Елена Безсудова
Все хорошо, мам
Сборник

© Безсудова Е. А., 2022

© ИД «Городец», 2022

* * *

И враги человеку – домашние его

(Мф. 10:34–36)

Лайк. Шер. Репост

Зая нашла в кармане Лёшика чек, в котором кассовый аппарат мелким и черным выбил приговор двухлетнему браку: дирол и презервативы. «Боится заразы, скотина», – с отчаянной нежностью подумала она. «И не забывает о свежести дыхания!» – издевательски добавил чек. Зая повалилась на нордическую кровать Undredal[1] и зарыдала по-бабьи, обхватив голову руками, причитая и поскуливая. Слезы исчезали в простынях, где они столько раз занимались любовной эквилибристикой. Меряли ректальную температуру. Пили терпкое красное. Рассказывали друг другу винными губами свои сны.

Дирол и презервативы…

Обессиленная истерикой, Зая кое-как собрала останки себя с Undredal и поползла в ванную – ремонтировать подбитое слезами ярости и бессилия лицо. Опустила руки под струю холодной воды. Из зеркала на нее смотрела глупая женщина, которой изменили. На полу мертвой тряпицей валялись его брюки. Еще немного, и они бы отправились в галдящее нутро стиральной машины вместе со своей главной тайной. Зая, однако, успела выудить из штанов этот гнусный секретик и не знала теперь, что с ним делать. Все еще хлюпая носом, она скорбно присела на новый унитаз, который дизайнер называла инсталляцией, и достала из красивой туалетной корзины женский журнал. На обложке было написано: «10 шагов к успешным отношениям».

«Если мужчина изменил вам, бегите, бегите от него как можно дальше», – наставляла психолог в пятом поколении.

Зая остервенело выпинала его подлые брюки из ванной. Вместе с рубашками и пиджаками свалила в дорожную сумку и принялась давить ее ногами. Пусть сам валит, урод!

Девять шагов.

Телефон давно гудел где-то в недрах квартиры. Зая взяла его в руки. Она считала звонки. Восемь. Семь. Шесть. И цапнула пальцем зеленый кружок.

– Потеряла мобильник. Завалился за диван, представляешь. Я хека в маринаде приготовила. Ты приезжай пораньше. У меня овуляция.

И Лёшик приехал. К его возвращению дорожная сумка была распакована: рубашки и джинсы вновь перекочевали в шкаф. К хеку было подано белое сухое.

С Заей муж жил в постоянной тревоге, которую время от времени снимал несмелым соитием с малознакомыми девами. Дев он получал на работе в качестве бонуса. Лёшик служил в консалтинге и считался бизнес-коучем. Иногда он проводил загородные тренинги для сотрудников крупных сытых компаний. После бравых сессий, в неформальной обстановке, сдобренной алкоголем, Лёшика окружали нежные шеи, обтянутые молодой кожей ключицы, игривые родинки и острые, не заросшие еще жирком лопатки менеджеров и эйчаров. Утром все это великолепие порой обнаруживалось в его номере. Завтракали стыдливо порознь. Лёшик всегда брал йогурт и, ссутулившись, ел его из мисочки.

Менеджеры и эйчары налегали на пресный водянистый омлет и рассматривали Лёшика, будто видели впервые. При беспощадном дневном свете он казался каким-то жалким. Глазки грустные, ложечкой о миску стук-стук… С одной менеджершей (или эйчаршей?) наш герой-любовник все же пытался продолжить коуч-сессию. Вернувшись в город, разомлел в пробке и набарабанил в мессенждер: «Зая, привет. Продолжим общение?»

Новая Зая ответила жестко: «Спасибо, но нет. Мужчина и йогурт – несовместимые вещи».

И Лёшик продолжал экзерсисы со старой Заей.

Старая Зая мечтала о ребенке. Младенец, однако, не спешил гармонизировать их союз своим появлением. Зая паниковала. Все ящики квартиры заполонили тесты на беременность, книги о бесплодии и молитвословы. Зая ела мясо (повышает фертильность). Лёшику полагались морские гады (в них – афродизиаки). Любовью никто ни занимался ради любви.

– Зачем тебе ребенок? – допытывался Лёшик. – Давай я куплю тебе шубу.

Жена давно мечтала о шубе. В ней она чувствовала бы себя статусно.

– Как ты можешь сравнивать ребенка и дурацкую шмотку, – зрачки Заи недобро расширялись. – Женщина без шубы – это просто бедная женщина. Женщина без ребенка – не женщина! Почему же у всех дети – бах! – и готово?! Почему они не получаются у нас? – недоумевала Зая.

– Может быть, дети – это просто не наше, – пытался успокоить супругу Лёшик. – Может быть, у нас другое предназначение.

– Какое же? – заводилась Зая. – Бизнес-коучинг? Это же разводилово! Если ты, Лёшик, такой умный, то почему такой бедный? Почему ездишь не на «порше», а на кредитном «логане»? Давай же, смотивируй нас на оплодотворение! Нарисуй карту желаний, прокачай позитивное мышление. Давай будем вместо секса заниматься визуализацией. Может, тогда все получится?!

Лёшик молчал. Он и сам подозревал, что коучинг – это ерунда. Иначе бы не жил в ипотечной квартирке и не платил бы кредит за Заин телефон. Не решался он урезонить жену и тем, что она была начинающим блогером. То есть безработной. Лёшик подозревал, что ребенок был нужен благоверной для раскрутки ее скучного бложика.

– Мир сошел с ума по детям, – потрясала красивыми кистями Зая. – Знаешь, кто сегодня самые популярные блогеры? Многодетные мамаши! Ты читал, о чем они пишут? Маша покакала, Петя пописал, а я пеку печенье! И получают тысячи, миллионы лайков. Раскрутить блог гораздо проще при наличии детей. Один видеоблогер зарабатывает миллионы тем, что вместе с маленькими ублюдками распаковывает игрушки! Повторяю – рас-па-ко-вы-ва-ет, – по слогам произносила восхищенная Зая. – Дети даже не играют в этот хлам, просто открывают коробки. Это же гениально! Но где бы был этот папаша, если бы у него не было детей?

– Интересно, что он станет делать, когда они вырастут? Дети быстро растут, – заметил Лёшик.

– Ну, не знаю, может быть, будет наряжать их в детскую одежду и заставлять говорить писклявыми голосами. Или родит новых детей. Он не такой бесплодный, как мы… – Зая уходила на балкон курить и плакать.

Лёшику казалось, что проблема в нем. Он просто не готов к ребенку. Боится, что не сможет его полюбить. Не хочет приводить голого человека в этот неуютный мирок, в котором его матерью будет Зая. Да и он тот еще папаша. Глянешь под ноги, а там – бездна. Докажут завтра, что тренинги – чушь собачья, и чем ипотеку платить? Что ждет теплого младенца в подаренной ему жизни? Череда одинаковых дней с такими же бедолагами сначала в саду, а потом за школьной партой? Неловкая первая любовь с ночными поллюциями, ЕГЭ, выпускной, лекции у профессора-маразматика, тупая работа? А потом ребенку исполнится тридцать пять, и он поймет, что круто попал. Каждое утро этот несчастный будет просыпаться в пять и тихо ужасаться собственной жизни. Не зря пять утра – это час быка. Час самоубийц.

Ужасаться жизни, которая, нет, даже не проходит, а волочится, еле переставляя бледные волосатые ноги, в бетонном коробе в подмосковном гетто. И платить за короб еще лет двадцать. А рядом будет сопеть одурманенная Морфеем, но все равно злая Зая. Не эта Зая, конечно. Другая. Но такая же. И ее нарощенные реснички (или что там женщины придумают делать с глазами через тридцать пять лет) будут угрожающе подрагивать во сне.

Но выход из рутины, из безнадеги этой есть. Ребенок. Ну, конечно, младенец все изменит. Наполнит жизнь смыслом. И даже сможет выплачивать ипотеку, когда вырастет. Если, конечно, намекнуть ему, что он пращурам обязан. Родители – не дядька чужой, родители подарили жизнь. Ночей не спали. Но это Зая внушит. Она умеет.

Нет, Лёшик не хотел, чтобы все было так. Его вполне пристойные сперматозоиды нервничали и бежали прочь от яйцеклетки, которая вызывающе скалилась в ожидании добычи в кулуарах Заиного тела.

* * *

Лёшик был желанным ребенком. Мать рассказывала, что за его появление государство обещало отдельную двухкомнатную квартиру. Молодая семья томилась в доме Лёшикиного деда и его жен, которые постоянно менялись. Лёшик срочно родился. Государство осознало, что погорячилось, но куда деваться. Родители вместе с Лёшиком и ванночкой для купания торжественно переехали. Дедушка Прокоп тоже радовался. Он был довольно известным в столичных творческих кругах фотографом. Тихо переживал, что пространство, предназначенное для сушки позитивов, использовалось для развешивания ползунков. Интеллигентно страдал, копошился с фотографиями в ванной или стенном шкафу, который выступал в роли кабинета. Когда молодые съехали, дедушка воспылал к внуку благодарной любовью. Дарил катушки от пленок. А когда Лёшик подрос, учил проявлять фотографии и брал с собой на фотовыставки. Родители, оставленные без присмотра, вскоре стали скандалить, драться, а потом и вовсе развелись. Долго делили квартиру и Лёшика, чем, как утверждала Зая, нанесли ему психологическую травму. Пока шли распри, внук жил у Прокопа и его очередной супруги Варвары. Женщины тоже из творческой среды и не без таланта. Варвара умела писать зеркальным почерком.

– Зря ты так носишься со своим дедом, – ревниво замечала жена. – Фотограф, а у тебя ни одной детской фотографии!

– Просто он фотографировал архитектуру города. Ему и в голову не приходило снимать меня. У него и своих фоток почти нет. Его не интересуют люди, – защищал Прокопа Лёшик.

– Когда человека любят, его фотографируют. Вот ты никогда не предлагаешь меня сфотографировать, всегда приходится просить, – укоризненно замечала Зая. Лёшик вздыхал и делал сотни одинаковых снимков – Заиному блогу требовалось достойное визуальное наполнение. Зимой – на фоне ряженых елок. Весной – в кустах сирени. Летом – у фонтанов. Зая изображала восторг. Проходящие мимо люди отворачивались. Когда смотришь на человека, которого фотографируют, становится как-то совестно. Будто застукал его за чем-то личным. Возможно, даже за мастурбацией.

* * *

По пятницам Лёшик навещал деда. Тот по-прежнему снимал, участвовал в выставках, даже выходили альбомы. Жена Варвара куда-то делась. То ли съехала, то ли умерла. Прокоп не растерялся и обзавелся новой – нетворческой, зато домовитой Лилией. В руках у Лилии всегда была кастрюля с геркулесом.

– Захомутала старика, квартиру хочет заграбастать! Между прочим, твою квартиру! – злилась Зая.

– Мою же, не твою, – огрызался Лёшик.

– Ты тряпка, – резюмировала жена.

– А ты – деревня, – не уступал Лёшик. Зая утверждала, что она из Питера. Однако неистребимый говор заставлял задать ей вопрос: а в Питер вы откуда приехали?

– С Тюмени, – признавалась Зая.

Дед жил на последнем этаже добротного дома на Преображенке. Лёшик презрел лифт, поднялся пешком – чем не альтернатива фитнесу? Дверь открыла Лилия. Она хотела было всплеснуть руками, будто Лёшика не было не неделю, а год, но в них была кастрюля. Оставив сантименты, Лилия прогудела в теплую темноту коридора:

– Прокопушка, Лёшик пришел!

Дедушкина квартира напоминала луковицу. Каждая жена брала дом в свои руки и клеила новые обои поверх старых. Лилия выбрала белые… нет, не лилии – белые каллы.

Пахло фотобумагой и сердечными каплями. Пахло плохими новостями.

– У Прокопушки рак мозга, – заплакала Лилия, когда сели обедать. – Не стали по телефону сообщать. Ждали, когда придешь.

Лёшику показалось, что на него упала ледяная глыба. Мир стал мелким, будто смотришь на него в перевернутый бинокль, в ушах стоял гул. Всхлипывания Лилии, тиканье старых часов, шарканье Прокопа, отправленного за снимками, – все звуки приглушились, как под водой. Время замерло. Каллы на стенах извивались и пульсировали. Ипотека, ребенок, Зая – ничто больше не имело значения. Дед умирает.

Дедушка тыкал в него какими-то черно-белыми фотографиями. «У человека рак, а он все про фотки свои», – недоумевал контуженный известием Лёшик.

– Вот посмотри, это мозг. – Прокоп погладил старческим пальцем проявившийся на снимке срез белого вещества, похожий на грецкий орех. – А это глиобластома, – с некоторой гордостью озвучил он диагноз и погладил белое пятно. – Она ест мой мозг.

Лёшик почему-то подумал про Заю.

– Алёша, ты почитай про эту заразу, – Лилия прервала его ассоциативный поток. – В Интернете вашем что пишут? Прокопушка лечиться не желает, говорит – жить надо…

– С короткой выдержкой и без штатива, – закончил дед.

Лилия замахала на него руками, схватила для успокоения кастрюлю.

– Узнай, как это лечат. Может быть, лучше сразу травами? Или голубиным пометом?

Лёшик пообещал провести ресерч. Он вытащил из кармана телефон и навел его на дедушкин мозг с пожирающей его опухолью. Папка с фото, в которой преимущественно копились еда и селфи из пробок, пополнилась изображением бластомы, ставшей от этого какой-то будничной.

Прокоп хорохорился и предлагал по коньячку. Лилия, поставив перед собой кашу, обмахивала кроссвордами размытое слезами лицо. Лёшик бубнил что-то невразумительное про позитивное мышление. Всем было страшно, головокружительно и тошно, как на тонущем корабле.

* * *

Дома Зая запекала вульгарную свиную рульку. Она уже протомилась положенный срок в духовке в специальном пакете. Оставалось вскрыть пакет, напоить ее соусом и отправить развратницу обратно в пекло – обзаводиться положенной корочкой. Зая вспоминала про чек и представляла, что отправляет в печь не рульку, а эту свинью Лёшика. Увлеченная процессом, она даже не заметила, как на кухне образовался жалкий изменщик и притулился на барный стул – Зая купила его на распродаже у разорившегося ресторана. Вздрогнула, ойкнула, выдохнула, отвернулась к раковине. Из-под ножа поползли длинные лоскуты картофельной кожуры. Лёшик подумал, что Зая очень даже секси, когда готовит. Хочется подойти сзади, уткнуться носом в ее шею, вдохнуть Заю в себя. Вставить ей.

– Милый, – произнесла жена так, что Лёшик сразу почувствовал – затевается нечто глобальное. Возможно, даже ремонт балкона.

– Милый, – повторила она, – я сегодня была на консультации у репродуктолога. Наш единственный шанс родить ребенка – это сделать ЭКО. Но придется набраться терпения – с первой попытки может ничего не получиться. И со второй тоже. Каждая попытка стоит денег. Больших денег. Нам нужны деньги.

– Зая, – аккуратно начал Лёшик. – Милая, – тянул он время в поисках правильного ответа. Такого, который устроил бы Заю и не позволил бы свалиться в очередную финансовую канаву. Как это уже было, когда в своей скромной квартиренке они установили дорогущую итальянскую сантехнику – милая желала писать исключительно в инсталляцию.

– Ну, что ты мямлишь, Алексей? – зудила жена. – Ты можешь взять еще кредит?

– Я и так плачу банкам больше половины того, что зарабатываю. Я даже не знаю, где взять деньги на ребенка, зачатого обычным способом. Но платить еще и за процесс – это ту мач. Давай подождем. Попробуем пока так. Вдруг не все потеряно? – пытался спастись Лёшик.

– ТАК мы пробуем уже два года! Ничего не получается. Как ты можешь жалеть деньги, когда речь идет о детях? – зашипела Зая, не привыкшая, чтобы ей перечили.

– Но это нормально, дети – дорогое удовольствие. И удовольствие ли – вот в чем вопрос, – защищался Лёшик.

– Ты просто не мужик, – диагностировала Зая. – У тебя гнилые сперматозоиды. И в постели ты полный ноль.

Лёшик бросил в Заю принесенным нарезным батоном. Она взвизгнула и увернулась. В духовке горела рулька.

* * *

Оставив Заю остывать на опаленной скандалом и куском свинины кухне, Лёшик скрылся в ванной с телефоном, пачкой «Парламента» и бутылкой текилы – друзья привези из Мексики. Устроился с ногами на стиральной машине. Закурил и зашел в фейкбук. В минуты душевной слабости он всегда находил спасение в медитативном пролистывании ленты. Сам же писал редко. Про то, что в жизни надо найти баланс, смысл и путь. Но в основном репостил чужие цитаты о волшебной силе намерения – коучинг обязывал.

Лёшик тихо предавался зависимостям, в фейкбуке между тем оживлялось наблюдение. Френдлента провожала вечер пятницы. Рыжие апероль-шпритцы в модных локациях боролись за лайки с красным сухим на домашних вечеринках. Еще холодные красные закаты конкурировали с утопающими в весенних сумерках вереницами автомобилей. Мейн-куны состязались с чихуахуа, томные смоки с алыми губами, рыба – с мясом, плоть – с разумом.

Чем ближе подступала ночь, тем горячее становилось в социальной сети. Каркающими, славящими стаями разлетались щедрые лайки. Комментарии становились все отвязнее. Виртуальные споры набирали обороты. Шпритцы и красное сухое сменяли дижестивы.

Лёшик чувствовал себя чужим на этом празднике коммуникации. Он понимал, что репосты про счастье и успех – откровенная лажа. Собственная жизнь казалась не настолько интересной, чтобы писать о ней, как это делала влюбленная в себя и свои закатики и погодку Зая. Рассыпаться в изящных комментариях он не умел и делал это весьма неуклюже, только когда напивался.

В глубине души Лёшик мечтал, что когда-нибудь станет известным, уважаемым Коучем. Учителем, Гуру и, разумеется, Миллионером. Напишет книгу – чем он хуже Карнеги или Синельникова. Будет организовывать тренинги в Гоа. Он ненавидел тех, чьи странички были популярными, а паблики вызывали эмоции и овации, откликались и улыбали. Неуверенные Лёшиковы постики никого не трогали, и он не мог понять почему.

Пятничным вечером, сокрушенный бластомой Прокопа, посрамленный Заей, наполненный текилой до последней клетки тела, он чувствовал себя на арене человеческого самоутверждения одиноким и нелюбимым. Будто за ним не пришли в сад и он сидит на детском стульчике с облезшей хохломой, маленький и несчастный. К воспиталке уже завалился какой-то усатый мужик и зажимает ее среди алюминиевых чанов с надписью «Ветошь». Воспиталка игриво ржет, покашивается с раздражением на стульчик с Лёшиком, а за ним все не идут. И никогда не придут. Это же очевидно.

Просматривая мутным взглядом картинки нарядной и сочной чужой жизни, Лёшик стеснялся собственной, бедной и скучной. Конфузился, что селфи из кредитного «логана» он делает так, чтобы не было видно – салон-то велюровый. Жена, правда, обещала подарить ему на день рождения чехлы из экокожи… Что у него нет денег на Заино ЭКО. Что они были на море только один раз, два года назад, после свадьбы. И это был Крым. Зая предложила сэкономить на путешествии – нужны были деньги на «инсталляцию». В первый же день медового месяца молодожены подхватили кишечную инфекцию, которая давала о себе знать до конца поездки, ограничивая их возможности в передвижении – с диареей далеко не уедешь.

Ядовитый организм Заи быстрее справился с болезнью. Она уговорила еще слабого супруга поехать на романтическую экскурсию в пещеры – биться головой о сталактиты, а затем встречать рассвет в горах. В пещерах ползали, согнувшись под прямым углом и выстроившись, как лосось, – звеньями. У Лёшика впервые в жизни случился приступ клаустрофобии. Казалось, что его проглотил питон, в котором нет воздуха. Попытки выбраться из пещеры-питона были тщетны – сзади напирали сдобренные «Массандрой» соотечественники. Пляшущие лучи фонарей высвечивали фаллические фрагменты, свисавшие с потолка. Пробивной Зае все же удалось выдавить заблокированную мужем часть группы назад и разложить его под раскидистым платаном – дышать. Над горами расстелилась розовая полоса, в которой нежилось наглое южное солнце. Зая просила сфотографировать, как она держит его на своей тощей девичьей лапке, но у Лёшика прихватило живот. Рассвет он встречал в зарослях шиповника крымского.

Что мог Лёшик выложить в социальную сеть из той нелепой поездки? Фото будто переживших ядерную атаку придорожных сортиров? Вялый и теплый жюльен, который они заказывали в кафе в Алупке? Свое перекошенное паникой, выбеленное вспышкой лицо под сталактитами?

Чем может он похвастаться сегодня? Тем, что продает «уверенность в себе и успех», которых у него нет? Истеричной Заей, которая два года не может залететь? Пустой бутылкой текилы, которая, кстати говоря, давно вышла из алкогольной моды? Итальянской сантехникой?

Вот это неплохо, это можно. Лёшик сделал несколько снимков в лучших традициях туалетного селфи.

В кадр удачно попали дорогой одеколон и белый халат, спертый в подмосковном отеле.

«Какой я дерзкий и озорной», – думал совершенно пьяный Лёшик, выбирая наиболее приличное селфи. Снабдить духоподъемной цитатой, что-нибудь про то, что счастье – внутри, и можно в эфир.

Под большим пальцем мелькнуло фото мозга Прокопа. На левом полушарии расплывалось зловещее белое пятно. Некоторое время Лёшик цинично изучал фотку. Звонкая текила заботливо нивелировала отчаяние.

«Какое селфи, какой халат, какое в жопу счастье. – На Лёшика божественным светом снисходило алкогольное озарение. – Вот же оно. Все – тут! Все, что мне нужно, – и слава, и деньги, и любовь». Он гладил теплый от прикосновений экран телефона, то увеличивая двумя пальцами, то уменьшая изображение содержимого дедушкиной черепной коробки.

«Друзья, – патетически прервал Лёшик звериную вакханалию. – Понимаю, что в пятницу вечером хочется говорить о жизни.

Но я умираю.

У меня рак.

Рак мозга.

Я намерен бороться.

Нужны деньги на лечение.

Номер карты прилагаю.

Лайк. Шер. Репост».

Лёшик тюкнул пальцем фотки опухоли и своей кредитки, чтобы они подгрузились в пост. Нажал «опубликовать» и заснул, уткнувшись лицом в начищенную Заей инсталляцию.

Новые вина и апероли не дошли до застывших смазанных ртов. Пьяные слезы потекли из томных смоки. Под скорбными, рыдающими эмодзи затрепыхались тревожные комментарии. Телефон издавал приятный тренькающий звук – на карточку капали первые рубли.

* * *

Скромное весеннее утро осветило похмельный город.

– Лёша, проснись! – Зая трясла неудобно спящего и еще нетрезвого мужа за плечо. – Объясни мне, что происходит!

– Ты? – не открывая глаз, разбуженный Лёшик отмахивался от жены, как от прыгнувшей на рассвете в кровать собаки. – Откуда ты?

– Я открыла дверь плоскогубцами, мне тоже нужен туалет! А еще мне звонят наши друзья и говорят, что у тебя рак мозга! И что мы собираем в фейкбуке деньги на лечение! Скажи мне, Алексей, почему я узнаю об этом последней?

Лёшик пытался сфокусировать залитые текилой глаза на взволнованной Зае, на квадратиках итальянской плитки. Он мотал головой, мычал что-то про деда Прокопа и про дефицит любви. С каждым стоном Зая убеждалась, что с мужниным мозгом и впрямь что-то не так.

– Просто тебя нет в фейкбуке, – наконец произнес он.

Зая действительно предпочитала НАсвязи.

Лёшик пришел в себя только к вечеру притихшей субботы. Супруга впервые не стала корить его за пьянство. Она смирно сидела на помятой Undredal в его несвежих ногах, сложив свои по-турецки. Опасливо посматривала на разрывающийся от звонков и сообщений телефон. В Заиных глазах застыл немой ужас.

За ночь на Лёшика подписались сотни людей – всем интересно следить за тем, как умирает живой человек. На карточке лежала сумма, в несколько раз превышающая его месячный заработок. Жена принесла куриный бульон с половинкой яйца и смотрела преданно и тревожно. Этакий олененок, которому дали полизать соли.

Неожиданно выяснилось страшное – у Лёшика есть друзья. Они даже готовы вывалиться из ноутбука прямо в квартиру. Дать денег, найти врачей, утешить Заю. От новых впечатлений голова шла кругом.

– Милая, у меня действительно опухоль в голове, – подтвердил Лёшик, принимая из холодных Заиных рук куриный бульон. – Не говорил тебе: боялся, что будешь ругаться.

– А как же наше ЭКО? – не унималась Зая.

– С ЭКО придется подождать, – едва скрывая ликование, серьезно произнес Алексей. – Не до ЭКО сейчас. Надо уничтожить эту тварь.

– Хорошо. – Кажется, жена впервые в жизни разжала челюсти на еще живой добыче. – Надо почитать про эту бластому в Интернете. Может быть, за нее дают инвалидность. А это, между прочим, пособие, бесплатный проезд… Из всего в жизни надо извлекать пользу.

Лёшик пил суп из икеевской кружки и царственно отвечал на комментарии. Он наслаждался сочувствием и сладостными трелями телефона – счет пух на глазах. Даже Зая смотрела на мужа с непривычным уважением. Он вдруг стал человеком с подписчиками и деньгами. Он стал человеком с Раком.

* * *

На пожертвованные сердобольным народом средства бросились гусарить. Первым делом купили Зае шубу. Она долго выбирала такую, в которой чувствовала бы себя статусно. Крутилась перед зеркалом, надувала губы, делала лицо, будто ее фотографируют. Лёшику меховое изделие не нравилось. В нем жена была похожа на мохнатую гусеницу, да и дорого как-то, но он промолчал – человеку со смертельным диагнозом пристало быть щедрым и великодушным.

Вышли на бульвар. Весна счастливо плакала длинными сосульками. Желтый снег превращался в нечто напоминающее подсохшие ломти черного хлеба. Меньше всего хотелось думать о смерти. Да и какая смерть, когда вокруг столько жизни, событий столько?! Шубу вот купили.

Лёшик подставил лицо солнцу, закрыл глаза и наблюдал, как мельтешат и расплываются на веках разноцветные пятна. Рассказал, что в детстве у него был калейдоскоп, но его украли в школе. Зая фотографировала трамваи. Обирала волоски с черного пальто. Шуба свернулась калачом в специальном шубном мешке. Лёшик мысленно гладил новенький ноутбук. Зая сетовала, что на улице уже тепло – не успеет пофорсить в норковой красавице.

Отметить покупку решили в ресторане.

– Я прочитала все про твою опухоль. – Сделав заказ, Зая спустилась с небес на землю. – В Интернете написано, что она не поддается лечению. Ты уверен, что врачи не ошиблись? Может быть, они перепутали твою голову с чьей-нибудь другой? Зачем ты вообще решил ее проверить? Жили бы спокойно, а теперь непонятно, что делать дальше.

– У меня бартер с Институтом мозга, – соврал Лёшик. – Я им – лекцию о профессиональном выгорании. Они мне – МРТ. Дорогая штука, кстати. Опухоль – моя. Возможно, случится чудо, и я поправлюсь. И тогда мы сделаем ЭКО, обещаю, Зай.

Принесли вино и баночку с крупными оливками и маринованным чесноком. Чокнулись по привычке за здравие.

Лёшик не сразу осознал, какие последствия могут быть у его пьяного поста. Пару дней он пребывал в состоянии эйфории от свалившихся на него бабла и почета. В иллюзии, что фейкбук стерпит все: тут нет ни ответственности, ни наказания. Любой, даже самый беспардонный хайп выветривается через сутки – побочный эффект эпохи информационного обжорства. Возможно, про Лёшика тоже скоро забудут. Забывают же про сгоревшие торговые центры и взорванные аэропорты. Плеть Немезиды явно не спешит охладить пыл провокаторов, скандалистов и хейтеров. Мнемозина, вероятно, вообще не в курсе, что есть социальные сети, зря только заявляет, что знает все.

Однако больному по-прежнему писали и звонили друзья: эй, бро, ты как, чем помочь? Утром, перед поездкой за шубой, с ним связался бывший одноклассник Сашка Попов. Раздобыл как-то телефон. Надо же, превратился из рыхлого «попы» в крутого онколога. А ведь ровесник. Вот сволочь. Стал вытягивать медицинские подробности.

Весь разговор, в течение которого Лёшик мычал что-то несуразное, Зая робко заглядывала ему в глаза, будто намеревалась увидеть сквозь них пораженный опухолью мозг, и тихо спрашивала:

– Ну, ты как? Голова болит? Надо бы оформить на меня квартиру и «логан»…

И Лёшик понял – он влип.

Сотни людей отныне следят за его судьбой. Зая топчется под ногами, как голодная дворняга, – тревожится за наследство. Назад пути нет. Ну не может же он признаться, что просто напился и решил таким нелепым образом привлечь внимание к своей жалкой персоне.

«Ладно, – думал Лёшик, пережевывая осьминожьи присоски из салата, – куплю новый ноут, а там видно будет. Может, фейкбук отрубят к херам…»

Дома жена снова облачилась в шубу и крутилась в ней перед зеркалом, сочетая то с кроссовками, то с сапогами, то с какими-то глупыми шапками. В скромном свете бра мех потускнел. Шуба напоминала убитое животное. Лёшику стало жаль потраченных денег. И Заю, которая никогда не будет счастлива. Даже если купит сто шуб. Даже если сделает сиськи.

Жаль Прокопа, невольного соучастника этой тупейшей аферы. Но больше всего он жалел себя.

Если фейкбук не запретят, ему придется умереть.

* * *

Новенький, перламутровый и тонкий, как кусочек слюды, ноутбук был заряжен на поиск всей доступной информации про чертову бластому. Новости были неутешительные. Безнадежные даже новости.

«Глиобластома – самая коварная опухоль мозга. Выживаемость – ноль процентов. Продолжительность жизни при обнаружении на начальной стадии заболевания – 1–2 года», – сухо сообщали медицинские порталы.

Лёшику обещали мучительное и бессмысленное лечение, которое лишь продлит агонию. Он постепенно потеряет зрение, слух и обоняние – опухоль начнет давить на мозг. Перестанет узнавать Заю, самостоятельно принимать пищу и вставать с кровати. Зато начнет ходить под себя. Понадобится сиделка. Большие деньги, между прочим – переворачивать тело в памперсах за копейки никто не станет. Еще полгода – и все, капут. Его изменившийся до неузнаваемости, изуродованный болезнью организм скромно похоронят на дешевеньком подмосковном кладбище. Зая будет приезжать туда на Пасху на унаследованном «логане» и плакать над его неизвестной могилой.

«Идиот, ну какой же я идиот! – хватался за голову Лёшик. – Может быть, признаться во всем Зае? Она из Тюмени, что-нибудь придумает», – отчаивался он.

Иконка фейкбука на экране смартфона приветливо рассыпалась красным: Алексей, к тебе уведомления, открой меня, проказник!

Лёшик послушно нажал на дружескую буквицу. Что у нас тут? Ага, френды сделали еще несколько репостов о сборе средств. Молодцы, ответственные. Но маловато репостят. В ленте замелькала реклама каких-то модных курсов личного брендинга:

ПРОДАЙ СЕБЯ ЧЕРЕЗ КЛАССНУЮ ИСТОРИЮ!

«История, продающая история, – оживился Лёшик. – Вот оно, решение! Я буду рассказывать о том, как сражаюсь с опухолью, используя все, что впариваю народу на тренингах. Позитивное мышление, визуализацию, выход из зоны комфорта – всю эту фигню! И, опа, действительно смогу одолеть мерзавку. Я стану единственным человеком в мире, который победил глиобластому.

Я – Лёша Дыкин».

Он уже видел себя героем документального кино о чудесном исцелении на федеральном канале. Автором книги, опубликованной миллионным тиражом. Почетным членом пантеона проповедников успеха. Новым Мессией.

Окрыленный больной выскочил на балкон в одной футболке, распахнул окно и блаженно закурил. В город вернулась зима. Внизу спешили превратиться в грязные пробки чистые автомобильчики. Стадион припорошило серым снежком. Кто-то вытоптал на нем огромное слово из трех букв.

– Хуй вам, – бормотал Лёшик, сжимая зубами вкусную сигарету. – Не дождетесь. Не сдохну.

* * *

Выбрав вектор, Алексей приосанился и начал действовать. Забежал к Прокопу – сфотографировал анализы. Запилил второй пост про то, как важно сохранять бодрость духа, обнаружив, что у тебя рак. Публикация вызвала шквал лайков, репостов и каментов. Посыпались новые денежные переводы.

– Лё-о-о-ш, ты становишься более популярным блогером, чем я, – завистливо протянула Зая. – Может быть, мне тоже чем-нибудь заболеть?

– Чем бы ты хотела заболеть, милая? – снисходительно поинтересовался Лёшик.

– Только не бластомой. Она предполагает, что я стану овощем. Блогерша-овощ – это не сексуально.

– А какая болезнь, по-твоему, сексуальна? Рак груди?

– Нет, это некрасиво, рак груди. Это значит, что у меня могут оттяпать грудь.

– Как раз вставишь новую, ты же хотела.

– Может быть, мне упасть с лошади и сломать позвоночник? Блогерша, прикованная к инвалидному креслу, – это круто. На этом реально заработать. Например, основать фонд помощи инвалидам, пилить бабки…

– Почему бы тебе не писать про меня? Как мы боремся за мою жизнь вместе. И как ты меня любишь и боишься потерять, – предложил Лёшик. – Народ будет рыдать от жалости.

– Нет, я хочу рассказывать о себе. Я думаю усыновить ребенка из детского дома. А лучше сразу троих. И писать о том, каково это – быть приемными родителями маленьких подонков. – Она накручивала темный локон на палец. Палец был закутан в фольгу – Зая снимала гель с ногтей.

– Я умираю, – напомнил муж. – Нам не дадут ребенка.

– Вечно с тобой ничего не получается, – надулась Зая и махнула на него шуршащими когтями. – Видимо, придется тебя действительно бросить. Мне нужен человек, с которым мне дадут ребенка.

– А ты готова любить усыновленных детей?

– Мне не важно, что я буду к ним чувствовать в реальности. Реальности больше нет. Мне нужно раскрутить блог. Сегодня не важно, как ты живешь на самом деле. Важно лишь то, сколько у тебя фолловеров в инстаграме. А если тебя там нет, то тебя вообще нет. У тебя, кстати, до сих пор нет аккаунта. Ау, Лёшик, ты живой?

– Пока да. Ты знаешь, маленьким я всегда боялся, что родители не заберут меня из детского сада. Ты не боялась? Не всматривалась тревожно в окно? Сиротам, которых ты хочешь усыновить, нужна любовь, а не фотки в блоге.

– Я буду показывать им тысячи лайков, и они будут думать, что я их люблю.

– Боюсь, Зая, ты не сможешь полюбить даже родных детей, – усомнился Лёшик.

– А вот не скажи. Лучшие жены, как известно, получаются из проституток. Возможно, что именно из меня получится вполне пристойная мамаша.

Зая расхохоталась и удалилась курить на балкон. Лёшик представил, что она действительно может уйти. Например, когда он начнет ходить под себя. И ничего не почувствовал. Ни грусти, ни отчаяния, ни сожаления. Когда Зая уйдет, он напишет грустный пост в фейкбуке. Если сможет, конечно – овощи не способны набирать текст. И его пост отметят слезливыми желтыми мордами. Будут слать лучики добра и здоровья…

Да пусть уходит.

* * *

Весь следующий месяц почти брошенный Лёшик постил душераздирающие тексты о борьбе с болезнью. Чтобы попасть в топ богатых и успешных гуру, пришлось выработать стратегию и подготовить контент-план. Начать он планировал с традиционного лечения. Которое, конечно, не подействует. И тогда, о, тогда Лёшик подключит силу мысли.

Грянуло первое фейковое облучение. Лёшик изучал форумы онкобольных, докладывал об ощущениях. Особенно въедливые френды смели занудствовать: спрашивали, почему бы страждущему взять и не вырезать паршивку скальпелем. Лёшик заранее придумал ответ: его бластома – всем бластомам бластома. Неоперабельная. Подписчики понимающе кивали. Отныне все, что писал Лёшик, оказывалось гениальным. Откликалось. Его шутки улыбали. С ним дружили взасос. И подписывались под каждым словом.

Зае муж говорил, что уезжает в больницу, а сам в это время отсиживался у деда. Прокоп сдержал слово: отказался от лечения. Зато завел любовницу. Прямо при Лилии. Та не возражала. Новая пассия оказалась дамой тактичной и с хорошим вкусом – переклеила только одну стену в спальне однотонными обоями. Ее звали Лидией.

Зая раздумала уходить от Лёшика – еще бы, из жалкого бизнес-коуча он превратился в модного блогера. Их даже пригласили в пресс-тур в Карелию. Съездили душевно: жили в палатках, били комаров, писали про мраморные скалы.

Компании и бренды стали присылать подарки – рекламировать в блоге. Зая счастливо крутила в руках электробритву.

– Давай продадим ее, – предложила она, – все равно ты скоро облысеешь от своей химии.

Лёшик побрился, бритву продали.

«Держись, старик!»

«Мы с тобой!»

«Я восхищаюсь вами!»

«Ты – красавчик!»

«Господи, дай здоровья рабу божьему Алексею».

«Дайте контакты стилиста, который вас побрил».

«Приходите в нашу студию – сделаем вам тату на голове бесплатно», – писали френды, обнаружив, что умирающий блогер выложил фото в новом образе. С младенческим, трогательным, обтянутым светлой кожей черепом. Лёшик перечитывал свои посты и листал длинные списки лайкающих – приятнейшее из занятий.

Сама же история уже тяготила его. Лёшик боялся, что судьба накажет его за нелепую выходку, ставшую грандиозным обманом. Внезапную сонливость или головную боль Лёшик принимал за первые признаки взаправдашней болезни. Записался на всякий случай на томографию. Или, может, ну ее? Вдруг там правда рак?

И шоу продолжалось. Дома и в Интернете он жаловался на тошноту: химия – это тебе не жюльеном отравиться. Причем делал это настолько правдоподобно и артистично, что, глядя на него, затошнило Заю.

Заю мутило потому, что в ее яйцеклетку все же прорвался один из Лёшиковых сперматозоидов, над которыми он, поддавшись очарованию карельских сосен, ослабил контроль. Спутница его угасающей жизни оказалась в положении. И весьма незавидном.

– Ты понимаешь, что это значит, – причитала Зая. – Мне придется делать аборт! Тебя облучали. Ты весь отравленный! Ребенок может родиться с тяжелыми пороками развития! Врач удивлена, как я вообще могла залететь. Твои сперматозоиды нежизнеспособны!

– Мы все отравленные, – философски заметил Лёшик. – И ничего, живем.

– Ты хочешь, чтобы ты сдох, а я осталась одна с больным ребенком на руках, – заламывала беременные руки Зая.

– Я не умру, вот увидишь, – обещал Лёшик.

– Чудес не бывает. Сколько тебе осталось? Год, два? А потом все! Все, ты понимаешь?!

– У тебя будут деньги, которые мы насобирали. Тебе будут помогать, – заверил Лёшик.

– Нет. Ты перестанешь вести блог, и про нас забудут на следующий же день. Я исчезну вместе с твоим бложиком, милый.

– Ты уверена, что это мой ребенок? – Лёшик сделал ход конем. – Я ведь бесплоден. У меня гнилые сперматозоиды – сама говорила…

Зая ушла чахнуть над инсталляцией.

Лёшик стоял в дверях итальянского санузла и смотрел на ее скрюченную, содрогающуюся фигурку. Бедная Зая. Все это зашло слишком далеко. Пора признаваться.

– Послушай. – Лёшик присел рядом на светлый коврик. – Это Прокоп умирает. Это у него бластома. А я здоров. Я просто напился и написал этот глупый пост. Подгрузил фотку дедушкиного мозга. Мне просто хотелось, чтобы меня любили. К тому же ты требовала денег на свое ЭКО…

Зая, как суслик, замерла над инсталляцией, вперив взгляд в одну точку.

– Ну ты и мудак, – озвучила она сермяжную правду. – Как ты собираешься выкручиваться?

– Я вылечусь с помощью самовнушения, – оживился Лёшик. – У меня есть сценарий этой истории. Продающий сценарий. Смотри, сначала я бросаюсь в омут традиционного лечения. Но, о ужас, облучение и химия не работают. Тогда я заявляю: все, ребята, я отказываюсь от этой байды. И начинаю представлять, как опухоль пожирают тысячи муравьев! Как я, здоровый и красивый, бегу по пляжу. И, о чудо, она уменьшается, она исчезает!

«Как такое возможно?» – начнут восторгаться люди.

«А так, – скажу я. – Приходите на мой авторский курс, и я расскажу вам, что мы все созданы по образу и подобию Божьему. А значит, можем больше, чем думаем. По сути, мы так же всесильны, как Бог. Главное – правильно формулировать свои желания». Ты представляешь, сколько можно на этом заработать?

– Ты ебанутый, но план хороший, – заулыбалась Зая, вытирая рот туалетной бумагой.

* * *

Наступило лето.

Лёшик особенно остро, всем своим лысым черепом чувствовал его несмелое русское тепло, будто жить действительно оставалось год. На прогулках с Заей они запускали воздушного змея. Змей выгуливал хозяев на тонкой бечевке. Бился в конвульсиях, шатался из стороны в сторону, тряс хвостом.

– Знаешь, Лёшик… – Зая смотрела на змеиную точку в небе, прикрыв глаза рукой. – Не обижайся, но я всегда думала, что ты лузер. А ты, оказывается, авантюрист! Ты больше не Лёшик. Ты – Алекс.

– Тебя не смущает, что я обманываю людей? – Алекс залихватски натянул бечевку, как ковбой лассо. Змей рвал руки.

– Ты обманываешь не людей, милый. Ты обманываешь их аватарки. Френды читают твою ленту, перечисляют деньги на лечение, которое не поможет, и они это знают. Абонент обречен. Но, поверь, у психотерапевта они потратили бы гораздо больше. Ты даришь им жизнь и откупаешь от смерти. Удрученные собственными проблемками, они заходят на твою страничку и понимают: все эти бабы, мужики, дети, начальники, предки дурацкие – ерунда. И настоящее горе – у тебя. У нас. А у них так, легкая прогулка под луной. Все эти стремные людишки, скрывающиеся за красивыми фотографиями, дрочат на твои посты, да-да. Подсаживаются на них, как на наркотик. Заглядывают к тебе ежедневно – проверить, жив ли автор или уже того-с. Они хотят видеть, как ты умрешь. Кому ты был нужен, пока был здоров и писал вздор про счастье? Кому нужны были вылизанные картинки из фотобанков? А тут – история одной смерти. Которая происходит не с ними, с другим. С этим бедолагой-блогером. Тридцать пять мужику, и такой диагноз. У него еще жена беременная. Ужасно-ужасно. А у нас все хорошо, все хорошо. Сейчас винчик откроем. Мяско пожарим. Будем жить не тужить.

От мяска Алекса передернуло. Нет, никогда не выбить из Заи тюменский сленг. Впрочем, какая разница. Глупо цепляться к словам, когда тебе осталось жить год. Или два.

Заигравшись в человека, балансирующего на краю могилы, Алекс действительно часто думал о том, что бы он сделал, приключись с ним такая неприятность. Первым делом, конечно, бросил бы работу и уехал куда-нибудь в Никарагуа. Возможно, даже с Заей. И с Прокопом. Старик бы фотографировал разруху и нищету. Алекс бы пил вино по утрам. Или даже ром. А потом запускал бы змея. Он бы забил на то, какой стороной вставлена в держатель туалетная бумага. Не потратил бы и копейки на стереосистемы и домашние кинотеатры.

Человеку вообще нужно мало вещей: шорты, футболка и штопор.

Он бы удалился из соцсетей.

Над змеем, высоко-высоко в небе ртутной каплей летел маленький самолет. На Земле стояли огромные Алекс и Зая и отбрасывали длинные тени. Пассажиры, которые выбирали, курицу или рыбу, на высоте десять тысяч метров и скорости 850 км в час, и замершие люди на Земле существовали в одном мире и в то же время абсолютно разных. В водах третьей вселенной плавал плод нелюбви невольных мошенников и готовился к школе, поллюциям, ЕГЭ и часу быка.

Зая направила телефон на змеиный хвост, на белый самолетный росчерк и послала картинку во всемирную сеть. Момент истины обрел цифровое подтверждение.

* * *

Когда Алекс, согласно собственному сценарию, опубликовал пост о том, что прекращает традиционное лечение и отныне намерен просто верить в чудо, подписчики, следящие за историей его кончины, оживились не на шутку. Кто-то писал, что он сумасшедший. Кто-то, наоборот, поддерживал и хвалил. Один пенсионер из Ростовской области даже предложил приехать к нему в деревню – поправлять здоровье отваром из земляных червей.

Однако последовавшая за плачевным текстом публикация о том, что последнее – тьфу-тьфу, крайнее – обследование показало, что после духовных, лично миссионером Алексом придуманных практик опухоль вдруг уменьшилась, привела к неожиданному результату. От пошедшего на поправку блогера стали отписываться. Комментариев и лайков оказалось преступно мало.

– Конечно, – сокрушалась Зая, – народ уже почти плясал на твоих костях, а тут на тебе – опухоль у него скукожилась! Ты разочаровал людей, дорогой мой Алекс. Они уже представляли фото с твоих похорон, которые я, беременная, заплаканная и жалкая, выложу на твоей страничке. Нельзя так поступать с лояльной аудиторией. Надо держать ее в напряжении. Срочно пиши, что все плохо. Нужна драматургия.

Зае, конечно, виднее. Она женщина. Алекс отправился к Прокопу – дедушка сообщил по телефону, что бластома растет и на снимке напоминает ангела. Пригласил зайти – взглянуть. В доме была суматоха: Лилия и Лидия собирали супруга и сожителя на презентацию его персональной выставки. Оглаживали пиджак, поили кофе и коньяком – для куражу.

– Алёша, дорогой мой, как хорошо, что ты зашел, поехали со мной, посмотришь экспозицию, – обрадовался Прокоп. Он выбирал между бодрым галстуком в желтую полоску и лаконичным синим. – Какой лучше надеть?

– Дед, оставь их, лучше вообще без галстука. В творческих кругах галстук – это моветон.

– Точно, – обрадовался Прокоп, – легче будет дышать.

– Как без галстука-то? – всполошились дамы. – Ты же гений!

Но Алекс с Прокопом уже спускались по лестнице – у подъезда ждало такси. Водитель долго пытался правильно произнести «улица Сыромятническая», чтобы забить адрес в навигатор. Жаловался на пробки, дурные помидоры: «У нас кусаешь – а он сладкий! – и грязь: – В Узбекистане такого безобразия нет!» Алекс спросил, что за выставка.

– Сейчас увидишь, – улыбался Прокоп.

Вышли у фабричных стен столичной арт-площадки. Уютные кафе, барбер-шопы и магазинчики с милой ерундой манили вкусным кофе и красивыми усами. Алекс вспомнил, как в детстве они с Прокопом оказались на территории заброшенного завода. Дедушка нашел его живописным и сделал много снимков.

– Деда, он же сломался, этот заводик, что в нем интересного? – удивлялся Алёша, поправляя шапочку-петушок.

– В разрухе есть история, – объяснил Прокоп.

В дедовой квартире маленький Алекс грелся после экспедиции пирожками – Варвара купила их в кулинарии. В домашней лаборатории на пленках мистически и наоборот проявлялись щербатые стены, огромные окна-рты с поникшими стеклянными обломками-зубами и надпись, выложенная из красного кирпича, которая что-то славила. Черный снег и белые развалины. И где-то там – история. Быль и небыль.

Экспозиция находилась в просторном зале, испещренном полосами солнечного света. У входа гостям предлагались шампанское и канапе. Публика жадно хватала закуски, небрежно – пластиковые бокалы и пускалась дрейфовать в лабиринтах дедушкиного гения, одобрительно покачиваясь. Алекс дул шампанское, Прокоп, наклонив от удовольствия голову, принимал комплименты. Поворковав с коллегами и прессой, он взял слегка захмелевшего внука под руку и повел по своему залу славы.

– Знаешь, Алёша, вдохновение можно найти не только в жизни. Когда я видел, как опухоль убивает мой мозг, то подумал, что наш город тоже будто пожирают клетки-мутанты. Я видел это повсюду. Вот смотри, тут постройки Замоскворечья, которые медленно уничтожают новоделы. А вот Патриаршие, атакованные кафешками с какими-то странными людьми. Повяжут шарфы на тощие шеи, уткнутся в телефоны и сидят. День сидят, два. Пьют чай чайниками. Чай, Алёша! Или, обрати внимание, старинная московская усадьба, которую оккупировали детские площадки и аттракционы.

Алекс видел свой родной город захваченным в плен мегамоллами и торговыми центрами, наглыми невкусными ресторанами, гигантскими пасхальными яйцами, искусственными цветами, вороньими гнездами гирлянд и прочей мишурой, которая призвана подчеркивать его великолепие. Москву, эту нежную шелковую невесту, накрыла душным саваном немодная, но богатая норковая шуба. Как у Заи. Здесь всего слишком много: людей, информации, агрессии, развлечений. Город, пожирающий сам себя. Токсичный город.

Любимый город.

Экспозиция завершалась последним снимком дедушкиного мозга. Бластома действительно обзавелась крыльями и была похожа на херувима. Выглядела она вдохновляюще.

Алекс сделал фотографию, которую запостил, выждав для приличия неделю.

– Ребята, она растет! – сетовал он, понимая, что его самого почти сожрала эта нелепейшая авантюра. Видимо, придется все же откинуть коньки – не разочаровывать же аудиторию хеппи-эндом.

«Держись, чувак!» – оживились обрадованные ребята.

«Буду просить о вашем здравии у Матроны Московской».

«Поезжайте в Израиль, там это лечат!»

«Лучшие всегда уходят первыми, – прокомментировала паблик одна сумасшедшая френдесса по имени Luyba Got. – Кобейн, Маяковский, Эмми Уайнхаус, Элвис Пресли…» – пустилась она перечислять усопших гениев.

За омрачающий дневник больного выпад толпа немедленно вознамерилась освежевать женщину-гота и пошла на нее с интерактивными вилами. Разразился скандал. Объекту срача пророчили жизнь вечную.

– Смотри, что пишут. – Алекс передал свой последний айфон нарезающей морковку Зае. – Уже похоронили, а я пока жив!

Зая ушла в телефон, но вдруг зажмурила глаза и даже закрыла их свободной ладонью.

– Элвис Пресли, – глухо, в себя произнесла она. – Вот он, красивый финал этой дурацкой эпопеи.

– Я вижу только один финал – самоубийство, – пессимистично констатировал уставший прикидываться больным Алекс.

Зая села на стул и сложила руки на наметившемся животе.

– Известно ли тебе, Алекс, что Элвис Пресли в какой-то момент своей яркой жизни страшно устал и решил уйти из нее. Но уйти из жизни – не значит умереть. Достаточно просто исчезнуть из информационного пространства. Элвис инсценировал собственную смерть и похороны. Поклонники, которые пришли проститься с королем рок-н-ролла, отмечали очевидные странности. Например, гроб с телом был очень тяжелым, его чуть не уронили. Знаешь, почему? Вместо «покойника» в нем лежала восковая кукла, и работала холодильная установка, чтобы «тело» не растаяло. Согласна, это всего лишь домыслы. Но есть и факты! Сотни человек в день смерти Элвиса видели его в аэропорту Мемфиса. Одному фанату он даже дал автограф! Экспертиза подтвердила: это был почерк Пресли! Свидетели утверждали: звезда рок-н-ролла отправлялась в Тибет. Там он и живет по сей день, наслаждается одиночеством и бесславием, попивая вечерами ром и покуривая сигары.

– Зая, человек, вкусивший славы, уже не сможет без нее. Он бы нашел способ воскреснуть.

– Гений должен быть мертвым, милый. Живым он никому не нужен. Живое мало кому интересно – в нем нет истории. Может быть, Элвис и хотел бы вернуться, но что бы он сказал миру? Я обманул вас, потому что мне просто надо было побыть одному? И как ты, скажи мне, как собираешься объяснять френдам, что никак не помрешь?

Алекс слушал Заю и понимал, что проиграл. Он вышел из фейкбука и забил в поисковике: 10 способов покончить с собой.

* * *

– Брют или полусладкое? – Алекс очнулся на небесах, в плотном бежевом кресле бизнес-класса рейса Москва – Пекин. Рядом, открыв рот, смешно спала Зая. В Зае спал ребенок. На переднем кресле расположился Прокоп с женами. Они заботливо укрывали старика пледом. Хорошие.

– Хочу сделать себе татуировку, – поделился планами дед. – Странно прожить жизнь и не сделать ни одной татуировки.

– У меня ни одной, – заметил Алекс.

– Это плохо. У человека всегда должно быть что-то, что можно набить на теле. Имя женщины, фраза, дающая силы, символ веры, борьбы, смирения.

– А что делать с татуировками, которые ты сделал на спор или по пьяни?

– Это просто глупость, но тоже нормально. Наступит момент, когда ты поймешь, что скоро тебе конец, а ты так и не совершил ни одной глупости.

Алекс расплылся в печальной улыбке. Вчера там, внизу, на Земле, он умер. Зая торжественно сообщила, что лечение в Израиле, на которое всем миром собирали деньги в течение последнего месяца, увы, не подействовало. Сердце раба Божьего Алексея остановилось. Новость взорвала Интернет, довела лояльную аудиторию до информационного оргазма и закрутилась в водовороте новых страстей.

RIP, RIP, RIP, PIP, RIP, RIP, RIP, RIP, PIP, RIP, – слезоточащие комментарии с визгом сыпались на его печальную страничку. Вспыхивали растровые свечи.

Новопреставленного поминали винчиком и мяском – стоял дачный субботний вечер. Выяснилось, что при жизни скромный бизнес-коуч Лёшка Дыкин был талантливым, сильным и удивительным. Настоящим борцом.

А теперь он на радуге.

По дороге в аэропорт Алекс читал комментарии и плакал от невыносимости человеческой любви. Водитель беспокойно оборачивался и спрашивал:

– Пачиму плачишь? Умер кто?

– Это он умер, – успокаивала Зая, – и отправляется в рай!

В «шарике», в броуновском движении улетающих и прилетающих пассажиров, их уже ждал Прокоп с Лилией и Лидией. Расположились в баре – по пиву на дорожку. Алекс ласкал взглядом последние стенания публики по собственному долгожданному уходу.

– Опять уткнулся в телефон, – заметил дедушка. – Что ты там ищешь?

– Любовь, – честно ответил Алекс.

– Все эти ваши лайки – это просто зависть, даже ненависть. Это не любовь. Любовь можно найти только внутри себя.

– Я больше не буду, – пообещал Алекс.

Зая строго посмотрела на него и забрала аппарат.

– Черт тебя знает, вдруг ты забудешься и начнешь отвечать на комментарии. – Она нажала «отключить» и отправила гаджет в карман плаща.

Теперь они вместе летели в Тибет к Элвису. Мертвый авантюрист Алекс, беременная Зая, не рожденный еще ребенок, блаженный Прокоп, решивший провести отпущенное ему время в кругу родных, и замыкающие этот странный круг Лилия и Лидия. Простые смертные, кукующие в эконом-классе, делали сложный выбор между курицей и рыбой, которые на вкус оказывались одинаковыми. Будучи смертными непростыми, наши антигерои ели мишленовское филе индейки в травах и макрель в кисло-сладком соусе – лечение в Израиле стоило дорого. От йогурта с кусочками манго Алекс отказался.

Но никто не узнал об этой славной трапезе.

Абоненты были отключены.

Нга

Холод, холод, рваный сон, синтетическая прохлада аэровокзала – и вот она, долгожданная влажная жара. Воздух будто состоял из воды. Казалось, легкие, этот атавизм горожанина, получающего кислород через wi-fi, расправились будто впервые, как у новорожденного младенца. Глубокий вдох – и тело наполнилось особенным духом Азии с ее кассиями и плюмериями, йодистыми ветрами и дурианами.

Мы прилетели во Вьетнам пережить неприветливую московскую зиму и найти равновесие. Пройти сход-развал. Как-то, знаете, в последнее время расбалансировались. Расшатались. Мы – это я, Андрей и наши дети, Герман и Майя. Будем бесноваться в волнах, рассекать на байках, наблюдать восходы в позе лотоса и лопать морепродукты. Впрочем, как можно называть все эти хитиновые загогулины креветок, пупырчатые осьминожьи лапы, гладкие клешни и тревожные усы омаров и прочих ракообразных морепродуктами? Продукты – это то, что лежит на полках в ближайшем сельпо. Морские гады – куда более удачное название, но не совсем понятно, почему гады? Можно ли назвать человека гадом земным?

Я – писатель и люблю слова. Любое слово, если его произнести много раз, становится странным и чужим, будто иностранным. Гад, гад, гад. Чувствуете? Оно теряет свой смысл, становясь набором звуков. Как вьетнамский язык. Колонизаторы усмирили витиеватые иероглифы, заковав их в латиницу. Практически все на вьетнамском звучит как NGA. Майе восемь месяцев, и мне кажется, что она вполне сносно лопочет на местном языке: уонь, ляо, нга, нга, нга.

Герману – шесть. Он находится в таком возрасте, когда дети еще подкупают пушистой ласковостью, но чуть что – уже грозят уйти из дома.

А нам с Андреем на двоих восемьдесят.

Во Вьетнаме я намереваюсь дописать книгу. Согласитесь, писать книги приятнее, когда находишься в равновесии. Азия – это острие вращающейся юлы. Точка, которая держит мир. Даже солнце тут встает и уходит освещать другие бока земного шара ровно в шесть. Непостижимые константа и симметрия.

Зарабатываю я, конечно, другим. Я, стыдно признаться, пиарщик. Беру жадных до славы клиентов, раздуваю их скромные таланты до космических масштабов, организовываю публикации в прессе и эфиры на радио и телевидении.

«Просираю писательский дар», – как утверждает Андрей.

Но жизнь большинства людей настолько ничтожна, что они готовы хорошо платить за то, чтобы упаковать ее в нарядную обертку. Например, у одного клиента, респектабельного и неглупого человека, есть пассия – миловидная, но бездарная шлюшка. Хозяину, конечно, обидно, что его зазноба такая бессмысленная. И я веду от ее имени скандальный блог. Пристраиваю на ток-шоу, где наша краля гарцует «экспертом» – выпучивает губы в микрофон и несет инфернальную ахинею, которая, впрочем, тонет в криках дерущихся алкоголиков. Клиент бомбит приятелей ссылками на холиварные опусы и эфиры. Приятели завидуют и раскланиваются на тусовках. Кроме владельца губастой блогерши, я поднимаю самооценку директору крупной ретейл-компании, учредившей «международный социокультурный проект «Пестушки мира[2]», психиатру, открывшему в себе экстрасенсорные способности, паре психологов без образования, но с армией подписчиков в социальных сетях и прочим перверзным нарциссам.

Но, пожалуй, пора завершать эти тягомотные рассуждения – современному читателю наплевать, что там творится в неординарной душе автора и что он думает о креветках. Современному читателю подавай захватывающую историю, в которой начало обязано цеплять, герой – пройти путь и измениться, а финал оказаться неожиданным, как дефолт. Поэтому приступаю к действию, пока вы не захлопнули, томясь от скуки, мою книжонку.

* * *

Такси с мяукающим вьетнамцем за рулем привезло нас в пригород Нячанга и остановилось у нескромной белой виллы. Над входом, оформленным с азиатской роскошью, царила вылепленная из гипса фигура беременной женщины с обнаженной грудью и огромным животом. Странный барельеф. То ли буддийское божество, то ли плод эротических фантазий архитектора. Мы вытащили чемоданы и ноющих детей из машины и поскакали к дому по горячим от солнца плиткам, рассыпанным по стриженому газону. Тени пальм трепетали на выжженной траве, как пальцы пианиста. Зеленые горы отдыхали в прозрачной дымке. Нагая беременная посматривала на нас осуждающе. Возможно, ей не нравилось, что нарядный дом отдали на растерзание всяким проходимцам. Подозреваю, что сдать в аренду такую громадину оказалось делом непростым. Поэтому виллу перекроили под апартаменты, пристроив боковую лестницу. На первом этаже располагалось кафе – владелец здания явно решил выжать из недвижимости все соки. Кафешку открыл армейский друг Андрея, которого все называли дядя Миша. Он переселился во Вьетнам со всей семьей года три назад. Это он предложил нам остановиться на вилле. Детям посулил гекконов и жаб – они жили в прохладном саду. Нам – пятнадцатипроцентную скидку в заведении. Звучало заманчиво, и мы согласились.

– Вы молодцы, что приехали, – дядя Миша одобрительно похлопывал нас по белым плечам. – Детям тут хорошо. Море, воздух, витамин D.

– Вы правда приехали из России? – восхищенно спросил сын дяди Миши Сёма. – В России круто, там снег!

– Скучает по снегу, – признался дядя Миша. – Дети неблагодарные. Совершенно не ценят то, что мы для них делаем.

Сёма с Германом убежали смотреть гекконов. Андрея атаковала хаускипер, вьетнамка, которой на вид было лет сорок, но в реальности могло оказаться как двадцать, так и семьдесят. Как почти всех вьетнамцев, ее звали Нга. На чудовищном английском Нга предупредила, что уборка апартаментов – по четвергам, а воду для кулера нужно заказывать во вторник. Мы с Майечкой решили совершить ознакомительный тур по дому. Внутреннее убранство дворца также отличалось помпезностью, переходящей в кич. Монументальные колонны венчали витиеватые пилястры, колониальная лестница скалилась золотыми перилами. Под ногами стелился прохладный каррарский мрамор. В самом центре холла блестел небольшой бассейн, который облепили странные непропорциональные человечьи фигуры. Анатомическая точность – определенно не конек вьетнамских скульпторов. Майечка протянула к уродцам пухлые ручки. Я задрала голову и увидела его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Модель кровати в ИКЕА.

Вернуться

2

Пестушки-один из древнейших жанров русского народного фольклора для детей младенческого возраста.

Вернуться