Улица Некрасова

© А. Топорова, А. Етоев, П. Крусанов, С. Носов,

В. Айрапетян, В. Левенталь, Н. Романова,

Р. Семашков, К. Рябов, А. Пелевин,

В. Городецкий, К. Куприянов, И. Зыченко,

Я. Катаев, Т. Млынчик, Д. Рахманова, 2022

© Д. Провоторов, иллюстрации, 2022

© ИД «Городец», 2022

© П. Лосев, оформление, 2022

* * *

Предисловие издателя

В Петербурге говорят: Некрасова – новая Рубинштейна (а про Рубинштейна говорили – новая Думская). Что имеется в виду. Город состоит из самых разных пространств: здесь люди живут, тут работают, там отдыхают с детьми, сюда отправляются на шопинг, еще где-то учатся и так далее. Среди таких пространств в любом, тем более большом городе, есть и такие, куда люди приходят специально для того, чтобы выпить. Такие пространства рождаются, развиваются, переживают свой звездный час, потом умирают и перерождаются. Так, старожилы помнят, чем была в начале нулевых Думская – «Дача», «Фидель», «Белград» – эти бары были сосредоточением самой веселой и модной жизни Петербурга. Но время прошло, и теперь этот уголок в память о тех временах и тех барах называют «Три помойки». На рубеже нулевых и десятых слава самой пьющей улицы перешла к Рубинштейна. В проходе от Невского к Пяти углам – где когда-то были «Терминал», «Цветочки», «Митте» и другие бары – пьют и сейчас, но нормального петербуржца туда не заманишь калачом, теперь это место для неискушенных туристов и любителей кальянов. Толпами пьют и на коротенькой улице Белинского, от сохранившегося еще с советских времен ресторана «Воды Лагидзе», мимо легендарной «Шляпы» и до какой-то сетевой бургерной на углу, но настоящих старожилов тут тоже почти не найдешь. Куда же они ушли?

В 2012 году ваш покорный слуга поселился на улице Пестеля и примерно в то же время впервые в поисках места, где бы пропустить ночью стаканчик, оказался на улице Некрасова. Это была пустая, темная и, в общем, довольно мрачная улица, на которой располагался один-единственный простенький паб «Ирландская йога» (наберите в поиске по картинкам, что это такое, если кто не знает) да одно-единственное работающее ночью кафе «Учкудук». А совсем скоро на Некрасова открылся первый бар – «Хроники». Многие голоса предрекали затее бывшей команды «Тайм Аута» провал: ну где вы открылись, посмотрите, тут же ночью страшно пройти, пусто, никого нет, закроетесь через полгода. Голоса ошибались. Вслед за «Хрониками» бары полезли на Некрасова, как грибы после дождя. Улица превратилась в шумную и многолюдную, а по вечерам здесь трудно проехать на машине: люди с рюмками, стаканами и бокалами занимают бóльшую часть проезжей части. Некрасова стала полноценным алкогольным пространством. А на наш взгляд, и главным алкогольным пространством Петербурга.

Поэтому когда на одном из мероприятий в «Во весь голос» ко мне подошел молодой писатель Илья Зыченко и предложил сделать сборник об улице Некрасова в этом контексте, я сразу загорелся и согласился. Результат нашей совместной работы вы и держите в руках.

Мы позвали в сборник только тех авторов, которые, во-первых, не понаслышке знают, что такое алкоголь – что значит пить всю ночь напролет, пить до отрыва от реальности, пить навзрыд, – и во-вторых, постоянно пьют именно на улице Некрасова и хорошо ее знают.

Мы позвали в сборник авторов разных поколений – от тех, которые помнят улицу Некрасова еще в застойные времена, до тех, для кого и «Хроники» открылись, когда они еще были маленькие. Здесь есть писатели – живые классики, известные писатели, писатели, как сказал бы Дмитрий Данилов, умеренной известности, а есть и только-толь-ко начинающие. Отчасти с этим связан принцип расположения текстов внутри книги: от старшего поколения к младшему. Нам хотелось показать пространство улицы Некрасова не только в синхроническом ключе, но и в диахроническом – чтобы весь сборник целиком складывался в единый метасюжет об истории и самой улицы, и опыта пьянства на ней, и рефлексии этого опыта.

Мы позвали в книгу не только писателей. Нам хотелось выйти за существующие границы жанра коллективного сборника. Чтобы тут были не только рассказы, художественная проза, фикшн, но и другие жанры. Сделать сборник, так сказать, мультимедийным. Так, легендарный петербургский поэт Наташа Романова написала для нас великолепную поэму «Некросад». А блистательный молодой музыкант РИЧ специально для проекта написал трек «Улица Некрасова» – послушать его можно, сканировав на соответствующей странице QR-код. Один из лучших современных питерских фотографов Дмитрий Провоторов все лето снимал для нас улицу Некрасова в разное время суток; из сотен фотографий мы выбрали тридцать две лучших – вы найдете их во вклейке. Наконец, открывает сборник эссе известного журналиста и социолога Аглаи Топоровой об истории и структуре пьянства на Некрасова. Правда, Аглая выражает сомнение в том, что нашу улицу вообще можно считать алкогольным пространством, но, надеюсь, у того, кто дочитает книгу до конца, сомнений не останется: если раньше и нельзя было считать, то сейчас – вне всякого сомнения. Кстати, все вышеперечисленные авторы живут если не прямо на улице Некрасова, то неподалеку от нее.

Что ж, все необходимые слова сказаны, а длинных тостов в Петербурге не любят. Поэтому – приступаем.

Ваше здоровье!

Вадим Левенталь

Аглая Топорова
Хроники улицы Некрасова

Необходимо начать с того, что, конечно же, никакой особой алкогольной улицы Некрасова на тайной карте Петербурга не существует и не существовало никогда. Косвенным подтверждением чего является тот факт, что никто из живших поблизости классиков русской и советской литературы ни словом не помянул местное пьянство. Николай Алексеевич Некрасов разглядывал из окна парадный подъезд на Литейном, Даниил Хармс дарил слепому вязаную шаль на Мальцевском рынке, в поэтическом мире В. В. Маяковского близлежащие улицы отсутствовали ввиду несоответствия их масштаба проблемам его творчества, про рекомендации нобелевского лауреата Иосифа Бродского относительно выхода на просторы Литейной части даже упоминать неловко. И только проживавший на углу Литейного и Пестеля Самуил Маршак поселил на Бассейной (Некрасова) Человека Рассеянного… Но так не пьяного же.

Определимся по понятиям

И тут нужно пояснить, что такое алкогольная (пьяная) улица или даже квартал. Впрочем, такие улицы – точнее, городские пространства – уместнее называть тусовочными. То есть местами незапланированных (или неконкретно запланированных) встреч с предсказуемым течением, характером и практиками общения.

Такие места могут иметь локальный (соседский) и общегородской характер.

Как пример локального тусовочного места рассмотрим, например, существовавший в конце 1980-х пивной ларек на Волкуше (возле Волковского кладбища). По выходным туда приходили выпить пивка самые разные люди – молодежь старшего школьного и студенческого возраста, отцы семейств, молодые матери с детьми, проблемные алкопотребители, кто угодно. Гостям ларька необязательно было быть лично знакомыми, достаточно узнавать друг друга в лицо, сразу же вычисляя постороннего, которого не грех и развести на выпивку, вытащить у него купюру из кошелька и даже разыграть. Оказавшись летом 1990 года возле ларька на Волкуше в компании пришлых, этаких «городских туристов» – подружка, проживавшая неподалеку, повела компанию гостей смотреть местную достопримечательность, – я стала свидетельницей попытки активных участников алкосообщества продать нам за 25 рублей кота-вафлёра. Толстого кастрированного кота со специально спиленными зубами, якобы обученного доставлять хозяину оральное удовольствие. Разумеется, рассматривать зубы выставленного на продажу кота, а уж тем более проверять его умения, никто из нас не стал. Да и 25 рублей, чтобы выкупить его хотя бы из гуманистических соображений, у нас не было, хотя уколы совести по поводу непроявленного гуманизма и размышления о судьбе животного нет-нет, да и мучают участников тогдашней компании до сих пор. Сейчас решив рассказать о коте, я вдруг поняла, что, скорее всего, кот, сидевший на плече у одного из мужиков, был местным аттракционом – шуткой, предлагавшейся чужим, так сказать, для колорита.

В целом же такие пивные ларьки были реальными локальными социальными сетями, выполнявшими те же функции и работавшими по тем же правилам, что и нынешние районно-квартальные страницы в соцсетях: там можно было узнать последние новости, найти мастера на любой вкус, супруга(-у) или друзей на всю жизнь, исповедаться, стрельнуть денег или взять в долг кружку пива, поделиться свежими анекдотами и историями из жизни.

Одним из лучших описаний жизни локального сообщества вокруг советского пивного ларька является (в числе своих прочих несомненных достоинств) роман выдающегося московского прозаика Владимира Орлова «Аптекарь» (1988).

Причем практики общения в офлайн-сети «Пивной ларек» мало чем отличались от практик в аналогичных виртуальных сообществах: изначально заложенные в формат ненавязчивость и доброжелательность в любой момент могли смениться агрессивным – вплоть до мордобоя – троллингом, а то и баном – впрочем, вполне реальным: ночью в отделении милиции, медвытрезвителе, и совсем уж экстремальными вариантами – вроде 15 суток или лечебно-трудового профилактория (ЛТП).

Хотя вытрезвитель, «сутки» и принудительное лечение от алкоголизма в ЛТП – опасности, присущие скорее немногочисленным радикальным группам алкашей из-под винного магазина или из пьяного садика. Свой пьяный садик имеется и на Некрасова, но о нем речь пойдет ниже.

Про главное советское тусовочное место – кафе «Сайгон» – написаны тома воспоминаний и проведены бездны исследований. И хотя солидный тон и высококультурный дискурс этих изысканий настаивают на том, что сайгонские тусовки основывались прежде всего на поисках интеллектуального, творческого и вообще прекрасного (что, в первую очередь, отражает избирательную забывчивость как самих исследователей, так и их информантов), попробую применить к «Сайгону» несколько иную – алкогольно-карнавальную оптику. Тем более что тамошняя молодежь – особенно после закрытия легендарного кафетерия – оказала большое влияние и на историю улицы Некрасова.

Итак, с точки зрения удобства распития «Сайгон» и его окрестности представляли собой близкое к совершенству пространство. Знаменитый кафетерий находился на пересечении главных проспектов центра Ленинграда – Невского и Владимирского (с другой стороны Невского Владимирский продолжается Литейным). Четыре станции метро в шаговой доступности – «Владимирская», «Маяковская», «Гостиный двор» и «Площадь Восстания». Автобусные, троллейбусные и трамвайная остановка, откуда транспорт шел во всех направлениях.

Московский вокзал с его насыщенной внутренней жизнью и поездами важных направлений. Кинотеатры «Титан», «Октябрь», «Знание» и даже Стереокино практически напротив. Театры: Ленсовета на Владимирском и Малый драматический на Рубинштейна, позднее в Доме народного творчества на Рубинштейна появился и Ленинградский рок-клуб. Впрочем, в окрестностях «Сайгона» можно было не только ознакомиться с новинками культуры и искусства, но и узнать важные вещи о состоянии своего здоровья – на улице Стремянной находился (и до сих пор) Городской кожно-венерологический диспансер, где даже в советское время работал круглосуточный анонимный кабинет.

Итак, находившийся в самом центре если не всех городов, то конкретного Ленинграда «Сайгон» был идеальным местом встречи – и случайной, и запланированной для любых категорий населения. После закрытия «Сайгона» его крайне удачное расположение на карте города унаследовал арт-центр «Борей», кафе которого во многом воплотило мечту обитателей «Сайгона» о прекрасном времяпрепровождении.

А что же предлагалось в знаменитом кафетерии, так сказать, по теме нашего исследования?

Сам «Сайгон» знавал разные алкогольные и безалкогольные периоды, и в конце концов его визитной карточкой и специалитетом стал «маленький двойной» за 28 копеек – кофе из автомата, в котором на одну дозу воды приходились две дозы кофе, а не какой-нибудь хитрый алкогольный коктейль. Другое дело, что площадь и интерьер заведения располагали к вполне комфортному распитию чего угодно, купленного в ближайших магазинах: на Стремянной, на Колокольной, напротив станции метро «Владимирская». Плотность посетителей на квадратный метр позволяла «распивать» не только незаметно для посторонних глаз, но и вполне светски себя при этом чувствовать: кого, в самом деле, удивит многочасовой спор молодых и не очень интеллектуалов, и кому какое дело, что в плотных кофейных чашках без ручки (почти стаканах!) у них не кофе или чай, а коньяк, сухое или даже бормотуха?

Для сайгонских любителей выпить без лишних свидетелей (читай: ртов!) существовали ближайшая мороженица «Придаток» и пивной бар «Жигули» на Владимирском (важно отметить, что между «Жигулями» и театром имени Ленсовета находился бесплатный общественный туалет), кафе «Эльф» на Стремянной и прилегающий к нему со стороны Дмитровского переулка тусовочно-пьяный садик, который в нынешних традициях популяризации сакральных городских пространств изгваздали – другого слова не подберешь! – псевдохипповскими указателями и тому подобной бездарной атрибутикой неизвестно чего.

Существовали и другие маршруты околосайгонских алкогольных путешествий разной степени дальности и насыщенности событиями, но на них я останавливаться не буду. Мне важно показать именно те объекты городской жизни, которые превращают пространство в алкогольно-тусовочное.

Необходимо понимать и то, что в те времена в центре города проживало огромное количество людей, еще не переселенных в новые районы, так что внутри тусовочного пространства можно было бесконечно передвигаться из гостей в гости, а светлая память об открытых дворах и подъездах навсегда останется в наших сердцах.

Итак, признаки общегородского алкогольно-тусовочного пространства:

– смыслообразующее место (места) случайных и запланированных встреч (необязательно заведение общепита, а например, вуз или театр);

– транспортная и пешеходная доступность, обеспечивающая элемент случайности;

– наличие винного магазина;

– место для выпивки на свежем воздухе;

– возможность ходить по гостям;

– много заведений общепита разного уровня.

Сейчас, например, такими пространствами в Петербурге являются квартал возле Мариинского театра, Консерватории и студии «Лендок», где помимо уже упомянутых культурных центров находятся заведения разного уровня и вкуса от интуристовского «Садко», театрального Shamrock и разных студенческих кафешек до одной из старейших в городе рюмочных, один или два магазина сети «Росал», скамейки вокруг памятников Глинке и Римскому-Корсакову, общественная уборная возле бензоколонки, огромный сквер возле Никольского собора, набережная Крюкова канала; особенно стоит отметить, что основная часть населения этого микрорайона, еще с дореволюционного времени, так или иначе имеет отношение к театральной и культурной жизни города.

Более демократичным пространством можно считать микрорайон вокруг станции метро «Василеостровская»: близость Университета и Академии художеств, музеев, превращенная в пешеходную 4–5 линия, Андреевский собор и Андреевский рынок, заведения любого ценового и продуктового ассортимента превращают это пространство в место внезапных и запланированных встреч. А традиции и социальный состав жителей Васильевского острова до сих пор способствуют увлекательным алкогольным путешествиям не только по улицам и барам, но и по времени.

В Литейной части уже не первый десяток лет главным алкогольным является пространство улиц Пестеля, Моховой и Белинского. Настроение для свободного времяпровождения здесь задают три творческих учебных заведения – Театральная академия (ЛГИТМиК, Театральный институт), музучилище имени Римского-Корсакова и Ака-демия Штиглица (Муха), появляющиеся и исчезающие галереи и антикварные магазины, магазины 24 часа, редакция литературного журнала «Звезда» с мощной традицией алкоголических редсоветов, многочисленные творческие мастерские и квартиры, где проживают люди, не только не чуждые искусства во всех его проявлениях, но и обладающие огромным количеством свободного времени. И если пьянство на Белинского (где, кстати, находится один из старейших грузинских ресторанов «Воды Лагидзе», переживший за тридцать с лишним лет существования немало трансформаций, – тусовщики моего поколения, например, начинали уличную светскую жизнь с лимонадов и хачапури из «Лагидзе») в последние годы максимально коммерциализировано и временами рестораторы пытаются соперничать с признанными центрами туристского загула – Рубинштейна и Думской, то по мере продвижения по Моховой в сторону улицы Пестеля заведения становятся все более локальными и аутентичными для этого района, почти не оставляя возможности прижиться там модным барам, а вот чудовищная, кажется не менявшая с конца 1990-х не только позиции в меню, но и рецепты блюд и поставщиков чего-то напоминающего алкогольные напитки «Малая Одесса» процветает уже больше 20 лет.

Улица Некрасова находится совсем недалеко от этого выдающегося городского пространства, однако является не его частью, а скорее сопредельной территорией, существующей совершенно в ином режиме социальной коммуникации. Впрочем, время от времени улица Некрасова и пространство Белинского – Моховой – Пестеля оказывались то крепко соединенными друг с другом, то словно бы находящимися в разных городах. О том, как и за счет чего это происходило, будет рассказано ниже.

Итак, алкогольная вселенная улицы Некрасова – плод фантазии и личных привычек авторов и составителей этой книги. Алкогольным пространством улица Некрасова не является в первую очередь потому, что ей недостает смыслообразующего места и достаточного для создания атмосферы количества местных жителей.

Однако люди, одновременно имеющие пристрастия, к которым общество относится неоднозначно, и обладающие некоторой творческой жилкой, любят ссылаться на некую существующую традицию или придумывают ее на ходу.

Созданию и укреплению подобной традиции и посвящена эта книга. И ведь бывает так, что именно литературные произведения превращают обыкновенные, ничем не примечательные дома, кварталы, кафешки и городки в места не просто знаковые, а буквально в объекты поклонения, сакральные территории и, прости господи, «места силы». Все зависит от талантов авторов и обаяния написанных текстов.

И хотя группа писателей-энтузиастов, предпочитающих проводить свой досуг в саду на углу Некрасова и Маяковского, баре «Хроники» и, если не повезло с погодой и публикой в любимом заведении, в любой из питейных точек неподалеку, ошибочно сосредотачивается именно на алкогольной составляющей жизни улицы Некрасова, некоторую порочную репутацию она все же имеет.

Счастье было возможно

В феврале 1989 года закрыли кафетерий ресторана «Москва» на углу Владимирского и Невского – всем известный «Сайгон». И хотя тусовались там уже не интеллектуалы, поэты, звезды рок-н-ролла и художественного андеграунда, занявшиеся наконец серьезными делами – гастролями, выставками, телеэфирами и даже ставшие депутатами Ленсовета, а стремящиеся к неформальскому образу жизни подростки и тусовочные переростки «вечные пионеры», для которых потеря такого места, как «Сайгон», была невосполнимой, но нужно было где-то встречаться, пить кофе, пиво, добывать траву и так далее. В общем, сайгонские неформалы расползлись в нескольких направлениях, где начали занимать новые пространства. Одним из них стал кафетерий ресторана «Вечерний», находившийся на углу Некрасова и Литейного, который тусовщики называли «Эбироуд»: вероятно, «зебра» на Некрасова напоминала им обложку одноименного альбома «Битлз». Впоследствии на месте самого ресторана «Вечерний» будет открыт музыкально-литературный клуб «Платформа», но, как и все, что открывается на этом месте, долго он не просуществовал.

Место это было во всех отношениях удобное: архитектура здания защищала курящих на улице от ветра, чуть наискосок по Некрасова, возле детской художественной школы № 2, находился тир, где за 25 копеек можно было не только пострелять, но и купить у тамошних взрослых завсегдатаев травы и, с попустительства руководившего этим помещением дядьки, выпить там 18-градусного эстонского яблочного напитка по 5 рублей 50 копеек, который в начале 1990-х стали продавать в специальном ларьке возле дома № 3 по Некрасова. Мерзкий не столько вкусом, сколько послевкусием, он как-то психоделически шибал по мозгам, но что поделаешь: на более благородные напитки с пьяного угла, находившегося в пьяном саду возле памятника Маяковскому, у подростков денег не было.

Но наиболее притягательным для юных пьянчужек был пивной подвал-автомат (баром его как-то не поворачивается назвать язык) «Лабиринт», находившийся на Литейном, как раз напротив кафетерия «Эбироуд». В этом темном подземелье наливали в поллитровые и литровые стеклянные банки для распития в помещении, но редко кто задерживался там надолго, в основном пивом наполняли трехлитровые бидоны и многолитровые канистры, а распивали их подростки-неформалы или в садике у закрытой тогда церкви Симеона и Анны на Белинского, или в проходном дворе с Короленко на Литейный, там, где была мороженица, под влиянием кооперативной моды превратившаяся в «Кофе по-восточному» («Крыса»). Сейчас на ее месте находится магазин сети «Ароматный мир», а проходной двор, знававший тусовки-концерты подвыпивших-подкуривших подростков, закрыт несколькими кодовыми замками.

Недавно в какой-то из фейсбучных групп мне попался короткометражный немой фильм о тех временах: неформальско-студенческая компания блукает между Крысиным двориком, «Лабиринтом», «Эбироудом» и другими дворами, пьет пиво, дурачится, играет на гитаре… Досмотрев 10-минутный ролик до конца, я с ужасом осознала, что все участники той веселой компашки, которых я смогла опознать, умерли, не дожив даже до 2000-х.

В 1990-е подростки повзрослели и маршруты по этому микрорайону перестали быть значимыми – одни ушли в учебу, работу и бизнес, интересы других переместились к Некрасовскому рынку.

Некрасовский рынок: ширка против синьки?

Старожилов Литейной части алкогольные коннотации улицы Некрасова не то что удивят, а по-настоящему обескуражат. «Кто же тут пил? – спросят они. – Когда? Где? И, главное, как не боялись-то?»

Один из первых островов кооперативной торговли конца 1980-х, Некрасовский (Мальцевский рынок) – помню купленные там в 1988-м как бы итальянские кеды, которые выкрасили ноги в трудно смываемый мрачно-фиолетовый цвет за первые два часа носки – уже в начале 1990-х превратился в главную в центре СПб точку по продаже маковой соломки и произведенного из нее «черного», а к середине 1990-х эти наркотические экопродукты сменились героином.

Жители окрестных домов ставили стальные двери, заваривали чердаки и подвалы, вешали амбарные замки, но все эти дорогостоящие меры предосторожности не приводили ни к каким результатам: потребители инъекционных наркотиков взламывали сложные замки, вышибали любые двери, чуть ли не перегрызали решетки выходов на чердаки…

Десятки шприцов ежедневно выметались из подъездов. На ступеньках и окнах в самых разнообразных состояниях сидели – лежали – чесались – блевали наркопотребители разного пола и возраста. Иногда с маленькими детьми. Иногда, а может быть, и довольно часто – вряд ли сохранились корректные статистические данные, – в этих же подъездах, дворах и закоулках наркопотребители заканчивали свой земной путь.

В общем, Некрасовский рынок и прилегающие к нему улицы были полны опасностей. Жертвами уличных ограблений становились не только молодые хозяйки эпохи первоначального накопления капитала, в чьих условно крокодиловой кожи лопатниках, по тогдашней моде, лежали банкноты всех достоинств и всех известных валют, но и старушки, несущие с почты пенсию, и школьники, накопившие на сникерс или киндер-сюрприз. И хорошо, если удавалось отделаться только материальным: наркопотребители в поисках дозы не ценили ни свою жизнь, ни чужую. Надо ли говорить, что подвыпившие мужчины представляли для них наиболее лакомую добычу. Наркоманская мораль того времени резко противопоставляла благородную наркоту грязной «синьке» – так что отколотить и ограбить подгулявшего мужика представлялось делом не только полезным, но и в каком-то смысле богоугодным.

В общем, заходить без особой надобности в этот неблагополучный квартал, а уж тем более там выпивать не хотелось даже местным жителям – слишком это было опасно. Да и милиция не дремала: разделаться с Некрасовским рынком по разным причинам она не могла, а вот доставить в 78-е отделение милиции или в один из ближайших вытрезвителей подвыпившего отколоченного и ограбленного мужика – запросто. И там, что называется, добавить. А что, сам виноват: «Журавль должен на болоте сидеть, а не по деревне шляться», – до недавнего времени эта мудрость была одним из основных правил жизни мегаполиса. В последние годы приезжие всех мастей, увы, пытаются перестроить ленинградские нравы под собственные представления о культурной столице, но вместо ожидаемого комфорта и общественного согласия их идеи и поведение приносят только еще большую общественную напряженность и желание добровольно сегрегироваться от таких петербуржцев, а их любимые места обходить десятой дорогой.

В общем, долгое время пить на Некрасова было просто небезопасно: если наркоши не наваляют и не ограбят, так их дело доделают менты из 78-го отделения.

78-й отдел полиции пьяницу бережет

Слава 78-го отдела полиции Центрального района, расположенного по адресу ул. Чехова, 15, практически на углу Некрасова, тоже не способствовала стремлению к возлияниям в этом микрорайоне. Трудно найти петербуржца или петербурженку старше тридцати лет, кому удалось бы ни разу не побывать в этом поистине народном месте. Бывали здесь, конечно, не только пьяницы, но и, например, участники разнообразных протестных выступлений, и оказавшиеся на улице в неурочное время подростки, ограбленные залетными и аборигенами туристы и гуляки, жители Центрального района, пришедшие в отделение за справками… В общем, по известности и народному чувству 78-й отдел полиции может уступить только уже не существующему на историческом месте – напротив Московского вокзала, 5, отделению милиции, сотрудники которого в советское время посвящали свои труды и дни борьбе с неформальной молодежью – от сайгонских интеллектуалов до секс-сотрудниц с Московского вокзала.

Я живу на улице Чехова и каждый раз, когда мне по каким-то причинам приходится сообщать новым знакомым, где я живу, то вижу, как они слегка меняются в лице, в глазах появляется ностальгическая дымка, и после секундной паузы они с широкой улыбкой, а то и нервным хохотом спрашивают:

– Это где ментура, да?

За чем обычно следует подробный и эмоциональный рассказ о времени, проведенном в этом знаменитом учреждении. И особенно о том, в каком состоянии и с какими приключениями приходилось оттуда выбираться. Вообще состояние и настроение выпивох, переночевавших в 78-м, легко наблюдать ранним утром, когда помятые граждане разного возраста, благосостояния, а иногда и пола смущенно пробираются по Некрасова к Литейному проспекту, некоторые, все так же конфузясь, умудряются даже стрельнуть у спешащих на работу прохожих десятку-другую на поправку здоровья.

Правда, с развитием российской банковской системы – то есть постепенным исчезновением из оборота наличных денег, – делать это становится все сложнее. Я и сама недавно вынуждена была отказать нарядной даме элегантного возраста в ста рублях, которые она сшибала на углу Чехова и Некрасова возле часто меняющего название бара, который в народе почему-то считается ментовским и популярностью не пользуется. Есть, правда, версия, что принадлежит этот бар одному из отцов русского рока – я, впрочем, не вижу тут никакого противоречия: с кем еще ментам вступать в алкогольно-коммерческую коллаборацию, как не с воинствующе-православным музыкантом. И хотя ищущая финансовой помощи дама всячески намекала на зверства, которым ее свободный дух был подвергнут в 78-м, место она выбрала неправильно: люди без наличных в этой части улицы Некрасова помочь страждущему не могут.

Другой разговор – профессионалы алкогольного дела: они давно навострились выпрашивать себе на «соточку», а то и «маленькую» возле всех «Росалов» города. «Росал» на пересечении Некрасова и Маяковского тоже не стал исключением. Там мастера сшибания на бутылку избрали шокирующий и этим эффективный способ развода прохожих. Задумчивая жертва выбирается или возле магазина, или уже внутри. Если внутри, то все очень просто: редкий утренний посетитель «Росала» не присоединит мерзавчик для собрата по несчастью к своей покупке, разве что тот, кто и сам с трудом нашел средства на восстановление здоровья и разума. Но такой посетитель может и поделиться глоточком и найти нового друга. Совсем другое дело – заставить совершить покупку случайного прохожего, который не то что не собирался угощать кого-то в «Росале», а и вообще привык обходить такие места стороной. Тут нужна невероятная изобретательность и/или владение навыками гипноза. Мою маму, например, уговорили оплатить карточкой бутылку пива просьбой: «Не оставь умирать, матушка Россия!» Кто же не поднимется на три ступеньки и не проведет карточкой по терминалу после такого патриотического призыва?

А одна моя знакомая рассказывала, что всегда реагирует на подобные просьбы возле винных магазинов просто потому, что считает, что алкоголики, аскающие у магазина – вестники грядущей удачи, так что ей совершенно не лень потратить несколько минут на помощь человеку в деликатном состоянии.

Однако вернемся к 78-му отделению: интересно, что несмотря на внушительное здание – оно было построено как школа – и жуткую блокадную историю (рассказывать которую в иронически-блудливом тексте неуместно), 78-й отдел полиции – место вовсе не грозное и зловещей ауры, как, например, расположенный в Песках 76-й отдел полиции (Мытнинская, 3), не имеет. А то, что днями и ночами из-за его забора доносятся лай и поскуливанье, так это не задержанных овчарками травят, а воспитывают щенков служебных пород, которые скоро поступят на службу Родине: в 78-м отделении находится собачий питомник, что, без сомнения, придает этому и без того примечательному месту человечности и обаяния.

Иногда холеных лакенуа, малинуа и восточноевропейских овчарок кинологи – как правило, молодые женщины-полицейские – выводят погулять прямо под окна дворового фасада здания на Чехова, 15, к восторгу обитателей тамошнего «пьяного садика» под сенью (или тенью) памятника Маяковскому (скульптор А. Б. Пленкин, арх. В. П. Литвяков, 1976), или, как называют его местные жители и сочувствующие, «Головы» или «Башки».

У Головы

Удивительно, как много жизни и страстей порой помещается на самом крошечном пространстве. В сквере на углу Некрасова и Маяковского, площадью 0,12 га, есть все и на любой вкус: памятник Маяковскому, длинные скамьи для отдыхающих, детская площадка и даже общественный туалет. Тут гуляют дети, пенсионеры, собаки, сотрудники соседних офисов, в том числе и 78-го отдела, трудовые мигранты и почему-то в огромном количестве голуби, в смысле птицы, ну и наши герои-выпивохи – в этой ипостаси у Головы может оказаться представитель любой из вышеперечисленных групп. Кроме разве что детей.

Как часто бывает с подлинно народными местами, все эти люди в самых разных проявлениях мирно соседствуют друг с другом. Выпивохи и собачники не лезут на детскую площадку, старушки не делают замечаний курящим в обед офисным клеркам, а ведут куртуазные беседы с дедками-собачниками и пожилыми джентльменами, давящими «маленькую». Иногда в саду у Головы появляется и совсем уж реликтовая дама лет восьмидесяти, живет она на Маяковского, а поражает воображение случайных зрителей тем, что с ней повсюду ходит огромный котище «пролетарского» окраса – черный с белыми лапками. Свою госпожу-хозяйку он сопровождает по доброй воле, без всякого принуждения, то есть поводка. У трезвых обитателей сквера появление этой пары вызывает умиление, а у выпивших – мысль обратиться к психиатру-наркологу.

Но это всего лишь мелкие милые частности бытования общественного пространства «У Головы», заметные только особым любителям. А на человека стороннего это место обитания квартального актива в разное время суток производит впечатления от незаметного до пугающего. Утром и днем – его даже сквером не назовешь, так – что-то вроде полустанка: глотнуть кофе, выкурить сигарету, оперативно и смущенно похмелиться в уголке и убраться домой спать, отправить обалдевшего от скуки ребенка на качели, выпустить собаку на газон. Ну в крайнем случае, зайти в 40-рублевый общественный туалет, занимающий, кажется, треть детской площадки.

По мере приближения вечера и ночи пространство будто расширяется, причем не только в физическом, но и в метафизическом смысле.

Сотрудники близлежащих офисов меняют стаканчик кофе на бутылку пива. Возвращающиеся с работы местные жители заходят распить бутылочку вина, молодые родители, что Номер 1, что Номер 2, понимают, что прожит еще один день, и тянут свои напитки из банок неподалеку от детской площадки, причем детям тоже гораздо веселее, чем утром: родители становятся менее строгими, а с горки-паровозика можно наблюдать за жизнью и забавами взрослых людей. Особо интересными объектами для наблюдения и детей, и впадающих в юность с каждым глотком гуляк оказываются проспавшиеся в своих логовищах алкоголики (да-да, законы любой социальной среды таковы, что даже в пространстве, где пьянствовать принято и приятно, выделяются и свои алкоголики, и свои трезвенники).

Алкоголики вносят в спокойный вечер автономного пьянства живую и объединяющую ноту. Кто-то из старых пьяниц начинает выступать. Летом 2018 года, например, у Головы блистал пожилой господин, называвший себя Полковником. Он рассказывал обитателям сквера о том, что его командировали в сквер из самого Большого дома – следить за порядком, в частности, пресекать экстремистскую и террористическую деятельность во время Чемпионата мира по футболу. Ну а поскольку вахту приходится нести в сложных, уж во всяком случае, финансово (на круглосуточное пьянство не напасешься) условиях, то господин Полковник требовал у публики свою дань. Впрочем, он не скандалил, если ему отказывали в глотке горячительного. Другое дело, что налить ему немедленно имело тактический да и стратегический смысл: приняв и выпив угощение, он, как офицер и человек чести, перемещался к другой компании; если же выпивающие почему-то жалели ему глотка, то он доставал компанию рассказами о своих боевых подвигах ровно до того момента, пока ему все-таки не наливали или пока у жадин не кончалась бутылка, из которой ему не удалось глотнуть. Правда, и компании не удавалось поговорить. Некоторые радикальные благотворители пытались откупиться от Полковника пятьюдесятью или ста рублями, но денег он по-гусарски не брал – логично: он же не нищий, а на задании. Занятно, но в конце августа 2018 года я увидела Полковника в отделении Сбербанка на Литейном: немодно, но опрятно одетый, он проверял состояние своего сберегательного счета, архаически пользуясь при этом не пластиковой картой, а сберкнижкой. И хотя мне было дико неловко, я прислушалась: что ж, у офицера действующего резерва всех российских спецслужб на счете лежала вполне приличная сумма – не то чтобы на студию на Парнасе, но уж на круглосуточное пьянство у Головы в течение даже не трех летних месяцев, а пары лет, так что его попрошайничество, видимо, носило сугубо оперативный характер. Да, самое примечательное, что во время ЧМ он поставил на газоне у Башки палатку, где прожил несколько недель, и ни один полицейский из 78-го ни разу не сделал ему замечания.

Настоящая гулянка у Головы начинается ближе к ночи, когда сквер покидают посторонние – старики и дети уходят спать, клерки разъезжаются по домам, а сам садик становится частью более сложного алкогольно-развлекательного комплекса, включающего в себя гастроном «Ника» на противоположном углу Некрасова и Маяковского, под названием «Диета» существовавший там еще в 1980-е годы и до сих пор сохранивший советский стиль (пышногрудые продавщицы в накрахмаленных кружевных наколках, суровый мясник в белом халате) и ассортимент (копченые колбасы и рыбы всех сортов, черная и красная икра, дорогой и никому не нужный алкоголь, жирные торты, сухое печенье и развесная карамель); расположенный в соседнем с гастрономом доме бывший круглосуточный алкогольный магазин «Росал» – когда-то его открытие на этом месте наделало много шума (помню эстрадные шлягеры и воздушные шарики в августе 2015-го) и превратило сквер «У Головы» в летнюю площадку магазина-бара (так гордо именовал себя «Росал»). Круглосуточная торговля прекратилась в связи с антиковидными мерами, но когда-то же эпидемия кончится!

Самостоятельности «Башка» лишается и в связи с тем, что около 21 как раз закрывается общественный туалет на детской площадке и перед публикой встает непростой выбор: за сортиром или в ближайших барах?

Те, кто к этому моменту успел набраться до эйфорического «сине море по колено», бегают за типовое серое строение. К середине лета там уже обычно «по колено» в прямом смысле слова, но, увы, морской пеной это не назовешь, впрочем, афородиты из зловонной жижи тоже рождаются – не раз и не два вместе с сочувствующей публикой мне доводилось видеть, как из тьмы выходят полуобнаженные (не со всяким нарядом справишься в таких условиях) дамы в алкогольно-эротическом психозе и мгновенно встречают если не судьбу, то развлечение на вечер.

Люди потрезвее идут по нужде в книжный магазин «Во весь голос», но он работает только до 22-х, или в ближайшие бары – «Залив» или «Хроники», откуда все равно – или сразу, или через несколько часов – возвращаются к Голове (исключение составляют лишь те, кого прямо на пороге бара укладывают в такси и отправляют домой), потому что в белые ночи жизнь в пьяных садиках (и не только на Некрасова) куда интереснее и свободнее, чем в любом замкнутом пространстве.

Тут читают стихи и поют песни, спорят о политике, целуются на лавках и бог знает что делают на качелях и в домиках на детской площадке. Здесь совокупляются собаки и проносятся велосипедисты, случайно забредшие сюда гости города хлопают глазами от такой вот изнанки культурной столицы. Нетрезвые краеведы любят огорошить их сообщением о том, что в соседнем Басковом переулке жил президент России Владимир Владимирович Путин, но даже самые смелые фантазии пьющих на соседних лавках патриотических питекантропов и либеральных кобр не позволяют им вообразить юного Володю на соседней лавке.

«Голова» функционирует не только летом, в остальные сезоны там тоже выпивают, особенно в те годы, когда коммунальные службы проявляют заботу о завсегдатаях Башки и устанавливают для них новогоднюю елку. Однако хороводов там не водят, осенью и зимой, даже под рождественским снежком, сквер у Головы вгоняет в меланхолию, ностальгию, депрессию и желание пить по теплым домам. И только весной, вместе с приобщающимися пивом ко взрослой жизни школьниками и школьницами, появляется надежда на лето и вечное возвращение. К Башке и бутылке.

«Хроники» и другие

На улице Некрасова постоянно открываются бары и кафе, но внимание привлекают немногие. Прежде всего потому, что большинство успевает открыться и закрыться так стремительно, что местный или залетный бархопер даже не успевает ознакомиться с их ассортиментом и атмосферой.

Некоторые из них по-настоящему жаль, как, например, Holy Waters – место веселое, симпатичное, но без навязчивости, свойственной тематическим заведениям. По слухам, публиковавшимся, впрочем, на городских новостных сайтах, бару угрожали ряженые уроды с нагайками, и Holy Waters пришлось переехать, чтобы не подвергнуться атаке опереточных казаков-извращенцев.

Страшно раздражает абсолютно бессмысленная то ли пиццерия, то ли пивная Die Rote Ecke, открывшаяся на углу Некрасова и Короленко, на месте любимой всем народом булочной, в последние годы своего существования разросшейся по ассортименту до полноценного магазина ордена Дружбы народов.

«Залив», открытый известной московской барно-ресторанной сетью, по всем приметам соответствует своему происхождению. Там есть все хорошее, свойственное сытой московской распивочной, и в равной мере все то, за что этот формат не любят в принципе. В общем: авторские наливки – хорошо, пельмени в картонной тарелке, которые предлагается есть пластмассовой вилкой – плохо. С другой стороны, как говорится, не жрать пришли.

В последние несколько лет моднейшим заведением улицы Некрасова считается бар «Хроники». Впервые попавший туда посторонний будет сильно удивлен привлекательностью помещения, похожего на большой сортир (гигиеническая плитка на стенах делает свое дело) со стойкой. Дешевыми в производстве, но дорогими для потребителя коктейлями и толпой во всех отношениях странных – чью социальную принадлежность трудно опознать – персонажей. Вернее, в каждом конкретном случае (человека или компании) она вычисляется легко, загадкой остается то, как все эти люди оказываются вместе. И мало того, умудряются вступать между собой в какие-то разговоры.

Клеркини в офисных костюмах спорят о проблемах женского движения с официальными интеллектуал(к)ами-киновед(к)ами; провинциальные первокурсницы культпросветучилищ (не знаю, как это теперь называется) внимают столетней давности байкам престарелых ветеранов психоделических революций; футбольные фанаты убеждают патриотических писателей в необходимости евроинтеграции; донецкие поэтессы всех мастей и форм поблевывают под ноги уже не юным и обзаведшимся семьями, но все еще выпускникам гимназии Льва Лурье… По углам, а то и за стойкой несут свою вахту одинокие пиздострадальцы разнообразных гендерных принадлежностей, поражает не только их готовность вступить в разговор на любую тему, но и представиться в разговоре кем угодно (своими глазами видела мужика, который в среду был владельцем фермерского хозяйства в Ленинградской области, в четверг – отставником российских спецслужб, а в пятницу уже превратился в скромного владельца обувной мастерской на станции метро «Международная»: воистину желание снять бабу провоцирует чрезвычайную фантазию и актерство).

Все это движение пытаются как-то контролировать не по чину наглые и пафосные бармены – и каждый раз попадают впросак: то не продадут водки языкастой московской издательнице, то не пустят в помещение известнейшего петербургского журналиста и блогера, то сделают замечание боевой якутской красотке и предсказуемо получат в глаз.

В чем же привлекательность этого во всех отношениях малосимпатичного заведения с плохим, невероятно медленным обслуживанием – большая часть того времени, что мне случилось провести в «Хрониках», прошла в ожидании стакана с невкусным пойлом, и пафосно-экзотической, вызывающей странную брезгливость публикой?

Во-первых, «Хроники» – удачнейшая идея иллюзии «бара на районе» для тех, кто живет совсем в других, очень далеких от улицы Некрасова, местах. Хорош тот бар у дома, куда и откуда нужно добираться на такси! Однако склонной к демонстративному поведению публике «Хроник» это нравится – так в 1950-е годы молодые люди, мечтавшие о красивой жизни, любили прогуливаться возле академических дач в Комарово: вдруг примут за местных, и судьба перевернется необычайным образом.

Есть, впрочем, случаи, когда особенные фанаты «Хроник» снимают жилье поближе к любимому месту, и вот тут происходит парадоксальное: выпивать и тусоваться они начинают в других местах, а в «Хроники» водят гостей, как в зоопарк.

Во-вторых, в «Хрониках» используется старинная «шинкарская» технология привлечения в бар завсегдатаев – там наливают в долг. И хотя великие умы от русского классика Николая Гоголя до академиков Игоря Шафаревича и Федора Углова многократно отмечали, доказывали и предупреждали, что именно таким образом происходит спаивание нашего великого народа, этот проверенный веками рецепт работает и с левыми интеллектуалами, и с вольными художниками, и с самыми забубенными патриотами, и с реконструкторами, и с офисными клерками. Амбарные долговые книги «Хроник» – на месте алкоголиков-должников я требовала бы уничтожения столбцов со своим именем после уплаты долга – со временем могут подняться в цене как артефакт околокультурной жизни Петербурга и, одновременно, компромат на тамошних выпивох, которые, даст бог, еще добьются в жизни чего-то великого.

В-третьих, «Хроники» эксплуатируют хоть и архаическую, но все еще привлекающую приезжих и неофитов культурной жизни идею о баре «творческой интеллигенции», где принимают только «своих». Это идея полузакрытости-сопричастности, столь популярная в позднем СССР, где ужин в ресторане творческих союзов с созерцанием пьяного в хлам живого художника, писателя или композитора был мечтой пресловутого «гомо советикус».

Казалось бы, 1990-е избавили наш город от нехитрой кабацкой иерархии – вкусно и модно там, где вкусно и весело мне, размышляет человек 1990-х. «Хроники» ориентированы на совкодрочерствующих людей помоложе, верящих в советскую социальную иерархию, в которой возможность попасть в кабак «для своих», удостоиться приветствия официанта и всего, что можно принять за «спецобслуживание», является показателем собственного социального успеха.

С другой стороны, определенная часть «городских интеллектуалов» в наши дни заплутала в поисках «отца родного», так что строгие до хамства бармены выступают для этой категории публики вполне уместно.

И хотя уже давно понятно, что культурные продукты и смыслы производятся совсем в других местах, тем не менее местной звездой можно стать, и удачно выпив в «Хрониках». Как, например, случилось с одним петербургским массажистом, который так «удачно» накатил в баре на Некрасова, что проснулся на больничной койке «врачом и писателем», героем всех городских новостей. В общем, если не вязаную шаль, то пятнадцать минут славы пьянство на улице Некрасова приносит до сих пор. А в остальном – ничего особенного тут нет.

Случайностей тут не бывает

«Что может быть чаяннее, чем нечаянная встреча?» – писал Хулио Кортасар в «Игре в классики». Увы, но на и без того не богатой на неожиданности улице Некрасова остается все меньше и меньше мест, где горожанин, и уж тем более турист, может оказаться случайно и так расстроиться или так восхититься происходящим вокруг, что ему захочется остаться тут надолго.

В кондитерской на углу Литейного и Некрасова вряд ли захочется задержаться больше чем на 30 секунд, подвальный украинский ресторан «Корчма „Сало“» настолько отождествляет себя с Литейным проспектом, что даже тамошнюю свинку его работники предпочитают выгуливать на Литейном, прямо у входа в музей-квартиру Н. А. Некрасова. Ну а занятия в детской музыкальной и художественной школах, как и репертуар Большого театра кукол, не особенно располагают к взрослым формам досуга.

Закрылся «Ростелеком» на углу Некрасова и Чехова, а на месте одного из его операционных залов незадолго до начала пандемии коронавируса открылся стриптиз-клуб, но время его работы и порядок посещения до сих пор остаются загадочными, лишь иногда, по вечерам, поднимаются стальные жалюзи на окнах и нарисованные красные шапочки и рапунцели в чепцах заманивают гостей своими полуобнаженными прелестями.

Очень давно закрыты местные бани, говорят, когда-то возле них находился пивной ларек, но было это в прошлом веке. Недавно открывшийся в соседнем доме «бар с номерами», как аттестовали его в «Собаке. ру» – заведение, по всей видимости, настолько респектабельное, что вызывает скорее благоговение, а не желание воспользоваться выпивкой и кроватью, пусть даже и в исследовательских целях.

Серьезнейший удар по нечаянным встречам на Некрасова нанесло закрытие пункта «Петроэлектросбыта» – конторы не особо приятной, но необходимой, а главное – вызывавшей желание как-то компенсировать оставленные в этом полуподвале силы и деньги. В некоторых случаях, впрочем, «петроэлектросбытовский» перерасчет мог вызвать и желание немедленно поощрить себя в ближайшем баре.

Теперь пункта «Петроэлектросбыта» больше нет, и из мест общегородского интереса на Некрасова остался только книжный магазин «Все свободны», но, кажется, его покупатели предпочитают более респектабельный отдых, чем тусовки возле Головы.

Выводы, не оставляющие надежды

За пределами этой экскурсии, так же, как за пределами улицы Некрасова, остались многие интересные места и истории Литейной части. И хотя Некрасова, Маяковского, Чехова, Восстания и Литейный находятся в непосредственной близости друг от друга, это разные социальные пространства. Трудно вписать в этот рассказ транспортно-пешеходную мощь Литейного проспекта – выдающегося места случайных встреч и событий, – вокзальную суету улицы Восстания, разруху и пустоту Чехова, напускную строгость улицы Маяковского, таившей в себе множество замечательных мест, многие из которых в последние годы закрылись, как, например, в своем роде великий комиссионный магазин «Вагнер», или теряют обаяние и становятся туристическими достопримечательностями, как кафе «Маяк».

Можно бесконечно вести экскурсию по Некрасова, останавливаться у каждого дома или даже водосточной трубы, вспоминать какие-то байки, но связаны они будут не с городским пространством, а с внутренним миром рассказчика. Некрасова все эти истории ничего не убавят и не прибавят: она по-прежнему останется малонаселенной улицей без особых традиций и излишеств, путем из шумного веселого центра в тихие и мрачные Пески.

Пандемия и последовавший за ней кризис барно-ресторанной отрасли вынуждают рестораторов перемещаться ближе к туристическим маршрутам, и уже сейчас в одном квартале улицы Жуковского (между Чехова и Маяковского) питейных заведений больше, чем на всей Некрасова, хотя и Жуковского вряд ли удастся стать какой-то знаковой в этом отношении улицей. Возможно, дело тут не только в принципиальной невозможности создать на этих улицах какое-то тусовочное пространство, но и в самом духе времени, которое все больше автономизирует людей и делает живое общение хоть и желаемым, но, в общем, необязательным. Все-таки, чтобы болтаться по улицам и обмениваться новостями, нужно много свободного времени и невозможность развлечь себя не выходя из дома.

Каждая улица нашего города, я думаю, достойна своего подробного описания, и в этом смысле Некрасова мало чем отличается от них. Но вдруг авторам этого сборника удастся нанести ее на небесную карту Петербурга?

Александр Етоев
Массовое братание на углу улицы Некрасова
и улицы Маяковского возле памятника поэту

Весь до ниточки опух, как говорится… Это я про себя, глядя на свое воскресное отражение в зеркале. В четверг начали пить на Лиговке, кончили на Разъезжей в заведении под названием «Стопка». В пятницу после работы зашел в кафе при магазине «Продукты», это в начале Некрасова, от моей конторы недалеко, принял на грудь две по сто «Беленькой», опохмелился, первые сто закусил бутербродом с селедкой, вторые – кружком лимона. Прогулялся пешком до метро «ГэДэ», «Гадюшника» в просторечье (кто не знает – «Гостиный двор»), чтобы нагулять аппетит, нагулял, вышел у себя в «Озерках», взял поллитру «Мягкова», сока пакет грейпфрутового, пришел домой и ту поллитру ополовинил. Мои на даче, приедут только вечером в воскресенье. Встал в субботу поздно, потому что дочка-дачница позвонила утром, в начале девятого, придал голосу бодрости, поговорили, а после снова завалился в постелю. Позавтракал второй половиной «Мягкова», заел яичницей с хлебом жареным, в пять уехал к родителям на Седова, навестить стариков.

Выпили с папаней бутылку водки: он три рюмки, я – остальные тридцать. Взял у отца двести рэ без отдачи, дошел до метро «Елизаровская», чтобы нагулять аппетит, нагулял, вышел у себя в «Озерках», взял поллитру «Мягкова», сок грейпфрутовый брать не стал, вместо сока взял «Ессентуки № 17», пришел домой и ту поллитру очетвертинил, ополовинить не было сил. Вот сегодня и проснулся опухший. И блюз сочинил такой, взяв в руки расстроенную гитару:

Знали бы вы, как я пьян,
придурки.
Знали бы вы, как я пьян,
придурки.
Знали бы вы, как я пьян,
придурки, —
тогда б не ныли…

Подумал и завершил ударной строкой:

А лежали в могиле.

Воскресенье длилось недолго, мои приехали, вечер был, то да се, сунулся в холодильник, «Мягкова» нет, только холод и какие-то куриные кости рыжие. Ирка, жена, мычит, пальцем в меня тычет наманикюренным. Я уворачиваюсь от пальца, не получается.

Понедельник. Рабочий день. Добирался до Некрасова молча. Опухлость скрывал очками. В метро на эскалаторе объявление голосовое, слушаю краем уха, но не сначала: «…в понедельник такого-то октября… массовое братание…». «Такого-то – это сегодня», – подумал я и сверил свою думу с календарем в мобиле. Тот подтвердил совпадение даты.

Массовое? Братание? Во сколько? Где?

– Эй, – говорю я тете, которая внизу в застекленной будке наблюдает за дисциплиной на эскалаторе, – что сейчас за объявление было? Про братание, – уточняю, – про массовое?

– Какое, – мне говорит, – братание? Не знаю никакого братания. И кто тебя, алкаша, – добавляет, – в метро пустил с такой рожей? Стоять! Сейчас полицию позову. Полиция! – орет в матюгальник.

Поезд, слава Господу, подкатил, я в него – успел, не свинтили.

Выхожу на Лиговке, солнце светит, птички поют – октябрь. До Некрасова по Лиговке до работы ходу минут пятнадцать. Это без захода в лабаз. С заходом – считайте сами: если очередь, то минут пять; без очереди – минут десять. Потому что не люблю я спешить – цены оцениваю, все такое, когда без очереди. А очередь терпеть не могу, всех этих старорежимных интеллигенток, выгребающих копеечки для кассирши, чтобы та со сдачей не смухлевала.

Зашел. Чего не зайти? Работа она работой, а понедельник он понедельником. Душа горит, тело с утра без огнетушителя.

Магазинчик напротив бывшей греческой церкви, где теперь БКЗ «Октябрьский», знаком давно. Откуплен кавказской мафией, цены правильные. Любят они, кавказцы, русский народ, особенно если народ с похмелья. Ну и стариков-ветеранов. Последнее – это не про меня.

Купил. «Синебрюхова» купил две жестянки. Я его обычно не покупаю. Дорого. И друзей перемерло от него ого-го сколько. Лёнька Груздев, Ваня Хрипатов, Славчик, Мурзик, всех не пересчитаешь. Бьет по поджелудочной только так. Желтеет тело, как у мумии в Эрмитаже. Даже хуже, еще желтее. Как у лидера китайской компартии Си Цзиньпина, или как там его по-ихнему.

Одну, думаю, отдам Борьке – небось, тоже с похмела, как альцгеймер. Мощами трясет, трудяга. Ему сегодня отчет сдавать. По поводу поджога помойки. Не сгорела, мать ее тать, бензину только перевели вне нормы. С нас, суки-падлы, высчитают. Еноты!

Это, конечно, тайна, не выдавайте нас, люди добрые, но такая у нас работа – помойки жжем. Считайте, я вам не говорил.

Купил, в голове все крутится это «массовое братание». Что оно, где оно, почему оно? Так оно крутилось-крутилось, что выпил я по пути к Некрасова и свои синебрюховские полбанки, и Борькины тоже выпил. В животе, как в помойке, жжет. К поджелудочной огонь подступает. Как у лидера китайской компартии.

Ладно, думаю, работа работой, а здоровье живота – это главное. Свернул в Озерный, там на углу с Радищева наливают таким, как Борька. Тайно – явно не интересно. Там типа кафе-мороженое. Зашел. Детки внутри тусуются, хотя время еще не детское. В это время таких, как Борька, в заведении полный жоп. Но сегодня почему-то ни рожи.

– Девушка, – говорю я, – здрасьте. Доброе, – говорю, – вам утро.

– Доброе, – говорит она. – Только без вашей физиономии. Сегодня, – говорит, – день детей. Поэтому сегодня не наливаем. Если хотите выпить, к Люське идите, в «Три-тополя-на-Радищева».

– Спасибо, – я ей сказал и пошел в «Три-тополя-на-Радищева».

Думаю, успею я на работу. Помойки жечь – не велика сила. Ума не надо, Борька на это есть.

Зашел к Люське. К стойке подхожу, как убогий. Нога что-то ходить не хочет. Вчера левая, а сегодня правая. Завтра вдруг как обе откажут?

– Люся, – Люське я говорю, – а налей мне, Люся, Людмила Павловна, моей любимой водочки «Антрацитовой» двести граммов. Чтобы до работы дойти.

– Какая с тебя работа, – говорит мне Люсечка Павловна, – если ваши все братаются массово возле памятника на углу Некрасова с Маяковского.

– Наши? Какие наши? – я говорю Людмиле. – И массово – это как?

Сам думаю: «Борька – раз, поджигатель. Гоша Бодунов – два, начальник болезный наш. Галка, Гошкина секретарша, – ей-то с кем там брататься? Она с начальником, Бодуновым Гошкой, столько уже браталась-перебраталась, что чуть контору не спалили на Пасху, зажегши свечи эти свои бенгальские перед иконой Христа-Спасителя, христопродавцы бесовы. Сельпо, он у нас за связь с общественностью отвечает – на телефоне сидит. Мочало Синее – телохранитель наш. Ну не массово ж, ешкин-кошкин. Шестеро, включая меня».

– Какие? Знамо какие – все алкаши некрасовские. Массово как? Не знаю. Сама не видела, у меня работа. Налила уже твою «Антрацитовую». Закусь надо?

– Тобой занюхаю.

По Радищева иду до конторы. Ноги легкие – идут, как бегут. Расходились левая с правою после «Антрацитовой»-то. На работе висит замок. Надпись криворукая рядом с дверью: «Все ушли на братание». И подписано «Г. А. Бодунов». Бодунов, вот где ты, начальничек. Не напрасно, значит, Люська мне говорила. По масштабам нашей конторы – массово. Раз замок.

Ладно, на братание так на братание. Если уж Бодунов братается, нам-то, мелким, сам Вельзевул велел.

По пути захожу на Мальцевский. Там, внутри, за рядами с мясом есть такой павильончик тихий, баба Зоя его заведующая.

– Дай мне, – говорю, – баба Зоя, как всегда, ну ты понимаешь.

Это значит сто пятьдесят с прицепом. В качестве прицепа – пивко. На братание все-таки собираюсь, не в баню, не куда бы, не в поликлинику.

Сегодня что-то с бабой Зоей не то. С похмела она, что ли, или болеет? Хочет вынуть из стопки пластиковый стаканчик, а они не то слиплись, не то срослись, и она, бедная баба Зоя, и так пробует достать, и по-всякому, палец внутрь засунула с ногтем синим, которым перед этим деньги считала, тот скользит по внутренней стенке, а стаканчик, ёптить, не вынимается. Тогда она облизнула палец, чтобы трение было больше, и после этого только, умница, отслоила мой стакан от соседнего.

Короче, выпил, перед тем как брататься. Пивком угар водочный пригасил. Ноги пересчитал – на месте.

– Извиняюсь, – вдруг слышу голос, – к вам Замутилов не заходил?

Хмырь какой-то вислоухий интересуется. У бабы Зои, слава богу, не у меня.

– А ты вон у того спроси, – говорит ему баба Зоя. – Замутиловы не по моей части.

Типа на меня сбила стрелку.

– Замутилов, – говорю, – это да. А вы, – (я к незнакомым на «вы»), – вообще-то говоря, кем являетесь?

– Я – Ешпеев, Исаак Соломонович.

– Здрасьте, – говорю я ему. – Черту оседлости, значит, переступили? Водку будешь? Баба Зоя, налей.

Наливает нам баба Зоя водки. Ей-то что – еврей, не еврей, главное, чтобы стаканы не уносили.

– Ну, рассказывай, – говорю я Ешпееву, – почему ты, Исаак Соломонович, к моему товарищу подбираешься? И с какой такой, интересно, целью? В Моссад свой, что ли, завербовать?

Я, если говорить честно, ни сном ни духом, кто такой Замутилов, но, когда я недостаточно выпивши, из меня любопытство прет. Вот и теперь поперло.

– Я, – говорит Ешпеев, – обязан этому человеку многим. – Он достал серебряный портсигар, раскрыл его полущелчком кнопочки, вынул из таинственного нутра невероятно длинную папиросу, пожевал зубами ее мундштук, вынул изо рта, обтряс о фарфоровый край пепельницы, снова сунул в рот и зажег. Зажигалкой, усыпанной блестками, подозрительно похожими на бриллианты.

Я отметил молча: «Эге!» – оценив его зажигалочку.

– Эй, едрена мать, там, за столиком! Раз еврей, то и кури где ни попадя? – осадила Ешпеева баба Зоя.

– Извините. – Исаак Соломонович извинился и культурно загасил папиросу, плюнув предварительно в пепельницу. – Пройдем на воздух, вы как, не против? – показал он мне на выход из заведения.

Я был не против. Вышли на Фонтанную улицу.

– Замутилов, не представляете, какой он был человек… – Ешпеев придернул веко – левое, затем правое.

Жилки на них, как реки на старой карте СССР, текли в моря его глаз.

– Был? – Старого барбизона, каким представлял я себя всегда, нисколько не заскорузлило это его придергивание жилистых, слезоточивых обвечий. Мошенников я вижу насквозь.

– Есть то есть, оговорился. – Исаак Соломонович улыбнулся. – Жив, здоров, вам того же желаю. На братание не идете, кстати?

– В связи с чем, – сказал я, – братание? – Чтобы выяснить дополнительные подробности.

– Как, коллега? – («Почему я ему коллега?») – Вы, правда, не в курсе дела? Вам Замутилов не говорил?

– Мне сегодня в метро сказали. Официально, не тет-а-тет.

– Да, конечно, ай-яй, я понял. Боре я Вишневскому доложил, он сказал, что в средствах массовой информации о братании отметят особо. Замутилов…

Он не закончил. Подскочил коротенький человечек с табуреткой в хватких руках.

– Замутилов, – он крикнул, – где Замутилов?

– На братании, – сказал ему я, чтобы подчеркнуть свою значимость.

Тот поставил табуретку на землю, на уличный октябрьский асфальт, сел на нее седалищем и хмуро уставился на меня.

– Мефистофелю ты морду отбил? – спросил он, дырявя мой фейс глазницами.

– Какому, – не понял я, – Мефистофелю?

Я и вправду не понял.

– Какому? – Человечек схмурился еще больше. – Скажи ему, Ешпеев, какому.

– Есть сведения, что сегодня ночью с помощью молотка и зубила сбили с дома на Лахтинской улице рельефное изображение Мефистофеля. По заданию православной церкви.

Эти двое мне не понравились.

– Замутилов, – сказал я громко, – это он, сивоконь поганый, продался патриарху и братии, чтобы этого вашего Мефистофеля срубить зубилом этой ночью и молотком. Свидетельствую, аве Мария.

Зачем я это сказал, не знаю. Особенно про Божию Матерь. Прости мне, Господи.

– Ты бы нам, – было сказано с табуретки, – отстегнул бы лучше баблом.

– А хохлом тебе не бу-бу? А табуреткой вместо зубила?

– Господа, – занервничал Исаак Соломонович, – идемте, на братание опоздаем. Хрен с ним, с Мефистофелем, срубили и срубили, не жалко. Лёва, аллé, аллé! – Это он уже хваткорукому, подъехавшему к нам с табуреткой.

Вышла из заведения баба Зоя.

– Что, соколики, ментов не заказывали? Сейчас свистну – будут, родимые. – Она засунула в свой рот сигарету. – Соломон, с тебя форшмак с помидорами. Ну а этот почем приперся? – ткнула она в маленького туфлей. – Хуврот, твое место где? Вот там и сиди, где надо. И табуретку отдай, казенная.

– Не могу табурет отдай, – заголосил Хуврот вышеназванный, – Висневский Борка на ние зализает. Ленин на бронивик не видел? Висневский Борка на табуретку тозе. Его с ние далеко видай. Висневский Борка хоросо говорить. Маленький толко Борка. Не могу табурет отдай. Висневский Борка обизаеца будет. Депутат зе, не срань зеленый.

– Ты это по какому заговорил, чмонь? – наехала на него баба Зоя. – Я прикармливаю его, припаиваю, а он мои табуретки пыбздит. Соломон, что за дела?

– Се ля ви, – сказал Исаак, а может, Соломон, я не знаю – представился он мне Исааком. Впрочем, все они, Ешпеевы, на одну фамилию, как сказал однажды классик русской поэзии на каком-то поэтическом диспуте.

– Брататься, брататься, парни! Все на массовое братание. Но перед этим выпить. Накатим? – появился еще один – в полубороде-полунет.

– Геша, думал, ты помер, брат! – Хуврот перешел на русский. – Поминали тебя на Греческом. Морды били, по-гречески говорили. Ты живой? Или призрак оперы?

– Плюнь в меня, тогда и узнаешь, Паша, – осклабился из полбороды новоприбывший.

– Ну сучара, ну божья рвань, – ответила ему баба Зоя, – как ты, быдла, мог помереть, не заплатив мне за малька «Пять озер»?! Клялся ж ведь: баба Зоя, помираю, до ночи не доживу. Мать едрить, мудрить не перемудрить. Это хорошо, что ты выжил. Щас мы стребуем с тебя в полну цену.

– Здравствуй, праздник мирового еврейства, – голос раздался новый – чумной, хрипатый и пьяный довольно сильно. – Наши все давно на братании, а кто не наши, те против нас. Этот твой Замутилов, небось, трахает вовсю Маяковского в его железобетонную задницу, големчиков уже наплодил. А вы…

– Твой – это чей, Капронов? – остановил его непóмерший Геша, тот, что в полубороде-полунет. – Из какого союза, блядь? Из питерского? Из российского, гнида? – И только вонзил он коготь в физиономию этого мозгляка, чтобы избороздить траншеями его богопротивную рожу, как позвонила мне родная жена.

– Пойдешь с работы, – сказала Ирка, – купи яиц, картошки и половинку хлеба, дома жрать нечего. И детям сладкого – сырков, мороженого, что будет…

Я не успел ответить, как баба Зоя, зияя пастью, полной кариеса и коварства, уже кричала в мой телефон:

– Не купит он, нажрался уже. Братание у твоего Серёги. Все деньги пропил, что были, на блядей оставил последние. – И заорала в трубку: – Привет, тоска!

– Ирочка, – я попытался вмешаться. Но мобильник погас трагически, как закат, окрасившись чернотой могильной.

Ешпеев сказал:

– Не ссы.

Услышать от еврея такое – это как от Господа Бога в последний день сотворения мира услышать: «Сотворил, да и насрать. Сами между собой разберутся».

Пока я раздумывал над проблемой, подошел писатель Зубатский.

– Если жизнь лишена смысла, то и проза должна соответствовать этому, – пролепетал он, как всегда и везде, что-то бесталанное и беззубое, вопреки своей зубатской фамилии.

Баба Зоя ему кивнула:

– Хороший ты, робкий, импотент, да?

Зубатский засмущался, ушел.

Я не помню, как подошел человек с фингалом.

– Там, на Маяке, наших бьют! – объявил он. – Валимте все туда, на помощь!

– А накатить? – сказал Геша, глядя в спину улетучивающегося Капронова и втягивая в бойцовский палец свой саблезубый коготь. – Я еще не пóенный, чтобы морду мне набили по-трезвому. Баба Зоя, налей, а? Может быть, в последний раз меня видишь. На Маяк мы, там наших бьют.

– Ишь ты, – ответила баба Зоя. – «Пять озер» по тебе плескаются, за которые ты мне денежку должен. Вот тебе, а не налей! – И предъявила ему толстомордую фигу с маслом. Потом оглядела всю нашу прирастающую когорту и сказала, плюнув в сторону должника Геши: – Пойду. Разворуют там всё с Евлашкой в моем шалмане, дуйте на братание, товарищи-господа, скоро, возможно, свидимся. Табуретку отдай. – Это она Хувроту.

Человек с фингалом назвался Евдокимом Евстафьевичем. Интеллигентным казался с виду. Галстук в дрипушку, шнурки на ботинках в лесенку, носки с блестками, тужурка на нем с опушкой из чего-то не броского, но богатого. Выставил бутылку «Едреной», выпили, он нам говорит:

– Я – Ерёмин, представитель партии «Все за нас». Знаком с самим Загубовым Виталием Алексеевичем, нашим партайгеноссе. Мы с коллегами из сочувствующих партий и организаций вышли на братание мирно, а эти фашиствующие уроды – Гошка Боткин, Айдар Урылин, Селим Пасéв и Шкандыбаев Жорка – превратили мирное братание в матюгание и обкладывание всех фуями и нахами. Несимпатично было это с их стороны. Насобирали в свой клан ублюдков, которые ни бэ-бэ, ни мэ-мэ по-культурному, ну какое это, извините, братание?

– Ладно, мы ж да, не против, – сказал ему Соломон-Исаак. – Товарищи выпивающие, вы как? Поддержим партию «Все за нас»?

– Накатит, тогда поддержим, – ответила ему вся наша компания, кроме одного воздержавшегося. Был им, конечно, Геша.

– А фонарь у тебя за что? – спросил он представителя партии, сощуривши глаз по-ленински. – Видал тебя где-то я. Не на Сенной ли ты меня гасил с мусорами, когда я самоутверждался на помойном бачке в семнадцатом? Ребро мне не ты ль сломал? – Он заголил ту часть своего многострадального тела, где в семнадцатом ему сломали ребро.

Товарищ представитель Ерёмин слился, пока Геша заголял и показывал. Понял, что не светит здесь ему ничего с пропагандой и агитацией за партию «Все за нас» среди таких уродов, как Геша.

– Ты, Исаак, не брат мне, – сказал Геша, запахнувшись в зипун. – Не брат ты мне, Исаак, не брат мне. Ты и ему не брат, – показал он на меня почему-то. – Как твоя фамилия, эй? Не Рабинович ли? – поинтересовался он у меня.

– Омохундроедов моя фамилия, мы из Тотьмы. В Тотьме все Омохундроедовы да Монаховы.

– А, из Тотьмы? Где это – Тотьма? – Геша проинспектировал череп, словно это был школьный глобус с разными городами, странами, параллелями, морями, меридианами, скрытыми под неухоженной всклочью его сильно сальных волос – проинспектировал, но города не нашел. Затерялся городок Тотьма среди глухих и зыбучих плешей его башки.

– Там она, – подсказал я Геше и пальцем ткнул на угол с Некрасова. На магазин «Семь я».

– Главное, когда идешь на братание, бьют там морды или не бьют, быть на высокой ноте, – объяснил мне по пути Исаак, а может, Соломон, я запутался. Хрен их, евреев, знает. – Соль или лучше ля. Чтобы дух твой парил над бытом, как ангел над умирающим Петербургом.

Что значит «умирающим», я не понял. Еврейский юмор – та еще хрень, без русской полбанки не разберешься. Хотя Бабеля я читал, Ирка, жена, заставила. Классика это, мол. «А то, окромя наклеек, которые на бутылках винных, читал ли ты хоть книжку какую-нибудь за годы замужества моего с тобою?» «Кюхлю» я читал, сказал я. Книжку про восстание декабристов. «Кюхлю», – фыркнула Ирка и сунула мне этого Бабеля.

Взяли в «Семь я» «Столыпинку», со скидкой была она. Это Хуврот настоял, ну который был Паша по варианту Геши. Две бутылки на четверых, чтобы за второй не бежать – вдруг ноги на полпути откажут.

Пошли в Басков, там садик компактный есть – во дворе какого-то общежития. Скамейка ломаная, урна с окурками, кот какой-то об ноги трется. Мы ему налили, коту. Выпил кот, попросил еще. Геша его ногой подкинул, и улетел кот за куст безродный, колеблющийся на октябрьском сквозняке. Больше не приходил кот, только зырил на нас плотоядным зеленым глазом из-за куста – левым, правый был у него заплывший.

– Все за нас… за вас… На фигас? – доказывал Геша Хувроту. – Ваших, наших, не наших гнóбят… Ладно, пойдем, посмотрим, вдруг не всех еще перегнóбили. Поможем нашим, вашим, не нашим. Если еще не всех.

– А накатить? – сказал Соломоныч, отличный русский мужик, с такими хоть в пещь огненную, хоть в бой за святую Русь, такие не подведут в сражении.

– Сашка, – ответил я Исааку, – люблю я тебя, заразу. – И сунул свою пьяную морду в то место на его гардеробе, откуда он достал портсигар, а после этого зажигалку с блестками, сильно похожими на бриллианты. – Пора мне, – сказал я всем. – Завтра на том же месте. Обещаю, с меня бухло. Вы братайтесь за меня, камарады. Мысленно я с вами, товарищи.

И, пошатываясь, ушел со сцены.

– Ирка, – говорю я своей в мобилу, подходя к метро «Маяковская», – я тебе тут портсигарчик сварганил. И зажигалку с бриллиантами первой пробы. Ты детишек спать уже уложила? Приготовь нам что-нибудь на закуску. Посидим – сегодня вроде бы юбилейный концерт Агутина. Послушаем любимые песни. – Потом подумал, вспомнил про день прошедший и сказал, подмигнув ей мысленно: – Замутилов – знаешь такого? – передает тебе большой сердечный привет.

Павел Крусанов
Полет шмеля

В халате и стоптанных домашних тапочках на войлочной подошве Иванюта сидел в кресле и теребил исписанный лист бумаги. Под потолком вокруг лампочки, как атлет на брусьях, кружилась муха. Иванюта неторопливо рассуждал: «Халатное отношение… Какой точный, емкий и красивый образ!»

Шесть лет назад в результате изнурительной войны, целью которой служила безоговорочная капитуляция воли одной из сторон перед волей другой, он развелся с женой. К тому времени его раздражало в ней буквально все, но особенно – небольшой белый рубец на левом запястье, на тыльной его стороне, противоположной руслам голубых вен. Такие рубцы, сияющие на коже с естественной пигментацией неестественной белизной, не подвластны загару и образуются, как правило, в результате сведения родинок или наколок либо просто от сильного ожога. В данном случае подозрение падало на родинку, хотя ни до, ни после свадьбы Иванюта не удосужился поинтересоваться тайной рождения этой бледной отметины, постепенно, как накапливающаяся (кап-кап – капля к капле) в организме ртуть, отравлявшей его существование и в конце концов разъевшей в его психике зудящую рану.

На каком основании они с будущей женой некогда сошлись, теперь было уже не припомнить. Предание гласило, что однажды Марина посмотрела на Иванюту и вмиг выпила его душу своими серыми глазищами. Последовавшие за тем семь лет совместной жизни показали, что пустота непременно чем-то заполнится – на месте выпитой души проклюнулось и разрослось давящее осознание ошибки. И пусть заниматься домашним хозяйством теперь приходилось самому, но вместе с тем никто уже не мог заставить Иванюту делать то, что в данный момент он делать не собирался. Это обстоятельство было воистину бесценным и перевешивало любые бытовые неустройства. Благодаря ему склонность Иванюты к праздному созерцанию и неспешному раздумью только усугубилась. Вот и теперь, внешне бездействуя, он совершал внутренний труд – он мыслил.

«Я владею грамотой, – думал Иванюта, – но слово мое не имеет глубины, чтобы вместить вселенную. Играя с пустотой, я выпустил двенадцать поэтических сборников, некоторые из которых, как ни странно, нашли читателя. Дребедень? Трагедия? Нет. Никакой трагедии – рутина. Бескорыстная жизнь мимо денег тоже вовлечена в карусель товарооборота. Мир вертится, как заведенный: поэт слагает оду или мадригал, а читатель… – Тут мысль Иванюты, ввиду затруднения с финальным завитком, запнулась, но быстро собралась: – …воскуряет фимиам. Одна фантазия идет в оплату другой…» Иванюта приподнял полу халата и закинул ногу на ногу. А может, все-таки есть глубина?

Ведь ценность записи зависит и от читающего – насколько тот способен одухотворить безжизненные буквы…

Иванюта желал бы освободиться от тревожных сомнений, но не мог – он был сторонником предельной честности самоотчета. «Хочешь быть свободным? – безжалостно вопрошал он себя. – Кошки свободны. Они – одна сплошная свобода. Хочешь быть кошкой?» Иванюта не хотел.

Воспари он в этот миг над экспозицией, как человек, не чуждый литературным уловкам, непременно бы предположил, что по правилам завязки в этом месте либо герою следует совершить поступок, либо полагается выйти из тени и обозначить свое присутствие неумолимому року, либо что-то должно произойти само собой. Но ничего не случилось – жизнь не следовала художественным установлениям.

Очередной приступ самообличения накрыл утром, когда Иванюта на свежую голову перечитал написанное накануне вечером стихотворение. Оно называлось «Урок терпимости» и имело остро иронический характер. Так, по крайней мере, в творческой горячке представлялось вчера. Строки крутились в памяти – лист был не нужен.

Чуден мир от тьмы до света.
Полон див кошель природы.
Познакомьтесь, дети: йети —
Существо седьмого рода.
Посреди озер и суш
Он ни женщина, ни муж.

Почему йети? С какой стати йети? И где здесь ему привиделся изысканный яд? Вместо сияющего кристалла какая-то органическая химия, хлипкая кислотная жижа – морок, наваждение…

Ищет, с кем единосущен:
Голос – бубен, глаз – стилет,
Внемлет слух шуршанью кущи…
Тщетно, тщетно – пары нет.
Посреди семи болот
Он не этот и не тот.

Ну, это еще куда ни шло. Плотно, упруго, покато… Изящная змеиная аллитерация… Иванюта перепрыгнул через очередное никудышное шестистишие, в котором «существо седьмого рода» в невинной забаве «расплетает паука». А дальше? Что это, ей-богу?

Не для нас одних вертится
Мир, где жизнь творит навоз,
Надо, дети, потесниться:
Космос общий, как колхоз.

Какая-то гаврильчиковщина[1], нарочитый, измышленный примитивизм. Но ужаснее всего выглядел финал, где наставник настраивает детскую оптику на политически корректный фокус. Иванюта даже не стал прокручивать его – финал – в голове, так он был скверен. Полная чепуха. Иванюта невольно поморщился, словно уловил носом неприятный запах. Но ведь вчера его распирал восторг, в груди плясало ликование – казалось, пришло новое дыхание, он вступил в звонкий, сверкающий хрустальными гранями период… А тут такое безобразие. Шмяка. Что ж, живой человек портится не так быстро, как мертвый, но все-таки портится. И вся-кое дело, которого он, испорченный, коснется, шибает в нос.

Иванюта верил: поэзия – преемница чародейства. Поэтому, если ты написал свое заклятие, а в ответ не взвились молнии, не сотряслись небеса и к ногам твоим не спустился дракон, то ты не поэт, а шельма и самозванец. Он верил этому безоговорочно до тех пор, пока не понял: поэзия – это заклятие, которое свершается не в обозримых окрестностях, а в твоем сердце. Что же теперь? Теперь обманулось и сердце.

Раздавленный творческой неудачей, которую нельзя было исправить, а следовало как можно скорее забыть, Иванюта порывисто скомкал исписанный столбцом строчек листок и бросил его на подоконник, который служил своего рода чистилищем для всевозможных набросков и черновиков до той поры, пока в голову Иванюте не приходила блажь произвести в своей берлоге уборку. Тогда бумажный завал, за редким исключением, касавшимся каких-то признанных вдохновенными обрывков, пожирала геенна огненная – мусорный пакет на завязочках.

Иванюта жил на Ковенском в небольшой студии, чудесным образом доставшейся ему после развода и раздела квартиры на Некрасова, принадлежавшей его покойным родителям. Он не очень держался за родовое гнездо, поэтому легко согласился на размен, но в итоге был рад, что после всех перипетий остался в том же городском околотке, где прошли его детство и юность. Причина столь легкомысленного отношения к наследственной недвижимости заключалась в аквариуме. Это был большой по меркам детства семидесятилитровый стеклянный параллелепипед, стоящий на тяжелой тумбе у стены в гостиной. На дне его среди организованного из камней и водорослей ландшафта виднелись в лучах струившегося сверху света неоновой лампы руины какой-то терракотовой Атлантиды. Пузырьки воздуха из компрессора оживляли зеленоватый подводный пейзаж серебристым вертикальным движением, заставлявшим водоросли волноваться. Но печально было не это – ужасали рыбы, пробующие на вкус волокнистые макароны собственных испражнений, должно быть, неверно принимая их за корм. По какой еще причине они могли осквернять подобным образом свои немые рты? После смерти родителей аквариум был решительно упразднен, однако добрый десяток лет ежедневного подводного театра не мог не отразиться на неокрепшей психике. Иной раз Иванюта чувствовал себя такой рыбой, ошибающейся насчет корма – когда в публичном заведении играла жуткая музыка или в гостях работал телевизор, предъявляя что-то уже не один раз переваренное, и этот чужой телевизор нельзя было выключить.

Душевная травма, вызванная творческим провалом, требовала деликатного лечения, которое могло выглядеть как отвлекающая кропотливая работа с коллекцией (обработка полевых сборов жуков, выявление ценных экземпляров с дальнейшими их определением, монтировкой и водворением на положенное место в энтомологической коробке) либо как умеренное возлияние вкупе с необязательным общением, предпочтительно с малознакомыми или вовсе незнакомыми людьми. На дворе стоял май – прошлогодние полевые сборы были вдоль и поперек исследованы еще зимой. Оставался второй вариант. За жизнь Иванюта испробовал множество способов терапевтической блокировки рокового несоответствия действительности грезе – эти два, если выбирать из тех, что не вели к необратимому разрушению личности, были самыми действенными.

Выйдя на Ковенский, Иванюта первым делом направился в «Маяк» – заведение с причудливой атмосферой, напоминающее спортивный бар, разместившийся в приемной партаппаратчика. Он находился в доме, из окна которого однажды вывалились одна за другой шесть любопытных старух – наблюдательный пункт Хармса находился ровно напротив, через улицу, о чем извещала прохожих памятная доска на стене. «Маяк» в этот час пустовал, за единственным занятым столом друг напротив друга сидели два парня и две девушки: и те и другие были одеты на удивление одинаково – синие джинсы, черные футболки, – причем сразу становилось понятно, что униформу определяет не требование дресс-кода, а единственно бедность воображения. Один из парней с молодой, еще пушистой бородкой был либо журналистом, либо фотографом – иногда Иванюта писал критические статьи в доверчивый глянец и мельком встречал его в редакциях. Чаще – в одном журнале без принципов, но с робкой гомосексуальной ориентацией (атлеты в нижнем белье, демонстрация рубашек и дорогих часов на красавцах моделях). Встречи были случайны и ни к чему не обязывали – они даже не кивнули друг другу.

Иванюта с расстановкой, в два приема, накатил сто граммов водки под портретом Дзержинского – этот пламенный заряд должен был задать тон для дальнейшей настройки – и запил обжигающую ноту клюквенным морсом.

На улице Жуковского по пути к Литейному навстречу Иванюте попался прохожий, удивительно напоминавший доцента Мутовкина – университетского преподавателя по природопользованию: красное веснушчатое лицо с белесыми бровями и ресницами, редкие, зачесанные назад волосы, коренастая фигура, походка с наклоном вперед, серый потертый костюм и клетчатая рубашка без галстука. Он выглядел так, как выглядел Мутовкин двадцать пять лет назад – петербургский морок, разнесенное во времени двойничество… Иванюта предался воспоминаниям. Студенты ценили лекции Мутовкина не как добротный источник знаний, а как филологический курьез. Учебные монологи доцента пестрели чудовищным несогласованием слов, которое теперь встречается в компьютерных переводах и в социальных сетях, а тогда возникло в результате освоения научной речи случайными людьми, пришедшими в науку из низов и до вершин так и не поднявшимися. «Удовлетворять потребностям» было далеко не единственной приправой его лекторского красноречия – высверкивали и другие жемчужины: «не играет значения», «благодаря трудов»… На примере Мутовкина можно было демонстрировать правоту утверждения: язык, на котором ты говоришь, определяет то, как ты думаешь. Контаминация мыслей (в основном заемных), изредка проглядывающих в его экспромтах, поражала забавной, но нежизнеспособной нестыковкой. Под руку с двойником Мутовкина шла женщина, отечные ноги которой, открытые ниже колен, походили на баобабы, накопившие воду в стволах на всю оставшуюся жизнь.

В полуподвальном продуктовом магазине на Некрасова (второй дом от Литейного), если пройти заветным коридорчиком, можно было попасть из торгового зала в закуток на два столика, где за барной стойкой юноша в белом халате с засученными рукавами разливал простые и надежные напитки. Входя в этот потаенный вертеп, Иванюта грустно размышлял о себе: мало того, что он способен на посредственные стихи, при этом он совершенно не годится в герои – героям думать не полагается, им полагается совершать дерзновенные поступки и проходить суровые испытания любовью. А он думает, не совершая и не проходя, и в этом – его преступление. Да и думает-то он кое-как – не то что Макиавелли или французские структуралисты, а всякую ерундовую всячину.

Через десять минут, вновь выходя на солнечную улицу, Иванюта уже чувствовал за плечами крылья – ему хотелось лететь, вольно гулять по свету, следуя за собственной тенью, и лишь в безлунную ночь или в ненастную погоду делать привал, чтобы ненароком не сбиться с пути…

Недолгий полет прервался у Большого театра кукол, чей роскошный фасад встретил Иванюту густыми переливчатыми басами – здание было возведено в том волнующем стиле, который всегда казался ему прекрасным предсмертным аккордом архитектуры: впоследствии в ней уже не было ровным счетом никакой музыки, даже застывшей – музыка покинула это искусство, остались только диджейские сведения треков, мертвенный скрежет, хрип. Целое облако воспоминаний окутало Иванюту, вернув его в предметное пространство, но закружив во времени. Он даже постоял недолго у скромных дверей служебного входа (как ни странно, расположенного в соседнем здании), прислушиваясь к нахлынувшим ощущениям.

На третьем курсе биофака по причине душевных метаний он ушел в академический отпуск и, испытывая веселый страх, устроился в этот театр осветителем, благодаря чему на смену студенческой нищете (стипендию за нерадивостью он получал лишь первые полгода) в его жизнь пришла благородная бедность. В те времена театром руководил Сударушкин, толстогубый режиссер, бывший уже и народным, и лауреатом – неугомонный, деятельный, умевший в нужной пропорции сочетать снисходительность и строгость. Ставя спектакль, будь то «Сказка про Емелю» или шукшинские «До третьих петухов», он никогда не удовлетворялся поверхностным током мысли или сюжетным плетением, требуя присутствия в каждой сцене иронического ангела. И не просто присутствия – деятельного участия. Впрочем, большего сказать о Сударушкине Иванюта не мог, так как местное божество редко нисходило до технического состава, отдавая всего себя вместе с печенью избранному актерскому коллективу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду художник и поэт Владлен Васильевич Гаврильчик (1929-2017). – Примеч. автора.

Вернуться