Семен Злотников
8½ пьес для двух актеров

Вместо предисловия

«Мир во всем мире, природа, родина, школа, семья могут превратиться в непрекращающийся кошмар, когда нет совсем малого – любви. Без нее нет радости, нет жизни. Сколько помню себя, пытался понять: и чего это людям не живется? Солнце, звезды, земля, горы, моря, бескрайние просторы, мир! Казалось бы, живи и получай удовольствие. А вот – не получается! Не обнаружив ответа в реальной жизни, я попытался его поискать в альтернативной. Все же, как я понимаю, дело художника – представить Создателю альтернативный эскиз этого мира. В котором не будет цепей, не воплощенных желаний и сожалений по зря прожитой жизни. От пьесы к пьесе я помещал разных мужчин и женщин во всевозможные житейские ситуации. Так возникли многофигурные пьесы: «Сцены у фонтана», «На четвертые сутки после исчезновения», «Команда», «Дурацкая жизнь», «Нигде меня нет», «Аукцион, лот №666, «Искус». Вот только гармонии в этом моем искусственном мире по-прежнему не возникало. И тут, как и в жизни, меня догоняли все те же черные всадники: ложь, эгоизм, душевная глухота. Наконец, отчаявшись обнаружить Добра среди многих, я сузил масштаб своих драматических притязаний до двух персонажей. Так на свет появились 8½ пьес для двух актеров.

В оформлении обложки использованы фотографии из спектаклей: «Пришел мужчина к женщине», «Уходил старик от старухи», «Прекрасное лекартво от тоски», «Еще не вечер», «Вальс одиноких».

Пришел мужчина к женщине

Действуют:

Дина Федоровна

Виктор Петрович

Действующее пространство – комната в однокомнатной квартире. Ремонт. Стены и вещи завешаны полиэтиленовой пленкой, причудливо заляпанной краской. Из мебели в наличие пока: красивое старинное кресло, огромный старинный чемодан (или сундук!), вешалка с одеждой, радиоприемник. Еще успели повесить не новый оранжевый абажур. Как бывает при переездах, повсюду коробки с вещами. На полу – банки с красками, кисти, щетки и тряпье.

Часть первая

Дина Федоровна хлопочет по хозяйству: что-то там разбирает, переносит, передвигает, раскладывает, подчищает и т. д. Переезд – понятное дело, событие! Звонит звонок. Женщина с удивлением замирает. Мгновение спустя звонок повторяется. Она направляется к переговорному устройству.

Дина. Кто там?

Голос. Добрый вечер, Дина Федоровна.

Пауза.

Дина (глядит на часы). Не слышу. Кто пришел?

Голос. Это Дина Федоровна?

Дина. Кто это, кто?..

Голос. Это не Дина Федоровна?

Дина. Сначала… а вы? Вы кто?..

Голос. Я не знаю… Как вам сказать…

Дина. Отвечайте, пожалуйста, на поставленный вопрос прямо.

Голос. Я – Витя… Виктор…

Дина. Отца?

Голос. Не понял…

Дина. Имя отца?

Голос. Петр… А что?..

Дина. Интересно. Говорите дальше.

Голос. Простите, может быть, я не туда попал?

Дина. Дальше. Сначала дальше.

Голос. Если вы Дина Федоровна – может быть, вы меня впустите, я промок, на улице дождь…

Дина. Если на улице дождь, для чего вышли из дому? Сидели бы дома и не промокли.

Голос. Понятно. Ошибся адресом. Простите.

Дина. Я Дина Федоровна. Дальше!

Голос. Я же к вам пришел, Дина Федоровна, впустите меня!

Дина. Зачем? (Тишина.) Ну, допустим, впущу. А что будет дальше?

Голос. Я не пророк, на меня капает.

Дина. Что, такой дождь?

Голос. Такой. У вас дверь заливает.

Дина. А вы под нишу, под нишу спрячьтесь, там ниша такая!..

Голос. Да под нишей тоже!..

Дина. О-о, так вы тот самый Виктор Петрович? Ну, вы из аптеки?

Голос. Да, собственно… Тот самый. А что? Что-нибудь не так?

Дина. Тот самый из аптеки, которого… Ну-ка, дальше сами.

Голос. А что дальше? Я не знаю, что дальше. Этого, собственно, никто не знает. Может быть, для начала познакомимся, а там… будет видно… Познакомимся?..

Дина. Познакомиться – никуда не убежит. Вы мне еще дальше не сказали. Дальше. (Молчание.) Кто вас ко мне направил?

Голос. Жора и Юдифь Тонких. Жора и Юдифь Тонких!

Дина. Входите, Виктор Петрович. (Впускает гостя, сама, понимая, что не одета, мечется в поисках места, где спрятаться, и, наконец, таки прячется.)

Виктор (войдя, не сразу ее обнаруживает). Простите, если не вовремя и помешал.

Женщина испытующе разглядывает мужчину.

Простите… Не помешал?.. Помешал?..

Дина. Прикидываетесь?

Виктор. Я?..

Дина. Скромным, застенчивым и деликатным? Вы-вы, кто же еще.

Виктор. Я не прикидываюсь. Разве можно прикинуться?

Дина. Можно. Все прикидываются. Сначала. Потом демонстрируют свое истинное лицо. А вы что, хуже других?

Мужчина молчит. Должно быть задумался над тем, хуже ли он других.

Почему, интересно, вы заявились раньше назначенного срока?

Виктор. (Смотрит на часы). В самом деле, простите. Юдифь сказала – около, плюс-минус… Я, впрочем, могу, если хотите, двадцать пять минут подождать там, где-нибудь… В подъезде, может быть, или… (Женщина молчит.) В самом деле, вы правы, я как-то не сообразил… Простите. (Направляется к выходу.)

Дина. Вы не нахал, это хорошо. Я не люблю нахалов.

Виктор. А разве Жора и Юдифь не говорили вам, что я не нахал?

Дина. Говорили. Но я не поняла. Как-то неопределенно. Увидишь, сказали, сама. Конечно, пока собственными глазами не убедишься… Какой у вас рост?

Виктор. Рост?.. В смысле… в каком?..

Дина. В прямом. Рост у вас – в прямом – я спрашиваю – в каком – вы что?

Виктор. Ах, рост, я не понял, простите… Рост у меня… Да нормальный у меня рост… Примерно, 176 сантиметров…

Дина. Мне нравится 183.

Виктор. А я… 183? А почему?.. Что это?.. У меня, видите ли, колеблется… В пределах пяти-шести сантиметров… Иногда бывает до семи, так что… Я сказал вам, примерно, потому что колеблется…

Дина. До 182 колеблется?

Виктор. Бывает, до 182. Иногда до 183. До 183 реже…

Дина. Что реже?

Виктор. Реже до 183. До 182 – чаще.

Дина (скептически оглядывает мужчину). Но сегодня вы явно ниже.

Виктор. Простите… Я не хотел вас обидеть… Вероятно… последние несколько ночей неважно спал… От недосыпания буквально врастаю в землю.

Дина. Почему?

Виктор. Такой организм, наверно.

Дина. Часто плохо спите?

Виктор. Не очень… Нет, не часто. Так, иногда… Бывает, что

отчего-то не спится – и все. Знаете, как бывает иногда…

Дина. Скрываете.

Виктор. Нет, я серьезно!

Дина. Ох, не люблю я, когда лгут. Хотя бы самому себе не лгите. Себе – противнее всего. Я тоже не лгу. Себе. Раньше лгала, а теперь решила: хватит. Полгала и будет. Следующие сколько получится лет, буду жить без всякой лжи. Не хочу. И так и говорю себе: ночью не спала потому-то и потому-то.

Виктор. Я бы сказал, если бы знал. Как узнать, из-за чего именно, всего столько… Сложно. Дина. Опять лжете.

Виктор. Не лгу, Дина Федоровна.

Дина. Лжете.

Виктор. Да нет же… Дина. Я знаю, что лжете.

Виктор. Не знаю…

Дина. Знаете …

Виктор(вздыхает). Ну, хорошо… Не будем спорить, я не люблю спорить… И не умею… В общем… Пойду.

Дина. Хотите убежать?

Виктор. Я – убежать? Дина Федоровна – куда?.. Знаете, я вам честно скажу… Некуда. (Поворачивается, было делает шаг к двери, впрочем, останавливается.) До восьми еще пятнадцать минут. Я подожду. Там, если можно… Я у вас десять минут отнял. Мне их приплюсовывать к пятнадцати или не надо?

Дина. А зачем вы сутулитесь? Почему не держитесь прямо, как мужчина?

Виктор (расправляет плечи). Я не сутулюсь. Так кажется. Впечатление. Это у меня спинные мышцы.

Дина. Какие мышцы, вы сутулый!

Виктор. Это мышцы, можете проверить.

Дина. Даже проверить можно?

Виктор. Я в юности немножко поднимал тяжести…

Дина (проверяет у него наличие спинных мышц). Интересно… (Проверяет.)

Мужчина внезапно смеется. Женщина отходит.

Почему смеетесь?

Виктор. Щекотно.

Дина. Знаете, что я вам скажу: не надо было поднимать тяжести. Я не люблю сутулых. У них и характер такой же, я знаю. Я люблю стройных и прямых.

Виктор. Что же делать?

Дина. Выпрямиться сможете?

Виктор. Как? (Выпрямляется.)

Дина. А еще?

Мужчина выпрямляется еще.

Вот так и идите.

Виктор (сразу сутулится). Совсем?

Дина. Почему совсем? Вы же зачем-то приходили?

Мужчина молчит.

Приходили зачем-то или не приходили?

Виктор. Приходил.

Дина. Вот и идите. И возвращайтесь. Через пятнадцать минут. Приплюсовывать не надо.

Виктор. Я приду. Спасибо.

Дина. Пожалуйста.

Виктор. Я приду.

Дина. Приходите.

Мужчина уходит. Женщина решительно направляется к телефону.

Ты, Жора, ты? Голос – как в бочке сидишь… Ну-ка, дай мне Юдифь. Передай – как помоется… А долго ей мыться еще? Только залезла? Голову мылит? Передай, как помоется, сразу пускай позвонит. Только сразу, я жду. (Кладет трубку – в то же мгновение звонок.) Я на проводе. Уже чистая? Что, ты сидишь? Встань! Помолчи, лучше сразу садись! Я сказала: садись, ты сидишь? Вот сиди: он пришел! Кто пришел – ко мне Виктор Петрович пришел! Ты послушай… Меня ты послушай, прошу… Я могу сказать, да, наконец?.. Я тебе на когда назначала, подруга? На восемь в субботу, тебе говорят!.. В субботу на восемь – какого числа?.. На восемь в субботу 20-го – правильно? Да! А сегодня какой день – суббота?.. Да, правильно, тоже суббота – но только тринадцатого!.. Тринадцатое сегодня, Юдифь, не двадцатое, ты понимаешь? И что же мне делать, скажи, понимаешь? В квартире ремонт и вообще, извини!.. Да увидела, я посмотрела!.. Сама знаешь, какой он, чего говорить!.. Не урод, но и не. Как говорится – между и между. Юдифь, прекрати, я имею право на идеалы. Да, чтоб ты знала, еще пока не такая, чтобы не иметь. А это мое уже личное дело, прекрати. И этот, тебе говорят, ничего. Юдифь, ты глухая, тебе говорят, что бывают и лучше. Чего Серафим? Серафима лучше не вспоминай, прекрати. И не будем, и вот прекрати. Прекрати, говорю, у меня идеалы!.. Не хочешь – не прекращай. (Кладет трубку.)

Телефон тут же звонит вновь.

На проводе. Завтра поговорим, прекрати!

Первым делом Дина Федоровна наводит в комнате порядок: поскольку мебели пока нет, сооружает из коробок видимость стола, накрывает скатеркой, передвигает сундук ближе к креслу, составляет коробки одна на другую, освобождая пространство жилища, и также покрывает их красивой тканью, находит нарядное платье, переодевается; у зеркала, подводит глаза, припудривается; после чего аккуратно расставляет на столе бутылку вина, вазу с яблоками; возвращается к зеркалу, и еще раз внимательно себя оглядывает – наконец, направляется к

переговорному устройству.

Виктор Петрович, теперь заходите, пожалуйста, я готова, извините, что заставила… Где вы, ну, заходите же!..

Женщина в поисках мужчины уходит в коридор, слышно, зовет: «Виктор Петрович! Виктор Петрович!» Наконец, возвращается. Какое-то время стоит; заметно, растеряна и рассеянна; отчего-то, вдруг, озирается по сторонам, словно надеясь кого-то, может быть, обнаружить… Решительно направляется к телефону.

Ты, Юдифь? Что за дела? Да нет, это я тебя спрашиваю, что за дела? Нет, извини, я у тебя спрашиваю, а ты… Нет, не в чем дело, а кого ты ко мне прислала? Ты долго еще будешь издеваться надо мной, кровь мою пить – долго?.. Тебя окружают одни круглые да квадратные… Да потому что, представь, ни одного нормального еще не видала!

Звонок. Еще звонок.

Не вешайся, чудо, звонят!.. (Впопыхах куда-то кладет телефон, торопится к переговорному устройству.) Говорите.

Голос. Дина Федоровна, это я.

Дина. Говорите.

Голос. Это опять я, Дина Федоровна. Простите….

Дина. Говорите.

Голос. А – чего говорить? О чем?

Дина. Куда вы подевались, говорите.

Голос. У вас автомат в дверях. Я вышел покурить под нишу, в подъезде, мне показалось… Может быть, у вас не курят… Дверь за мной захлопнулась и пришлось… Мне пришлось…

Дина. И все?

Голос. Дина Федоровна, если можно, не томите меня. Если у вас есть желание – впустите меня, если нет – скажите, что нет… Ну… Ну, я уйду…

Дина. Заходите. (Выходит из комнаты, слышно, как щелкает замок; возвращается, следом мужчина.) Дождь кончился?

Виктор. Нет, не кончился.

Дина. А что же он, идет?

Виктор. Не кончился, идет.

Дина. Значит, дождь идет, а вы… В чем же тогда дело?

Мужчина, по-видимому, не понимает, в чем тогда дело.

Опять прикидываетесь? Все-то вы лжете, я ненавижу лгунов! Вы не покурить, а совсем хотели уйти – почему вы хотели? Опять лжете? Что не так у меня? Губы, глаза? это? это? Что не так?

Виктор. Дина Федоровна, все у вас – так.

Дина. А я знаю, что так! Я себе цену знаю, а вы меня не успокаивайте!

Виктор. Я вышел покурить. Под нишу.

Дина. Под какую нишу, такие женщины на дорогах не валяются!

Виктор. Дверь захлопнулась, что же мне было…

Дина (всхлипывает). Я вам не понравилась… Не очень, да?..

Виктор. Дина Федоровна…

Дина. А что вам не понравилось, а?.. Внешне, внутренне? Как? Что?.. Подождите… Я что-нибудь вам сказала не так? Какое-нибудь слово не так? Подождите! Вы сами виноваты, потому что заявились раньше времени…

Виктор. Раньше…

Дина. На целую неделю раньше!..

Виктор(растерянно). Как раньше на целую?..

Дина. Раньше! На целую! Раньше!..

Виктор Петрович достает из карманов какие-то клочки бумажек, лихорадочно перебирает, нечаянно роняет их на пол, торопливо подбирает.

Понятное дело, что я не была причесана, не одета, и внутри у меня еще ничего не было приготовлено, как следует, вы меня сбили с ритма, я растерялась, все-таки мужчина, мало ли, вам могло показаться… Это насчет вас еще можно крепко подумать…

Виктор. Да, согласен, я понимаю…

Дина. Да у меня мужчины… И мышцы у них – и на спине, и на руках, и не сутулые, и стройные… любые! Выбирай – я не хочу выбирать, как некоторые. Потому что мне человек нужен такой…

Виктор. Я вошел и понял: такой, как я, вам, наверное, не нужен.

Дина. Почему?

Виктор. Сам не знаю. Какое-то внутреннее чувство. Догадка. Как это вам…

Дина. Какое чувство? Какая догадка? Я вам так сказала?

Виктор. Есть вещи, о которых можно… можно не говорить. Да и вообще… у меня уже лет пять ощущение, как будто я уже лет десять женщинам как-то… знаете… не очень…

Дина. Нравитесь?

Виктор. Не очень.

Дина. А женщины вам?

Виктор. Не все, но – да. А я им, по-моему, почти нет.

Дина. Ну и что? Надо все равно. Вы не красавец, но есть и похуже. Сколько хочешь похуже. Я еще не знаю, что лучше. Я вообще считаю, мужчина должен быть чуть-чуть красивее ежа.

Виктор. Вы так думаете?

Дина. Я так считаю.

Виктор. Это мне приятно слышать, Дина Федоровна. Я тоже думаю, что… Раньше думал, да и сейчас: красота – это много, но это не все. Есть же еще что-то… Что-то… Согласитесь?

Дина. Главное – чтобы человек был хороший. Хороший человек – мой идеал.

Виктор. Вы очень правы. То есть настолько… Всегда люди любили красоту, да и сейчас, в общем-то… Я тоже люблю. Очень! Только, мне кажется, в жизни двух людей важнее… Если они друг другу как бы… Важнее найти верный способ общения, что ли… И еще, мироощущение этих людей… Понимаете?

Дина. Конечно. Еще как понимаю. Ощущаем мы все по-разному: вы – так, я – не так, другой – вообще не так. А вы чего ощущаете?

Виктор. Сложно, Дина Федоровна. Очень сложно…

Дина. Сложно – когда не знаешь, чего хочешь. А когда знаешь – тогда не сложно, тогда муторно.

Виктор. Почему муторно?

Дина. Потому что муторно. Потому что никогда как хочется не получается. Получается, как не хочется или еще как-то не получается.

Виктор. Со мною тоже так бывает.

Дина. Со всеми бывает.

Виктор. Хочешь одно, а получаешь другое.

Дина. Или вовсе не получаешь.

Виктор. Или вовсе…

Дина. У вас глаза зеленые или… Чего вы там застряли, идите-ка поближе к свету. Идите, не бойтесь, не укушу.

Мужчина идет поближе к свету.

Не щурьтесь так… О-е-ей… (Скептически глядит на мужчину.) И волос у вас тоже…

Виктор. Если долго не стричь… Месяца три-четыре…

Дина. Да их у вас просто не густо!

Виктор. Я не так давно стригся и неудачно. Вообще, если долго не стричься, то впечатление…

Дина. Да?

Виктор. Да.

Дина. Тогда попробуйте, подольше не стригитесь.

Виктор. Вам нравится, чтобы… подольше?

Дина. Мне нравится, чтобы… (показывает, как ей нравится). И еще вам надо… знаете, что? (Задумчиво глядит на мужчину.)

Виктор. Что?

Дина. Сколько вам лет?

Виктор. Вы хотели сказать, чтобы я… Что-то важное хотели…

Дина. Сорок один?

Виктор. Вы хотели сказать, чтобы я пытался. Вообще-то я пытаюсь, но из этого… А как мне следует пытаться?

Дина. Больше? Сорок два?

Виктор. А разве Жора и Юдифь вам не сказали?

Дина. Сказали. Сорок четыре?

Виктор. Дина Федоровна, сейчас это какое имеет значение?

Дина. Сейчас, конечно, не имеет. А если я за вас выйду замуж – тогда каждый год… Сами понимаете. У мужчины после сорока шансы устроить свою личную жизнь счастливо с каждым годом уменьшаются вдвое или втрое. Я читала в журнале «Знание – сила». Так что даже разница – сорок четыре или сорок пять. Я молчу уже, если сорок шесть.

Виктор. А вы… Интересно… Я даже… Вы как бы… пошли бы за меня замуж?

Дина. Так пойти? Сразу?

Виктор. Не сразу… Сразу, я понимаю… Я вообще спросил,

предположительно.

Дина. Предположительно не пойду. Мне надоело предположительно. Я хочу, чтобы у меня все было, как у людей, а не предположительно.

Виктор. Я тоже.

Дина. Спокойная, нормальная жизнь, без скандалов, без взаимных оскорблений, без разводов потом. Чтобы уже жениться – и жить. Чтобы дети были. Один или – двое. Чтобы дети отца имели нормального и не нуждались. Потом чтобы внуки пошли. Все опять повторится сначала.

Виктор. Я тоже.

Дина. Садитесь.

Виктор. Спасибо. (Стоит.)

Дина. Садитесь, в ногах правды нет.

Виктор. Сколько в этом мудрости, простоты… смысла: нормальная семейная жизнь, как у людей… без взаимных оскорблений…

Дина. Вам тоже нужна такая жизнь?

Виктор. Очень!

Дина. Что вы стоите? Садитесь, не бойтесь, не развалится, новый, недели нет, как из магазина. И жизнь новую – тоже начинаю.

Виктор. Новую жизнь? Новую жизнь – это… Я тоже пытался, пробовал, знаете… И ничего. Наверное, это приятно – новая жизнь, наверное, очень… Можно я в кресло сяду?

Дина. Приятное, я надеюсь, будет впереди. А почему не хотите на стуле?

Виктор. Вот так мы все откладываем, откладываем, откладываем, а жизнь уходит. Я могу на стуле, но в кресле мне было бы… Если можно.

Дина. Почему нельзя – конечно.

Мужчина устраивается в кресле.

Удобно?

Виктор. Спасибо.

Дина. Не за что. Кресло не новое.

Мужчина вскакивает, озирается.

Я его в секонд-хенде покупала, еще на первую свою стипендию. Дешево купила, но люблю. Еще диван у меня был, я его на старой квартире старым соседям оставила. Кресло – еще куда ни шло, таких уже не делают, а диван слишком много места занял бы. Я и соседке сказала: ни к чему мне в новую жизнь со старым диваном. Права я?

Виктор(озирается). Дина Федоровна…

Дина. Конечно, права. Всю новую мебель на днях привезут – на заказ! По-новому жить – так по-новому, верно?

Виктор. Я не знаю… Да, верно, наверно…

Дина. Еще вот абажур. Я его на диван обменяла. Какой абажурчик… (c удовольствием разглядывает абажур.) Сегодня мало у кого… Очень мало… И почти ни у кого… Ничего-то людишки не понимают, оказывается… (Смотрит на мужчину.) Садитесь, чего вы вскочили?

Виктор. Мне показалось, что… (Садится.) Спасибо.

Дина. Не за что. А у вас много мебели?

Виктор. Да нет… Вообще-то… Мебели? Мебели не много.

Дина. Почему?

Виктор. Достаточно мне. Потому что… Мне достаточно. Вполне. Даже, пожалуй, кое-чего из мебели я бы…

Дина. Ничего не выбрасывайте. По опыту говорю, это вам пока достаточно. Пока вы… один живете или с кем-нибудь еще?

Виктор. Разве Жора и Юдифь вам ничего не рассказывали?

Дина. Чудак-человек, мне же от вас интересно, правильно? Мало ли кто что про нас… Такие языки кругом, что только… Надо самим разговаривать.

Виктор. Я один живу, Дина Федоровна. Дело в том, что моя личная жизнь как-то, знаете…

Дина. Не сложилась.

Виктор. Да, Аня вам сказала?

Дина. Я сама вижу.

Виктор. А как… что… неужели заметно?.. А как вы определили?

Дина (наполняет бокалы вином). Я одинокого мужчину за километр чувствую.

Виктор. Далеко. Удивительно… Как вам удается?

Дина. Если бы я знала, как удается – мне бы, наверное, не удавалось. Этому научиться нельзя. У меня лично это от природы. Пожалуйста. (Подает ему рюмку.)

Виктор (принимает). Спасибо.

Дина. Не за что. Не разлейте только, я полную налила… Пригубите.

Мужчина пригубливает.

Стоит увидеть мужчину, и я уже точно знаю: одинокий – не одинокий.

Виктор. Стало быть, вы и меня почувствовали?

Дина. Вы еще не вошли в дверь, а я уже почувствовала.

Виктор. Это удивительно…

Дина. Почему вам удивительно?

Виктор. Удивительно, потому что… Не знаю, очень удивительно. Потому что… Это правда.

Дина. Конечно, правда. Я только не могу объяснить, почему правда, а так – правда.

Виктор. Объяснить не можете? Может быть… Жаль. Было бы интересно, если бы вы мне… А, впрочем, действительно: объяснить, наверное, очень трудно. Некоторые вещи чувствуются, а объяснить… Действительно.

Дина. Что-то такое… понимаете?

Мужчина, кажется, пытается понять – но все-таки не понимает.

Что-то как бы такое… Как бы что-то такое… И сразу чувствуешь: одинокий. Я не имею в виду холостой или женатый, это неважно. Хоть сто раз женатый, а я-то все равно чувствую: одинокий. Что-то такое… (Глядит на мужчину, который выглядит очень задумчивым). Сколько раз были женаты?

Виктор. Два.

Дина. Пока все совпадает.

Виктор. И оба раза… (Вздыхает).

Дина. Пейте вино, вкусное.

Мужчина пьет вино.

Нравится?

Виктор. Ничего…

Дина. Не нравится?

Виктор. Хорошее, ароматное, нежное, нравится! (Наполняет бокал).

Дина. Вы любите ароматные?

Виктор. Не знаю, Дина Федоровна, люблю ли… Люблю, как придется, так… А в общем-то, равнодушен, так, понимаете…

Дина. Я же не могла знать ваш вкус. Если бы я знала… Юдифь мне сказала: мало, а может и вообще, или почти вообще не пьет…

Виктор. Когда как. Все зависит от того, если рядом люди… с которыми мне как бы… приятно, что ли… Или… Ну, знаете, как…

Дина. И я подумала: мужчине за сорок. Вообще не пить – такого я не видела. Почему бы иногда и не… Хотя, если болезнь какая-нибудь…

Мужчина залпом осушает бокал.

Вкусно?

Виктор. Иногда я могу выпить. Честно сказать, я пока на здоровье…

Дина. Здоровы?

Мужчина пожимает плечами.

Совсем-совсем? Ой, шутите, где в наше время найти совсем здорового мужчину!

Виктор. Дина Федоровна, я на здоровье не жалуюсь.

Дина (стучит по столу). Постучите.

Виктор. Зачем стучать, я здоров.

Дина. Так надо, стучите (стучит).

Виктор. Чепуха какая-то… Не верю я в это… Суеверия, приметы, все это…

Дина. А вы стучите, я вам говорю.

Виктор. Дина Федоровна, предрассудки, ну, ладно, ну, полно… ну, только не смотрите на меня так, право же… право…

Дина. Вам что, трудно постучать? Вы что, упрямый, да?

Виктор. Я не упрямый, но зачем? Если я не вижу в чем-то смысла, зачем мне это делать?

Дина. Упрямый. Я же вижу, упрямый. И почками страдаете.

Виктор. Не страдаю.

Дина. А мешки под глазами?

Мужчина ощупывает у себя под глазами.

Вам не видно.

Виктор. Да нет, вероятно… Это у меня еще со студенческих лет. Это от усталости. Прежде приходилось много работать. И ночами работать, и… Время было такое… Сейчас я только читаю по ночам. Тихо, никто не мешает, можно сосредоточиться, подумать… Люблю подумать. Это не почки, а так… Я бы, наверное, почувствовал, если бы что-то…

Дина. Ну вот, а говорили – бессонница, не знаете почему… Знаете. Все понятно: думать любите. Оказывается, по ночам думаете. Вам дня не хватает?

Виктор. Днем разве удастся!.. Днем на работе. Работать надо, да и прочее… Всегда отыщется, что отвлечет. Собственно, а что, я же один…

Дина. Не знаю. Лично я по ночам люблю спать.

Мужчина вскакивает, озирается.

Я даже отказалась от ночных дежурств – так я люблю ночью спать. Чего вскочили опять?

Виктор. Странно, опять… (Заглядывает в один угол, в другой).

Дина. Что с вами? Почему боком ходите? Вы нервный?

Виктор (озирается). Дина Федоровна, кто-то меня позвал по имени.

Дина. Когда?

Виктор. Только что… и еще раньше…

Дина. Такого не может быть, вам послышалось.

Виктор. Женский голос…

Дина. Я вас по имени не звала.

Виктор. В том-то и дело, что не вы…

Дина (озирается). Разыгрываете?

Виктор. Второй раз я не мог ослышаться… По имени… Дважды по имени и что-то еще насчет… Такое…

Дина. Смотрите-ка на меня.

Мужчина смотрит на нее.

По какому имени? Вы бредите? Прямо смотрите, не косите по сторонам, глаза вывихнете – по какому имени? Молчите, садитесь.

Мужчина молчит и садится.

Теперь слушайте меня внимательно. Нет, я прошу – внимательно. Сосредоточьтесь, я подожду. (Ждет). Сосредоточились? Теперь запоминайте: в этой квартире… вот здесь, в этой комнате… (в глаза ему смотрит пристально). Именно в этой комнате вам никогда – хорошо слышите? – никогда другого женского голоса услышать не удастся. Пока я жива.

Виктор. А голос? Я слышал голос, понимаете?

Дина. А я говорю и повторяю: если меня переживете. Все ясно?

Виктор. Все… в каком смысле?

Дина. Не прикидывайтесь!

Виктор. Но я в самом деле не прикидываюсь, я слышал, Дина Федоровна, женский… Может быть, мне…

Дина. Молчите!.. Молчите уже, молчите, умоляю вас, умоляю! (Плачет.) Не устраивает мой голос – я вас!.. Не задерживаю!.. Обойдусь!.. И катитесь, черт с вами… привыкла я!.. (Плачет навзрыд.)

Мужчина поднимается. Стоит, как потерянный. Как бы и не уходит, как бы и не остается.

Женщина помалу стихает. То всхлипнет, то вздрогнет…

Виктор. Вы, пожалуйста, не раздражайтесь. Потому что я… Быть может, я того не стою и тогда вы зря плачете… Вы красивая женщина… вы умеете… вы знаете, как надо жить… А я… Вероятно, глупо с моей стороны было надеяться… Но ведь от надежды тоже не убежишь… Как только выздоравливаешь от прошлых крушений – тут же вскоре вновь и заболеваешь новой надеждой на что-то… Не надо было приходить. Простите.

Дина (садится, наполняет рюмку, пьет). А я тоже надеюсь… Как дура, все надеюсь, все надеюсь… (Смотрит на мужчину.) Зря надеюсь?.. Не говорите уж лучше ничего, я в ваших глазах не обнаруживаю ничего обнадеживающего.

Виктор. Мне бы хотелось, чтобы вы надеялись.

Дина. Мне уже не двадцать лет, Виктор Петрович. Я может скоро умру.

Виктор. Не будем о смерти. Что мы знаем, печально и непостижимо…

Дина. А если у меня предчувствие?

Мужчина достает сигарету; разминает.

Молчите… Конечно, молчите и молчите… И правильно делаете.

Виктор. Бегите.

Дина. Куда бежать?

Виктор. Мы люди и нам нужны привязанности. Иначе мы гибнем, мы не можем… Не в смысле ногами, а в смысле… Знаете, приходят в аптеку люди за лекарствами, от которых толку… Хотите, я честно скажу, что думаю? Я думаю, Дина Федоровна, если бы мы, люди, относились друг к другу, как люди – у фармацевтов было бы очень мало работы… Да… прежде я думал, нужно больше лекарств, а теперь…Привязанности, одним словом…

Дина (внимательно смотрит на мужчину). Садитесь.

Виктор. Спасибо, я не устал. (Оглядывается, садится.)

Дина. Садитесь в кресло, вам же на стуле сидеть не нравится.

Виктор. Дина Федоровна, спасибо, я на стуле, пожалуй. (Пересаживается в кресло.)

Дина (наполняет рюмки). Давайте, выпьем. (Внимательно глядит на мужчину, который берется за рюмку.) Стойте, не сразу, не торопитесь, успеете. За что?

Виктор. Предлагайте… я не знаю… Я согласен, Дина Федоровна.

Дина. Не будем ханжами и лицемерами. За это не против?

Виктор. Нет.

Дина. Вперед. (Пьет.)

Виктор (не пьет, смотрит на женщину). А возможно? Вы считаете, это возможно? Простые и добрые отношения? Без фальши, без озлобленности? Вы верите во все это?

Дина. Уже не знаю, чему верить, кому верить. Сегодня говорят одно, завтра узнаю другое. Я за это выпила. Вы – хотите пейте, хотите – не пейте. Не хотите за это – ступайте домой, лично мне…

Мужчина залпом осушает рюмку.

Вкусно?

Мужчина пожимает плечами, кивает.

Если очень хочется – можете курить.

Мужчина достает спички, чиркает.

Все равно после вас комнату проветривать придется.

Мужчина гасит спичку, не прикурив.

А я скушаю яблоко. (Ест яблоко.) Вы ко мне пришли, чтобы жениться на мне? Не надо глядеть на меня круглыми глазами, мы же выпили за без ханжества. (Пауза.) Почему молчите? Ну? Жениться или не жениться? Просто так пришли? Развлечься, поиграться, туда-сюда – да?

Виктор. Да нет…

Дина. У женщины квартира, обстановка, можно прийти, туда-сюда – да?.. Жениться или не жениться?

Виктор. Вы имеете в виду как бы… конечную цель? Честно сказать… я не знаю… может быть, как-нибудь… поближе познакомимся?..

Дина. А потом поженимся? Да или нет?

Виктор. Ну, давайте… Я не знаю, давайте… Давайте… А что, давайте…

Дина. Я вам тоже честно скажу: мне уже в этой жизни достаточно морочили голову. Сколько можно? Нельзя же одно и то же повторять бесконечно. Надоедает же. Вам не надоедает?

Мужчина задумывается над тем, надоедает ли ему.

Лично мне – я уже не могу. Знакомишься с человеком с удовольствием – разлучаешься с ненавистью. Я сыта, Виктор Петрович. Меня таким удовольствием больше… Подонку – отдаю всю мою ласку. Нежности – сколько есть. Вдруг, выясняю – женатый. Хорошо, я через два месяца паспорт случайно открыла, а так ведь… веришь людям! С другим я полгода! Уже полюбила его, как родного! Подлец, негодяй, алиментщик! От зарплаты грош с половиной – послушать его, болтает на миллион с половиной! И еще наглости есть: предлагаю, говорит, вам теплую руку, горячее сердце и еще чего-то… На черта мне его рука? На дьявола мне его сердце? Мне человек нужен рядом, а не… (Вдруг, осекается, глядит на мужчину.) Мы уже не дети. Предлагаю пропустить несколько этапов. Считайте, что мы уже встретились, познакомились, понравились – я вам, а вы мне, наболтали комплиментов, потом встречались, встречались и… что дальше?

Виктор. Дальше?..

Дина. Дальше.

Виктор. Может быть… Предлагайте.

Дина. Я вам нравлюсь? Только без ханжества, мы выпили.

Виктор. Вы мне нравитесь уже неделю.

Дина. Вы это – серьезно?

Виктор. Очень. Я вам честно скажу: мне было легче, потому что я к вам шел не вслепую. Так получилось… Видите ли… Только, пожалуйста, не сердитесь на них: Жора и Юдифь показали мне вашу фотографию.

Дина. Какую? В купальнике?

Виктор. Вы стоите, за вами – синее море.

Дина (быстро находит альбом с фотографиями). Эту?

Виктор (внимательно разглядывает). Нет… на той вы, кажется… как бы боком…

Дина(листает). Эту?

Виктор (внимательно разглядывает). Нет, на той вы, если не ошибаюсь… Очень хорошо помню, Дина Федоровна, на том снимке вы были повернуты… Нет, если так – то ко мне… В общем, как бы, что ли, другим боком… Но эта… эти мне тоже очень нравятся…

Дина. Все ясно. (прячет альбом). Вспомнила: ту фотографию Анюте сама отдала. Чтобы человека зря не посылали. Каждый мужчина должен знать, к кому идет, на что идет. Как вы себя чувствуете?

Виктор. Я… Да, знаете…

Дина. Что?

Виктор. Мне кажется, я себя чувствую хорошо. Спасибо.

Дина. Не за что. Хотите выпить и закусить конфетами?

Виктор. Да в общем-то, знаете… Нет, пожалуй, что нет… Я же не пью почти… Ну, разве так, иногда, если…

Дина. Тогда выпейте. (Наполняет его бокал, подает.)

Виктор. Спасибо, я правда не хочу. (Берет бокал.)

Дина. И конфетку. Пейте-пейте… Ничего-ничего… Чтобы первая неловкость улетучилась. Ну?

Виктор. Спасибо. (Пьет.)

Дина. И конфетку.

Виктор. Спасибо.

Дина. Как?

Виктор. Спасибо.

Дина. Не за что. Расковались? Я расковалась.

Виктор. У вас хорошо, мне нравится. Спасибо, я расковался.

Дина. Первый шаг – он трудный самый. Дальше в лес – больше дров. Возьмите яблочко.

Виктор. Нет, я не хочу, спасибо, не беспокойтесь… (Берет яблоко, кусает.)

Дина. Я вам помогаю, это ничего? Не тяготит?

Виктор. Очень! (Поспешно.) Нет, спасибо!..

Дина. Не все же нахалы. Иногда встречаются люди скромные, застенчивые. Таким надо помогать. У меня есть хорошая музыка, можем танцевать.

Виктор. Я согласен, надо помогать. Только это очень трудно. Тут нужен особый дар. Впрочем, как всюду…

Дина (возле музыкального центра). А кто говорит, что легко? Надо умело использовать свой жизненный опыт и все. Зря живем, что ли… Вы любите быстрые, медленные?

Виктор. Я не знаю… Все равно.

Дина. Я люблю медленные.

Виктор. Я тоже медленные.

Дина. А танцевать как любите – близко или на расстоянии? Сейчас танцуют – он там, она там, между ними пропасть и никакого удовольствия от партнера. Я вообще не понимаю, зачем танцевать, если не получаешь удовольствия. Раньше танцевали не на таком расстоянии, как теперь, а люди были ближе друг к другу. (Включает музыку.) Нет, слишком быстрая… (Переключает.) Вот эта, вроде бы…

Волшебная музыка родом из двадцатого столетия, прекрасно известная, как «История любви».

Виктор. Оставьте, пожалуйста!

Дина. Нравится?

Виктор. Очень! Разрешите?

Дина. Пожалуйста.

Танцуют.

Виктор (возвышен и деликатен). Сколько-то лет назад, когда эта мелодия была еще очень, очень популярна… Над нами фото-видео-ателье… А я работаю фармацевтом в аптеке, аптека этажом ниже, а фото-видео-ателье… Представляете, в фото-виде-ателье с утра и до ночи в течение года и больше играли эту прекрасную, эту… Когда слышу, у меня ощущение – изнемогаю! По-моему, эта музыка – сама любовь! Если есть на свете любовь – так это, наверно, она, в образе как бы…

Дина. Вы не так чувствуете мелодию. Лучше будет, если я вас поведу. (Обнимает его и ведет с большим чувством.)

Танцуют. Музыка, наконец, стихает. Оба стоят, прильнув друг к другу. Она глубоко-глубоко и грустно вздыхает. Он вздыхает глубоко-глубоко и задумчиво.

Сто лет не танцевала с мужчиной…

Виктор. Я тоже.

Дина. Если вы меня поцелуете – будет совсем….

Пауза.

Виктор. А можно?

Женщина закрывает глаза и подставляет губы. Он ее целует.

Дина. Вы что? (Глядит на мужчину с недоумением.)

Виктор. Что?

Дина. Ничего. Я вам, кажется, не сестра.

Виктор (неловко смеется). Извините… Я не понимаю, дело в том… Что-нибудь не так?..

Дина. На ком вы были женаты, если так целуетесь?

Виктор. Всегда так целовался, не знаю…

Дина. Дайте-ка, ну-ка… (Тянется.)

Мужчина дает свои губы. Женщина целует его не как сестра. Внимательно на него смотрит.

Ну, как?

Мужчина вздыхает – глубоко-глубоко.

Что с вами, Виктор Петрович?

Виктор. Я без ума от вас! (Решительно обнимает женщину.) Вы такая!.. (Целует.)

Дина. А вам не кажется, что этак мы далеко зайдем? (Целует мужчину.)

Виктор. Мне так хорошо, вдруг, так тепло сделалось… (Смеется.)

Дина(улыбается). Голоса женские больше не мерещатся?

Виктор. Никаких голосов!

Дина. Меня хорошо видите?

Виктор. Дина Федоровна, я ослеп и ничего не вижу! Вы прекрасная,

вы замечательная, спасибо!

Дина. Не за что. Очень нравлюсь?

Виктор. Очень! Давно не нравился так… Никто! Спасибо.

Дина. Не за что.

Виктор. Можно я снова поставлю то же самое? (Устремляется к музыкальному центру.)

Дина (удерживает его). Нельзя. (Сама «ставит то же самое».)

Музыка.

Виктор (быстро подходит, обнимает ее). До чего прекрасные любовь и музыка!

Дина. Нравится?

Виктор. Не то слово!

Дина. Тогда ведите меня в танце.

Виктор. Веду!

Звучат прекрасные любовь и музыка. Мужчина и женщина прекрасно проводят время – они танцуют.

Дина. Изнемогаете?

Виктор. Изнемогаю… Спасибо.

Дина. Не за что.

Танцуют.

Виктор. Дина Федоровна…

Дина. Что?

Виктор. Может, поцелуемся?

Дина. Пожалуйста.

Целуются.

Виктор. Спасибо.

Дина. Не за что.

Танцуют.

Виктор. Дина Федоровна…

Дина. Что?

Виктор. Мне прекрасно…

Дина. Правильно.

Виктор. А вам – не удивительно?

Дина. И мне…

Виктор(вздыхает). И мне… А может так продолжаться долго-долго?

Дина. Конечно.

Виктор. Продолжаться и не кончаться, продолжаться и не разрушаться от времени, от скуки, от испытаний житейских – может?

Дина. Конечно.

Виктор. У вас прекрасный оптимизм. Вы мне нравитесь – очень! – за оптимизм! Вы мне вообще очень, а еще и за оптимизм! Оптимизм, Дина Федоровна, в жизни – я это понял недавно – самое главное! Давайте еще целоваться, так приятно!

Дина. Давайте.

Целуются.

Виктор. Вы на меня вот так смотрите и вот так улыбайтесь всегда, пожалуйста, если не трудно…Вам вот так очень-очень идет. Нет, Дина Федоровна, не так, так слегка как бы…так кокетливо, а вот до этой улыбки вы мне показали улыбку… И эта ничего, то есть, мне нравится, очень хорошая, но эта игривая, а тогда… вот! Вот так улыбайтесь! Пожалуйста!..

Дина (улыбается «вот так»). Поцелуемся?

Целуются.

Давайте еще.

Еще целуются.

Виктор. Музыка кончилась.

Дина. Еще не надоело?

Виктор. Что вы, я могу бесконечно!.. У нас бухгалтер уволилась, не выдержала. В заявлении написала: «Эта история любви меня уже доконала. Освободите от занимаемой должности, пока с ума не сошла.»

Дина. Дурочка.

Виктор. А я мог бесконечно, мне не надоедало и не мешало.

Дина (выключает музыкальный центр). Перегрелся, пускай отдохнет. И вы отдохните, потом опять потанцуем.

Виктор (плюхается в кресло). Музыка прекрасная, любовь прекрасная, все – прекрасно!..

Дина. Просто скажите, что я вам очень понравилась и вам прекрасно со мной, и поэтому и музыка прекрасная и еще – и все!..

Виктор. Вы удивительная… И прекрасная… И… вы очень мудрая женщина, только не сердитесь… Мы могли потратить на так называемые этапы Бог знает сколько времени, а благодаря вам…

Дина. Конечно. Когда ты знаешь, что тебе двадцать лет, а больше ты ничего не знаешь – резину можно тянуть сколько угодно. Мне времени просто жалко. И я уже наизусть знаю: проку от этих этапов – ну никакого! Кто кого перефальшивит и только противно потом. И зачем я это, думаешь… Лично меня тошнит от этих выламываний. Пока слушаешь – кажется, слова, как слова, и все нормально. А подумаешь – дурацкие же… Можно было и не говорить. Можно было и не слушать. Ну, ладно, думаешь, с кем-то все равно надо. Ну, сходишь в кино, ну, в театр. Ну, в ресторан. В ресторан не всегда, не у всякого такие деньги и вообще… Ну, прогулки по свежему воздуху, за город или там еще куда… И все? И больше ведь – ничего? Можно так узнать человека? Да никогда в жизни. Пока ты с ним жить не начнешь, пока не увидишь, какая это гадина – все бесполезно!

Виктор. Любопытная мысль. Однако я все же думаю…

Дина. Узнать человека можно только когда ты с ним – о-хо-хо!..

Виктор. Я за своей первой женой ухаживал год и восемь месяцев.

Дина. Ого!

Виктор. Правда, это было… давно…

Дина. А поцеловались на каком?

Виктор. Кажется, на тринадцатом…

Дина. Долго. Меня мой муж, помню, дня через два уже целовал.

Виктор. О, Дина Федоровна, это не с моим характером… Особенно в ту пору, когда… Что вы, я тогда только институт закончил и вообще не помышлял… Честно скажу: пока учился – у меня вообще никого не было. То ли время было такое, что учиться так хотелось, то ли я был такой… А, наверное, и время, и я и многое… А после института еще трудней: я заметил, на взгляд женщины, мужчина, работающий в аптеке, звучит, примерно, как женщина-сталевар. Возможно, что комплексы, возможно, преувеличиваю, несовременно, возможно!.. Но я отчего-то стеснялся… скрывал… И если бы не мама, друзья…

Дина. Вы закончили институт, вам было 22 года.

Виктор. 23.

Дина. Тем более. До 23 лет девчонками, выходит, не интересовались. Может, давление было пониженное?

Виктор. Абсолютно хорошее давление!

Дина. Хорошее? Может, тогда… Ладно, хорошее, я ничего… Только что это значит – терпеть тринадцать месяцев?

Виктор. Со второй женой я терпел всего семь!

Дина. За семь месяцев у некоторых дети рождаются. Странно мне даже слышать, чтобы в наше время у кого-то было столько времени…

Виктор. Дина Федоровна, я вам честно скажу: у меня обостренное чувство уважения к женщине. Смертельно боюсь своим преждевременным прикосновением обидеть. Это врожденное. Всякий раз одно и то же: а вдруг я, допустим, не нравлюсь женщине?.. Или, допустим, что ей неприятны мои объятия?..

Дина. Откуда вы заранее можете знать, приятны женщине ваши объятия или нет?

Виктор. Так в том-то и дело, что не знаю!

Дина. Так надо же сначала обнять, а потом станет ясно!

Виктор. А как же я могу обнять, если я не знаю!..

Дина. Какой же вы мужчина?

Виктор. А если я не в силах против собственной натуры? Если я так уже устроен, что не наглый я – так что же мне?..

Дина. Переустраиваться надо. Смелее надо быть.

Виктор. Знаю, что надо. Не умею, не дано, да и не постигну я – как?

Дина. Как-как, да сейчас каждый школьник, не стыдно? Еще фармацевт!.. Вставайте!

Мужчина сидит.

Быстро, давайте, вставайте. (Сама отходит от него).

Мужчина нехотя поднимается.

Встали? Теперь все забудьте. Мы с вами не целовались и вообще ничего еще не делали. Еле-еле знакомы. Вы – Витя, я – Дина. Так?

Виктор. Дина Федоровна.

Дина. Можно без Федоровны. Или тогда и вы Петрович.

Виктор. Для вас – Витя.

Дина. Тогда и я Дина. Для вас. Витя и Дина. Так?

Виктор. Так.

Дина. Итак, теперь: я вам не противна?

Виктор (улыбается). Допустим…

Дина. Что допустим? Допускать ничего не будем: либо противна, либо не противна. Я вам противна?

Виктор. Вы мне очень приятны.

Дина. Значит, не противна? Хорошо, теперь нам надо узнать – вы мне противны или не противны?

Виктор. Я же вам не противен.

Дина. Стойте спокойно и не ломайтесь, как девочка. Я же опыт показываю. Чтобы вы не были в следующий раз таким темным. И не улыбайтесь. Стойте серьезно, как бы вы стояли, если бы пришлось. Говорите.

Виктор. Говорить… Что говорить?

Дина. Все что угодно. Какую-нибудь глупость. Говорите, как все люди говорят, не надо специально придумывать. В словах смысла нет, а в том, как мы с вами интуитивно заражены друг другом… Что ли, как бы заражены… В общем так, бормочите.

Мужчина молчит.

Ну, хоть что-нибудь убогое!

Виктор. Сейчас…

Дина. Ну, же!

Виктор. Дина Федоровна…

Дина. Ой! (Отшатывается, всплескивает руками). Как вы меня напугали!.. Стойте на месте, я отдышусь, так напугали!.. Разве можно людей так пугать? Кто позволил людей так пугать – люди не вороны!..

Виктор. Но, Дина Федоровна…

Дина (громко высмаркивается в носовой платок). Что вы там бормочете, мне некогда. (Смотрит на мужчину, который кажется подавленным.) Разговор короткий. Надо быть дубиной, чтобы не понять: вы мне противны. Ну как?

Виктор. Очень…

Дина. Еще бы! Но вы сразу почувствовали, как вы мне – противны? Как вы мне – никак?

Виктор. Вы преобразились, я вас не узнал… Если бы вы меня сразу так, я бы, наверно…

Дина. Теперь показываю – не противны. Говорите еще чего-нибудь. Давайте, говорите. Стойте, молчите!.. (Подбегает к зеркалу, причесывается, припудривается, подкрашивает губы, возвращается, с нежным ожиданием во взоре глядит на мужчину.)

Мужчина потрясен переменой. Женщина выглядит смущенной. Он смеется. Она улыбается.

Виктор. Дина Федоровна…

Дина (предельно нежно и крайне ласково). Что? Вы позвали меня по имени? Мне показалось? Вы не позвали? Мне не показалось?

Виктор. Дина Федоровна, вы даже…

Дина. Ах, так вы действительно позвали меня по имени – ах! Молчите, славный! Нет, говорите! Мне так приятно, когда именно вы именно вашими губами произносите именно мое имя, с ним сразу делается что-то необыкновенное – говорите еще. Молчите! Говорите, пожалуйста. Ну, пожалуйста? Вы и никто другой. Повторяйте мое имя чаще, я вам буду очень благодарна. Я буду слушать с вниманием и надеждой на лучшее будущее. Пока не надоест. (Приближается к мужчине, блаженно закрывает глаза.) Ах, спойте мне, пожалуйста: у любви, как у пташки крылья, ее-оо…

Виктор. Дина Федоровна…

Дина. Что?

Виктор. Можно я вас поцелую?

Дина. Меня? (Широко открывает глаза на мужчину – как будто видит в первые.) Завтра какой день недели?

Виктор. Завтра… недели… можно?..

Дина. Завтра у нас воскресенье. Потому что вчера была пятница. Правильно?

Виктор. Не знаю, не помню… А что? Какое все это…

Дина. Большое. Мне интересно, загс по воскресеньям работает? Вообще-то должен работать: народ весь не работает, самое время жениться. Как думаете?

Виктор. Как жениться?..

Дина. Обыкновенно жениться, как все люди. А вы пришли – зачем?

Виктор. Я думал…

Дина. Что?

Виктор. Не знаю…

Дина. Не знаете – тогда…

Виктор (быстро). Я не знаю, работает загс или не работает!

Дина. А зачем кричать? Сейчас узнаем… (Ищет телефон; наконец, находит под креслом; заметно, удивлена.) Алё, кто тут висит?.. Юдифь, ты все слышала?.. Слышала – что?.. Ладно, потом, не теперь, завтра поговорим. (Кладет трубку.)

Виктор. Наша Юдифь? То есть – наша?..

Дина. Наша, а чья же еще. Все слышала, говорит, поздравляю. Рада за нас. Ой, зачем это я трубку положила, я же хотела у нее… (Звонит.) Послушай, девочка, ты почему трубку бросаешь? Что? Да не я бросаю, а ты бросаешь!.. Ладно, хватит, не шуми, скажи-ка мне лучше… А я говорю – не шуми, Юдифь, ты швырнула трубку, а я только хотела спросить… Ты дашь мне сказать? Хорошо, я учту, а ты сказать дашь? Спасибо, не забуду, скажи: загс по воскресеньям работает? Что, в самом деле, работает? Точно работает? Откуда ты знаешь так точно?.. Ладно, завтра поговорим, завтра, сказала. (Кладет трубку.) Ее добрые знакомые Люся и Мстислав женились в позапрошлое воскресенье, поэтому точно работает. Ну, довольны? (с удовольствием глядит на мужчину, который, похоже, задумывается над тем, доволен ли он.) На руки меня сможете поднять?

Виктор. Сейчас?

Дина. Вообще. Вы же говорите, когда-то тяжести таскали, должны смочь.

Виктор. Давно не таскал. Можно попробовать?

Женщина. Обязательно.

Мужчина поднимает женщину на руки.

А походить со мною сумеете?

Виктор. Думаю, что… (Идет вокруг стола.)

Дина. Интересно-интересно, сколько вот таких кругов сможете накружить?

Виктор. Я не знаю, попробую… Сейчас я попробую… (c похвальным упорством кружит круги вокруг стола.)

Дина. Два… три… четыре… Старайтесь-держитесь, в учебе тяжело, в бою полегче… Пять… Вам приятно, что я у вас на руках? Шесть… Я хочу, чтобы вы меня из загса до свадебной машины на руках понесли – ой!..

Мужчина нечаянно спотыкается – оба на полу.

Виктор. Дина Федоровна!

Женщина не пошелохнется.

Я споткнулся, Дина Федоровна, это нечаянно, поверьте, нечаянно, что с вами?..

Женщина не откликается.

Ушиблись?.. Простите меня, вы ушиблись?.. (Оглядывается по сторонам, поднимает ее, переносит в кресло; проверяет пульс; впрочем, взволнован, прижимается ухом к ее груди.)

Женщина ласково поглаживает мужчину. Он чутко прислушивается к биению женского сердца. Она поглаживает мужчину двумя руками. Он

затих, кажется, обратился в слух.

Дина. Хорошо вам, Виктор Петрович?

Виктор (боится даже пошевелиться). Мне хорошо. А вам?

Дина. А вы что, испугались?

Виктор. Очень… Если бы с вами, что-то случилось…

Дина. Вы бы меня пожалели?

Виктор. По моей вине… Я даже не знаю… Я бы от горя…

Дина. Милый… (Поглаживает мужчину.) Вы милый… (Поглаживает.) Вы мне приятны, пожалуй… (Поглаживает.)

Виктор. Вы мне очень, очень приятны…

Дина. Вы добрый мужчина, я это сразу почувствовала… (Поглаживает его.)

Виктор. Вы очень добрая… Поначалу кажетесь такой, а на самом деле вы очень, очень…

Дина. Милый-милый премилый фармацевт… Какой вы приятный…

Виктор. Вы мне по-человечески очень приятны… Как женщина очень приятны…

Дина. А вы мне как человек тоже приятны…

Виктор. Вы божественно приятная… На земле так приятно не бывает…

Дина. Я не привыкла… Я очень приятно растрогана…

Виктор. И я растроган… Приятно растроган… Спасибо…

Дина. Не за что… Мне очень приятно…

Свет медленно убывает.

Часть вторая

Там же, спустя несколько часов. Женщина сидит на импровизированной постели. На ней красивый халат. Мужчина без пиджака, штанов и галстука, но в носках. И тоже на постели, но лежит. Его голова покоится на женских коленях, он с удовольствием курит. Едва он затягивается – она подносит пепельницу, в которую он аккуратно стряхивает пепел.

Дина. Все мужчины – дети!

Мужчина запускает в пространство сизые кольца. Женщина им откровенно любуется. Впрочем, морщится.

Миленький, ты дымишь третью подряд. Так ты себя отравишь и умрешь. Мы и пожить, как следует, не успели.

Виктор (забирает у нее пепельницу, гасит сигарету.) Прости. (Прячет пепельницу под диван.) Привык к этой жизни… безнадзорной… (Снова блаженно вытягивается.) Постараюсь курить поменьше. Теперь – да, обязательно буду…

Дина. Вообще надо бросать. В газетах пишут: надо – значит, надо. Курить – здоровью вредить, не будь умнее всех. (Бережно снимает со своих колен его голову, достает пепельницу из-под дивана.) Выкину окурки. Не могу, чтобы они лежали и отравляли. (Уходит.)

Мужчина с удовольствием потягивается и блаженно улыбается. Чему-то своему. Тихо смеется. Встает, надевает штаны, заправляет рубашку, направляется к окну и дышит полной грудью. Возвращается женщина.

Виктор. Ах! (Обнимает ее.) Дождь никак не кончится!..

Дина (смеется). Ой-ой-ой, задушишь меня… Нежнее надо, я нежных люблю… Какой-то ты неопытный…

Виктор. Я научусь, прекрасный дождь, бесконечный!..

Дина. Ничего, кончится когда-нибудь. Все кончается, дождь тоже кончится.

Виктор. А вы философ у меня.

Дина. Ты.

Виктор. Ты философ. У меня. Конечно же, ты!.. Я, пожалуй… (Смотрит на часы.)

Дина. Ага, я философ. Ты еще не знаешь, какой я философ. Я такое могу нафилософствовать – тошно всем сделается.

Виктор. Жаль…

Дина. Что?

Виктор. Поздно уже.

Дина. Не пущу. Куда это ты пойдешь, тебе же одиноко? Завтра поженимся, да и ночь, и вообще…

Виктор. Понимаешь, дело в том… (Смотрит на часы.) Мне очень хорошо! (Целует ее.)

Дина (чуть отстраняется). Хорошо, что хорошо, я рада. И должно быть хорошо. Даже если плохо – все равно должно быть хорошо. (Мизинцем щекочет мужчину.) Никуда не пущу. Мой теперь. Попался.

Мужчина громко чихает. Женщина сначала пугается, потом смеется. Он смущенно улыбается. Она смеется.

Ну, что?.. Ну, как?..

Виктор. Сегодня я понял, сейчас: для счастья нам недостает вот такой малости!..

Дина (сквозь смех). Чего-чего?..

Виктор. Я говорю, мы живем, живем и как бы, знаешь… Часто не знаем, чего хотим… А хотим мы, оказывается… (Громко чихает.)

Дина. Будьте здоровы.

Виктор. Спасибо, хотим любви!

Дина. Мало ли чего мы хотим. Не всякому, как говорится, дано.

Виктор. Дано всякому, это я… Надо только очень захотеть. Очень. Любовь – она как бы… глаза на все открывает по-новому. Что, разве нет?

Дина. И закрывает.

Виктор. На себя самого, нет, правда, открывает… О себе, вдруг, у самого себя узнаешь такое!.. Себя мы не знаем – себя не любим. Не знаем, а? Не любить – значит, не знать самого себя, а? Мне так почему-то кажется… Можно ведь прожить целую жизнь, а себя так как бы… (Смотрит на женщину.) Тебе хорошо? (Целует ее.) Теперь я хочу осознать себя, хочу тебя, а еще, знаешь… Тебе хорошо?

Дина. Хорошо и хорошо, и не надо много говорить, а не то сглазите.

Виктор. Сглазишь.

Дина. Конечно.

Виктор. Но ты понимаешь?

Дина. Понимаю я.

Виктор. Что ты понимаешь?

Дина. Я все понимаю. Я только не говорю никогда, а так я все. Все, что надо.

Виктор. А я ничего не понимаю!..

Целуются.

О-о-о!..

Дина. Ах…

Виктор. Хорошо?

Дина. Ммм…

Виктор. Нет, ты, пожалуйста, скажи. Словами.

Дина. Что?

Виктор. Тебе – хорошо со мной?

Дина (увиливает). Хм…

Виктор. Ответь, ну, пожалуйста, мне важно – хорошо? (Пауза.) Плохо? Хорошо?.. Ни плохо? Ни хорошо?.. (Пауза.) А, может – никак?.. Или все же – хоть как-то?..

Дина. Мужчина-мужчина, чересчур много желаете знать сразу. Разбалую – сама же потом жалеть буду.

Виктор. Жалеть – о чем?.. Если все дело только в том, что ты боишься, что я… Так я…

Дина. Как ты думаешь: знакома с мужчиной без году два-три часа и сразу о нем ему рассказывать?

Виктор. Не надо со мной, как со всеми. Пожалуйста, так будет лучше. И все равно я не понимаю, почему ты боишься сказать то, что мне было бы приятно услышать.

Дина. Скажите, пожалуйста!

Виктор. Тебе хорошо со мной? Ну, скажи?

Пауза. Мужчина и женщина глядят друг на друга.

Если не скажешь – я буду мучиться. Как только уйду, как только останусь один… Ну, пожалуйста?

Дина. Я не понимаю, куда ты торопишься?

Виктор. Вот! Хорошо! Смотри на меня так и не отворачивайся.

Дина. Ну? (Смотрит на него «так».)

Виктор. Я же не боюсь передарить тебя тем, что положено тебе. Я же не скрываю.

Женщина по-прежнему, не отрываясь, глядит на него «так».

Ты мне очень-очень нравишься. Очень-очень.

Она молчит и смотрит.

Теперь ты мне скажи.

Дина. Что?

Виктор. Ты знаешь.

Дина. Ничего я не знаю.

Виктор. Не знаешь или знаешь?.. Не хочешь? Отговорки?

Дина. Не скажу.

Виктор. Почему?

Дина. Потому что не скажу. Хватит. Я боюсь.

Виктор. Почему? Но почему? Я не понимаю, чего ты боишься?

Дина. Я, Виктор Петрович, всего боюсь.

Виктор. И меня вы боитесь – так?

Дина. Так.

Виктор. Ты боишься.

Дина. Конечно. Теперь, когда ты не такой уже мне чужой – надо бояться и тебя.

Молчание.

Виктор. Ты… серьезно?.. Ты шутишь?..

Женщина водит пальцем по его губам, подбородку, отворачивается, не глядит. Пересаживается в кресло. Тяжко вздыхает.

Ты не шутишь? Другими словами – могу убираться? Как бы на все четыре?.. Убираться?

Дина. Послушайте… (Глядит на него, прищурившись.) Вы – дурак?

Виктор. Идиот.

Дина. Если будешь таким дураком, обязательно сделаешься идиотом. Если бы я могла… (И глядит на мужчину пристально.) Я бы связала тебя крепко-крепко…

Виктор. Меня?

Дина. …По рукам и ногам…

Виктор. Меня??

Дина. …И держала бы возле себя, вот тут, всю мою жизнь… До самой бы смерти моей лежал бы тут связанный… как миленький, рядышком, чтобы всегда… и – никуда!..

Тишина. Внезапно мужчина ложится животом, лицом вниз на постель, руки заводит за спину.

Виктор. Если все, что вы!.. Если так! искренно! правда – если!.. Вяжи!.. Меня вяжите!.. Мне это одиночество уже!.. Все-все мне уже!.. Пусть меня свяжут, спеленают, как хотят, как сумеют, а я!.. Только чтобы меня, черт побери, черт побери, черт!..(Зарывается лицом в подушку, дрожит и дергается, наконец, стихает.)

Женщина молча созерцает поверженного мужчину. Впрочем, находит

поясок, испытывает на прочность. Направляется к мужчине, ласково гладит его по головке. Аккуратно прилаживает руку к руке, снова поглаживает, нежно шипит: «Чшшш…» Крепко связывает ему руки за спиной. Мужчина молчит. До него, вероятно, еще не доходит, что его просьба так запросто осуществилась. Поднимает голову и вертит ею заглянуть через собственное плечо.

Дина (старательно связывает). Не больно?

Мужчина коротко и нервно хохочет.

Не встряхивайся, мешаешь… (Связывает.) Ну, как?

Мужчина беспомощно вертит головой.

Доволен?

Виктор. Милая моя, ты всерьез?..

Женщина спокойно проверяет работу своих рук.

Ой!..

Дина. Что?

Виктор. Ты решилась? Со мной связаться? Все-таки?..

Дина(запевает). Ах, с то-бо-ю, ах, не с дру-го-ю… (Неожиданно строго.) Советую о себе чересчур много не думать.

Виктор. Связаться… со мною… интересно… Зачем ты это сделала, удивительная?.. Зачем я тебе?.. Я всем в обузу. Я шел и думал… я к тебе шел и думал: скажу ей честно, что со мною… что от меня… нельзя, ты меня понимаешь?..

Дина. Могу, пожалуйста! Развязать?

Виктор. Нет! Ты не поняла: мне хорошо, мне с тобой хорошо, мне замечательно и ты, правда, удивительная, но…

Дина. Я не понимаю, чем ты недоволен.

Виктор. Собой. Только собой!..

Дина. Развязать? Больно?..

Виктор. Не знаю…

Дина. Ну, знаешь, если ты и дальше будешь такой неконретный!..

Виктор. Не буду!.. Ничего не надо. Все, я решился, пусть, как ты скажешь, только… Приложи ладонь ко лбу.

Женщина прикладывает ладонь ко лбу.

Мне, пожалуйста!..

Она прикладывает ладонь к его лбу.

Спасибо.

Дина. Не за что.

Пауза.

Виктор (горячо целует ее ладонь и кричит). Очень хочу жить!.. Наконец, я хочу жить!.. Мне нравится жить и любить!.. Мне прекрасно, я очень хочу!..

Дина (закрывает ему рот). Чшшш… Не надо так кричать, люди услышат.

Виктор. Прекрасно!

Дина. Тише, у нас между квартирами 25-процентная слышимость.

Виктор. Пусть слышат хотя бы на 25!

Дина. Чшшш… Я тебе говорю: люди давно спят.

Виктор. Люди… спят… А нам хорошо… А они спят… А нам хорошо…

Дина. Нам хорошо, а им не так хорошо.

Виктор. Им сегодня, наверно, как мне прежде – не так… А знаешь, почему не так?

Дина. Знаю.

Виктор. Потому что любят не так.

Дина. Кто?

Виктор. Все!

Дина. Откуда, Виктор Петрович, вам известно, как любят все?

Виктор. Я по себе знаю. Дни без любви – они… Я не знаю, что это такое – дни без любви… Бесплодные, бессмысленные, дурацкие… Их нельзя помнить, они – пустые… Ты знаешь, я хочу… пытаюсь вспомнить прошлое – не могу… пусто!..

Дина (поглаживает его по затылку). Что-то с памятью твоей стало…

Виктор. Нет, я все помню!..

Дина. Вспомнил.

Виктор. Помню, что ничего не было – пустота… Длинное ожидание чего-то… Чего-то такого, такого чего-то такого… Жизнь прошла!..

Дина. Ой-ой, как мы жалуемся, как мы себя жалеем… (Поглаживает его.) Еще не прошла, чего-то еще нам осталось… Нет, вот интересно устроены некоторые мужчины: вроде, послушать, сначала им все хорошо, а потом жаловаться начинают… Как дети, чтоб пожалели. Ну, зачем? Не надо, маленький, морщиться, дай пожалею… Ну, дай, ну, позволь, я же вижу, что весь исхотелся…

Виктор. Лучшие годы – к черту!..

Дина. Локти не затекли?

Виктор. Все иначе, иначе должно было быть!..

Дина (склоняется к самому уху). Я спрашиваю: локти еще не затекли?

Виктор. Локти, душа, жизнь – все! (Тишина.) Локти покалывает… Прохладно, горячо…

Дина. Так лежать еще не надоело?

Виктор. Дина Федоровна, я стихи писал… Вы скажете: все писали – эх, да я и сам знаю, а все равно… Мечтал стать писателем, а стал аптекарем. Почему так?

Дина. Хорошая профессия. Кто-то, такой же, как ты, может, еще завидует тебе: мечтал стать аптекарем, а стал писателем! Я спрашиваю: лежать еще не надоело так? (Мужчина молчит.) Надоест – скажешь.

Виктор. Не надоест… Надоело… Я хочу, наконец, быть связанным! По рукам и ногам! Есть в этом доме… Свяжи меня по ногам… пожалуйста… крепко-крепко… чтобы ни шевельнуться… ни дернуться… ни рвануть… пойти, побежать не мог…

Дина. Кто бы возражал. (Находит еще завязку и связывает мужчину по ногам.)

Виктор (пока его связывают, отчаянно приговаривает). Так меня… так меня надо… так надо… Только так со мной можно… Да, так… Еще, еще, пожалуйста…

Дина. Пожалуй, что хватит.

Виктор. Ох, мне больно… (Стонет.)

Дина. Где?

Мужчина трется носом о постель.

Что ты бормочешь там? Я не понимаю.

Виктор. В пояснице кольнуло.

Дина. В каком месте?

Он стонет; она пытается отыскать на его пояснице место, где у него кольнуло.

Виктор. Нет…

Дина. Выше?

Виктор. Левее…

Дина. У тебя ребра, как у паровой батареи. Только холодные.

Его разбирает смех, его корчит, он едва не скатывается на пол. Она успевает его удержать. Он вдруг умолкает. Тяжело дышит.

Смешно?

Виктор. Ха!.. Ха-ха!..

Дина. Мне тоже – ха!..

Мужчина снова трется носом о постель.

Поломаешь нос и будешь некрасивым мужчиной без носа. Дай, почешу… (Почесывает ему нос.) Замри, и не дергайся… (Почесывает.)

Виктор. Крылья ноздрей… Крылья, пожалуйста…

Дина. Какие крылья? Вот это ты называешь крыльями?.. (Почесывает то, что мужчина называет крыльями ноздрей.)

Виктор. Хорошо… Все хорошо…

Дина. Где-нибудь еще почесать?

Виктор(вздыхает). Спасибо.

Дина. Не за что. (Опускается рядом, гладит, как ребенка, по головке.)

Пауза.

Виктор. Знаешь, о чем я думаю?

Дина. А ты не думай.

Виктор. Я думаю о том…

Дина. А ты не думай о том.

Виктор. Нет, я хочу думать.

Дина. Тогда думай.

Мужчина молчит.

Ну-же, о чем думаешь? (Гладит.) О чем думаешь, спрашиваю?

Виктор. Еще, пожалуйста… Гладь.

Дина (убирает руку). Сначала – о чем думаешь, а потом будет еще. Ну?

Виктор. Черт знает… Никого счастливым не сделал… Знаешь, я тебе честно скажу то, что думаю, только ты не думай…

Дина. Не буду.

Виктор. Нет, ты не думай, будто я… Ну, что ли, неискренен… Наверно, я не заслужил, чтобы со мной так… Спасибо вам…

Дина. Тебе.

Виктор. Тебе. Спасибо.

Дина. Не за что. А несчастливой сделал?

Виктор. Несчастливыми люди могут быть и сами по себе. Без меня. Я никого счастливым не сделал. Это, наверное, очень ненормально. Пожалуйста, на спину… Будь доброй, помоги на спину… Мне трудно без глаз. Хочу говорить с тобой и видеть твои глаза, у тебя замечательные…

Женщина перекатывает мужчину на спину.

Спасибо, мне хорошо…

Дина. Не за что.

Виктор. Теперь вижу, теперь… хорошо. Спасибо. А на собственных руках, оказывается, даже удобно… Теперь буду только так… Мне хорошо, я обласкан, у меня привязанности, я связан… Мне хорошо и мне ничего… Ничего мне больше…

Дина. И будешь так здесь у меня лежать?

Виктор. Так – здесь – буду!

Дина. Долго-долго?

Виктор. Долго-долго!

Дина. А я буду тебя кормить из ложечки три раза в день.

Виктор. Меня так часто не кормили даже в медовые месяцы!

Дина. Через два дня на третий в обед будет мясо, через три на четвертый – рыба, а в остальные – молоко, ряженка и некоторые овощи. Ничего?

Виктор. Меня никогда так вкусно не кормили!

Дина. Завтра пойду на работу отпуск просить. Ох, я забыла: завтра воскресенье, завтра женимся. Потом три дня гуляем, и еще у меня четыре своих отгула. Ну, значит, в следующий понедельник и пойду, а пока… Ты только не думай, что все так просто. Я на такой работе, там столько работы…

Виктор. О…

Дина. Телефонная станция – узел!.. Ты понимаешь, что это – узел!..

Виктор. А можно спросить? Вот скажите…

Дина. Скажи.

Виктор. Скажи, прости… У тебя есть ощущение важности… острой необходимости для тебя лично в том, что ты делаешь?

Дина. Есть. В каком смысле?

Виктор. Ну… не знаю… без тебя всем станет очень трудно… Для дела будет плохо… Одним словом… плохо. Есть?

Дина. Старший менеджер, вдумайся, я – по продажам!.. Мои девочки прямо в лицо говорят: Диночка Федоровна, без вас тоска, а не работа!.. И наш генеральный – погибли бы, мне говорит!.. Я его понимаю. Он прав: я же с людьми разговаривать умею. Я слету все жалобы им ликвидирую – никаких жалоб!.. Они без меня премиальных в глаза бы не видели!..

Виктор. Вы очень счастливая.

Дина. Да уж, конечно!

Виктор. 22 года работаю, а такого чувства у меня – нет…

Дина. Где ты стрижешься? Кто тебя стрижет?

Виктор. Не знаю… не помню… где-то… У меня хроническое ощущение не исполненного долга…

Дина. Очень плохо тебя постригли.

Виктор. Лет прожитых зря…

Дина. Больше там не стригись. Я тебе скажу, где надо стричься, даже сама отведу.

Виктор. Куда?

Дина. В парикмахерскую.

Виктор. Зачем?

Дина. Постригут, как следует. Хочешь кушать? У меня в холодильнике котлеты.

Виктор. Я уже ел котлеты.

Дина. А мы уже капризничаем? Ты ел горячие, а это будут холодные.

Виктор. Мне бы понять, что человеку нужно для счастья…

Дина. Человеку нужно или тебе нужно?

Виктор. Мне… человеку… А что, разве я…

Дина. Знала одного такого. Говорил одно и то же много раз: хочу рожна. Хочу и хочу. Что хочешь? Нет, хочу и все. Хочу и хочу. Отгадай, где он теперь находится? (Мужчина молчит.) У моей подруги живет. Она-то его раскусила. Вот-вот рожна ему принесет, на восьмом месяце уже. Для счастья нужна жена – раз. Квартира – два. Дети – три. И всякое такое – четыре.

Виктор. Почеши мне, пожалуйста, за левым ухом.

Дина (почесывает у него за левым ухом). Так что живите проще, Виктор Петрович.

Виктор. Проще, проще, Дина Федоровна, проще – как? А если все это есть, а все равно не по себе, тогда как?

Дина. Не кричи на меня. Как все люди. Можно и еще проще.

Виктор. Эх, никто… Дина Федоровна, никто не живет просто. Нам иногда только кажется так, а на деле… Бывает, встречаются люди. Думаешь – вот, счастливые, а вникнешь… Сколько людей – столько бед, столько радостей и… всего столько!.. Как помочь человеку, его жена разлюбила? Есть лекарство? Нет его! А страдания – невыносимые…

Дина. Человек хороший?

Виктор. Не знаю, мы соседи… Хороший, наверно… Все люди хорошие, не понимаю я этого – хороший, плохой…

Дина. Я спрашиваю, сколько лет, какая профессия, видный, не видный, интересный, не интересный – что за человек?

Виктор. Обыкновенный… Инженер… Лет – не знаю, сколько ему лет… Сорок, или около… Это не важно, а важно – что не помочь…

Дина. Опять насупился. Складки на лбу, как у очень немолодого человека. (Разглаживает ему складки на лбу.)

Виктор. Не то, что помочь – понять не могу…

Дина. Не надо супиться.

Виктор (взрывается, его как подбрасывает). Я хочу понять, что я такое! Для чего я, именно я! Ни себя для себя, ни себя для других – ничего я не осознал!

Женщина пытается вернуть его на лопатки.

За что мне себя уважать? За что мне себя уважать?? Что я совершил, за что???

Она пытается его успокоить. Поглаживает.

Дина Федоровна, жизнь позади…

Дина. Все лучшее впереди… Надейся и жди…

Виктор. Нет.

Дина. Да.

Виктор. Нет, Дина Федоровна, сорок пять…

Дина. Виктор Петрович, принести котлеты? Быстро, с какого глаза ресничка упала? Быстро!

Виктор. Эх, грустно мне!..

Дина. Не угадал… (Снимает ресничку, перемещает под абажур, осторожно перекладывает с руки на руку, внимательно разглядывает.) Седая, смотри-ка, не знала… Ресницы, оказывается, тоже седеют…

Виктор. Девять тысяч лет назад люди едва доживали до тридцати!..

Женщина бьет снизу по ладони.

Тридцать лет на всю жизнь!.. Хочешь – успевай, не хочешь…

Дина. Ну, падай же!.. (Бьет себя рукой по руке.)

Виктор. … А я живу так, словно мне жить и жить, жить и жить!.. Может, следовало бы наоборот, дать пожить какому-нибудь далекому предку, а мне… Честное слово, а мне лет десять или пятнадцать назад уже находиться…

Дина. Что за глупые мысли?

Виктор. Дина Федоровна, девять тысяч лет назад мало кто доживал до сорока пяти!

Дина. Я желание загадала, а ресничка не падает. Я думаю, почему она не падает – конечно, у него такие глупые мысли! (Стучит по руке.) Удивляюсь я этим мужчинам, типично мужская привычка о смерти думать. Женщины никогда такими глупостями вот это место не забивают. Женщины только и думают: как самим жить, чтобы дети жили, да еще мужчина-подлец, который о смерти размышляет, – чтобы и он живой остался. (Дует на ресничку.) Прилипла… Даже дети, если они мужского пола… Вовочка мой, на что дурачок растет – не делай лицо, увидишь сам – и тот недавно спрашивает: мам, странно подумать, а неужели умру? Я ему головку потрогала, зачем, говорю, помирать, живи, чего тебе плохо? Нет, говорит, когда-нибудь! Ах, Вовочка, я говорю, когда-нибудь все там будем, а пока что живи, говорю, живи! А он говорит: для чего же я родился, если умру? (Тяжко вздыхает.) Маленький дурачок…

Виктор. И я тоже – маленький дурачок…

Дина. Ну, не такой уже маленький…

Виктор. Просто огромный, старый дурак.

Дина. Ну, не такой уже старый, и не ты один: все мы, поглядеть, более или менее…

Виктор. Не все…

Дина. Многие.

Виктор. Я не знал, что у вас…

Дина. У тебя.

Виктор. У тебя, прости… Вас… Я не знал.

Дина. Тебе он понравится, хороший мальчик, в колледже учится, будет специалистом, как мама. Тоже по связи пошел, молодец!.. Не хмурься, прошу, о чем ты задумался?.. Профессия нужная: люди сколько будут жить – столько будут переговариваться. Не пропадет наш мальчик.

Виктор. Я не знал, что у тебя… Нет, извини, я, кажется, я не то… Я уже как-то привык к вам без ребенка, поэтому представить сразу с ребенком… Что вдруг…

Дина. Уже не вдруг. Уже пятнадцать лет, дай Бог здоровья. А что?

Виктор. Ничего, просто… Взрослый уже… А где?..

Дина. Что – где?

Виктор. Он – где?

Дина. Сейчас?

Виктор. Вообще…

Дина. В шкафу. В надежном месте, не волнуйся. Пошел переночевать к ребятам в общежитие. Он любит там ночевать. Там у них дружная, неспокойная семья: мальчики-девочки, девочки-мальчики, в общем, короче… Да ты не волнуйся, ничего с твоим сыном не случится.

Виктор. С моим?.. А у меня… У меня как бы – дочь…

Дина. Я знаю. Еще от первого брака. Юдифь говорила, она у тебя замужем?

Виктор. Замужем…

Дина. Помогать все равно иногда надо, если понадобится. Я пока что еще от своего за своего получаю. Ерунда, копейки, но все же… лучше, чем ничего, правильно? Так что половину от моего – нет-нет – можно будет и твоей подкинуть. Хотя бы и замужем. Как?

Виктор. Не знаю…

Дина. Как не знаешь?

Виктор. Она не нуждается.

Дина. Как не нуждается? Совсем?

Виктор. Совсем. Не знаю, Дина Федоровна, я не знаю, не будем об этом… Не знаю, не сердитесь, ничего я…

Дина. Как это ты… вы не знаете?

Виктор. Я не знаю, потому что… Бог знает, не нужен я ей!.. Не любит она меня, не знает, не хочет, и не будем!.. Говорит, когда ты был молодым – ты меня бросил, теперь, когда ты старый – ты мне не нужен…

Дина. Так сказала?

Виктор. Я ее не бросал. Мы расстались с ее матерью. Я ее не бросал.

Дина. Что за неблагодарность такая? Нет, ты… Ты ей деньгами помогал?

Виктор. Да разве в этом…

Дина. Нет, ты скажи, помогал?

Виктор. Помогал я, помогал, конечно… Как мог, чего я там мог…

Дина. Не будем ей помогать. Такой стерве – не будем!

Виктор. А теперь, когда я старый… Я старый?.. Как я мог ее бросить, когда я тоже вырос без отца, Дина Федоровна?.. Дина Федоровна, вы в этом понимаете: я очень старо выгляжу?

Женщина пожимает плечами.

Я не бросал ее, вы мне верите?.. Старый я, очень я старый?..

Дина. Да нормальный мужчина!

Виктор. Вы – чтобы меня успокоить?

Дина. Нормальный, для нас сойдет, ничего. Главное – чтобы мне нравились – так? А мне ничего. Ничего мне.

Виктор. Девочка права: половины зубов нет, на оставшихся пломбы, щекам скоро не на чем будет держаться. А мешки под глазами? (Дергается и тщетно старается перевернуться на бок.) Сами же сказали, мешки… Да и я вижу, что мешки…

Она помогает ему перекатиться на бок.

Не туда!.. На другой, пожалуйста!..

Дина. Капризный какой… (Перекатывает его на другой бок.)

Виктор. Рука затекла… Онемела, совсем я не чувствую…

Дина. Развязать? (Он молчит.) Губы надул, брови нахмурил… Обиделся, что ли?

Мужчина молчит. Она развязывает ему руки.

Да кто же тебя, маленький, обидел? Расскажи, пожалею, да кто?.. Ну, узел я завязала – надо же!.. Ляг, детка, на животик… Тебе неудобно так, ну-ка…

Он с ее помощью перекатывается на «животик».

Мальчик тетю послушай… Хороший ты мальчик… Но глупенький мальчик…

Виктор. Судьба спустила штанишки и отшлепала!..

Дина. Ну, что тебе судьба? Тебе-то она чего дурного сделала? Живой, здоровый, сытый, свободный. Работа хорошая – фармацевт! Крыша над головой, жен было – две, и еще будут! Дочь замуж вышла, внуки еще…

Виктор. Дочь, крыша, внуки – все плохо!

Дина. Не гневи Бога, не люблю!

Виктор. И вы меня не понимаете, Дина Федоровна!

Дина. Я-то как раз вас понимаю!

Виктор. Никогда! Никто!.. Я чувствую, никогда, никто меня никогда…

Дина. Я все понимаю… И таких, как ты, если хочешь знать… Господи, как вы все похожи!

Виктор. Неправда, мы – все – разные!..

Дина. Как вы мне все противны!

Виктор (каждое слово сейчас – ценой усилия, рывка). Человек, Дина Федоровна!.. Назначение!.. Смысл!..

Дина. Ну, какой тебе смысл? Ну, какое тебе назначение? Кто ты такой? Господь Бог? Ну, почему ты не хочешь знать свое место? Какая все лажа… (Вгрызается в узел.)

Виктор. Нет… Ах, непонятно… Вы не хотите понять, вы не хотите понять, вы не можете… Развяжите меня, я скажу!..

Дина. Ой же!.. (Резко встает, закрывает лицо руками, отвернувшись, стоит.)

Виктор. Что с вами?.. Дина Федоровна?.. Что с вами, ответьте мне?.. Что случилось?.. Я вам неприятен?.. Почему вы молчите?..

Женщина устремляется вон из комнаты. Мужчина задергался и закричал что мочи вдогонку.

Чушь! Глупости! Если я не Бог!.. Чушь!.. И нету у меня права смотреть в душу даже себе?! Самому себе?! Разве же это справедливо??!

В ответ – тишина. И мужчина стихает.

Я хочу знать, что я могу знать?.. Что я должен делать?.. На что я могу надеяться?.. (Перекатывается на спину.)

Тишина. Возвращается женщина. Рукой прикрывает рот, в другой у нее страшный кухонный нож. Останавливается и тяжело глядит на мужчину.

Что с вами?.. Дина Федоровна, что?.. Вы бледная, зачем, вы…

Дина. Мне так неудобно. На живот.

Виктор. Я уйду, если я вам неприятен.

Дина. Долго мне ждать?

Виктор. Что с вами? У вас вид… Вам больно?..

Она молчит.

Больно? Из-за меня?

Женщина упорно молчит. Мужчина с невероятными усилиями перекарабкивается на собственный живот.

Дина. Не дергайся, порежу. (Перерезает поясок.)

Виктор. Простите меня, если я…

Дина. Что мне толку – прощу? Лучше мне станет?

Виктор (садится, растирает занемевшие запястья). Из-за меня?.. По моей вине?..

Дина. Да подожди ты, в конце-то концов… (Уходит под абажур, глядится в зеркальце.)

Виктор. Дина Федоровна…

Дина. Да идите вы!.. Что за мужчина, просила же!..

Мужчина пытается встать. Не получается. Принимается за узел на ногах. Женщина под абажуром глядится в зеркальце. Мужчина возится с узлом на ногах – не развязать. Глядит на нее. Она, заметив, что он за ней наблюдает, демонстративно поворачивается к нему спиной.

Виктор. Я вас обидел… Простите… (Молчание.) Я говорил о том, что мучит, в чем сам сомневаюсь… Простите… (Прыжками достигает стола, берет в руки страшный кухонный нож.)

Дина (порывисто обнимает и жмется к нему). Пожалей меня…

Он стоит, раскинув руки по сторонам – боится ее порезать.

Я зубик сломала, пожалей меня…

Мужчина подобен распятому.

А… (Открывает рот и показывает.) Видишь?

Виктор (осторожно заглядывает.) Пломба…

Дина. Не там смотришь, левее – аа!.. (Показывает.) Аа!..

Виктор (еще заглядывает). Бедная…

Дина. Жалей, пожалуйста!

Мужчина едва-едва касается ее плеча, она вздрагивает и тут же всхлипывает.

Виктор. Не надо…

Она всхлипывает еще. И еще.

Ну, зачем вы так?..

Дина. Опять мы на «вы»?

Виктор. Не могу привыкнуть… Ты.

Дина. Жалей, пожалуйста, меня…

Виктор. Сейчас… (Осторожно поглаживает ее.)

Дина (всхлипывает). Почему меня никто не жалеет?.. (Всхлип.) Почему?.. (Всхлип.) Меня никто не жалеет, потому что все думают, что я железная… (Всхлип.)

Виктор. Ты не железная, ты человечная…

Дина. А я виновата, что я такая – да?..

Виктор. Не виновата… Никто не виноват…

Дина. Что я все своими руками – да?..

Виктор. Не виновата, конечно же… Ну, конечно же…

Дина. Ты жалей меня, жалей!

Одной рукой мужчина ее жалеет, а ножом все-таки почесывает себе затылок.

Никто меня не жалел, никто меня… не любил, как следует… (Всхлип.) Господи, за что я такая несчастная? Чего я плохого в жизни сделала – кому? Почему так?.. Я люблю, чтобы меня жалели, а меня… (Всхлип.) Хоть вы меня можете пожалеть?

Виктор. Ты. (Гладит ее.)

Дина. Ну, ты жалей!.. Хоть кто-нибудь, хоть!.. Может?

Виктор (гладит ее). Вы хорошая, вы не железная…

Дина. Ты.

Виктор. Ты не железная, ты самостоятельная, смелая, сильная, настойчивая… (Гладит.) Способна преодолеть трудности и сложности на жизненном пути…

Дина. Все сама…

Виктор. Все можешь… Если захочешь…

Дина. Квартиру купила в доме… (Всхлип.) Кирпичный, с балконом вдоль всей квартиры, выйди на балкон… (Всхлип.) Семь лет я копила, и все одна, а ведь мы вдвоем, и никто нам, никто, все сама…

Виктор. Ты все сможешь… (Гладит.) Все можешь… (Гладит.)

Дина (всхлипнув). Разве же это нормально?

У мужчины опускаются руки.

Жалей меня. Что же ты совсем не жалеешь меня? Не жалеешь! Ты! Вы формальный!..

Виктор. Я со всей нежностью жалею…

Дина. Я не ощущаю, что со всею…

Виктор. Верьте мне, я жалею, как могу…

Дина. Мало можете! (Всхлип.) Вы меня жалейте, жалейте!

Виктор (взрывается). Я жалею, жалею!..

Женщина внимательно смотрит на мужчину. Отстраняется, забирается в кресло. Прячет лицо. Тишина.

Как мне еще?.. (Пауза.) Я не совсем понимаю, в чем моя вина?.. Я сделал что-нибудь не так? Не так пожалел или… Еще пожалеть?.. (Она молчит.) Мы едва знакомы… Вам еще трудно меня понять… Даже люди, знакомые давно – и то… Нужно время, наверно, чтобы вы поняли, что я… А пожалеть – думаете, просто? Это – как божий дар…

Она поднимает глаза. Лицо спокойно и непроницаемо.

Вы не согласны?

Дина. Индийские йоги – кто они?

Виктор. Йоги?..

Дина. Кто они?

Виктор. Люди… А почему…

Дина. И что?

Виктор. Вы – серьезно?

Дина. Что?

Виктор. А почему, собственно… Нет, чепуха какая-то… Я путаюсь в мелочах и оттого… А, может, я ошибаюсь и мелочи – не мелочи, а главное и наоборот: главное – мелочь?.. Почему йоги, при чем… Почему не летающие тарелки?

Дина. Вы целый вечер орете на меня, как на подчиненную.

Виктор. Я – ору?.. (Шепотом.) Я никогда в жизни ни на кого не орал, потому что это невозможно!

Дина (затыкает уши). Вы орете так, что у меня лопаются барабанные перепонки!

Виктор (и в самом деле орет). Как у вас могут лопаться перепонки, если я говорю шепотом?! Просто вы несправедливы ко мне! Вы придирчивы и категоричны! Вы капризны, у вас меняется настроение, я не успеваю!.. У меня затрудненное дыхание!.. Мы едва знакомы, а вы сдавили меня так!.. Я себя угнетенно чувствую, вы ничем не отличаетесь от других!..

Дина. Дурак.

Виктор. Вы несправедливы ко мне, как другие!

Дина. Тогда идите к черту! (Встает, выхватывает у него из рук нож, разрезает путы на его ногах, возвращается в кресло, затихает.)

Тишина. Мужчина свободен от пут, но растерян. И, вроде, как бы потерян…

Виктор (тихо). Даже гоните, как другие.

Дина (взрывается). А я сказала – к черту!

Он стоит, потупившись. Что тут поделаешь – гонят… Заправляет рубашку, застегивает воротник, подтягивает галстук. Направляется к дивану, садится, обувается. Озирается в поисках другой туфли. Заглядывает под диван, ищет под столом и вокруг – их нигде нет.

Виктор. Случайно не видели мою вторую туфлю?

Женщина выглядит неприступной.

Простите… Странно: одна есть, а второй… Может, вы все-таки видели?

Дина (раздраженно перемещается по жилищу, заглядывает под мебель). Ты же стучал копытами и швырялся, как бешеный!..

Люблю-люблю!.. Как будто гнались за тобой!.. Господи, до чего же я неглупая женщина! Ты думаешь, я хоть одному вашему слову поверила? Я скорее поверю, что сделалась идиоткой!

Виктор (тихо). Я говорил, что чувствовал…

Дина. Подонок…

Виктор. Я говорил, что чувствовал, я не подонок.

Дина. Подонок, все вы подонки!

Виктор. Вы несправедливы ко мне и ко всем.

Дина (членораздельно). Все подонки, ты – первый. (Взрывается.) Не знаю, куда подевалась ваша паршивая туфля, ищи сам!.. (Уходит из комнаты.)

Тишина.

Виктор (кричит). Если нервы не выдерживают – надо пить лекарства!.. (Устремляется к телефону.) Такси? (Кладет трубку, снова набирает номер.) Алло, такси? Простите, я звоню, чтобы заказать такси, это… (Кладет трубку, новый набор.) Алло, справочная? Алло, пожалуйста, заказ такси… Простите, последние две цифры плохо… Сколько на конце? Спасибо. (Кладет трубку, снова набор.)

Женщина возникает в дверях, швыряет туфлю к его ногам, уходит. Мужчина от неожиданности роняет трубку. Поднимает обувку, разглядывает, примеривает. Направляется к двери и ставит ее за порогом. Возвращается к телефону.

Такси? Алло-алло, это такси? А можно… Простите, а можно мне… Девушка, позвольте мне сказать: позвольте, черт побери, мне заказать такси! Простите, я не понимаю, что вы там… Как – зачем?.. Да я понимаю, что глубокая ночь, но мне надо домой… На Александра Блока… Где я сейчас?.. Сейчас я, сейчас… Сейчас, я минуту, я не у себя дома, буквально… (Достает из кармана бумажки, разглядывает комкает; нужную, очевидно, не находит.) Сейчас… буквально сейчас… Только, пожалуйста, не бросайте меня, пожалуйста… (Кладет трубку рядом с аппаратом, идет к двери.) Дина Федоровна… я понимаю, что вы… Не найду, где у меня записан ваш адрес… Эта туфля, простите… которой вы в меня швырнули… она не моя… У меня замшевые, легкие… Будьте так любезны, подскажите ваш адрес?.. Ну, где же вы живете?.. Я вас раздражаю – я понимаю, я уйду, но…

Молчание.

(Взрывается.) Я не могу в одной туфле, меня примут за сумасшедшего!.. (Ответа нет.) Наконец, сыро… (Возвращается к телефону.) Я не могу найти эту злополучную, эту несчастную, эту… туфлю, девушка… Простите, адрес!..

Дина (возникает в дверях). Льва Толстого 15, квартира 36. (Скрывается.)

Виктор. Льва Толстого 15, квартира 36! Телефон?.. Сейчас я… вряд ли, конечно, но я сейчас… (Кричит.) Дина Федоровна, телефон!.. (Тишина.) Я же сказал…Девушка, можно без телефона? Нельзя?.. Буду внизу, буду ждать у подъезда, как только машина приедет, я в нее сяду, вы мне верите?.. А вы всегда поступаете, как положено? Жаль… Но что же делать, если я не знаю… Так получилось. Так получилось, девушка, что же теперь…

Дина (опять возникает в дверях). 335, 34, 33. (Скрывается.)

Виктор. 335, 34, 33! (Кричит женщине вслед.) Спасибо! (В трубку.) Что вы сказали? Ливилин. Это моя фамилия. Ли-ви-лин!.. Поторяю по буквам: любовь! потом изгнание! потом вера! потом опять изгнание! потом опять любовь! потом опять изгнание! потом –наконец – ничего! Ливилин моя фамилия!.. Зачем имя?..

Дина (появляется решительно и отбирает у него трубку). А ну, высылай машину, дрянь! (Швыряет трубку.) Сажают же! Душу, корова, вытянет, потом даст!.. (Забирается в кресло, на мужчину не глядит.)

Тишина.

Виктор. Вы меня простите, я…

Молчат.

Как-то я… А?.. (Направляется к выходу.) Я сейчас уйду… Простите… (Уходит.)

Тишина. Женщина встает, запирает за мужчиной дверь. Включает музыку. Ту самую… Останавливается возле абажура, оттягивает его за бахрому, он раскачивается, сверху на нее сваливается замшевая туфля. Она поднимает эту теперь уже некомплектную обувь, разглядывает… Раздается звонок. Женщина медленно подходит к переговорному устройству.

Дина. Кто там?

Голос. Дина Федоровна, это опять я. Вы перепутали, Дина Федоровна: ваш адрес Федора Достоевского 15. Вы назвали Льва Толстого. Такси не приедет… Лужи…

Дина. Туфля нашлась. Ваша. Замшевая.

Молчание.

Вы хотели замшевую – она нашлась. Алло! Вы меня слышите?

Голос. Я слышу.

Дина. Я говорю, туфля нашлась. Замшевая.

Голос. Спасибо.

Дина. Не за что.

Голос. Музыка очень красивая… Спасибо… Можно зайти?

Пауза.

Нельзя?

Дина. О, Господи, ну, конечно же, можно! (Быстро уходит, слышно, как щелкает замок в дверях.)

Звучит музыка.

1977 г.

Уходил старик от старухи

Действуют:

Вера Максимовна

Порогин

Часть первая

В большой комнате, со вкусом обставленной старинной мебелью, в глубоком кресле сидит Порогин. Заметно, глубоко задумался. В одной руке очки, в другой письмо. На полу распахнутый чемодан. На стенах бронзовые бра. Чудесно светится аквариум с золотыми рыбками. Появляется Вера с бельем в руках.

Вера. Бог с тобой, Митя, жизнь прошла!.. (Опускается на колени возле чемодана, укладывает белье; вдруг задумывается.) И что это на меня с утра, как напало: прошла жизнь, прошла. И именно такими, представь, словами: прошла, прошла… И сначала, знаешь, обидно сделалось, чуть не до слез жалко. А потом подумала, повспоминала, погрустила и… вроде, как отпустило. (Смотрит на мужа.) А тебе, Митя, как? Все забываю спросить: тебе не жалко?..

Старик как сидел – так сидит: в себя погруженным. Вздохнув, она встает. Подходит к аквариуму.

Рыбочки мои золотые… золотые… Все было хорошо… хорошо… О чем же жалеть? (Уходит.)

Старик недвижим. Она возвращается, озирается по сторонам.

Господи, они на тебе, а я ищу их по всей квартире. (Тяжело опускается на колени, снимает с Порогина домашнюю обувь; задумчиво его поглаживает.) Иногда думаю: кто бы мог подумать, Митя, что мы так долго проживем. Мы с тобой. Ты и я. Как странно… Если бы тогда, давно, мне бы кто-нибудь сказал, что все будет так долго… Да нет, Митя, вообще-то все было, как у людей. Так и надо, верно, чтобы было. Разумно. (Хочет подняться, однако морщится; впрочем, кое-как переползает к чемодану, укладывает туфли.) Странная штука этот возраст: все почти то же самое, только почему-то ноги плохо слушаются… (Поднимается.) Почти… почти… (Уходит.)

Порогин по-прежнему недвижим.

(Вскоре возвращается.) Электрическую я положила, а еще, подумала, безопасную… (Опять опускается на колени возле чемодана.) Слышишь, Митя? На всякий пожарный. Мало ли чего там, в деревне, света не станет… Ветер задует… Гром упадет… Бывает… Света нет, а ты брейся, Митя, не ленись. Не дай Бог, вдруг кто неожиданно… До сих пор вздрагиваю, как вспоминаю, как к тебе туда ваш ректор с иностранным корреспондентом приехали, а ты их в исподнем… (Перекладывает вещи.) Уж наслушалась я: уж и такой и профессор, и литературовед, и величина, а все одинешенек на даче, позабытый, позаброшенный, неухоженный, щетиной поросший… Да, Митя. Кто нас не знает, так и говорит: денег у них куры не клюют, а как мучается. Жена у него, говорят, жадная, наверно. Все равно ей, что он там ест, на чем спит… Ох, Митя, Митя… Ну кому ты объяснишь: как ты за работу садишься – так меня до себя не допускаешь. Диким делаешься… отшельником. (Задумывается, достает из кармана зубную пасту.) Митя, два тюбика хватит на месяц?.. Не хватит, я с кем-нибудь подошлю. Не жалей ты ее, намазывай пожирнее. Все говорят, для зубов лучше, когда пожирнее… Уж эти-то, Митя, побереги. Уж эти-то, по-моему, нехудо получились? Как чувствуешь?..

Он молчит.

(Достает из кармана лекарство.) Вот только прошу, Митя, как чеовека: не скармливай ты птицам валидол. Не болит у них сердце, им лишь бы клевать. Такие твари… А самому там, не дай Бог, в глуши понадобится, и будешь… Сердце, Митя, сердце… о сердце помни. (Тяжело поднимается, уходит.)

Порогин подносит письмо близко к глазам, щурится, разглядывает. Складывает, прячет в карман. Появляется Вера Максимовна с банкой растворимого кофе, кастрюлькой и термосом. И опять на коленях у чемодана.

Кофе, Митя… твой любимый… из Турции… Вот только не злоупотребляй: чашечку – и довольно. Ни к чему, Митя, риск этот. В нашем возрасте – хочешь не хочешь, все надо делать в хорошую меру. И вообще, Митя, думаю… Надо бы пожить еще, а? Сколько получится. Что-то я не готова… И пора, вроде бы, а… Мне чего-то охота еще, Митя… Сколько получится… (Закрывает чемодан, запирает; стоя же на коленях, пытается оторвать от пола, удается с трудом.) А-а, ничего… Да, забыла спросить: такси заказывал, сказал, чтобы таксист к нам поднялся?..

Порогин молчит.

Забыл?

Он молчит.

К слову, самой не забыть бы. (Достает деньги и дальнозорко разглядывает.) Слава Богу, мелкие нашла. Хорошо-то как… (Прячет деньги.) А то, помню, в прошлый раз я молодцу по слепоте чуть не миллион сунула. Вот, наверно, подумал: бабка деньгами сорит…

Порогин поднимает глаза, внимательно разглядывает жену.

(Замечает этот его взгляд.) Что, Митя?.. Что-нибудь не так у меня? Заколка?.. Это я новые купила, старые не держали. (Подкалывает волосы, снова встречается с пристальным взглядом супруга.) Еще чего-то?.. Ну, чего, Митя?..

Порогин. Что ты думаешь о прошлом?

Вера. О каком прошлом?.. О чьем?..

Порогин. Ты долго жила.

Вера. А?.. (Ждет, что он скажет еще что-то, но он молчит.) Что, Митя?.. Что хочешь услышать?

Порогин. Ты что-нибудь поняла?

Вера. Поняла?.. Я поняла?.. А чего я должна была понять, Митя?.. Я много чего поняла… Что хочешь услышать?..

Порогин. Не помнишь: наше прошлое – преисподняя наша.

Вера. О Господи, да кто это? Типун ему за такие слова. Чего это вдруг?..

Порогин. Не так?

Вера. Я такие слова вообще не признаю. Ты же знаешь, чего спрашиваешь? Чтобы огорчить меня?

Он молчит.

Прошлое, будущее, настоящее… (Тяжело встает.) Все, вроде, поняла… А, вроде и ничего… (Поднимает чемодан, перетаскивает поближе к мужу.) Чего не поняла – того уже не пойму… Ох, силы небесные, попробуй, Митя, не тяжелый для тебя?.. Попробуй, а то меня близко потом…

Порогин, похоже, опять погрузился в глубочайшую задумчивость.

(Еще приподнимает чемодан, со вздохом опускает; садится на него, обнимает мужнины колени.) Вообще-то, Митя, я вот чего поняла: жизнь, Митя, – это очень простая штука. Под конец особенно. Правда. Это сначала все кажется сложно, сложно… А потом, Митя, проще, все проще. Мне уже, например, совсем просто: обещаниям не верю, надежд не имею, живу совсем сегодняшним днем. Что Бог пошлет – за то спасибо. А не пошлет – и тоже ничего. И ладно. И мне не надо. И так хорошо. И хорошо… (Задумывается.)

Молчат.

Порогин. Не вспомню…

Вера. А?.. (Поднимает глаза, удивленно на него смотрит.) Что-то сказал?..

Порогин…. И жуток ад воспоминаний, и страшен забытия покой… Кто это?

Вера. Да Тютчев твой.

Порогин. Где у Тютчева? У Тютчева нет.

Вера. Ну, значит, не у Тютчева. У кого-то другого.

Порогин. У кого?

Вера. Какая разница, Митя? Что это тебя вдруг разобрало?

Порогин. Ад воспоминаний… Кто бы это мог быть?

Она его целует в лоб.

Ты когда-нибудь была в аду?

Вера. Ой, Митя, накликаешь, Митя, как можно?.. Одна уже, мне доложили, дочертыхалась… Тоже пожилая, и тоже, говорили, интеллигентная… Двери у лифта, видите ли, плохо захлопывались… Ну и что, Митя, скажешь? А вот что: она ими хлопала, хлопала, потом как в сердцах закричит: «У, чертов лифт, да чтоб ты провалился!» Ну он, Митя, и… Как думаешь, что?.. Месяц уже ни лифта, ни ее саму найти не могут.

Порогин. Довольно лгать.

Вера. Да было, не думай… А я лично верю, я лично…

Порогин. А я говорю, довольно. (Встает, взволнованно перемещается по комнате.) Лгать довольно!

Вера. А почему?.. Митя, что с тобой? Совсем не веришь? Ну, Митя, не сама же я придумала. Полина Михайловна доложила. Ты знаешь Полину Михайловну, она зря не станет… Предлагала дом показать, даже подъезд… И даже яму эту… Только я отказалась: слушать о таких вещах страшно, а глядеть… Да лучше не жить – правда-правда…

Порогин. Что это? (Протягивает письмо.)

Вера. А?.. А что это?..

Порогин. Ты прочти, тут написано, прочти. (Роняет письмо, взволнованно ходит.)

Вера. Ох, силы небесные… (Поднимает письмо.) Да чего же такое тут?.. (Разглядывает, щурится.) Митя, дай очки, будь добрым…

Он дает ей свои очки.

Митя, ты же знаешь, я вижу дальше… Ну, что ты мне дал, Митя? Где мои? Митя, мои… Господи, откуда ты это достал?

Порогин (выхватывает у нее из рук письмо и без очков читает). «К сожалению, очень тороплюсь и много слов сказать не успею. Но успею одно, зато самое главное: люблю! Люблю, люблю, люблю!..»

Вера. Митя, да, Господи, да это же…

Порогин. «…И еще раз не обрывайте, сказать и повторить дайте: люблю!»

Вера. Да это же, Митя, да это же… Митя, ты побелел, и у тебя глаза сердитого селовека.

Порогин. Вера, ответь, у нас это было… Что это было? Как у других??.

Вера. У кого других было? Что было, Митя?..

Порогин. Нет, ты мне скажи, потому что… Как понимать?.. Может быть, у меня что-то в ум не укладывается, может быть, у меня что-то… Что-то…

Меж тем она пытается встать с чемодана – не получается.

Вера. Ноги не слушаются, Митя… помоги мне… Ах, ну, помоги же, подняться бы…

Он же мечется по комнате и словно не слышит. А может, и не слышит…

Дашь ты мне руку в конце-то?.. Руку, Митя?..

Порогин. Да кто он, пошляк этот, кто?..

Вера (наконец, с чемодана перебирается на стул). Господи, тяжесть какая…

Порогин. Я прошу назвать!.. Ты не думай, мне это надо!.. Мне надо знать! Я имею право знать! Я требую! Иначе… иначе… (Без сил, вдруг, с остановившимся лицом оседает на стул.)

Вера. Митя… Митя… Да Митя же, что же ты… (Торопится к нему с лекарством.) На-на-на, Митя… Ну, Митя же, прими…

Порогин (шепотом). Не прикасайся ко мне, ты не чиста…

Вера. Хорошо, ладно, потом, под язык, головой не верти… Митя, не упрямься, помрешь, что я с тобой потом делать буду?.. (Буквально запихивает ему в рот таблетку.)

Старик полулежит, откинувшись на спинку стула, закрыв глаза. Старуха возле; сама дышит тяжело, сама принимает лекарство; наконец, устало отходит, опускается в кресло, считает пульс.

Ох, один, два, три… Боже мой-Боже мой… одиннадцать, двенадцать… Зелень в глазах, давление давит… Ох, как же оно давит… Двадцать четыре, двадцать пять… Где ты его раскопал?

Порогин. В чемодане.

Вера. О, Господи, зачем ты в него полез? В рыжем, что ли? В рыжем, Митя?

Он молчит.

Ну, вот, называется, жить мы кончаем – а он полез!.. С войны я о нем помнить забыла. Чего тебе в нем понадобилось?

Порогин. Носки.

Вера. Какие носки? Митя, ты в памяти? Все носки в комоде. В ящике. В среднем. Всегда там были. Миллион раз твердила. И как только в ум тебе этот рыжий влез – не понимаю…

Порогин. Я не знал…

Вера. Да как же не знал? У меня всякая вещь свое место знает, а ты не знал! Не гляди так на меня, справедливо говорю. Никакой хоть на нитку ответственности. Правда, Митя! Всю жизнь как за ребенком – он в благодарность за носками в рыжий чемодан лезет, где их никогда не бывало!.. (Явно возмущена, принимает лекарство.)

Молчат.

Порогин. Я не знал, что в нашей жизни будет еще и это.

Вера. Это?.. Это – что?.. Что сказать хочешь?

Порогин. Пошлость нас не миновала.

Вера. Между нами ничего не было, Митя! Как про Толстого ты в книжке написал…

Порогин. Не трогай Толстого, не надо ложь!

Вера. Поклянусь, чем хочешь!

Порогин. Все ложь и предательство, ни единому слову!..

Вера. Да нет же, Митя, ты, право… Какой-то какой… Одной-то ногой уже – где я, ты сам посуди?.. Дурачок такой, я, может, рада, что оно тебе попалось… Сама перед вечностью все рассказала бы…

Порогин. Вся жизнь, оказывается, была стыдная ложь.

Вера. Ну честное слово, как этот упрямый… Как ослик, о, Господи…

Порогин. Я тебя никогда ни о чем не спрашивал.

Вера. Спроси – я отвечу.

Он молчит.

Ну, спрашивай, что ли, чего?..

Порогин. Ты сама должна была рассказать. Тогда.

Вера. Да о чем?..

Порогин. Мне тогда рассказать.

Вера. Митя-Митя…

Порогин (кричит). Все тогда рассказать, мне рассказать!..

Вера (кричит). Мне сейчас – захочу – даже нечего вспомнить!..

Тишина.

Глупый ты, Митя, честное слово… И не глупый даже, а какой-то… неумный. Подумай: муженек драгоценный с войны домой еле дополз, тут у него рана, там рана – я ему на шею и ну признаваться?.. Худо же ты обо мне думаешь, Митя… Видит Бог, вот не знала, что уж так дурно…

Порогин. Я бы мог понять тебя, Вера… Хоть что-то понять…

Вера. Да что? Что? Что понять?.. (Держится рукой за сердце, мотает головой и бормочет.) Господи… Господи-Господи… конец мой приходит, Господи… (Отправляет в рот еще таблетку, закрывает глаза, считает пульс.)

Старик тяжело встает, медленно подходит к чемодану, сгибается, отрывает его от пола, тут же хватается за поясницу; не очень удачно, видно, нагнулся; опускается на колени, мгновение переводит дух, после чего уже с ношей превращается в некое подобие вертикали; после чего, не глядя на жену и не говоря ей ни хорошего, ни плохого, уходит. Старуха открывает глаза, выплевывает лекарство, торопится следом. Из прихожей в открытую дверь несутся их голоса.

Порогин. Отпусти меня, нет, я уйду…

Вера. Митя, погоди, Митя…

Порогин. Я все равно уйду…

Вера. Митя, надо поговорить, надо… поговорим, Митя… (Затаскивает старика в комнату, отнимает чемодан.)

Порогин. Чего ждать, чего?..

Вера. Объяснимся, прошу… Поспешишь – людей, Митя…

Порогин. Чего объяснять, там все написано…

Вера. Дурачок ты мой, одно написано, другое было… Послушай, как было. Может, это вообще художественная литература, откуда ты знаешь?

Порогин. Люблю, люблю – художественная? Пошлость!

Вера. Митя, присядь…

Порогин. Отпусти руку, не хочу!

Вера. Садись, отпущу, обещаю… Ну, Митя, прошу… (Наконец, удается усадить.) Ну, прямо, ну, прямо упрямый… Никогда таким не был…

Порогин. Вера, я оскорблен. Мне надо уйти. Отпусти меня.

Вера (не отпускает). Не пущу я тебя никуда… В таком виде – как можно? Знаю тебя: уедешь, нафантазируешь себе, потом и поверишь… Вон у тебя воображение куда разбежалось… А я не виновата… Невинная я!

Порогин. Ложь, все ложь…

Вера. Что мне – божиться, Митя? Клясться?

Порогин. Довольно, нет, лжи не желаю… Не желаю, не желаю…

Вера. Невозможно же так разговаривать, Митя!

И старик с удивлением, вдруг, на нее смотрит.

Я у тебя, Митя, по-моему, не заслужила, чтобы ты так… За столько времени, по-моему, заслужила, чтобы уже и не так… Сам, Митя, все время жалуешься, что люди не слушают друг друга, а сам… Сказать-то мне дай?

Порогин. Пятьдесят два года…

Вера. Опять не слушает…

Порогин. Жизнь! Больше, чем жизнь! Теперь, вдруг, выясняется…

Вера. Митя…

Порогин. Ложь, фальшь, лицемерие, стыд…

Вера. Упрямец недобрый, да выслушай ты, наконец, меня, меня!..

И опять старик с удивлением глядит на старуху.

Видит Бог, Митя… Горло… Сдавил будто кто… У тебя памяти, Митя, шесть граммов осталось. И куда все девается?.. Война же была, ты помнишь? Что медсестрой в госпитале работала – это хоть не забыл?

Он молчит.

Митя, ну, Митя… Раньше не рассказывала… Ну, потому что, ну, глупость одна… Ты бы не понял, а я бы толком не объяснила… Сейчас вот понять не желаешь, а тогда… Да хочешь знать, еще таких писулек тогда я чуть не миллион получила… Красоту неземную не помнишь мою? Что, забыл? Все забыл… Да захоти я тогда! (Замечает его взгляд.) Что?.. Ни о чем таком я тогда не думала и ничего такого тогда… Только мне-то не надо, а им-то, солдатикам – надо… И война, и блокада, и жуть – а им надо… И голодные, и пораненные – а надо… Воины, Митя, поверишь, в меня через койку влюблялись. Одно все и то же: люблю, да люблю… Люблю, да люблю, да люблю… Вот ты мне сейчас, как нормальный человек скажи: я что, запрещать им могла?

Он молчит.

Худущая была, Господи… Шейка тонюсенькая, лицо шелушится, волосы лезут… а все равно только и слышала: Вера Максимовна, на вас без удовольствия глядеть невозможно!

Порогин (тихо). Пошлость.

Вера. А мне до сих пор восточные мужчины на рынке говорят: Такой ужасно красивый бабулька, все забирай подешевле! Знаешь, сколько я тебе экономлю?

Порогин. Зачем пошлость, Вера? Я не понимаю, для чего ты мне все это рассказываешь?

Вера. Сам всегда говоришь: человеческая жизнь густо замешана на несправедливости. Да чтобы сам не был несправедливым. Чтобы знал.

Порогин. Я говорил о жизни и смерти.Я говорил о несправедливости жизни, ведущей к смерти. Ты же всегда, всегда… У тебя поразительная способность снизить, упростить, подменить. Откуда это в тебе, почему?

Вера. После грыжи, Митя!.. После этой грыжи дурацкой ты сделался невыносимым!.. Раздражаешься по мелочам, куда-то все рвешься от меня… Уже даже я тебя не устраиваю…

Порогин. Низкая жизнь меня не устроит.

Вера. В последнее время, я на тебя гляжу, у тебя ни к какой жизни желания нету. Ни к какой, Митя! Кафедру забросил, ректора вашего послал, днями встречаю, он мне говорит, до сих пор дойти не может… А уж как он к тебе, и уж как он перед тобой!.. А учеников? Их-то за что поразгонял?

Порогин. Бездари.

Вера. Федя не бездарь! Сам выбирал парня в аспирантуру, и сам говорил – талант! И сам же талант да своими же руками… А Лизаньку за что? Девонька очень старалась, и по хозяйству мне помогала… Митя, ты с людьми разучился, не только со мной. Я напрягаюсь, вспомнить хочу, с кем ты за последние три месяца хоть словом обмолвился, хоть полсловом… Кроме, конечно, своего Толстого.

Порогин. Не трогай Толстого!

Вера. Тебе все людское чуждо!

Порогин. Не касайся этого имени, прошу!

Вера. Он тебя заведет, я давно за вами наблюдаю!

Порогин. Невозможно, нет, я уйду… Я лучше уйду, Вера, Вера, уйду… (Пытается встать, но сил, видно, нет.) Уйду… надо уйти… (Сидит.)

Вера (с жалостью на него смотрит). Куда?

Порогин. Уйти… исправлять… все было неправильно…

Вера. Семьдесят восемь, Митя!

Порогин. Все равно… уйти… сколько бы ни было… не могу… (Вдруг, странно и пристально на нее смотрит.) Ты думаешь, поздно?

Вера. Опомнился. Помереть сил бы хватило.

Порогин. Но я… Я не могу представить, что умру. Так вот умру… Так было в детстве, потом на войне… И сейчас так.

Вера. Митя, ну ладно, поверь мне на слово: все там будем.

Порогин. Не могу я поверить… Мой мозг еще никогда не был так готов к жизни…

Вера. Мозг-то готов – а другое? Другое-то – готово?.. Ты бы хоть иногда на себя со стороны глядел… Уж молчу я про то, как ты ходишь. Живешь, Митя, как – одному только Богу известно: поджелудочная, позвоночник, правое легкое, два инфаркта…

Порогин. Мозгом, мозгом!.. Ты не понимаешь, о чем я говорю: умереть – надо согласиться… Без моего согласия этого не будет… Я знаю точно… Как на войне знал…

Вера (устало). Фантазер…

Порогин. Знал! Наверно! Как ни про что другое! И так было! И будет всегда!

Вера. Ох, Митя, знал ты, не знал ты… Убило бы – и лежал бы в земле, как миленький. Митя – как все лежат.

Порогин. Невозможно… Без моего согласия… Слишком много задумано… Я хочу жить, Вера… Должен… Особенно сейчас… Это важно… Важно, понимаешь?

Она молчит.

Но я хочу высоко. Я должен высоко, иначе… ничего не получится. Невозможно жить, мыслить, писать… Невозможно в разладе!

Вера. Митя…

Порогин. Невозможно! Невозможно!

Вера. Да на здоровье, я что, возражаю? Живи долго, пожалуйста, хочешь, всегда живи, Митя… Как будто я против, да, честное слово… Живи, ты, живи!..

Порогин. Как жили – уже не смогу. Не хочу.

Вера. Плохо жили разве?

Порогин. Плохо. Во лжи погрязли.

Вера. Я лично не грязла.

Порогин. Скрыла тогда, и оттуда… все оттуда…

Вера. Митя, выяснили, кажется, ничего не было!

Порогин. …И через жизнь отношения – ложь, комом…

Вера. Да что же ты за человек такой? Да забыла я тогда, забыла! Сперва не успела сказать и забыла, а потом совсем забыла! Неужели не понятно?

Порогин. Не могла ты такое… Когда с человеком такое случается… Когда такое в такое время…

Вера. Какое такое, Митя? Один раз поцеловались, Господи!

Старик вздрагивает – как от пощечины. Она замечает и свою нечаянную бестактность, и его взгляд.

Ну, знаешь… Митя, ты въедливый, как соляная кислота, честное слово… Ну, можно подумать… Только не фантазируй. Вот только… ты слышишь? По глазам вижу – фантазируешь. Не фантазируй. Не фантазируй, говорю. (Приближается, кладет руку ему на голову – он отшатывается; и снова попытка коснуться – и то же шараханье; вздохнув опускается в кресло.) Глуповатенький мой… до чего растревожился прямо… Событие, Господи: младший лейтенант заволок под лестницу… Сто лет назад… (с улыбкой и даже не без удовольствия припоминает.) Не сама же я, Митя… Это же он меня… Детина такущий – никаких сил бороться с ним не было, поверишь… Я ему, главное, говорю: товарищ младший лейтенант, не лапайте меня по-хорошему… Он же, амбал, такой интересный, слушать не хочет …

Полными слез и тоски глазами старик пронзительно глядит на жену. Она же, похоже, погрузилась в воспоминания, не замечает его состояния.

Забыла, как звали… Как-то… Алексей, что ли?.. Нет, не Алексей – Арсений… Арсений, Арсений… Арсений, Митя… (Наконец, замечает взгляд мужа.) Митя… Митя… из-за такой ерунды?.. Голубь мой милый, да что с тобой? Да как можно так, Митя?.. Ну, полно, ну, Митя?.. Митя, ревнивец, кто бы мог подумать…

Порогин. Вера… Вера…

Вера. Миленький, милый мой… (Встает и направляется было к нему.)

Порогин. Не надо!

Вера (останавливается). Что, Митя?.. Господи, Митя, какой ты даже интересный человек, когда ревнуешь.

Порогин. Нет, не ревную, не то, не то…

Вера. Ну, слава Богу, а то уже совсем, думала, все прожил и в дерево превратился… В сутулое такое, странное дерево с бровями, ноздрями, бородавками…

Порогин. Больно смотреть, Вера… видеть…

Вера (тревожно). Давление?

Порогин. Нет…

Вера. Оно, я же вижу…

Порогин. Холод в душе, пустота… пустота, холод…

Вера. Может, плед, сходить, электрический?..

Порогин. Я тебя не люблю.

Вера. А?..

Поргин. Я тебя не люблю!

Вера. А-а… (Смеется.) И хорошо… И на том спасибо, что не дерево… А то уже думала, дерево…

Порогин. Всю мою жизнь я любил другую женщину… Теперь я знаю – другую… Ты понимаешь – другую…

Старуха еще улыбается, но уже как-то растерянно, что ли.

Другую…

Вера (медленно оседает в кресло). Какую другую, Митя?

Порогин. Зачем же ты скрыла? Почему не рассказала? Тогда? Я бы, может, решился. Ушел бы, не томился бы сам, тебя освободил…

Вера. Эта женщина… ты говоришь… а кто она?.. А, Митя… Я ее знаю?..

Порогин. Тогда бы, тогда… может, все бы сложилось иначе…

Вера. Грудь на куски рвешь, Митя, кто она?

Порогин. Ложь, все ложь, ложь…

Вера. Лариса Юсуповна? Правильно? Угадала? Нет?.. Которая с картофельным носом? Она? Да отвечай же, она? Чего уставился – отвечай!

Порогин. Как ты меня унижаешь…

Вера. Я унижаю? Ты унижаешься! Сам, если хочешь знать!.. Всю жизнь клал глаза на уродок… Как мне доносят, на кафедру новенькую взял, прихожу – обязательно с дефектом!.. Поглядишь, Митя, на твой вкус невооруженным глазом, и ужас берет: у одной во все лицо рот, а во рту зубов сто штук – акула, не женщина! У другой рот, как рот, но зато лицо прямо из попки растет и на попку похоже! У третьей…

Порогин. Вера!

Вера. Что Вера? Что Вера? Не до такой же степени неразборчивым, Митя?!

Порогин. Я не Митя! Прекрати идиотской кошачьей кличкой – я не Митя!

Вера. Ну, правда же, Елизар, ну, правда же!

Порогин. Не было никакой Ларисы Юсуповны! Того, что ты думаешь… Хочешь знать – все было раньше и не так, как способна вообразить!.. Да и неспособна, и не вообразить, и ни к чему это, ни к чему!..

Вера. Погоди, Митя… Как ни к чему, Елизар…

Порогин. Вера, Вера, оставь… Вера, это было в другой жизни. Там, на войне, и не надо, прошу…

Вера. А?..

Порогин. Ты ведь ничего не понимаешь!.. Того, что ты думаешь… Ничего не было, Вера! Даже помыслом не оскверняй, прошу! Не было этого, не было!.. Могло быть и не было!.. Потому что… любовь, Вера, обстоятельства… а главное – высота души такая…

Вера. Господи… Господи…

Порогин. Как объяснить – не объяснить… Все там было другое: смерть, жизнь, надежда, смерть, жизнь… Другая реальность… Слова имели точный смысл… Не было тела, быта, лжи, фальши… По крайней мере – для меня… Нет, Вера, для многих!.. Всем хотелось жить, очень жить… Жить высоко… Да, знаю, надоел тебе этим словом, но высокое это – единственное то, ради чего стоит жить… И единственной женщиной в моей жизни, в которой было… В ней это было, Вера – чистая, добрая, настоящая…

Вера. А потом?

Порогин. Что потом?

Вера. После войны? С высокой? Изменял?

Порогин. Пошлость, Вера…

Вера. Ну, Митя, ты специалист… А я же, а я же… Господи, я же ничего не чувствовала… Жила и уверена была, что он святой, я святая, – а он, оказывается, в это время…

Порогин. Погибла, Вера! Нет ее, нет!..Мы ничего не успели. Погибла. Понимаешь? Я ничего не успел. (Молчат.) Успел только понять: моя женщина. Мое призвание. Моя любовь.

Тишина.

Вера. Митя, судишь, а сам… Сам-то молчал столько лет…

Порогин. Не умел рассказать. Было только одно мгновение, которое… можно почувствовать… потом помнить… Я бы и слов не нашел… Вроде, и не было ничего – а все было.

Молчат.

Вера. Что было?

Порогин. Ничего не было.

Вера. А помнишь чего? (Он молчит.) Что-то же помнишь?

Порогин. Помню. Прикосновение. (Молчит. Глаза закрыты.) Контузия… Госпиталь…Пробуждаюсь от прикосновения… Простого, понятного прикосновения руки… Как оживляет… Трудно открыть глаза… Но очень хочется их открыть… Наконец, сквозь туман – прекрасное лицо… До сих пор не могу его объяснить… О женщине с таким лицом я как будто читал где-то… Или мечтал… Оно могло сниться… Одухотворенное… Да, одухотворенное… (Открывает глаза.) Помню невероятное чувство счастья…

Вера. Счастья, говоришь?

Порогин (открывает глаза). Что?..

Вера. У тебя было счастье? Там? В то самое время, когда мы с Илюшечкой тут?..

Порогин. Вера, послушай…

Вера. Да, Господи, да что же это такое? Мы тут, живые едва, бредили тобой, тосковали, а ты там был счастлив?.. В голоде, в холоде, один свет у нас был: папа вернется, папа спасет, а папа…

Порогин. Не надо бы Илюшечку сюда, Вера, не надо бы…

Вера. …А папа солдат? Маленький мой спрашивал, спрашивал: а папа сильный? А умный? А настоящий он, папа? А врагов он побьет? А скоро побьет?..

Порогин. Я тебя умоляю…

Вера. …Скоро, сыночек, скоро, я говорила, наш папочка, наш любимый, наш единственный, он спасет, он спасет…

Порогин (стиснув руками голову, восстает и кричит). Не уберегла сына! Не уберегла сына!

Вера. Митя!..

Порогин. Мальчика моего единственного, сына моего, жизнь мою…

Вера. Митя, опомнись, что говоришь?.. (Пытается встать – не получается.) Митя… Митя…

Порогин. Развратная мать – проклятье для близких!

Вера. Господи…

Порогин. Кто-то за всех отвечает – он ответил!.. Будь проклята – он ответил!..

Со стоном сползает старуха с кресла на колени, распластывается на полу. Старик над нею – растерянный. Словно пытаясь сообразить, что произошло.

Вглядывается; становится на колени, прислушивается к ее дыханию.

Вера… Вера…

Не откликается. Он поднимается, уходит. Кажется, она приходит в себя. Жалобно стонет. Приподнимается. Руками держится за голову.

Вера. Господи… Господи… За что мне все это?.. В чем я виновата?.. Разве я виновата?.. Господи…

Появляется старик со стаканом в руке. Останавливается, внимательно смотрит на жену.

Как плохо мне, Господи, плохо…

Порогин. Врачей вызвать?

Вера. Ты говорил ужасное… Ужасное, Митя…

Он молчит.

Что ты такое говорил?.. Неужели возможно, что говорил?.. Это же… страшно, Митя… Грех…

Он выпивает всю воду, стакан ставит на стол. Тяжело опускается на стул.

Сидит к ней спиной. Она пытается подняться – не получается. Жалобно смотрит на него.

Правда, все эти годы меня не любил?.. (Он молчит.) А я думала, любил… (Молчит.) И думала, как хорошо, что именно за тебя замуж… И не хотела, и не решалась долго, но пошла… И хорошо, думала… Я ведь до сегодняшнего дня так и думала… (Тишина.) Все не так думала, дура… Старая… Господи…

Наконец, ей все же удается вскарабкаться на кресло. Тяжело дышит. Принимает лекарство. Он как сидел – так сидит. И не дрогнул, чтобы ей помочь.

Но чуть развернулся, чтобы удобнее было за ней наблюдать.

Порогин. Постарела.

Вера. Да… И ты, Митя…

Порогин. Тебя совсем не узнать.

Вера. А, наверно… Да… И тебя, Митя, тоже… Ты тоже…

Порогин. Совсем не узнать.

Вера. Время такое для меня наступило… Время такое…

Порогин. Говорок, причитаешь, божишься… Откуда у тебя это? Как бабка…

Вера. А я бабка и есть, куда же деваться…

Порогин. Если бы сто лет назад я мог представить, что с тобой станется…

Вера. Сто лет назад ты глядел на меня другими глазами. Добрыми, Митя.

Порогин. Не было лжи.

Вера. С восторгом, Митя. Я помню. Глядел так, будто от меня зависело, жить тебе или умереть. Без меня не хотел и дня… Любовь вечную обещал. Говорил, если чего сделаешь в жизни – это будет для меня. Тебе Дон Кихот тогда нравился. Диплом по Сервантесу писал. Вообще, до Толстого ты был…

Порогин. Не трогай Толстого.

Вера. Бросил бы ты его, пока не поздно.

Порогин. Поздно.

Вера. Всю радость он из тебя высосал. Думаешь, не вижу? Думаешь, не больно? И ведь не успокоится старый паук, пока до конца, вот увидишь…

Порогин. Целой жизни книга, как можешь?

Вера. Бог с ней, Митя, я могу, Бог!.. Ни тебе, ни людям она в пользу не будет. То, что я потихоньку от тебя читала – это… Это же… волосы дыбом, Митя!.. Честное слово. Пойди на улицу, если ты мне не веришь, поговори с живыми. Да кому же охота мучиться так? Люди жить хотят, детей растить сытыми, войны чтобы не было… Не нужна им твоя книга про это. Ты маешься, а ведь никому… Все покоя хотят и простоты.

Порогин. Не надо за всех.

Вера. Устали, Митя! Все устали. И я… Ты хочешь знать – и я… Когда читала у тебя… Как же там, Господи… Ага: «Муки совести и высота человеческих прозрений погнали Толстого прочь из дому», – я думала… Господи, думала, что же это за совесть такая? Жизнь с человеком прожить, а под конец в душу так наплевать? И что за прозрение такое, если близкому горе и позор? Да как же это такое все понять? А жить с этим – как??

Порогин. Я жалею, Вера… Жалею, жалею… Жалею… Все зря

было. Все, что с тобой… Правда же, правда… Могло и не быть. Наверное, лучше бы, если бы не было. Слушал тебя сейчас и думал: зачем столько лет были вместе, если мы думаем, чувствуем… Что же это такое – близкие люди? Полстолетия я пытаюсь подняться с колен – все полстолетия ты меня на колени… По-твоему, жить можно и нужно только на четвереньках?

Вера. Как все люди, Митя. А лежа, стоймя – я не знаю. Знаю – как все.

Порогин. Но я не умею – как все. Я страдаю, когда надо – как все. Я не понимаю этого, не ощущаю, не способен, нет у меня такого таланта!

Вера. Это потому, что ты недоношенный, Митя. Не обижайся только. Не гляди на меня так пронзительно. Правда. Я вычитала в «Природе»: если нам чего-то в жизни или вообще не нравится – обязательно, значит, у нас в организме чего-то не так. Одного злого писателя вскрыли сразу после смерти: у него желчи в пузыре на пятнадцать килограммов больше нормы было. У другого, политика, читала, все внутренние органы были перепутаны: где для сердца место – там апендикс у него, селезенкой дышал, седалищным нервом думал…

Порогин (поднимается). Невыносимо слушать, Вера…

Вера. Ненормальные люди, чего с них возьмешь?

Порогин. Уйти и покончить с этим, покончить…

Вера. А я выясняла с тобой, ты нормальный, успокойся. Ты просто недоношенный. Поэтому мечешься, мучаешься, кажется тебе все время, чего-то не хватает… Всего-то двух месяцев – просто!..

Порогин. Пошлость, Вера, тоска… Унизительная способность всегда все объяснить, ничего не поняв…

Вера (тоже встает). Не уходи, Митя…

Порогин. Либо уйти, либо повеситься, Вера… Быть дальше с тем, что в душе…

Вера. Не уходи, прошу… (Обнимает его.)

Порогин (снимает с себя ее руки). Да нельзя же, нельзя!..

Вера (опять обнимает). Да можно, Митя…

Порогин. Нет, нет, мы с тобой ничего уже вместе не сможем… Только ненавидеть; пусти, прошу… (Выдирается.)

Вера. Тогда, ну, тогда… (Снова обнимает.) Давай тогда вместе, мы, что ли… Рядышком, Митя, а что я одна?.. Мы же, подумать, неверующие с тобой, чего нам?.. Бог простит…

Порогин. Смерть, может, простит, дурацкую жизнь не простит…

Вера. Без тебя не буду я, Митя… Не буду, не проси… (Цепко за него держится двумя руками.)

Порогин. Будешь, отпусти… (Пытается вырваться – не удается.) Лучше отпусти…

Вера. Погибнешь… Оба погибнем, нельзя…

Порогин. Пускай, нет, пускай…

Вера. Лучше простим, Митя…

Порогин. Не хочу, не могу…

Вера. Простим, я прошу… (Силой усаживает старика.) Не вспомню, не попрекну, увидишь…

Порогин (сползает на колени). Отпусти меня, заклинаю… У меня нет другой жизни – эта книга… Наконец-то, мне кажется, я знаю, как ее сделать… Но путы пока… Эта ложь, Вера, эта тоска!..

Тишина. Зазвонил телефон. Он – словно не слышит. Телефон затихает. Она устало отворачивается, медленно бредет к креслу, садится.

Вера. Ну, что же… Уходи.

Он сидит на коленях, низко опустив голову. Опять звонит телефон.

Порогин (неловко встает, направляется к аппарату, снимает трубку). Я слушаю… Я слушаю… (Кладет трубку.)

Тишина. Он поднимает чемодан. Мгновение стоит. Опускает чемодан, морщится, садится. Достает лекарство. Старуха сидит с закрытыми глазами. Звонит телефон.

(Тянется, снимает трубку.) Я слушаю… Я Порогин… Да, вызывали… Спасибо… хорошо… Да, я иду… (Кладет трубку; сидит.)

Медленно меркнут бра. И только чудесный аквариум светится и живет…

Часть вторая

В комнате полумрак. Свет от аквариума. Слышно, считают мгновения огромные старинные часы на стене… Хлопает дверь и сразу голос старика: «Вера Вера!..» И кашель. Быстро входит Порогин, включает свет. Он в мокром пальто, со шляпы стекает, ворот распахнут. На полу, раскинув руки, лежит старуха. По ковру рассыпаны таблетки, ампулы.

Порогин. Вера!.. (Тяжело дышит, испуганно на нее смотрит.) Вера… (Вдруг, мякнет, слабеет, устало бредет к креслу; сидит, ссутулившись.) Вера… Вера…

Тишина. Устремляется вдруг к телефону, хватается за аппарат, но роняет; поднимает, стучит по нему, дует в трубку, кому-то кричит: «Алё! Алё!.. Горестно выдыхает: «Кому?..» Обхватив голову, ходит по комнате; стоит у аквариума, сосредоточенно разглядывает рыбок; осторожно приближается к жене, опускается на колени, шепчет: «Вера… Вера…» Озирается по сторонам, ползает по полу и подбирает таблетки; внимательно их разглядывает; наконец, встает, уходит. Возвращается со стаканом, который ставит на стол; высыпает на скатерть таблетки, задумывается. Достает записную книжку, перечитывает записанное. Книжку прячет. Снова собирает таблетки, одну отправляет в рот, берется за стакан.

Вера. Митя, не смей.

Старик от неожиданности выплевывает снотворное и закашливается.

Я живая, не убивайся. (Садится.)

Порогин. Живая?.. (Давится, покраснел, побурел даже.)

Вера. Митя, да, я живая, можешь потрогать… Да живая, ну вот… Что, Митя?..

Порогин (все в себя не придет). Зачем?..

Вера. Митя…

Порогин. Фарс, Вера, зачем?..

Вера (ползет к нему, обнимает за ноги, да так, что, потеряв равновесие, он падает в кресло.) Митя, все объясню, ты поймешь, все не так…

Порогин. Но ты позвонила, что хочешь, что хочешь… Решил, что мертва…

Вера. Была я, хотела, почти, Митя, верно…

Порогин. Опять, Вера, ложь?

Вера. Да я все объясню…

Порогин. Все опять, невозможно, по новой, опять!..

Вера. Я действительно, Митя, хотела!

Порогин. Что?! От меня ты что хочешь?!

Вера. Хотела проститься… Боялась, помру, не простившись – тоже, подумала, нехорошо… Не по-людски, все же жили, ну, правда же…

Порогин. Душу ты мне истерзала, поверил!..

Вера. И правильно, Митя, я правда, решила… Решила, решила, потом вдруг подумала… Вспомнила крик твой: «Не делай этого!» В общем, подумала, может, не хочешь… Подумала, значит, подумала в общем…

Оба потрясены, оба молчат.

А что?.. Неправильно подумала?.. Надо было?..

Порогин (стиснув кулаки, визжит). Дура! Дура старая!.. (Откидывается, дышит тяжело, ему душно, его душит.)

Вера (обнимает его ноги). Митя… Митенька… Милый, у тебя лицо серое стало…

Порогин. Дура… дура…

Вера. На-на, Митя… Митя, на… (Сует ему в рот лекарство)

Порогин (отшвыривает). Решила меня убить…

Вера. Да держи же, Митя… (Еще всучивает ему лекарство.)

Порогин. Тебе легче убить меня, чем жить дать…

Вера. Да Митя же…

Порогин. Смерть из всего выход, конечно… Ведь не надо

страдать, стыдиться, мучиться, лгать…

Вера. Ты меня жалей, не себя! Я же себя убить хотела, дурень!

Порогин. А я бы жил? Я после этого жил бы? Ты же знаешь, что нет! Знала, что нет!..

Вера. Не знала я ничего! Не думала я об этом! Ни к чему стало все – это понять способен?

Порогин. Нет, Вера, знала ты все обо всем: что примчусь, изведусь и раскаюсь, что жить не буду – все!.. Проклятье какое-то: воля, желания – не имеют смысла… Жить как хочу – не могу… Все противно – ты понимаешь? Я сам – я сам ничего изменить не могу! И цель моего рождения, оказывается, – твоя жизнь или смерть. Только! И никакой другой – понимаешь? (Хватает ее за плечи и встряхивает.) Никакой! Никакой!..

Вера. Митя, больно…

Порогин. Что же мне делать, Вера? Мне нужен год, мне один только год, неужели же нет?..

Вера. Да разве же я держу тебя, Митя?

Порогин. Ты не можешь умереть сейчас, именно сейчас, ты не можешь, Вера…

Вера (выдирается). Да отпусти ты меня, отпусти меня, дьявол!.. (Отползает от него, поджимается.)

Порогин (стоит на коленях и потерянно, как в забытьи, шепчет.) Не можешь… Не можешь… Не можешь…

Тишина.

Вера. Страшно мне, Митя… Сам не видишь себя… (Молчат.) И я, как в болезни… Толком не думаю… Одно в голове, сразу другое… Потом соображаю, для чего мне эти мысли?.. (Молчат.) Поняла наконец, почему замуж не хотела за тебя… Сегодня вдруг ночью и поняла: ты перешагнуть можешь, Митя. У тебя идея будет – ты ради нее через меня, через живую, через близкую тебе… (Молчат.) Господи, что же мне сделать, чтоб ты поверил?.. (Молчат.) Ты думаешь, пользы ищу для себя?.. Если чего и хочу – чтобы зла между нами… Зачем же зло?..

Порогин. Ложь была между нами. И будет, пока мы вместе.

Вера. У тебя идея теперь – уйти… А один останешься – не будет лжи? Не будет, Митя?.. (Он молчит.) Ничего не будет. Это уж точно. Скоро уже. Одного понять не хочешь: ничего.

Порогин. Страх, страх… Перестань пугать. Как болезнь неотвязная: что умрешь – страх, или останешься один – страх… Страх – не поймут, страх – не поверят, отнимут доро и надежды лишат… Унизительный, стыдный… Ты за меня, я за тебя – цепляемся, как слепые друг за друга… Слепые, пока цепляемся, но мы цепляемся… Невозможно понять, жить…

Вера. Жили же…

Порогин. Лгали. Без мук совести, не страдая. Даже не задумываясь, что лжем. Привычно, без цели. А главное – для чего? И зачем? Смысл?.. Если это жизнь, если ты это называешь жизнью…

Вера. Все жизнь, Митя.

Порогин. Да-да-да, да, слышал…

Вера. И все хорошо, что жизнь.

Порогин. Нет… нет… не хочу…

Вера. Сидела тут без тебя и думала: наемся снотворного, глаза закрою… (Открывает глаза, печально глядит на мужа.) А потом?..

Порогин. Тебя смерть пугает, а мне жить противно во лжи.

Вера. А дальше-то что, Митя?

Порогин. Не желаю о смерти сейчас, и полно, и ни к чему!

Вера. А о чем нам еще с тобой?

Порогин. Зачем ты мучаешь меня? Разве я знаю? Не хочу, нет ее, нет!.. (Молчат.) Потерпи хотя бы год. Не делай этого… Прошу. Год, хотя бы, прошу, потерпи.

Вера. А потом? (Он молчит.) Потом разрешаешь? (Он молчит.) Через год, значит, смогу?

Порогин. Через год и я смогу.

Старуха с трудом залезает на стул, тяжело дышит. Сидит, обмякнув.

Вера. Вчера в магазине… у кассы стоим… девчонка говорит: бабушка… Бабушка, говорит… Вы, говорит, уже, можно сказать, одной ногой в могиле, вы, говорит, может, знаете: а жить стоит?.. (Он молчит.) Одной жить не хочется… Неинтересно… Меня осталось во мне… под ногтем у тебя помещусь. В голове другого не держу: как Митя спал, как Митя ел, как Митя работал… Да кто позвонит, да как мне ответить, да куда послать… Как же мне без тебя-то, миленький?..

Молчат.

Порогин. Жалко, собаку уже не завести.

Вера. А?..

Порогин. Сидел на даче, думал: собаку бы завести.

Вера. Песика, Митя? Ты серьезно?..

Порогин. Только уже не завести: старость. Старость – это когда уже собаку не завести.

Вера. Зачем собаку, Митя, а я?..

Порогин. И ты… И без тебя не могу…

Вера (сползает на колени и ползет к нему). Я совсем не могу, Митенька…

Порогин. Приехал, дом холодный… Растопил печь. Ужасно захотелось жареной картошки. Картошки не оказалось. Подумал: ну, выпью чаю. Но и заварки не оказалось…

Вера. Я от мышей запрятала, Митенька, я в сундучок…

Порогин. Одиноко, тоскливо вдруг сделалось. Огромная дача, пустая. Знаю, тебя нет, но прислушиваюсь, не твои ли шаги за стеной.

Вера (уже обняла его ноги и прижалась к ним щекой: и хорошо ей и плачет.) И я ведь не верила ведь, что ты уехал… Думала… Все передумала… Плед на полу в коридоре кинула, залегла…

Как женщина из африканского племени, помнишь, рассказывал? Мужчина перешагнет – ему легче… а я… Да согласна я, шагай… (Гладит его.) Если надо, Митенька… Митя…

Порогин (тоже ее поглаживает). Добрая моя… добрая…

Вера. Ты добрый…

Порогин. Хорошего много от тебя, я помню…

Вера. И я помню. Как ногу сломала, как ты не отходил от меня, как сам все… Миленький мой… Хочешь, опять Елизаром? Как по паспорту?

Порогин. Да полно… Вера, ты тоже… После операции меня… Ты тоже…

Вера. Нет, Митя, нет… Елизарушка… Митя, ты ушел – я думала: я, наверно, мало благодарила тебя. Правда, не дергайся, мало, можно было… Но ты не думай, Митя, я благодарна тебе. За жизнь, за внимание… Елизар…

Порогин. При чем тут…

Вера. Нет, Митя, хорошая была жизнь: в Грецию меня брал, в Австралию. Париж хороший город.

Порогин. Это тебе спасибо, что ездила со мной. Один бы я вряд ли…

Вера. И везде нас так хорошо принимали, везде я тобой гордилась. Ты в Дании делал доклад, а я, помню, сидела в последнем ряду, глядела на тебя и думала: неужели же такой умный и красивый человек – мой муж?.. Как же так получилось, что я, такая дура – и ты… Ты, Митя, такой… Правда же, Митя, глядела как бы со стороны на себя, на тебя – и не верила…

Порогин. Я долго не мог поверить, что ты моя жена.

Вера. Ну, Митенька, я…

Порогин. Ты была красивой.

Вера. Да глупой…

Порогин. Очень. Я гордился, что у меня такая красивая жена и мучился, что недостоин.

Вера. Ты недостоин? Да ты, Митя, достоин, чтобы таких, как я,

вокруг тебя миллион…

Порогин. Очень мучился…

Вера. А ты и был, Митя, ничего, а с годами… (с нежностью поглаживает его.) Лоб от волос освободился, и лучше. И в глазах выражение появилось… И вообще, сам весь интереснее сделался… (Гладит.) Ты мой красивый, ты умный, ты справедливый…

Старик вдруг отстраняется, странно глядит на старуху.

Что, Митя?.. А?..

Порогин. Ты любила меня? Хоть когда-нибудь?

Вера. Да, Господи, Митя…

Порогин. Ты никогда не говорила. Подожди. Хоть когда-нибудь? Любила? Ну, скажи, любила?

Вера. А разве же нет, Митя?

Порогин. Я бы вспомнил. Я вспоминал…

Вера. Вот честное слово, Митя… Вот видит Бог… Из меня говорунья, ты знаешь… Любила, конечно… Наверно, любила… А что?..

Он понуро молчит.

У тебя-то в мыслях – что?.. Не любила?.. (Он молчит.) Ну, Господи, Митя… (Опускается на ковер, задумывается.) Жила же с тобой –значит, любила…

Порогин (задумчиво). Не знаю…

Вера. Что ты сказал?.. Говори громче, Митя, что-то я разволновалась… (Он молчит.) А, Митя?..

Порогин (Поднимается, задумчиво на нее смотрит). Мы все испортили. Все испортили…

Вера. Что ты говоришь?..

Порогин. Не надо было нам вместе. После войны, как вернулся, как встретились, тогда нам и надо было… И лжи бы не было между нами, и этой тоски… (Тяжело ступая, направляется к выходу.)

Вера. Куда, Митя?..

Старик уходит – словно не слышит.

Стой, Митя, стой!

Останавливается; стоит понуро, не оборачивается.

Все забыл… Ты забыл, как вернулся с войны, только вспомни… Вернулся едва – сразу туберкулез… Почти на себе увезла в Джамбай… Козу держала, свиней, птиц, чтобы ты мог нормально питаться… Три года, ты вспомни, сама, все сама – чтобы только то выжил…

Порогин (глухо, не оборачиваясь). Не поймем мы друг друга, мы – нет, никогда не поймем…

Вера. … А домой возвратились и ты, как бешеный, засел за книжку про Горького… И девять лет жизни…

Порогин. …Да кто же нас так запутал?..

Вера. За Достоевского взялся – еще двенадцать… Толстому – тому вообще…

Порогин. Ну, довольно, довольно…

Вера. Что значит довольно? А я, Митя, я?.. Пока ты там с ними летал и парил – я, как букашка вокруг тебя ползала: кухня-базар-магазин-прачечная, магазин-прачечная-кухня…

Порогин. Да-да-да-да-да-да!.. Ты права, но ты вслушайся, Вера, и я о том же: вся наша жизнь держится на двух шнурках – что ты для меня сделала, чего я не сделал для тебя. А еще? Что бывает еще? Ведь бывает еще!

Вера. Что бывает? Объясни мне, набитой – чего еще в жизни бывает, кроме жизни?

Порогин. Чувство бывает!.. Твое чувство, что с тобою случилось то самое… единственно возможное… и только с тобой… одним… И что было не зря… что не зря… то было не зря… не зря… не зря…

Старуха тяжело опускается на стул, сидит поникнув. Старик тяжело дышит, на жену не смотрит.

Тишина.

Вера. В Бога ты не веришь, Митя. А был бы Бог, и ты бы знал, что он есть… (Молчат.) И ребеночек наш оттого, может, и не прижился на белом…

Порогин. Вера…

Вера. В Бога не веруем, Митя. А то бы он спас Илюшечку, сыночка моего единственного…

Порогин. Я тебя прошу.

Вера. Спас бы, а, Митя? Спас бы – а? а??. Если бы мы, мы с тобой, правда, да, нет?..

Порогин. Ну, не надо об этом, прошу я, прошу…

Вера. Бог проклял нас, Митя…

Порогин. Прошу тебя, Вера!

Вера. Проклял! Старые, больные одинокие, никому и друг другу… И даже друг другу, оказывается, Митя… (И плачет, захлебывается, тянется за стаканом, опрокидывает, проливает воду на скатерть.)

Старик уходит. Она плачет, плачет… вдруг, замечает – его нет. И рукой тянется следом за ним, словно пытаясь ухватиться за что-то…

За что? И бормочет, повторяет: «Митя… Митя…» И находит-таки в себе силы подняться; нетвердо, цепляясь за спинки стульев, кресел направляется к выходу – навстречу ей муж с водой.

Митя… (Цепляется за него.)

Порогин. Тарантул ты, Вера!

Вера. Не бросай меня, миленький…

Порогин. В самое сердце, ведь знаешь!..

Вера. Не бросай меня, Господи, пожалей меня, Митя?..

Порогин. Нет его, нет!.. Мы с тобой, старые, больные, одинокие – есть, а Его – нет!.. Как нет нашего сына, и нашей любви, и нежности, и жалости нашей – ничего!.. И никто не виновен в том – мы, только мы!.. Ты меня слышишь? Это мы не уберегли нашего сына! Это мы преступали и лгали – мы, а не Бог! Мы, а не Бог!..

С грохотом со стены на пол обрушиваются старинные часы – то ли от крика, а возможно, от какого-нибудь иного сотрясения в почве или в атмосфере.

Старики, впрочем, молчат. Наконец, она его отпускает и отворачивается. Слабо махнув рукой, бредет к столу.

Вера. Уходи… Бог с тобой… Нету сил… (Поморщившись, то ли от боли, то ли от тяжести, отчаяния, – опускается на стул.) Мне уже все равно… Как-нибудь… Уходи…

Порогин (внимательно на нее смотрит). Хотела воды. (Задумчиво разглядывает воду.) Трубы старые… Видно, уже не выдерживают… Ржавой стала вода… (Направляется к столу, ставит стакан, стоит, наконец, садится.) Странный сон… Всю прошлую ночь… с отчаянием и надеждой пытался тебе объяснить, почему мне трудно так жить, как живу; почему неинтересно и стыдно; и отчего дальше так продолжаться не может. О твоем предательстве я еще не знал.

Она поднимает глаза, внимательно на него смотрит.

Ты меня слушала… Кажется, даже не обрывала. И, казалось мне, что понимаешь. Лицо у тебя было… почти таким же, какое оно сейчас: заплаканным, обреченным… и недоступным для понимания. (Молчат.) Дослушав, ты встала и ушла в другую комнату. Возвратилась с огромным револьвером в руках. Каких-то немыслимых… Размером с винтовку… Но по виду – револьвер… Спокойно сказала: не можешь – не живи.

Вера. Ох, Митя, уходи, сил нету, правда…

Порогин. Я помню, Вера, меня поразило не то, что ты мне так легко предлагаешь застрелиться… То поразило потом, когда уже проснулся… А тогда, во сне, помню, я у тебя спросил, где ты его взяла.

Вера. У тебя жалость есть, Митя? Хоть на каплю?..

Порогин. …Ты ответила: от матери достался. В наследство. А той – от ее матери, твоей бабки. А бабке – от еще предыдущей. И что все их мужья кончали с собой из этой дубины. Без промаха.

Вера. Ну, я же отпустила тебя, ну? Уходи. Не держу. Правда.

Порогин. …Странный сон, все гадаю… (Она молчит.) Однажды давно был свидетелем, слышал, женщина крикнула вслед мужчине: «Лучше бы ты умер, мерзавец!» (Внимательно на нее смотрит.) Для тебя, верно, тоже было бы легче, если бы я умер сейчас, тут, возле тебя, а не ушел бы прочь и где-то еще жил…

Вера. Бога побойся, Митя, что говоришь?..

Порогин. А что? Если люди кричат – значит, это есть?.. Значит, можно и думать об этом, и говорить?.. Чему ты, собственно, так удивилась?.. Ведь все бы так просто…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.