпнуть из учебников, и эта информация оживила все, что она знала раньше, соединив сухие академические данные с реалиями жизни. Его увлечение окружающим миром усилило в девушке желание глубже изучать мироустройство. С горячим сердцем она отправилась поступать в институт.

От любимого предмета Норсоян отделял один вступительный экзамен по биохимии. По счастью, предмет она знала отлично, но, как только начала отвечать, преподаватель остановил ее и молча поставил двойку. Девушка побледнела. Экзаменатор поднял на нее глаза и спокойно спросил: «Деточка, вы разве не знали, что у нас евреев не любят?». Норсоян не знала. Она выросла в местах, где бок о бок жили евреи и немцы, русские и башкиры. Теряя голос, она слабо сказала: «Я армянка». Преподаватель велел показать паспорт и, убедившись, что она не врет, все же отрицательно покачал головой. «Надо было предупреждать сразу», – сказал он и вернул ей листок с двойкой. Экзамены были провалены.

Не в силах сдержать слез, Кусо убежала в коридор. Ей больше некуда было идти, и она долго не могла остановить рыдания. В конце концов, устав от слез, девушка пошла собирать вещи в дом, где ее приютили. Ей нужно было делать хоть что-то, и она отправилась на вокзал. Куда теперь двигаться? Она не знала. Но это не остановило Кусо. Ничего не видя от слез, она встала в очередь к кассе. «Девушка, вам куда?» – спросили из окошка. Кусо смотрела перед собой. «Уважаемые пассажиры, через пять минут отправляется поезд на Москву, имеется свободное место», – прошелестел динамик в зале. «Один до Москвы», – Кусо вынула мятые бумажки из кармана джинсов, и кассирша протянула ей билет. Девушка села в вагон. Поезд спустил пар и еле заметно тронулся. Он увозил Кусо в Москву.

Глава 2. Чему верит Москва

Столица встретила девушку запахами, суетой и шумом. В городе ее никто не ждал – Москва была под завязку набита авантюристами, жаждущими занять свое место под солнцем с двойным окладом и углом в коммуналке. И все же Норсоян почувствовала, что наконец попала домой. Ее ничто не отталкивало и не пугало, напротив, все окружающее страшно интересовало ее: архитектура, динамика, люди. Какие все были нарядные! Это был настоящий «пир глаз», и первые несколько месяцев она находилась под сильным впечатлением от увиденного.

Кусо было некуда идти, поэтому, взяв набитые книгами чемоданы, она сразу с вокзала пошла гулять по Садовому кольцу и в первый же день встретила свою главную московскую любовь – Патриаршие пруды. В этом месте было все необходимое: покой зеленых переулков, насыщенная театральная жизнь и уют по-настоящему красивой архитектуры. «Именно тогда я влюбилась в Патрики и сказала себе, что однажды буду здесь жить».

Я смотрю на Норсоян. Мы сидим в просторной квартире с голубыми обоями. В углу небольшая кровать, шкаф заставлен книгами, на нем расположился джаз-бэнд темнокожих музыкантов, возле балкона стоит круглый стол с парой стульев и кресло – вся мебель в этом доме сделана на заказ (только стулья куплены в «Икее») и в ней нет ничего лишнего. В квартире всегда свободно и свежо. Людмила снимает ее уже много лет. «Накопления – это не мое. Я инвестировала в себя: в книги, путешествия, поездки. Я никогда не жила по средствам». Квартира находится на Патриках – Норсоян исполнила свою мечту.

Но пока молодая Кусо всего этого еще не знает. После прогулки она отправилась ночевать на Курский вокзал в зал ожидания и нарвалась на очередное приключение. Одинокую девушку, устраивающуюся на скамейке, быстро заметили местные сутенеры. Это были красивые молодые люди, явно одевавшиеся у «фарцы». Одевавшиеся у фарцовщиков не всегда были богатыми людьми, скорее, это была своего рода богема, куда в том числе входили мальчики из хороших семей, зарабатывающие сутенерством. Видя, что Кусо ночует в зале ожидания, парни сделали определенные выводы и предложили ей работу. Девушка тактично отказалась. Она объяснила, что быстрые деньги ее не интересуют, а в столицу она приехала, потому что не смогла вернуться домой после проваленного экзамена в университете. Сутенеры все поняли. Работу они ей больше не предлагали, зато стали ее временной защитой и поддержкой. Утром Кусо гуляла по Москве, наслаждаясь городом, а вечером возвращалась на вокзал и делилась впечатлениями с уже знакомыми парнями, которые подкармливали ее вареными сосисками.

Услышав эту часть истории, я вытягиваю лицо и еще больше удивляюсь, когда Норсоян добавляет, что у нее завязались приятельские отношения с московскими путанами. «Для меня предосудительных профессий нет, – говорит Людмила, слегка разочарованная моим пуританством. – Более того, я училась у них! Стилю, такту и умению вести себя в обществе». И тут я понимаю, о каких путанах идет речь. То были вовсе не те девушки, что выходили на дорогу, хотя и с ними Норсоян находила общий язык. Речь шла о женщинах другого порядка – тех, что со временем сделали карьеру от путан до жен миллионеров. И у них действительно было чему поучиться. Я захлопываю рот, и Людмила продолжает свой рассказ.

Долго оставаться на вокзале с новыми друзьями девушка не могла. На четвертый день пребывания в столице Кусо набрела на бюро по трудоустройству, и ей улыбнулась удача – спустя полчаса она вышла оттуда с оформлением на овощную базу и комнатой в коммуналке в Текстильщиках. Это действительно был подарок судьбы, потому что в те времена люди месяцами стояли на бирже, не получая места.

Кусо вышла на работу. Днем она грузила овощи, а ночами мыла полы в учреждениях и жилых домах. Все заработанные деньги тратила на удовольствия, которых так не хватало в прежней жизни: театры, книги, одежду от фарцы. Она обожала покупать яркие, необычные для тех времен вещи: красные «бананы», полупрозрачные блузки, просвечивающие платья. И за это ее неоднократно забирали в милицию, где каждый раз делали выговор: «Вызывающий вид». Москва многое принимала, но все еще не допускала свободы в выборе одежды. Это Людмилу не останавливало. Едва выйдя из милиции, она направлялась прямиком в ЦУМ, где в общественных туалетах делала новый заказ: «Девочки, мне капроновые колготки и джинсы 45 размера!». Частная торговля в Советском Союзе была запрещена, и бывало, что спекулянтов, с которыми общалась Норсоян, сажали в тюрьму. Девушку это не пугало – она находила новых продавцов. «Я скользила рыбкой между людьми и событиями. Меня не затрагивали драматические коллизии».

На овощебазе Кусо неизменно выделялась среди других грузчиц – благодаря необычному образу и чтению книг, за которые хваталась в любую свободную минуту. Впоследствии это помогло ей найти общий язык с представителями «золотой молодежи» – детьми советской элиты, которых вместе со всеми отправляли на овощебазу исполнять трудовую повинность, поскольку на предприятиях элементарно не хватало рук. Неординарность Кусо притягивала к ней молодых людей, и вскоре у девушки появились поклонники и друзья – журналисты, научные работники, молодые специалисты секретных служб.

Новый мир умных людей со свободными взглядами на жизнь очаровал Кусо. Она не устояла перед обаянием золотой молодежи и начала пропадать на общих посиделках днями и ночами. Интерес к овощебазе стремительно гас, что грозило потерей основной работы, а вместе с ней – места в коммуналке. Увидев это, начальник Кусо попытался образумить ее. Если она потеряет работу, ее могут выдворить и из города. В те времена для безработных и неучащихся граждан СССР предусматривалась отдельная статья – тунеядство. Уличенных в безделье молодых людей высылали за 101-й километр, а после нескольких нарушений сажали в тюрьму. Все это могло случиться и с Кусо, но она слишком погрузилась в новую жизнь и не хотела ничего слушать. Впервые она стала частью круга людей, мысли которых не были ограничены вопросами выживания. Она чувствовала себя равной им, но различия между молодыми людьми все же были.

Квартирники золотой молодежи проходили шумно и весело, что в немалой степени раздражало соседей. Поэтому на посиделки часто наведывалась милиционеры, которым жаловались, что на квартиру ходят фарцовщики, наркоманы и спекулянты. Так и было. Компания наполнялась людьми с самыми разными взглядами и родом занятий, Кусо же общалась только с теми, кто был по-настоящему интересен, а других предпочитала не замечать. «Вырвавшись из тисков прошлого, я установила для себя негласные правила: в моем мире всегда было чисто, прохладно, не место грязи и боли».

Однако милиция замечала всех – развеселую компанию часто забирали в отделение. Тут-то и проявлялось главное отличие Кусо от ее друзей – почти всех к вечеру уводили родители, Норсоян же сидела до конца. Вступиться за нее было некому. При каждом задержании угроза изгнания из Москвы приближалась к ней все стремительнее. Но Кусо не чувствовала опасности. Ею двигало опьянение новой жизнью и бесстрашие самурая: «Мне нечего терять, потому что у меня ничего нет. Только Москва. А из Москвы вы не выгоните меня никогда и ни за что».

Кусо не планировала менять свой образ жизни, к тому же в новой компании она встретила свою московскую любовь. О нем Норсоян вспоминает с неизменной улыбкой и даже некоторой гордостью. Интеллигентный и безумно красивый «бездельник из НИИ» был очарован ею также сильно, как и она им. Они познакомились на овощебазе, куда его отправили по общей трудовой программе, и отношения между ними развивались стремительно – дело даже начало двигаться к свадьбе. Но для того, чтобы жениться, молодому человеку нужно было получить одобрение матери. Это была женщина из высшего общества, жена высокопоставленного мужа. Она непременно хотела увидеть Норсоян, чтобы узнать, «что это за лимитчица приехала за ее мальчиком».

Одной встречи ей оказалось достаточно, чтобы забрать девушку из коммуналки в свою квартиру. Кусо не сопротивлялась – мать жениха была не менее обаятельна, чем он сам. Девушка взяла свой набитый книгами «жалкий чемоданчик» и поехала к будущей свекрови. Этот момент так сильно менял жизнь Кусо, что, если бы она остановилась на минуту и прислушалась, до нее донесся бы звук переставляемой где-то наверху кинопленки – на экране ее судьбы трагикомедия сменялась романтичной картиной в черно-белых тонах, из тех, что снимали режиссеры шестидесятых.

В новом доме, куда переехала Кусо, собирался весь свет страны: в гостиной вели споры художники, писатели и ученые, а на кухне могла распеваться, например, Зыкина. На провинциальную Кусо это производило неизгладимое впечатление. В такие вечера она садилась где-нибудь в дальнем углу и слушала, слушала, слушала.

Будущая свекровь души не чаяла в невестке: она одаривала ее дорогими подарками, с легкой руки отписывая девушке наряды от Шанель и роскошные платья времен Александра Вертинского, а вечерами, когда Кусо возвращалась с овощебазы, готовила ей горячую ванну с лепестками роз и открывала баночку черной икры. Такие вечера настолько вошли в привычку, что Норсоян после этого долго не могла смотреть на черную икру.

Жизнь Кусо, казалось, устроилась. Окончательно утвердившись, что свадьба – вопрос времени, Норсоян решила уволиться с овощебазы, что повергло в шок начальника, который заботился о ней, как о родной дочери. Он уговаривал ее передумать, но Кусо, оглушенная новой жизнью, не придала значения его словам – и довольно скоро поняла, что была не права.

Сказка оборвалась внезапно. В тот вечер Норсоян вернулась домой и не застала своего жениха. Его не было до самого утра, а когда он вернулся, был совершенно невменяем. Кусо узнала, что все это время новая семья скрывала тайну: ее жених – запойный алкоголик. Для девушки это был приговор. После всего, через что она прошла в Бугуруслане, она не завязывала никаких отношений с алкоголиками.

В тот же день Кусо отменила свадьбу и начала собирать вещи. Оглушенная этой новостью, мать жениха уговаривала девушку передумать, но для Кусо это был вопрос решенный. Она захлопнула чемодан и ушла навсегда. По горячим щекам ручьями текли слезы.

В будущем из-за пристрастия к алкоголю множество людей перестанут существовать для Норсоян. «Алкоголь ставил на человеке крест», – говорит мне Людмила. Сама она впервые попробовала алкоголь только в пятьдесят лет, убедившись, что он не всегда губительно влияет на людей. Об этом она рассказывала мне, пока мы потягивали прекрасный грузинский коньяк.

Кусо снова потеряла жилье, но у нее по-прежнему были друзья – кров предложила подруга. Она училась в Литературном институте и публика у нее собиралась соответствующая: студенты, работники редакций и служащие «почтовых ящиков».

Норсоян почти потеряла контроль над своей жизнью. Она пропадала среди молодежи, упивавшейся свободой. В той квартире было все: алкоголь, «зелье», чтение стихов, песни под гитару и визиты милиции. Расплата за свободу наступила быстро. После очередной облавы Кусо выдворили из Москвы – ей было предписано выехать за 101-й километр от столицы, она подчинилась, но не растерялась и там. Девушку приютили уже у других знакомых. А спустя время она вернулась в Москву, откуда ее снова выгнали при первом же визите в квартиру представителей правопорядка. Это повторялось не раз. Поезд «Норсоян» свернул не туда и теперь на всех скоростях несся к обрыву. Но Кусо только смеялась громче – какой русский не любит быстрой езды?

«Утром ты никогда не знал, где будешь спать вечером. Все передавали друг друга всем», – с улыбкой говорит Людмила. На робкий вопрос «а как же вещи?» Норсоян смотрит на меня с жалостью: «Маша, дорогая, ну какие вещи! Меня интересовало только, есть ли в квартире душ и горячий чай». Правда, потом вспоминает, что ей была небезразлична судьба чемодана с книгами, где хранились в числе прочего первые издания ее любимых произведений. По несчастью, багаж сгинул у подруги, когда Норсоян снова выгнали из Москвы. На этот раз без права возвращаться в столицу.

Людмила вспоминает, как сидела в отделении, а напротив нее милиционер составлял протокол. «Уезжаешь завтра, – спокойно говорил он. – Пойми, твоим друзьям за эти гулянки ничего не будет. А ты никто и звать тебя никак – тебя ждет тюрьма». Кусо впервые осознала, что на самом деле происходит, и нашла в себе силы прислушаться к голосу разума. «Годик отсидишься, потом можешь вернуться в Москву», – сказал милиционер, протягивая ее документы. Сердце Кусо ухнуло вниз, она снова пошла собирать вещи. Девушка вернулась в Бугуруслан и опять устроилась в барачную библиотеку. Этот период жизни она вспоминает с явной неохотой. Изо всех сил Кусо старалась не терять присутствия духа, но ее душил город: никто ее не понимал, и она была для всех чужой. Одиночество и безысходность обступили со всех сторон, поддержки ждать было неоткуда; она, слово призрак, ходила по Бугуруслану, не нужная никому и ничему. И тогда Норсоян серьезно задумалась о самоубийстве.

– Что же вас остановило? – спрашиваю я.

Людмила пожимает плечами, а потом смотрит в глаза.

– Неистребимая жажда жизни. А может, просто книжку интересную торопилась дочитать.

Спустя год Кусо неслась в Москву.

Глава 3. Через тернии к моде

Вернувшись в столицу, Кусо не торопилась возобновлять шумные посиделки с друзьями. На этот раз она хотела закрепиться в городе, что стало еще сложнее – работы не было, прописки по лимиту во второй раз уже не давали. Тогда Кусо пошла устраиваться на фабрики, пробуясь на самые черные работы. Вначале она испытала свои силы на токарно-фрезеровочном станке, но режим работы на заводе оказался слишком тяжелым, и Людмилы хватило только на два дня. После этого она устроилась на ткацкую фабрику, но и там продержалась не больше недели. Тут на помощь Кусо пришла несостоявшаяся свекровь – она договорилась с ЦК комсомола, чтобы девушке нашли место, и ее позвали на ликеро-водочный завод в Подмосковье. Кусо легко взяли на новую работу, поскольку главным критерием для предприятия было наличие справки об отсутствии алкоголизма. Норсоян до сих пор помнит свой первый и последний день в этом месте. «Разгар зимы. Общежитие для рабочих завода находилось в тоскливом здании бывшей сельской школы. Женщины жили в одном огромном классе, мужчины – во втором. Я заночевала в этом общежитии, услышала, как ноет ветер и воют волки где-то в степи, и смылась оттуда. В общем, я перебрала все».

Это был конец восьмидесятых. С работой у Кусо не складывалось, но выход нашелся в другой стороне – Кусо узнала о приеме в строительное ПТУ, от которого учащихся также определяли в общежития. Туда тоже было непросто попасть, но девушка все же договорилась, чтобы ее взяли учиться на маляра. По иронии судьбы, красный диплом биохимика Людмила на разных жизненных поворотах потеряла, а вот корочка из строительного ПТУ лежит у нее по сей день.

Чтобы себя прокормить, девушка снова устроилась уборщицей и по ночам мыла полы. Эта работа приносила неплохой доход, и все деньги она по старой привычке спускала на книги, театры и одежду от спекулянтов. Примерно в это время в Кусо начал просыпаться дизайнер. Вначале после приезда в Москву она любовалась тем, как одеваются столичные жители, но, когда первые восторги утихли, стала понимать, что некоторые наряды сделала бы проще. Рассматривая девушек в трамвае, она представляла, что на одном платье убрала бы массивные пуговицы, а на втором – обрезала бы оборку и, конечно, избавилась от жабо, оставив только воротничок. «Я мысленно упрощала все модели. Это выстрелило через десяток лет, когда я начала заниматься модой».

Людмила – теоретик моды. Она много пишет в профильные журналы и, пока я работаю над этой книгой, заканчивает свою. Людмила рассказывает о взаимоотношениях моды и города. Книгу «Суперпозиция моды» Норсоян закончила за два с лишком месяца. Когда я спрашиваю, как она успевает писать (работоспособность Людмилы вызывает у меня острую зависть), она скромно улыбается и отвечает, что ей просто больше нечего делать. Я киваю, и, когда мы договариваемся о следующей встрече, заглядываю в календарь Людмилы (довольно условный, это расписание на листе А4) и вижу, что неделя у нее забита больше чем наполовину. Вот это я понимаю – нечего делать! Хотя для такого активного человека, как Норсоян, это, наверное, и есть ничегонеделание. Тем не менее она регулярно проводит семинары и читает лекции, ходит в школу FF и принимает у себя гостей: журналистов, редакторов, научных сотрудников, дизайнеров, предпринимателей и просто друзей. И все это несмотря на диагноз.

В студенческие годы Кусо начала тянуться к простоте не только в моделях, но и в цвете. Тогда она обнаружила на Патриарших прудах комиссионный магазин, куда беднеющие жены дипломатов и внешнеторговцев сдавали свои одежду и обувь, произведенные в Польше, Италии, Франции. Кусо влюбилась в эти наряды и начала одеваться в новом месте, благо там товары стоили столько же, сколько у фарцы. Девушка была довольна, но такой «шопинг» в конечном счете чуть не стоил ей комсомольского билета. Пристрастившись к монохрому, Кусо начала одеваться только в черный цвет. Это не понравилось строевой молодежи, посчитавшей наряды одногруппницы слишком депрессивными. Студенты поставили на обсуждение вопрос об отчислении отщепенца, аргументация была такая: «Она носит черный цвет, а значит, показывает, что молодежь в комсомоле живет плохо и не радуется жизни». Кусо, услышав такие обвинения, растеряла все слова и беспомощно смотрела на строгий суд. Спорить с такими аргументами было сложно, но защита у нее все же нашлась – одна из студенток вышла вперед и взяла слово. Это была высокая энергичная девочка из детдома, потерявшая родителей, а вместе с тем и всякий страх перед системой, поэтому свою позицию она высказала, не стесняясь в выражениях, суть которых была такова: «Обвинение абсурдно, собравшиеся продемонстрировали недалекость своего ума, а Норсоян надо позволить носить все, что душе угодно». Спорить с ней побоялись, комсомольский билет был спасен. «Кто бы знал, что через несколько лет он благополучно полетит в мусорное ведро!»

Недалеко от ПТУ располагался Полиграфический институт, где собиралась местная молодежная элита. Естественно, в эту компанию быстро влилась Кусо, и там, по ее выражению, «словила свою большую любовь». Как и все молодые люди ее круга, он был обаятелен, ухожен и хорошо воспитан, но, к сожалению, болел той же болезнью, что и сверстники, – легкомыслием и зависимостью от родителей. Отношения Кусо с новым возлюбленным начинались волшебно: вечерние прогулки, ночные разговоры об искусстве и литературе и много громкого счастливого смеха. Тишина наступила внезапно: когда Кусо узнала о своей беременности, молодой человек растворился в воздухе быстрее чеширского кота. Но он, по большому счету, и не был нужен Норсоян – она безумно хотела ребенка и твердо решила рожать. «Мне было плевать, что я не замужем, что это не одобряется обществом и что, когда я прихожу в женскую консультацию, они говорят с презрением: эта незамужняя приехала. Я ждала ребенка и была бессовестно счастлива».

Первое время все шло хорошо: девушка училась, работала и неплохо себя обеспечивала. Солнечные дни беременности омрачались только походами в женскую консультацию. В Советском Союзе к незамужней девушке в положении относились однозначно. Кода Норсоян сидела в очереди, ожидая приема, из кабинета врача часто доносилось: «Вызывай ее. Ту незамужнюю шлюху». У докторов была очень простая картина мира – детские дома были переполнены, поэтому врачи автоматически записывали одиноких беременных женщин в число тех, кто вскоре откажется от своего ребенка.

Спустя несколько месяцев Людмила уже не могла ходить на работу. Деньги заканчивались, а стипендии едва хватало, чтобы себя прокормить. Помочь справиться с этим испытанием могли бы ее близкие друзья, но Кусо запретила себе говорить кому-либо о своих проблемах. Стиснув зубы, она повторяла, что справится сама. Кусо почти все время голодала, а близкие не имели об этом ни малейшего представления. Более того, друзья даже не догадывались, что Кусо беременна – из-за хрупкого телосложения и постоянного недоедания у нее долго не появлялся живот.

Дни Кусо проходили на грани депрессии. Целыми днями она лежала на кровати, уткнувшись носом в стенку, ей ни на что не хватало сил, она уже не могла посещать учебу. Дождавшись, когда все уйдут на занятия, Кусо добывала себе еду – тайком выходила в студенческую кухню и набирала еду из бочонков с пищевыми отходами, там можно было найти не сильно заплесневелый хлеб. Еще девушка покупала овсянку – она растягивала пачку на неделю и ела ее утром, днем и вечером. Кашу Кусо варила на воде, соль одалживали соседки. С тех пор у нее выработалась стойкая неприязнь к овсянке.

Последние месяцы беременности пришлись на окончание учебы. Практику Кусо засчитали, когда она была с огромным животом. После окончания училища Норсоян получила угол в коммуналке. Это была проходная комната, но девушка ее сразу полюбила как первое собственное жилье. Тогда же ей выдали декретные деньги, на которые она сразу накупила, фруктов, овощей и мяса. В тот день она впервые наелась досыта. Но насладиться этим состоянием ей не пришлось: почти сразу Кусо почувствовала острые спазмы – пришло время рожать. Эта задача истощенному организму давалась нелегко, и в результате теряющую сознание Кусо увезли на скорой.

Осмотрев роженицу, врачи сказали, что у ребенка шансов почти нет, но они постараются вытащить с того света хотя бы ее, а затем протянули бумажку с отказом от родительских прав. «Чистая формальность, – сказала акушерка. – На случай, если малыш все же выживет, стоит подписать бумаги уже сейчас, чтобы потом не тратить на них время». Врачи и помыслить не могли, что молодая незамужняя женщина оставит ребенка себе. У девушки потемнело в глазах, организм выбросил в кровь бешеную дозу адреналина, и Кусо в первый и последний раз в своей жизни выдала тираду на чистом матерном языке. В переводе на литературный это означало: «Я оставлю ребенка себе, а вы уберите бумажки и делайте свою работу». На удивление, лицо обруганного хирурга мгновенно просияло: «Так ты для себя рожаешь? Ты не бросишь ребенка? Я сделаю все, чтобы и тебя и ребенка спасти». И спас. Через несколько часов на свет появилась девочка Катя. Это полностью изменило жизнь Норсоян.

Дочь родилась ослабленной. Она решила выйти в этот мир раньше срока – на восьмом месяце беременности, а это время называют самым опасным для родов. Ребенка сразу увезли в реанимацию – в единственную больницу, где был нужный дыхательный аппарат. Обратно девочку не привезли, поскольку реабилитация требовала времени. Поэтому Кусо, едва набравшись сил, покинула роддом и на нетвердых ногах отправилась к дочери. Только увидев, как малышка, подключенная к аппарату, ровно дышит, она немного выдохнула и поехала домой.

Настал один из самых сложных и в то же время счастливых этапов в жизни Кусо. Ей приходилось бороться за жизнь ребенка, но она точно знала, что в этой схватке им суждено победить.

Каждый день Кусо ездила в реанимацию к дочери. Тогда оставаться с малышами на ночь матерям не позволяли, но Норсоян это не останавливало. Девушка договорилась с администрацией, что будет бесплатно мыть в больнице полы, если ей разрешат оставаться у постели малышки. Врачи согласились, и днем она убиралась на этажах, а ночью засыпала, облокотившись на пеленальный столик возле кроватки дочери.

В то же время у Кусо завязался роман, который разделил ее жизнь на «до» и «после». Его звали Михаил, они знали друг друга по общей тусовке из Полиграфического института. Между молодыми людьми вспыхнуло сильное чувство, однако действие этой истории также разворачивалось на фоне больничных палат – вот уже несколько лет Михаил лечился от онкологии. Кусо не могла оставить его один на один с недугом, поэтому у нее началась череда больниц. После ночного дежурства у дочери она ехала в коммуналку, принимала душ и отправлялась к любимому на процедуры, а затем снова возвращалась к ребенку. «Сейчас я искренне не понимаю, как все это выдержала».

Так продолжалось три года, пока Кусо не смогла окончательно забрать дочь домой. В маленькой коммунальной комнате Норсоян наконец была окружена тихим семейным счастьем с ребенком и любимым мужчиной. За пределами же этого уюта оставался Советский Союз, на всех парах идущий ко дну. Когда борьба за жизнь дочери перестала занимать весь ум Кусо, она осознала, в каком трудном положении находится. Это было раннее утро, в воздухе висела влага, ветер царапал лицо. Норсоян обнаружила себя на улице в казавшейся бесконечной очереди за едой в гастрономе торгового центра Бусиново. Она только вернулась с дочерью из реанимации и держала ее на руках. На запястье у девушки, как у лагерного работяги, был номер, означавший ее место в очереди. «Что я здесь делаю?» – подумала она, оглядевшись на толпу уставших людей. Кусо разозлилась – в этих условиях невозможно было сохранить себя и достойно воспитать ребенка. Она сделала шаг в сторону и поклялась себе, что никогда больше не встанет в этот строй.

Плана у Кусо не было. Деньги к тому времена обесценились, те, кто мог, переходил на натуральное хозяйство, поэтому девушка решила, что будет зарабатывать тем, что любит и умеет лучше всего, – вязанием. Готовые свитера меняла у фарцовщиков и спекулянтов на еду, лекарства и товары для дома. Какие-то изделия продавала соседкам по подъезду. Дело начало двигаться, и Кусо пошла дальше – отправилась искать работу вязальщицы, что потребовало от нее не только временных, но и денежных затрат. Как говорит Норсоян, одной из примет эпохи было то, что соискатель оплачивал возможность попасть на собеседование к зачинателям моды – за 50 рублей вязальщицам выдавали тестовое задание и уделяли время, чтобы посмотреть на их умения. Если претендентка не подходила, ее разворачивали домой, не возвращая денег.

И все же это было время возможностей. Шел 1987 год. По кусочкам разваливался «железный занавес», и в стране начали зарождаться коммерческие гиганты, которые станут крупнейшими игроками на новом рынке преобразившейся России. В 87-м в Москве открылся филиал издательского дома Burda Moden, через два года в ГУМе появится первый магазин «Стокманн», через три года свои двери откроет ресторан McDonald’s на Пушкинской. Это было начало нового, и каждый мог стать частью большего, приложив достаточно усилий. В стране выстраивалась и новая индустрия моды, к истокам которой пробивалась Кусо. Она стучалась во все двери: от бутика Воронковой до модного дома Зайцева, но там ее ждали неудачи. Была еще одна высота, которую она пыталась взять, – Burda Moden. У дверей московского офиса Людмила провела не один день, уговаривая себя зайти и предложить свои услуги. Однажды это ей все же удалось. С ней согласились поговорить, но попросили подождать, пока освободится руководство. Сидеть в офисе Burda пришлось около часа, и за это время Кусо почти растеряла уверенность в себе, насмотревшись на технологов и мастеров издательского дома. Раньше ей казалось, что она знает о вязании все, а на деле не поняла и половины из разговоров, которые в двух метрах от нее вели профессионалы моды. На собеседование она пошла уже скорее по инерции, мало веря, что ее действительно ждут в ИД. Но после короткой беседы ее все же взяли на испытательный срок. Спустя 30 лет в интервью к юбилею Burda Moden она расскажет, что именно в этом издательском доме начался путь Норсоян как профессионального дизайнера трикотажа.

В Burda Moden она начала вязать свитера по своим эскизам. Делать это приходилось не так, как она привыкла. Главным образом изменились сроки: раньше она месяцами работала над одной кофтой, создавая неповторимый шедевр выставочного образца, теперь же ей нужно было вязать одежду такого же высокого качества, но в десятки раз быстрее. Кусо поставила себе норматив: три дня на свитер. И начала работать сутки напролет, не было раза, чтобы она пропустила вязание: не важно, Новый год это или день рождения – Кусо будет вязать. Из-за такого расписания она не могла много сидеть с ребенком, но дочь отнеслась к работе матери со всей серьезностью, потому что знала, что ей все равно уделят время. «Я довяжу ряд и посижу с тобой», – говорила Норсоян.

Главный мастер издательского дома предоставила ей свободу, решив скорее смотреть со стороны, как будет развиваться творчество новой вязальщицы, чем пытаться им управлять. Уверенности придавал и тот факт, что первый же свитер Норсоян снискал успех. Это была кофта из толстой ровницы² с вышитым на ней медведем, перелезающим через поваленную сосну. Сам свитер занял у Кусо три дня, а композиция – месяц. Правда, в свободную продажу изделие так и не поступило – вещица так впечатлила директора издательского дома, что она сразу ее выкупила. Это дало зеленый свет экспериментам Норсоян. Людмила с большой благодарностью вспоминает место, где научилась работать на профессиональном уровне и встретила людей, которые не раз помогли ей в будущем. Там же она узнала, как правильно преподносить свои творения публике, что пригодилось ей при выпуске собственных коллекций, а затем и при создании арт-проекта «Ангелы Жизни».

Шаг за шагом жизнь Кусо налаживалась. Она с дочерью переехала к Михаилу и его родителям, у нее появился достаточно стабильный заработок. Но спустя два года работы в Burda Moden Норсоян решила покинуть ИД. Она встала на ноги как дизайнер и была готова двигаться дальше. К тому же из жизни ушла ее учитель, и даже поступившее предложение стать менеджером второго отделения Burda не смогло удержать ее на месте. Кусо простилась с ИД и отправилась на поиски новой работы. Шли девяностые годы.

Глава 4. Простите, но это мир от кутюр

Кусо всматривалась в фотографию девушки из статьи. Это была заметка об одной из самых талантливых модельеров того времени Юлии Далакян. Нескольких минут Норсоян хватило для того, чтобы пойти на отчаянный шаг – позвонить в редакцию и, не помня себя от волнения, попросить контакты дизайнера. В газете согласились помочь и поделились номером. Не теряя ни минуты, девушка позвонила Далакян и, дождавшись ответа, выпалила, что хочет у нее работать. На той стороне провода чувствовалось замешательство. «Что ж, приезжайте завтра», – ответила дизайнер и простилась. Кусо положила трубку на рычаг и выдохнула. Идти было страшно, но не попробовать – еще страшнее. Смелость города берет, подумала Кусо и на следующий день отправилась на собеседование, где, удивив сама себя, быстро получила работу.

«Именно у Далакян я получила знание, как пройти все этапы от идеи до продукта, не потеряв изначальную задумку и не отвлекаясь на 28 других. Юля для меня – учитель. Это один из сильнейших российских дизайнеров мирового уровня. Что она тогда создавала, какие конструкции! Не зря у нее одевалась вся интеллектуальная элита Москвы». В студии Далакян девушка также получила возможность зарабатывать, поскольку дизайнер позволила ей напрямую выполнять заказы для своих клиентов, со многими из которых у Норсоян сложились теплые отношения.

Не увидеть Париж

Как-то раз одна из клиенток, ведущая погоды на телевидении, помогла Кусо принять участие в конкурсе дизайнеров. Тогда Норсоян буквально запрыгнула в последний вагон: объявление о конкурсе она увидела в «Вечерней Москве» и сразу же позвонила тогдашнему редактору модного отдела Светлане Комиссаровой, но та сказала, что победители будут выбраны уже на следующий день. Кусо была разочарована, но ее собеседница все же смягчилась и разрешила приехать со своей работой на финальный отсмотр конкурсантов. На следующий день Норсоян была во всеоружии. Она представила на конкурс объемное бесформенное платье из испанской пряжи, скрученной, как веревка. На звездной спутнице Кусо ростом 180 сантиметров изделие выглядело настолько эффектно, что Светлана Комиссарова, состоявшая в составе жюри, подошла к ней и, улыбаясь, заговорщически спросила: «Первое место или второе?» Норсоян была польщена, но выбрала второе место, потому что за него давали обучение в популярной на тот момент академии Натальи Нестеровой. Получившая же первое место конкурсантка отправлялась во Францию. Кусо хотела увидеть Париж, но понимала, что у нее есть шанс самой на него заработать только в том случае, если она будет учиться и развиваться. Париж подождет, подумала она, сейчас время получать новые знания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Подтверждения этому факту найти не удалось.

Вернуться

2

Вытянутая толстая слабо скрученная лента пряжи, идущая в дальнейшем в более тонкую обработку. «Толковый словарь русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова (1935-1940).

Вернуться