Антон Кара
Снег

1

Всё решено. Уже окончательно. Это случится сегодня. Через полдня. Одна вторая – отличное число для обратного отсчета.

Как раз предстоят выходные. И не будет возможности обратить внимание, что меня нет на работе. Хотя, скорее всего, они и в будни не заметят, что меня нет. Ни одна из этих офисных дур не скажет: «А что это сегодня Олеся не пришла?» И никто не поддержит разговор фразой: «Может, заболела».

Потому что всем плевать.

Никому не интересна жизнь гадкого утенка. Которому не суждено стать лебедем.

Теперь уже точно – не суждено. Всё будет кончено. Сегодня, в пятницу, в конце этой проклятой рабочей недели, гадкого утенка больше не будет. Не судьба ему увидеть понедельник. К тому же это будет необычный день. Вернее, необычный для меня. Вернее, не будет, а был бы.

Да оно и к лучшему, ведь если прощаться с жизнью в понедельник, надо мной станут смеяться все эти бестолочи: «Ничего себе у Олеси неделька началась!»

Их тупые головы начнут генерировать столько черного юмора, завязанного на моей смерти, что можно бы поставить электростанцию и еще полгода питать током целый город. Но мне уже не будет обидно. Мне уже не обидно – с того самого момента, когда начался мой обратный отсчет, заканчивающийся сегодня вечером.

В тот день, месяц назад, мне словно яблоко на макушку свалилось, как тому ученому, и всё сразу прояснилось. Вот только во мне не мысль, как у него, родилась, мысли-то эти кроют меня уже давно, слишком давно. В тот момент я решилась. Мысли – ничто, пока ты не примешь решение осуществить их. Твердое, безоговорочное решение. И я приняла решение умереть.

Мне тогда даже полегчало от этого. Прям отпустило. Наверное, как зэка, который узнал, что через месяц его освободят. Но тут же появилось непредвиденное волнение, или даже в какой-то степени страх. Наверное, как у зэка, который узнал, что через месяц его казнят.

Страдания заканчиваются в обоих случаях.

А сейчас я тоже узница. Я будто тоже облачена в старую оранжевую робу, тоже мнусь в углу вонючего карцера, из которого никому не слышны мои крики. Я тоже заперта в своей тревожной голове, в своем лихорадочном мире, в своей невыносимой жизни. И я устала.

Устала видеть, слышать, говорить, устала думать. Вот как раз думать мучительнее всего, о том и об этом, о чем нужно и о чем не нужно. А не думать не получается.

Прекратить мысли можно лишь одним способом – фатальным.

Главное, чтобы в последний момент меня не захватила вызванная страхом мысль всё это остановить. Потому что в действительности облегчения это не даст. Разве что на полчаса. А потом, спустя эти самые полчаса, я вновь окажусь там, откуда хотела сбежать, – в своей отвратительной жизни.

Я знаю об этом не из своего опыта, просто предполагаю так. Потому что слишком много думаю об этом. Я вообще слишком много думаю, а теперь – только об этом. Я не хочу стать какой-то неудачливой самоубийцей-рецидивисткой, нарочно оставляющей себе шанс всё отменить в любую секунду. Сегодняшний шаг за черту будет для меня первым и последним.

И я уверена, что даже если меня и накроет испуг в последние секунды, то и тогда я уже не в силах буду что-либо изменить. Всё случится так, как должно случиться.

Устраивать подростковые девчачьи заигрывания с суицидом, чтобы взбудоражить окружающих и обратить на себя внимание, – это не для меня. Этот идиотский нежный возраст я, к сожалению, пережила. Теперь всё по-взрослому, всё взаправду, всё сразу и насовсем.

И оставлять убогую предсмертную записку со следами от слез, вложенную в красивый самодельный конвертик, я тоже не собираюсь. Это абсолютно лишний драматизм – как в тех фильмах, в которых в конце умирает собака, хотя основной сюжет и не был с ней связан. Киношники знают: хотите растрогать зрителя – убейте в конце собаку. А еще лучше – если она оставит перед смертью записку, в которой признается, что это она прошлой осенью распотрошила кресло, и просит похоронить вместе с ней ее любимый резиновый мячик.

Такие записки, они ведь взламывают устоявшееся общественное осуждение самоубийства, которое обращено не к отдельному случаю, а ко всему явлению в целом. А когда появляется предсмертная исповедь конкретного человека, то это неприятие приглушается и возникают сострадание, жалость и даже как бы понимание.

Нет, я трогательную записку не оставлю. В реальной жизни не работает магия собачьего кино. И мне в ней не у кого просить прощения и не к кому взывать к сочувствию. Я и погрешить-то толком не успела. Да и почерк у меня тот еще – всё сопереживание усопшей испортит на раз. Люди, что нашли бы ее, с усмешкой спрашивали бы друг у друга: «А это что за слово? “Пожалуйста”, что ли?» – «Нет, больше похоже на “Пошли вы все”».

Да и обвинять кого-то в таком посмертном послесловии я никого не планирую. Хотя можно было бы, конечно, указать несколько мерзких имен, чтобы передать им загробный привет. Правда, в таком случае пришлось бы сделать конверт побольше. Но это ведь не приведет хоть к каким-то значимым последствиям для тех сволочей. Максимум – их для отчета опросит полицейский, да и то, наверное, по телефону, и ему ответят, что они мало со мной общались и толком ничего о моей жизни не знают, а некоторые и вовсе скажут, что не слышали обо мне много лет и раньше я всегда была замкнутой, но они всё равно очень потрясены случившимся. Суки брехливые.

Не стану я ни о ком ничего упоминать – не хочу делать им столько чести.

В любом случае записки самоубийц читают лишь некоторые их близкие и несколько слуг закона, до дальнейшего обнародования текст редко доходит. Хотя для тех, кому нужно больше внимания, есть целое поле для этого – интернет. Прощальные слова вываливают на свои странички в соцсетях, шокируя близких и засоряя ленту новостей тех, кому на тебя наплевать. И после жизни остается твой электронный мемориал, с нелепыми фотками и обрывками мыслей по настроению.

Соцсети подарили нам наших суррогатов. Многие, вместо того чтобы покончить с собой, просто удаляют свои странички. Вот так – щелк! – и тебя как бы не стало. Ребячество. А потом, конечно же, вновь их восстанавливают. Чудесное цифровое воскрешение. Так можно хоть сто раз прощаться с миром, вот только депрессию ликвидацией мультимедийного суррогата не вылечить.

Толку в интернет-прощаниях немного, эти записи всё равно распылятся как и все современные новости: от сенсации до полного забвения день-два – до всплеска такой же, только новой пустышки.

Поэтому, если кто-то хочет почитать чего-нибудь нетривиального, пусть идет в библиотеку, возле моего мертвого тела ничего читабельного не найдется. И заезженных цитат с моим фото поисковик не выдаст.

Всё, что могло быть сказано, уже сказано. Всё, что не сказано, понятно без слов.

Мое решение твердо и безоговорочно.

Осталось полдня.

У меня уже всё готово. Так что неожиданностей не будет. А то я наслышана, как это бывает. Наслышана, потому что прислушивалась.

А большинство поступает опрометчиво.

Например, 80 % самоубийц вешаются. И часто с помощью того, что оказалось под рукой: шарфа, чулок, поясного ремня, провода, порванной простыни, но многие – обычной веревки, купленной в магазине рядом с домом. Это те, кто заранее тщательно готовятся – как я.

Всегда удивлялась, неужели эти веревочники делают тот мудреный спиралевидный узел, какой бывал раньше на виселицах? Или все-таки не заморачиваются и тупо вяжут простой, какой умеют? А потом забираются на гребаный табурет и сбивают его ногой.

И что? И зачем это? Неужто не ясно, что начнется потом?

Почему-то не предается огласке, что у висельника вываливается синий язык, глаза вылезают из орбит, что смерть может и не наступить сразу, а стоять рядом, поигрывая косой и поправляя капюшон, и поглядывать, как повешенный долго мучается в судорогах, да еще и обделывается в штаны – ага, об этом тоже говорить как-то не принято.

Нет, это не мое. Хоть и крайне надежный способ, но уж слишком страшный. Почти такой же, как самосожжение. Не.

А 10 %, которые предпочитают отравление, видимо, тоже не в курсе, что яды – это мучительная смерть, и порой очень долгая. Если тебя, конечно, не стошнит и ты не сблюешь весь принятый флакон разноцветных таблеток, от которых рассчитывал уйти по волшебной радуге в счастливой эйфории. Отравление самый частый способ неудавшейся попытки наложить на себя руки. А потом врачи отрежут тебе полжелудка, полпищевода и две трети кишок, а ты сиди и соблюдай теперь диету, фитоняшка.

У нас, в России, как никакие другие самоубийцы в мире, еще и используют для этого дела уксусную эссенцию. Она всегда валяется где-то на полочках – думаю, в этом и кроется секрет ее популярности в стране. Это же настоящий русский яд. Часто выступающий как планомерный исход всеобщего русского недуга – хандры. И держится этот рецепт смерти на сарафанном радио – раньше регулярно доходили вести оттуда-отсюда, мол, то та тетка, знакомая друга, выпила ее и успешно померла, то та сестра коллеги соседа тоже удачно финишировала.

И опять-таки невыносимую болезненность самой процедуры молва не доносит. А ведь уксусная кислота моментально прожжет и рот, и пищевод, и желудок. Глотку проберет такой жуткий спазм, что не факт, что сможешь выпить смертельную дозу. Организм изнутри разъест к чертям, и уже потом врачи будут бороться за твою никчемную жизнь, которую ты продолжишь инвалидом.

Вот и нечего романтизировать дурацкие объедания горстями пилюль непонятно от чего. И уж тем более всякое едкое пойло.

Нет, это не мое. Я ненавижу блевать. Мне кажется, будто мое лицо выворачивается наизнанку через рот. Уж проще застрелиться.

Стрелков, правда, не очень много, процента три. Это потому что оружие мало у кого есть. А у кого есть, тот хоть раз в жизни об этом задумывался. Да, легко. Да, быстро. Но опасность всё же остается: что, если в последний момент рука от дрожи немного перенаправит дуло и пуля реально снесет тебе пол-лица, но только ты останешься жив? Не попадешь куда надо? Челюсть отвалится на полметра, словно у разбитой чревовещательной куклы. Глаз повиснет на кровавой ниточке. Адский гул в ушах. И твое тяжелое дыхание – будто через тонкую трубочку.

Хорошо, что я не работаю в полиции. Потому что, будь я хоть снайпером-самострелом, оставлять после себя кровавое месиво вместо головы и размазанные по стенам мозги я не хочу. И не потому, что я девочка – для антуража пистолет я могла бы взять и розовый, – а потому, что не хочу такой уродливый пейзаж на своей кончине. Не мое это.

Раньше, глядя в окно, я часто подумывала о падении – правда, так, вскользь.

Прыгунов около 2 %. Ну тут и так всё понятно. Страшно, больно, разбившаяся об асфальт красная лепешка. По крайней мере, поэтично, если кто-то кидается с моста. Но в нашем городе нет архитектурных великолепий, достойных смертельного прыжка. А у меня под окнами еще и провода какие-то: электрические, возможно. Да и машины припаркованы всегда. Это было бы какое-то идиотское представление для соседей, а не самоубийство. Так что проехали.

Топятся еще меньше – 1 %. Это тоже понятно, почему непопулярно: ведь надо еще умудриться нацепить на себя какую-нибудь тяжелую хреновину, чтобы не всплыть ненароком, и так с ней потихоньку и шагать к середине городского пруда.

А под водой, когда ты уже не сможешь сдерживаться и инстинктивно сделаешь вдох, вода хлынет в легкие и они загорятся, как от вулканической лавы, горло сдавится, накатит паника. Не, не хочу.

Жаль, что невозможно просто задержать дыхание и без страданий свалить в мир иной. Организм, которому плевать на мои планы, сам сделает рефлекторный вдох, как только уровень кислорода в крови станет критически низким. И даже если я натренируюсь и смогу подавить рефлекс, то просто потеряю сознание, и мое дыхание восстановится.

В последнее время мало слышно о железнодорожниках, хотя попытка погибнуть на рельсах очень эффективна – заканчивается смертью в 9 случаях из 10. Поезд движется так быстро, что машинист ну никак не успеет его затормозить, завидев тебя на пути. И он будет вот такой ошарашенный и терзаемый безысходностью смотреть, как ты становишься всё ближе и ближе, пока смерть не разлучит вас. И скорее всего, ему придется мучиться из-за этого до конца теперь уже его дней. Зачем же так травмировать психику хорошего специалиста.

Да еще и надо отойти подальше от станции, на несколько километров, а то возле нее поезда замедляют ход для остановки. Но не это, конечно же, препятствие для такого целеустремленного человека, как я, а оставшаяся 1 из 10 вероятность задержаться среди живых с чудовищными переломами, ампутациями, сотрясениями мозга и тяжелой умственной и физической инвалидностью. Всё то же самое, поэтому – нет.

Про такую чушь, как откусывание языка, я вообще молчу.

Что остается? Да всё то же – банальщина.

Хотя сначала придумала кое-что другое: открою газ, закрою окна, скотчем щели залеплю и пойду спать. И тут же прочитала про такого же умника. Пустил газ на полную, поставил любимую музыку и спрятался под одеяло, вроде как спать лег. Да только от этого газа во включенном проигрывателе что-то вспыхнуло и загорелось, а потом и вся квартира, а потом и соседние. В итоге этот придурок во время пожара успел убежать, а соседи сгорели. Не все, конечно, но всё же. Идиот.

Нет. Это всё не то. С этого картину не напишут. А с меня… может, и напишут. И хотя бы мои фотки будут красивые – у судмедэкспертов, которые приедут завтра.

Пусть мой способ и не оригинален, но его я выбрала сама. Я сама выбрала мою смерть. В отличие от моей жизни.

Давно надо было это сделать – еще в детстве, когда я впервые захотела умереть, лет в восемь.

Нежный возраст перестает быть нежным тогда, когда ты понимаешь, что ты смертен. Сначала ты знакомишься со смертью издалека – слышишь, что кто-то там умер и его закопали в землю, позже – что на небо ушел тот, кого ты уже знал, следом выясняешь, что умрут и твои родные – когда-нибудь потом, нескоро, и в конце концов осознаешь, что однажды непременно умрешь и ты. И исключения для тебя не сделают, какой бы хорошей и послушной девочкой ты ни была, таковы правила.

Во втором классе я захотела расстаться с жизнью добровольно.

Даже не помню, что именно меня угнетало тогда. Ведь не могла я в начальной школе ощутить весь неодолимый ужас жизни. Наверное, какое-то десятое чувство подсказывало мне, что задерживаться в этом мире абсолютно без толку, здесь нет ничего, кроме страданий, и поэтому пребывание тут пора завершать.

Как-то в разговоре с одноклассницей, жужжащей мне в уши о том, как сильно она хочет какую-то модную куклу вкупе с двухэтажным домиком для нее, на ее вопрос, а чего хочу я, я, не задумываясь, ответила: «умереть». Тогда я впервые произнесла свои суицидальные мысли вслух. Мой ответ, может, и показался странным такой же восьмилетней девочке, потому что ни в каком пункте не пересекался с ее списком заказов Деду Морозу, но разбираться в моем мрачном мире она тогда не стала и тут же вернулась к обсуждению своего пластмассового. И это тоже было обидно. И только усилило мои ощущения, что я никому не нужна.

В то время меня останавливали от последнего шага только мультики. Это была единственная радость, которую я не хотела отпускать. Новые серии выходили каждую неделю, и я видела смысл в том, чтобы продолжать жить и ждать их. Ничего круче этого мир для ребенка не изобрел.

А может быть, это просто какая-то детская дурость барахталась в моих неокрепших мозгах. Ведь в действительности я даже не придумывала, как сейчас, как я буду это исполнять. Да и вряд ли у меня тогда что-то вышло бы. Просто во мне бурлил давящий протест против всего на свете, держащийся на мифе собственного сочинения, что умереть – вполне осуществимая затея и что это, конечно, будет иметь значение для всех вокруг.

А сейчас у меня нет ничего сдерживающего, как раньше мультики. Сейчас моя жизнь сама похожа на мрачное немое кино без сюжета. Так и выглядит депрессия изнутри.

Когда-то меня спасали книги, ну, нет, спасали – это громко, просто отвлекали от мира, временно. Книги редко были из великих, разве что из школьной программы, а в основном просто детективы широкого потребления. Не знаю даже, как я на них подсела. Видимо, в таком жанре ты попадаешься на крючок впариваемой тебе на первых страницах тайны, и потом, даже если вся история унылое говно, мозг просто не дает тебе покоя, пока не выяснит, кто из всех этих дурацких персонажей, бесцельно снующих по страницам, и есть тот самый негодяй, заваривший кашу, достойную романа, и, главное, зачем.

Но позже я разочаровалась в детективах. Я пришла к выводу, что в действительности на последних страницах, когда все собираются в одной комнате и сыщик пускается в свой звездный монолог, нам просто скармливают не уникальную развязку, а всего лишь один из множества вариантов, каждый из которых не лучше и не хуже другого. В финале можно выложить абсолютно любую концовку, сделав злодеем и того, и другого, и третьего, придумать ему любую абсурдную мотивацию и сочинить одно неопровержимое доказательство, о котором всё равно становится известно только в конце книги. Ну так же нечестно, это ж халтура какая-то. В итоге мне стало совершенно наплевать, кто убил, кто украл, кто насрал под дверью.

Читать же серьезные книги, где все безысходно страдают, мне вот вообще не хотелось. Еще и платить за такие эмоции – это уж точно перебор.

Я даже сама пробовала писать. Правда, не романы, а стихи, вернее, поэму. Вдохновилась, когда начала читать – но так и не закончила – «Божественную комедию» Алигьери. Не всем книгам суждено быть прочитанными. Всё это кружевное сплетение строчек, рифм показалось мне необычайно красивым, и я приступила к созданию своего произведения, однако не завершила его. Не всем книгам суждено быть дописанными.

А потом в мою жизнь пришли сериалы. Читать книги – это ведь все-таки труд, а смотреть киношки – это уже досуг. Думаю, я ждала такого же эффекта, как от мультиков в детстве – держаться за продолжительную историю и желание узнать, чем она закончится. Правда, сейчас даже сериала нормального нет. Посмотрю первую серию какого-нибудь обсуждаемого фильма и сразу понимаю, что будет дальше. Они их будто по готовым лекалам штампуют. Нашли формулу цепляющей истории и все проверенные варианты развития событий, вплоть до впихивания в сюжет уже невозможной белиберды, и вовсю лепят разваливающиеся на глазах торты. Но теперь я почти всегда бросаю после первой серии, ведь если и пилотный эпизод, обязанный затянуть зрителя, такой неперевариваемый отстой, то дальше будет только хуже.

Это сейчас я уже понимаю, что все финалы трагичны. Не бывает счастливых концов. Просто книга или фильм заканчиваются раньше. Влюбленные, падающие наконец в объятия друг друга перед самыми титрами, непременно расстанутся, не выдержав серых будней совместной жизни. Или, разлюбив, будут всё терпеть и ненавидеть свою жизнь. А бывает, концовки историй откровенно врут, чтобы сделать нам приятно. Ну ведь не мог мальчик, выросший в джунглях среди волков и прочей дикой живности, на самом деле вернуться к людям и жить среди них счастливо. Он зверь и уже не станет человеком, и люди всегда будут видеть в нем животное. Я уверена, что он покончил с собой.

В выпускном классе я задумалась о смерти всерьез. Да и на то были причины.

Какие у подростков бывают причины для самоубийств? Оскорбления и унижения окружающих? Неудачные отношения? Семейные конфликты? Провалы в учебе? Да, всё именно так. Из-за подобных ситуаций молодые люди и становятся на короткий путь на выход. Порой люди умирают, потому что никому не было дела, что они были живы.

А что же у меня из этого списка?

Полный набор.

Всё слилось в единственный вывод. И теперь, когда мне почти 25, он такой же, как и когда мне было восемь: всё вокруг просто не имеет смысла.

В детстве мне вместо нормальных объяснений часто говорили, вырастешь – поймешь, но я выросла и совсем ничего не понимаю. Даже того, зачем я выросла.

И этому безграничному бреду осталось тянуться всего полдня.

Я стою у окна и смотрю на падающий снег. С шестого этажа хороший вид.

Я люблю снег. Но только тот, что падает, а не тот, что лежит на земле.

В одном стихотворении, которое я читала в школе, говорится, что умирать не хочется ни в какое время года, якобы потому, что в каждом есть свои трогательные препятствия – правда, не сказать, что непреодолимые. Но я считаю, что для смерти любой сезон подойдет, а зима – так в самый раз.

Зима вообще отличное время для ухода. Холодно – на похоронах задерживаться не станут, закопают и разойдутся поскорее. И так же быстро забудут. А кто-то, из тех, кто все-таки придет, даже там, стоя у двухметровой ямы, не будет думать, о том, где он и зачем пришел, потому что будут мысли поважнее, например, как сегодня вечером развлечься.

Я вообще никого не жду там.

Киношники знают: хочешь облагородить похороны – проведи их под проливным дождем или как минимум под суровыми тучами. К черту магию кино. Меня устроит жесткий дубак на заснеженном поле. Магия русской зимы. Основано на реальных событиях.

Зима отличное время. И сегодня ее последний день, как и мой. Поэтому я даже почти не нарушаю основ школьного стиха – умру, пока сменяются братья-месяцы, ни в какое время года.

Завтрашняя весна для меня уже не наступит. Я ни на секунду не хочу в ней задерживаться. Не хочу видеть, как вокруг все становятся счастливыми. Как тошнотворные парочки целуются. Как шумные компашки веселятся. Как хоть кто-то улыбается.

Семь утра.

Я смотрю на падающий снег.

В моей руке кружка с безвкусным чаем. В моих глазах бесцветный город. В моих мыслях безмерная тоска.

Я уже давно неживая. Осталось совсем немного.

2

Снежинки щекочут мне лицо, пока я иду к остановке.

Есть в этом снегопаде нечто завораживающее, магическое, непостижимое. И наполняющее странной эйфорией – но, видимо, лишь тех, кто любит снег, как я, а не тех, кого вытолкали голым на мороз.

Говорят, замерзнуть – не мучительная смерть, особенно если ты хорошенько пьян. Засыпаешь себе сладко в воображаемом тепле, тихонько так, а потом тебя находят какие-нибудь бомжи, обшаривают карманы, забирают одежду, обувь, а может, даже зубы, не знаю, это я уже фантазирую, представляю.

Нет. Всё решено. Я сделаю, как тот бравый солдат, герой войны. Проверено веками.

Продавливаюсь в автобус. В этот притон раздраженных. Да только из-за одних физиономий здешних пассажиров, которые я вижу каждое утро, уже можно решиться на суицид. Это же просто убийственная печаль. Не автобус, а настоящая хандровозка.

Уверена, здесь у каждого второго есть схожие с моими планы. Например, у той морщинистой женщины в очках, укутавшейся в свою пуленепробиваемую коровью шубу. Наверняка ее достала тоскливая работа библиотекарем, это я так думаю, что она работает библиотекарем, уж больно знакомая муть одиночества растекается за ее толстыми линзами. И она всё ждет не дождется, когда кто-нибудь из читателей наконец вернет книгу о самоубийствах, но, видимо, такую литературу возвращают крайне редко.

И вон та студентка, крашеная брюнетка с пирсингом в носу и на брови. У нее небось всё тело в татуировках, котики-собачки всякие или надписи бестолковые на английском или китайском, да еще и с ошибками. Слушает какой-нибудь тяжелый рок всю ночь и серфит в интернете в поисках сама не зная чего, но чего-то такого, что немного заглушит ее негативные мысли о том, что хорошо бы просто сдохнуть.

И конечно, вон тот прыщавый паренек, наверное, мечтающий стать известным режиссером, но чью гениальность в постановке черно-белых фильмов о жизни обитателей муравьиной фермы пока никто не понимает. Если бы не свободный доступ к видеороликам с голыми тетками, он бы уже давно проглотил целую упаковку таблеток, но для начала – скорее всего, витаминов, не сразу же пускаться во все тяжкие.

А водила здесь – угрюмее некуда, он словно тот лодочник из древнегреческих сказок, не помню, как звать, которому, как мы этому, давали монетки за доставку в царство мертвых. На глаза мне медяки положить будет некому. Надо бы, наверное, проглотить пару железных червонцев на всякий случай – если уж и впрямь всё будет так, как в мифах, поднатужусь и расплачусь ими с лодочником, думаю, возьмет, не побрезгует.

Выхожу на своей остановке – нет, это пока еще не царство мертвых, это всё еще обитель потеющих.

Снежинки вновь ласково провожают меня. Но вся их нежность прекращается, как только я захожу под навес над входом в здание фирмы. Той чертовой фирмы, где я работаю и первый день этой чертовой работы казался мне лучшим днем моей жизни. Не потому, что всё было великолепно, а потому, что у меня появилась надежда, что я обрету смысл.

Но – за полтора года ничего подобного не произошло. Я попала в редкостный гадюшник. А что еще меня могло ждать с моей удачливостью.

Правда, сегодня у меня нет привычной подавленности, которая окутывает меня каждый раз, когда я поднимаюсь по лестнице и иду по коридору. Потому что сегодня это в последний раз. В последний раз я увижу эти гнусные рожи, которые с удовольствием увидела бы в гробу перед своей смертью. Так и умирать было бы приятнее. И застыла бы с улыбкой на лице.

Открываю дверь кабинета.

Хриплые голоса, запах кофе и печенья, идиотские смешки.

Ноль внимания на меня. И это хорошо.

Снимаю пальто. Просачиваюсь к моему столу.

– Нет, ну вы только посмотрите! – орет Кузьминова. – Ведь это же вылитая Олеся!

Опять произносится мое имя, словно меня здесь нет.

Она крутит в руках телефон, разворачивая его экраном в разные стороны.

Остальные две кабинетные крысы сигают прямиком к третьей. Еще один повод поржать надо мной.

Поэтому-то я и не прихожу на работу раньше необходимого, чтобы не проводить в их ядовитой компании ни одной лишней минуты.

Я пялюсь в темный монитор загружающегося компа и изображаю незаинтересованность.

– О, точно!

– Только красивее.

И гогочут.

Сучки тупые. Головами б вашими друг о друга постукать, как бильярдными шарами. Да и то из них ничего путного не вылетело бы, только сопли.

– Гость клуба «Бездна», неотразимая Алиса, всю ночь зажигала толпу сногсшибательными танцами, – читает по слогам Кузьминова. – Олесь, а ты умеешь плясать?

На твоих похоронах сплясала бы, но, к сожалению, выйдет наоборот. Гляди, ноги до колен не сотри.

– А, Олесь?

Опять проговаривается мое имя.

Я ненавижу свое имя.

Ненавижу, когда кто-то произносит его.

Ненавижу, как оно звучит. Ненавижу, как оно пишется. Ненавижу, когда наталкиваюсь на него в паспорте.

– Чего молчишь, Олесь?

Ненавижу Кузьминову.

Мое имя не Олеся.

Мое имя Ненависть.

– Ладно, оставь ее, – говорит Абашкина, делая вид, что ей не плевать на мои чувства. Что это? Слабая попытка быть человечной или желание поскорее переключиться с темы обо мне на что-то поинтереснее?

Им лишь бы сутками напролет трепаться о шмотках да о знаменитостях.

– Ой, девочки, я так давно не танцевала, хочется вот прямо – ууу! Сегодня оторвусь.

– Смотри, нас кеглями своими не покалечь, да и сама не убейся, ха-ха.

– Кажись, прима-балерина идет, – цыкает Белова, прислушиваясь к коридорным звукам.

Открывается дверь.

Входит страшная жирная свинья. Которая чудесным, никому не понятным образом добралась до должности начальника отдела. Того самого крысиного отдела, где я работаю.

– Доброе утро. Ну что, девочки, как настроение?

Было хреновое, а теперь испортилось.

– Семеновна, смотрите, – Кузьминова подскакивает и тыкает ей в морду свой паскудный телефон. – Оказывается, Олеся постоянно оттягивается в том местечке, куда мы сегодня идем.

Шутница долбаная. Пошути про то, как тебя просили привезти из Геленджика магнитик, а ты привезла сама не понимала что, пока не проверилась.

Свинья с неописуемым интересом берет телефон в руки и отводит назад голову, прицеливая фокус, сбитый за годы подсчитывания птиц за окном.

– Хе-хе, она действительно очень похожа на тебя, Олеся, – смотрит на меня. – Снять с тебя эту ужасную пружинку, заколоть челку назад, да и вообще, прическу сделать, будешь прям как эта модница.

Снять бы с тебя серпом эту свиную морду и заколоть бы тебя ножом, как свинью.

– Кстати, про прическу… Семеновна, а у нас сегодня сокращенный день? Ведь еще надо в парикмахерскую, – ноет Белова.

– Да, Георгич сказал, что девушки могут быть свободны в три.

– Ой, ну хоть так.

Зачем тебе туда так спешить, очевидно же, что твой парикмахер тебя ненавидит.

– Олеся, ты не передумала? – закидывает Свинья Семеновна. – Может, все-таки пойдешь с нами. Пять лет фирме как-никак, юбилей. Такое еще нескоро будет.

Мое имя Отвали.

– Нет, у меня неотложное дело сегодня. Мне жаль, но не получается.

– Всё ж оплачено, по высшему классу. Что, прям такие важные дела у тебя?

– Ага, – отвечаю. – Вопрос жизни и смерти.

– Ну, как знаешь. Передумаешь – приходи. Только служебное удостоверение возьми, чтобы впустили. Наш корпоратив отдельно заказан. – Свинья двигается к двери: – Девочки, в семь часов без опоздания, – и выползает из кабинета.

Хорошо бы теперь здесь проветрить.

– Надеюсь, сегодня она не будет нам мозги засерать.

– До сих пор не догоняю, как она уговорила Святого Георгича корпорат в клубешнике проводить. Ладно нам весело, а ей-то это зачем?

– Да че непонятного, старуха уже смерть свою чует, ха-ха, вот и молодится, типа она в теме.

– Не, она просто прохаванная, там ведь скорая рядом, а то вдруг ей заплохеет, чтоб откачали быстренько.

– Ха-ха-ха, ага, ага.

Не хочется соглашаться с крысами, но Свинье действительно сейчас умирать никак нельзя, она ж еще не все бумажки с полки на полку переложила. Я на том свете буду вечность ее ждать.

Абашкина включает чайник. Наверное, уже третий раз за сегодня. Чайник здесь кипятит воду с утра до вечера, из-за этого кабинет даже отапливать не нужно, и без того словно в сауне паримся, хоть дресс-код вводи: простыни и банные шапки-колпаки. Эти дуры под предлогом своей чайной церемонии точат кексы по пять раз в день и при этом думают, как бы им похудеть.

– Задрал уже этот снег, – мычит Белова сквозь какой-то пряник в зубах. – Быстрей бы весна уже.

– Так завтра ж уже, хе. Доставай колготки.

– Ага, те свои, проститутские.

– Чего это они проститутские, просто в широкую клетку.

Они, по ходу, не понимают – любые колготки проститутские, если в них такая шлюха, как Белова.

– Может, мажорчика какого-нибудь склеишь.

– Лучше уж папика его, ха-ха.

– Или деда!

Они как дети малые – им вообще всё равно, что в рот брать, они так мир познают.

– Деда Семеновна подцепит, доходит его, спровадит, а потом будет мотивационные курсы вести, как она всего добилась сама, начав с нуля в свои 102 года.

– Ага, ага, главное, верить в мечту.

– Чтобы ее курсы хорошо продавались, ей нужно будет еще и родить, ха-ха-ха.

А ведь я когда-то пыталась проникнуться зарядкой мотивации на разных программах, чтобы выбраться из депрессии. Я с надеждой и даже верой слушала страстно размахивающих руками ораторов, и это как будто помогало, поднимало настроение, создавало иллюзию, что всё возможно, что вот-вот твои мечты исполнятся и весь мир пляжной волной прильнет к твоим небритым ногам.

Но эффект длится недолго, меньше двух недель, а иногда – дней. Сначала ты коришь себя, что ничего не меняется, потому что ты, видимо, недостаточно усердно выполняешь упражнения по жизнерадостности. А потом ты чувствуешь, что тебя снова обманули, заставили поверить в очередную сказку. Они говорят, надо заряжаться постоянно, регулярно читать такие духоподъемные книги, слушать лекторов о том, как они выбрались из самой глубокой жопы жизни прямо на зеленый дворик с домом, любящим супругом, разнополыми детишками и псом по кличке Хер, или как они достигли куда более невероятных вершин – видимо, таких, как, например, выступления перед толпой сектантов, верящих в визуализацию желаний.

Если пичкать себя подобными заряжалками постоянно, то ты действительно станешь оторванным от реалий фанатиком, у которого любое плохое событие вызывает собственную вину в том, что это, мол, потому с тобой произошло, что ты не так что-то подумал, не то что-то представил, не там где-то плюнул. Или еще хуже – ты становишься настолько блаженным и отрешенным, что ходишь по улицам с безобразной улыбкой, в белом платье в пол и носишь в руках собачку, подобранную на той же свалке, что и платье. Нет, уж лучше смерть. В общем-то, к ней и направляюсь, расступитесь.

– Чувствую, я сегодня напьюсь, хо-хо.

– Ага, текилы вдаришь, а соль уже с пола слизывать будешь.

– Олесь, а пойдем с нами, бухнем, а то мы тебя пьяной не видели.

– Да она уже щас пьяная, не видишь, не слышит тебя.

– Не-е, вранье это всё, она не пьет, она зашитая.

– Олесь, фляга с собой?

– Ну ладно, оставь ее, а то она щас ментов вызовет, ха-ха.

– Кстати, че там тот мент?

– Какой? Мой?

– Ну твой, женатый который.

Да че «че»? А то будто неясно – прет шмару одну, уж точно не от хорошей жизни. Зато балует ее подарками всякими тривиальными – и чем дальше, тем дешевле. На это 8-е марта, думаю, он ей кольцо из цветной проволоки свяжет. Вернее, вручит его на день-два раньше, когда и принято поздравлять неофициальных пассий, потому что в сам праздник неверные мужья заняты женами. Канун Международного женского дня – международный день любовниц.

Всё это они обсуждают здесь целыми днями, не стесняясь меня. А чего им меня стесняться – я тут словно мебель, словно рыбка в аквариуме, словно муха на стекле. Потому-то я и в курсе всей их тошнотворной личной жизни.

Вторую вот – сосед-алкаш жучит. Видимо, трезвым он на нее забраться брезгует, а дальше лестничной площадки ему идти влом. Вечно она его по телефону при всех ругает за пьянки, а он у нее постоянно деньги занимает. А не бросает она его, потому что, мол, он нужен для здоровья, пока нормального не встретит. Этим веским «для здоровья» они постоянно оправдывают свое обыкновенное потаскушество.

А от третьей не перепадает только бомжам, да и то лишь тем, которые вообще мало спопрошайничали за день.

И все они крутят своими жопами перед 40-летним Святым Георгичем, женатым, с тремя детьми, надеясь стать его второй леди, но, конечно же, единственной любимой. Думаю, они и привороты всякие на него делали, эти-то точно могут, но пока никому из крыс ничего не перепало. Георгич мужик верный, глубоко верующий, строго соблюдающий пост и, видимо, свыше хранимый от соблазнов и искушений – и будет храним во веки веков. Аминь.

– Вот это валит, жесть.

– Вроде писали, что март будет снежным и мерзким, до середины точно.

– Да так всегда в марте.

Зато вы мерзкие в любой месяц, и не до середины, а от прически до педикюра.

– Включи чайник.

День тянется как старая ящерица, раненная топором в спину.

Я смотрю в окно.

Я не замечаю хихиканья местных крысух, их безмозглого трепа и раздражающего запаха их пончиков и всяких там вафель.

Я смотрю, как падает снег.

Этот сакральный пейзаж за окном напоминает песок, что сыплется в песочных часах. И верхняя часть стеклянной колбы там, в облаках, потихоньку пустеет и пустеет, сокращая мое время. Нет… не потихоньку.

Наконец эти дуры начинают синхронно шоркать, напяливать на себя свои гламурные шубы из шкур бродячих лишайных котов и сваливают за дверь.

От них помещение не проветришь, их крысиный душок давно въелся в стены и отравляет любую добрую мысль в голове.

Поначалу думала оставить им записку: «Это вы виноваты», а лучше – «Это ты виновата» и оставить на столе Кузьминовой. Потому что «Это вы виноваты» каждая воспримет не на свой счет, а на счет остальных. И пусть тогда помучается, дрянь, да еще и две другие крысы, может, по-другому начнут на нее зыркать своими ядовитыми глазенками. Но потом решила, что всё это пустое. Им и так нехило от жизни досталось, ведь они – это они, и это настоящая трагедия. Я, может, и страдаю от комплекса неполноценности, а они реально неполноценны.

Три часа дня. Я в кабинете одна.

Зачем я вообще пришла на работу сегодня? Можно было и прогулять – на размер пенсии уже не повлияло бы. Сама не знаю почему. Я как бы соблюдаю весь ритуал, который начертила себе с самого начала: вести обычную жизнь до последнего ее часа. Это – чистить зубы, принимать душ, ходить на гребаную работу. Если следовать плану, всё пройдет хорошо. Кажется, так Бонапарт сказал. Или не так. Или не Бонапарт.

Я лезу в интернет. Ищу страничку того крутого клуба, о котором сегодня столько соплей высморкано. Вот, есть.

«Гость клуба “Бездна”, неотразимая Алиса, всю ночь зажигала толпу сногсшибательными танцами. Ее красота восхищает. Ее энергия сводит с ума. Ее желал каждый мужчина на этой площадке».

И фотография. Какая-то размалеванная мымра. Обычная интернет-жопа.

Называется – найди сто пятьдесят тысяч отличий.

Мое имя Протест.

Алиса. Именно так я просила в детстве меня переназвать. Когда твое имя Алиса, тебе и крутая фамилия не нужна.

Клуб «Бездна». Типа там глубоко, как в заднице.

Я разглядываю очередные фотографии с какой-то вечеринки и вспоминаю, как в юности мечтала побывать на такой с подружками. Танцевать с ними в середине зала в окружении восхищенной толпы и потом еще загадочно шептаться, поглядывая на каких-нибудь ребят. Беда в том, что у меня не было подружек. В отличие от той твари – Кукольной Твари, вокруг которой вечно паслись с высунутыми языками наши пустоголовые одноклассницы.

Именно эта Тварь, которая сама себе придумала прозвище «Куколка», высосанное из какого-нибудь мультика для мелких писюшек, и откликалась только на него, превратила меня в изгоя. С того самого момента, как приперлась в нашу школу, в наш 5-ый класс, переехав из другого города. А вот жила бы там, в своей родной вонючей дыре, может, и я пожила бы дольше, чем до конца сегодняшнего дня.

А всё из-за чего! Из-за того, что у нас с этой Тварью дни рождения в один день. И ну никак невозможно для нее было делить этот праздник с кем-то еще.

Я раздавала всем конфеты в честь своего 12-летия, а она тут же засрала весь класс разноцветными шарами, устроила церемонию с огромным тортом и задуванием свечей и подарила каждому по какому-то сувениру из магазина подарков. Тварь.

И так – каждый год.

Потом меня даже стали забывать поздравлять на фоне этой гребаной королевы.

И даже сейчас, спустя 7 лет после окончания школы, она не может перестать напоминать о себе. Будто она и без того не живет до сих пор у меня под кроватью, словно монстр из детских кошмаров.

Эта Кукольная Тварь уже два месяца организовывает встречу выпускников – и именно, сука, в наш день рождения, то есть не в наш, а в ее. Который наступит через три дня. Правда, наступит не для всех.

Должно быть, у нее после школы не появилось более благоговеющих перед ней друзей, с которыми можно отметить свои вонючие именины, чем одноклассники.

Вот почему сегодня, в эту проклятую пятницу, а не в праздничный понедельник, я сделаю то, что сделаю. Потому что для меня уже давно никакой это не праздник, а лишь день с еще большей депрессией, чем обычно. И еще это будет моим прощальным выстрелом выхлопными газами в ее тупое кукольное лицо. Пусть в этот день будет вынужденный траур в связи с известиями о моей трагической кончине и пройдут все связанные с этим процедуры и обычаи. Чтоб этот сволочной день рождения стал у нее поперек горла. И чтоб она задохнулась. Тварь.

3

Выхожу на улицу. Морозец.

Сыплет снег. Я люблю снег.

Но только тот, что падает. А не тот, что лежит на земле. Еще и потому, что боюсь поскользнуться и упасть. Как это было пару недель назад.

Тогда я растянулась во весь рост, стукнулась больно затылком и копчиком и на пару мгновений отключилась.

Но когда открыла глаза, я увидела красоту. Возможно, впервые в жизни.

Сверху на меня летел снег.

Миллиард снежинок. И каждая из них неповторима.

Панорама похлеще звездного неба.

В тот момент я перестала думать о самоубийстве. На секунду мне показалось, что жизнь прекрасна.

Мои глаза были полны изумления. И кажется, я улыбнулась.

Но… когда я с хрипом поднялась на ноги…

Когда я поднялась на ноги, оставалось двенадцать дней. А теперь осталось… уже почти нисколько.

Аккуратно ступая по снежку, я двигаюсь в сторону остановки. Мой последний маршрут.

Снова унылые лица в автобусе. Снова нервозные пробки на дорогах. Снова и снова этот город душит меня своей неизлечимой бессмысленностью.

Вот и моя квартирка. Которую я снимаю. И оплатить аренду нужно как раз завтра.

Завтра, как всегда, 1-го числа, по несгибаемому графику, около полудня в этой тихой обители после пары безответных стуков щелкнет замок двери и в нее войдет ее хозяйка – за ежемесячной платой. За которой она приходит и в ливень, и в метель, и ничто ее не остановит. Она уже не раз входила в квартиру, когда меня не было, мол, под предлогом – не случилось ли чего. А вот на тебе подарок – случилось наконец.

Она-то и обнаружит мое мертвое тело. Боюсь даже представить ее шок от увиденного. Как бы ее саму сердечный приступ не хватил, потому что тогда до нас обеих доберутся ой как нескоро.

Но чтобы пилюля не была столь кислой в этот выходной день, она найдет еще кое-что – арендную плату, заботливо оставленную мной на полочке у входа. Ведь расплачиваться с ней нужно непременно наличными, видимо, она не хочет светиться перед банками или приставами. И этот последний платеж – за месяц, в котором я уже не буду здесь жить, потому что не буду жить нигде – по сути, и будет моим прощальным письмом ей, где я за всё дико извиняюсь, прошу не держать на меня зла и желаю ей обрести простое женское счастье. Может, тогда она помянет меня еще и добрым словом среди прочих.

И ведь квартиру эту ей потом сложно будет сдать кому-то или продать. Кому ж захочется жить в доме, в котором покончили с собой. Потому что вдруг я буду призраком курсировать здесь, слоняясь из комнаты в комнату, заставляя полы скрипеть, и открывать и закрывать двери. А я ведь буду.

Потом она, наверное, позвонит в скорую, в полицию, может, еще куда, в военную прокуратуру, например. Кто знает, что в ее башке произойдет от такой неожиданности. Уверена, опыта в таких делах у нее совсем мало.

И пока все взбудораженные моей смертью городские службы будут мчаться сюда, обгоняя друг друга, она вряд ли поборет в себе желание обыскать всю квартиру до прихода посторонних на предмет что-нибудь присвоить. Да и пусть. Всё равно мне некому что-то раздать, подарить. Даже жалко немного.

А когда приедут официальные лица, тогда-то уже всё пойдет как по рельсам. Они-то точно знают, что делать. Пусть мое бездыханное тело увидят только профессионалы, вот и поэтому тоже – не прыжок из окна и тому подобное.

Ужинать совсем неохота. Аппетита нет.

Я чувствую, что начинаю дышать как-то скованно. И поэтому часто вздыхаю. Нервишки, наверное, активировались. Шалят.

Включаю телевизор. Показывают какую-то ерунду с угадыванием и призами. Ненавижу такие шоу. Ведь они пропагандируют тягу к халяве, а не прививают уважение к труду. Потом почему-то все удивляются, как же так много обманутых вкладчиков в финансовые пирамиды, которым посулили большие барыши.

Смотреть телик не вариант, включу музыкальный канал, пусть трещит тут фоном.

Больше всего по ТВ мне нравятся новости. Смотрю их, чтобы узнать, кому там еще хуже, чем мне, а не для того, чтобы выяснить, что происходит в мире. Они ведь больше сфокусированы на тех, с кем случилось нечто ужасное, чем на тех, кто живет спокойной счастливой жизнью. Всё равно в новостях правду не покажут. Хочешь узнать правду о том, как живется людям, читай сайты объявлений.

А смотреть юмористические шоу – вообще невозможно, они же кошмарные. Когда тебе плохо, любой юмор кажется таким тупым и все эти артисты, комики – просто омерзительными. А музыку я люблю.

Нужно готовиться.

Открываю шкаф. Когда меня найдут, нужно выглядеть подобающе.

Вот. Это синее платье. Купленное в прошлый день рождения. Надетое лишь однажды в тот день. И спрятанное для случая, которого теперь уже не будет.

Лучше случая, чем смерть, пожалуй, не придумать.

Я вытаскиваю платье и раскладываю на гладильной доске. Глажка – это, конечно, лишнее, оно ведь всё равно испортится. Но я выглаживаю его идеально. Мне так хочется, так правильно.

В ванной я снимаю одежду и бросаю в корзину. Будто ее завтра постирают. Я этого делать сейчас точно не буду. Не настолько я перфекционистка. Генеральную уборку квартиры я провела вчера. Поэтому корзина с несколькими нестираными вещами останется моей авторской кляксой в конце трогательного романа.

Сажусь на унитаз – это важно. Не хочу, чтобы потом из меня бесконтрольно вышло что-то лишнее, портящее картину.

Влезаю в ванну, становлюсь под душ. Закрываю глаза.

Мне почему-то становится страшно. В голове появляется какой-то шум.

Было бы здорово просто поскользнуться и разбить голову о край ванны.

Сколько раз, переходя дорогу, я мечтала, чтобы меня сбила машина. Мгновенно, насмерть. Или шальная пуля пробила мне висок, когда бы я случайно оказалась в перестрелке между полицейскими и бандитами. Или, на худой конец, двухметровая сосулька свалилась с крыши и пригвоздила меня к асфальту.

Может быть, и было бы больно пару мгновений. Но эта боль неожиданная и скоротечная, я даже не успела бы ее осмыслить. И тогда я лишилась бы главных неприятных факторов – решимости на собственную смерть и ее ожидания.

Я открываю глаза. И снова – нет. Всё придется делать самой.

Вылезаю из ванны и становлюсь у зеркала. Вытаскиваю из шкафчика новую пачку лезвий. Распечатываю. И готовлю одно – кладу на раковину.

Да, это мой главный атрибут в сегодняшней церемонии.

Я вскрою себе вены.

Так же, как и тысячи людей до меня.

Так же, как тот солдат из новостей, который влез в ванну в полном обмундировании, увешанном парой десятков медалей, и которого нашли такого красивого в красном болотце.

Тогда-то я и услышала, что порезы он нанес в воде, чтобы кровь не сворачивалась и продолжала вытекать, и еще – что теплая вода убирает боль от порезов. Я почти ничего не почувствую.

Жаль, у меня нет медалей за доблесть и вообще ни за что нет, даже захудалого значка. Это было бы зрелищно. Всё, что у меня есть из достижений, – это мой красный диплом. Но не думаю, что, взяв его с собой в ванну, я вызову чье-то уважение.

Отличницей я стала только в универе, в школе о таком и мыслей не было, мысли были в основном негативные. Видимо, смена обстановки и, главное, избавление от ежедневного общества Кукольной Твари помогли мне сконцентрироваться на учебе, ведь с ее появлением в моем классе я возненавидела школу, не могла и не хотела заниматься и в итоге скатилась по оценкам. А студенткой я даже выдумала себе цель – стать ученым в области… да на самом деле неважно, в какой области, мне захотелось преподавать, делиться знаниями.

Но потом, как всегда, пришло новое прозрение о бессмысленности этого. Я видела, как бывшие студенты-отличники, с успехом защитившие диссертацию, тут же начинали преподавать в стенах родного универа. И что это? Человек из гнезда не вышел даже, не посмотрел, как там, в настоящей жизни, всё бывает на самом деле, сформировал свое мнение в лучшем случае из фрагментов чужих, а то и просто перенял чью-то спорную позицию и начинает учить этому других. Это же круговорот пустопорожних доктрин. Всего лишь очередная секта, только секта ученых, доказывающих одну теорию и отрицающих другую. И меня снова выбросило за борт корабля, следующего курсом обретения смысла. Ведь корабль никогда не доберется до пункта назначения, потому что на его планете нет суши.

Вот поэтому я и вскрою себе вены.

Когда я покупала лезвия, мне казалось, продавщица обо всем догадалась. Догадалась, что я задумала, и прямо сейчас уже нажимает под столом тревожную кнопку, которая вызовет санитаров из психушки, и они вот-вот войдут в магазин, скрутят меня и бросят в комнату с поролоновыми стенами, где я проведу десятки лет, пока не сдохну естественной смертью.

Да и вообще мне казалось, что на меня все смотрят, с тех пор как я замыслила самоубийство. Конечно же, это не так. Мир, как всегда, меня просто не замечал. И купи я хоть одновременно веревку, мыло и табурет, продавщица и глаза не подняла бы, а просто спросила бы: «Пакет нужен?».

За окном какой-то шум. Громкая музыка, крики, смех. У кого-то жизнь прекрасна. Что ж, так тоже бывает.

Все продолжают жить, несмотря на то, что скоро я умру. И продолжат.

Я смотрю на мое отражение в зеркале.

Разглядываю лицо, плечи, грудь, живот. В общем-то я ничего. Тройка с натяжкой.

А с детства мне хотелось быть пятеркой с плюсом. А потом появилась Кукольная Тварь и, кроме нее, пятерок в классе больше не стало. А меня с ее легкой руки заклеймили уродиной.

Да что может быть хуже для девушки, чем когда ей говорят, что она некрасивая.

Красота неважна – так говорят, причем и красивые – потому что сами красивые и сия чаша обошла их стороной, и некрасивые – потому что сами некрасивые и так лучше для самоуспокоения. Так говорят, потому что так модно говорить. Это придает тебе черты великодушия и мудрости. Но я ведь вижу, как это важно, как все стремятся быть привлекательными. Потому что внешность оценивается сразу, а внутреннюю красоту еще нужно доказывать, если, конечно, есть что доказывать. Красота – это свечение, которым наделены как ангелы, так и демоны.

На всех моих фотографиях есть одна особенность – я на них кривляюсь. Делаю нарочито смешное лицо, будто у меня хорошее настроение: высовываю язык, округляю глаза, морщу нос. Так я оправдывала свою некрасивость. Потому что знала, что красиво на фото я всё равно не получусь, а гримасничая – завуалирую свое несовершенство.

Я никогда не ловила на себе вожделеющие взгляды мужчин, они, как правило, не смотрят на меня больше одного раза. Может, иногда и взглянут еще разок при полном безрыбье, но это всё.

И я терпеть не могу, когда в моем присутствии какой-то девушке делают комплимент о ее красоте. Пусть других хвалят за что угодно, только не за красоту.

Да, я с детства завидовала таким красавицам, как Кукольная Тварь. Упрекала мир в несправедливости. Почему такие дряни, как она, вообще получают этот дар? Ведь они не заслуживают его, просто не заслуживают. И моя злость порождала гневные пожелания, чтоб эта красота еще сыграла с ней злую шутку. Не знаю даже какую. Например, она приглянулась бы гангстерам, они б ее похитили, мучили б ее долго. И потом, естественно, убили бы.

И тогда, после ее смерти, вспоминая ее, все с сожалением причитали бы: «Какая была красивая девушка!» Да потому что, сука, о ней и вспомнить больше нечего было бы. Только я могла бы разбавить этот траурный панегирик о ее смазливости двухчасовой речью о том, какой она была мразью, и проклятиями гореть в аду. И чтоб она там горела красиво.

Но справедливости в этом мире нет. Как и смысла в нем пребывать.

Я зачем-то глажу себя по животу. Нервничаю и, видимо, инстинктивно успокаиваю себя так. Пора упаковывать всё это.

Я вползаю в синее платье.

Оно с карманами – как я люблю. Жаль, что в них нельзя утащить с собой что-нибудь на тот свет. Я взяла бы с собой плеер. А то ведь неизвестно, есть ли там музыка.

Шум за окном не утихает. Они там, что ли, свадьбу играют? Веселый свист и орево. Хорошо им, этим людям, другим людям.

Кстати, о других людях.

Сегодня я сделаю в последний раз еще кое-что. Мое маленькое хобби. Я придумала его сама. Оно меня успокаивало. Будто придавало смысл моему существованию. Но всё же надо признать, что весь этот смысл я тоже придумала. Признаю. Признаю и поэтому сегодня умру.

И поэтому сегодня – в последний раз.

Я достаю из обувного шкафчика в прихожей маленькую коробку, а оттуда – мобильный телефон. Который я купила у рыночных торгашей вместе с симкой – чтоб меня не вычислили. И включаю его.

Список с телефонными номерами, которые я сама набросала по простой числовой последовательности, лежит рядом. Моей рукой в нем зачеркнуто больше двухсот абонентов. Это уже отработанные.

Сначала я звонила всем знакомым, говоря с ними в трубку сквозь платок, чтобы они не узнали голос, который я еще и делала грубее. Это были и крысы с работы, и Свинья, и директор наш, Георгич, и одноклассники, и Кукольная Тварь, и однокурсники из универа, и соседи из моего дома, чьи номера удалось узнать. Это было интересно.

А потом я пошла по незнакомым людям. Просто набирала номера наугад.

И каждый, чей номер теперь зачеркнут в моем списке, услышал от меня ответ на главный для него вопрос.

Я набираю новый номер.

– Алле? – женский голос.

– Да, – спокойно говорю я.

– Что «да»?

Они почти всегда так реагируют.

– «Да» – это ответ на твой вопрос.

– Кто это? Какой еще вопрос?

– Тот, который ты задаешь себе каждый день.

Молчание. И это значит – я вешаю трубку.

Зачеркиваю этот номер. Набираю следующий.

Зачем я это делаю? Я открыла это как аутопсихотерапию.

Гораздо дешевле, чем сеанс у психолога – человека, которого не пойми какая личная трагедия заставила добровольно пойти в слушатели чужих драм и строить из себя божьего наместника, разве что грехи не прощать. Поэтому я не рассматривала для себя такие похождения в гости к душецелителям. И даже если бы я пришла к психологу и улеглась на его кушетке, то, рассказав ему о своем намерении убить себя, вероятно, услышала бы просьбу оплатить весь годовой курс лечения вперед.

– Слушаю, – мужской голос.

– Да.

– Что «да»?

– «Да» – это ответ на твой вопрос.

– Какой вопрос?

– Который ты задаешь себе каждый день.

– Че? Че за хрень? Кто это?

– Тот, кто слышит твои молитвы.

И вешаю трубку.

Возможно, всё это началось с того, что мне хотелось просто поговорить. Даже ведь не обо мне, не о моих намерениях, это всё равно никому не интересно. Всем интересно только одно – они сами. И поэтому я решила отвечать на вопросы, которые волнуют их. У каждого из них свой вопрос, они им известны: у кого-то он ежесекундно перед глазами, а у кого-то – спрятан глубоко внутри. Но когда тебе даст четкий ответ тот, кто слышит твои молитвы, ты найдешь в себе тот самый вопрос. Думаю, как-то так.

– Алло?

– Да.

– Что? Что «да»?

– «Да» – это ответ на твой вопрос.

– Какой вопрос? Я ничего не спрашивал, ничего не заказывал, до свидания.

И вешает трубку первым.

Это неважно. Человек получил ответ. А как он им распорядится – его дело.

Хотя, конечно, до этих звонков бога я хотела поговорить о себе.

Я искала контакта, хоть с кем-нибудь. Ходила на почту, стояла в очередях, бродила по рынкам.

Я даже посещала врачей с мнимыми жалобами то на боль в голове, то на резь в животе. Я думала, врачи-то, они ведь не обычные люди. Они выше нас. Они спасают людей от болезней и смерти. Они увидят проблему, даже если им в нее не тыкать пальцем. Они всё знают, они помогут, они защитят.

Но оказалось не так. Оказалось, всё просто как ноль плюс ноль. Никто никого не слушает, никто никого не слышит. Всем плевать. Всем плевать на всех.

– Алло?

– Да.

Этот слепой и безжалостный мир не укладывается в моем сознании, он не может в нем органично существовать, он не дает ему покоя, мучит его.

– Алло?

– Да.

И если я не могу заставить мир прекратить отравлять меня, я могу лишь прекратить свое сознание.

– Алло?

– Да.

Прекращение сознания и есть цель самоубийства.

– «Да» – это ответ на вопрос, который ты задаешь себе каждый день. Ответ того, кто слышит твои молитвы.

Это был последний абонент. Хватит звонков на сегодня… и навсегда. Выключаю телефон, прячу его обратно в тайничок.

Из списка ежедневных дел уже совсем ничего не осталось. Всё, что я могла дать человечеству, я отдала. Теперь я отдам ему свой труп. Наряженный в синее платье.

Сначала думала, буду голая, чего уже стыдиться. Обнаженная дама в кровавой воде – чем не картина. Но потом передумала, вдруг чего-то я не предусмотрела с этой водой и моим телом, что могло бы испортить такой живописный, меланхоличный образ. Буду в платье, оно хорошее.

Вновь становлюсь у зеркала.

Бам! – на улице гремит фейерверк, и разноцветные огни озаряют мои окна. Празднуют, суки, мою смерть.

Ба-ах!

Нет, ну это совершенно никуда не годится – превращать такой мрачный день в праздник. На фоне этого салюта я не смогу нормально сдохнуть.

Нужно успокоиться. Всё равно скоро у них кончатся патроны, алкоголь и они разойдутся по домам.

Беру расческу.

Может, действительно, закинуть челку назад? Как у той клубной чиксы?

Зачесываю и закалываю.

Продолжаю разглядывать отражение. Вроде и правда похоже получилось.

А почему нет?

Я достаю косметичку. Губная помада, тени и тушь почти не тронуты. Словно приобретены вчера, а не сотню лет назад.

Я начинаю делать себе лицо.

Киношники знают: чудесное перевоплощение дурнушки в красавицу достигается лишь снятием с нее очков и распусканием волос. Вранье, конечно. Мне придется прям хорошенько себя помазать.

Накладываю тени на глаза. Черные. Всё обильнее и обильнее. Главное, не довести до клоунского вида, как у панды. Зато теперь хорошо скрыты мои мешки под глазами. Из которых я обычно и черпаю энергию каждый день делать хоть что-то.

Теперь губы.

Мне интересно. И кажется, выходит вполне себе недурно.

Я буду мертвая царевна.

Итак, последний штрих. Сегодня всё в моей жизни последнее.

Я смахиваю на какую-нибудь рок-звезду. И умру, как у них принято, молодой. Только не от передоза.

Шум на улице не проходит, но это не самое страшное. Хуже – что шум не проходит в моей голове.

Часть меня спокойна. Словно уже убивала себя неоднократно. А другая – покрыта шевелящимися мурашками. Которых я совсем не ждала. Думала, буду поувереннее. Но, видимо, что-то внутри, какой-нибудь инстинкт самосохранения, дает о себе знать.

Пусть. Это несерьезная помеха. Я утоплю всех этих ползающих по мне муравьев, и они захлебнутся в алом озере забвения.

Я смотрю на себя.

Мое имя Красота.

Даже жаль такое убивать.

Странное чувство. И дергает, и надо. Потому что уже решилась, потому что уже сто раз всё обдумала, потому что… да еще тысяча всяких «потому что».

Ба-ах!

От этого непрекращающегося грохота постоянно пищат сигналки машин. Этот нестерпимый галдеж и трескотня могут заставить нормального человека задуматься о самоубийстве. Ну а ненормального – они заставляют ждать с этим.

Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!

Может, не сейчас?

Может, утром? Большинство самоубийц делают свое последнее дело утром. Это статистика.

Вдруг есть какое-то обстоятельство, о котором я не знаю? Может, утром легче? А может, это просто статистика, не основанная на каких-либо закономерностях, и никакой формулы здесь нет.

Хотя, говорят, нет большей лжи, чем статистика. Нет, не так, там фраза эффектнее звучала, не помню, кто сказал. Вечно эти цитаты приписывают то одному, то другому, а истинного автора уже и не помнит никто.

Но все-таки, может, и вправду утром? Перед рассветом? В самую-самую тишь.

А сейчас… сейчас…

Ба-ах!

Сейчас мы пойдем в «Бездну».

Что это?

В голове появляются неожиданные мысли. Словно спасительные подсказки шептунов-одноклассников, когда тебя, неготовую, спрашивает учитель.

В «Бездну»? Неужели мне этого хочется?

Хочется.

Хочется, чтобы меня увидели такой, какая я сейчас в отражении, а не только полуневидимой замарашкой.

Да и просто хочется чего-то. Чего-то напоследок. Чего-то унести с собой и чего-то оставить после. Чего-то необычного.

Синее платье. Оно мне идет.

4

Празднующая что-то толпа продолжает весело галдеть, не обращая внимания на мое появление на улице. И в этом для меня нет ничего необычного.

В общем-то, здесь и приземлившегося парашютиста не заметили бы, такое тут вселенское шествие, словно бразильский карнавал. Нашли же подлюги время и место свои гулянки устраивать – прямо в час икс под окнами самоубийцы.

Надеюсь, хоть к моему возвращению здесь наступит тишина. А иначе, видимо, придется мне вызвать ментов, чтоб эту алкашню отсюда прогнали. И тогда я попаду в полицейские хроники два раза за сутки. Они там, сыщики эти, наверное, потом причинно-следственные связи выстраивать будут между этими событиями. Кто-то, может, еще и диссертацию на этом защитит, и мой случай впишут в категорию, в которой людей до отчаянного шага довел шум за окном. Вот так и делают статистику.

Подняв взор к небу, я снова разглядываю приземляющиеся снежинки.

Беру такси. Устраиваюсь на заднем сиденье.

– Клуб «Бездна».

Водитель кивает и увозит меня от шумных гуляк. Выглядит он, правда, жутковато. Небритый такой и в шапке по глаза.

– Так вы это?.. – бурчит он с ненатуральной усмешкой, поворачивая ко мне голову. И этим нарушает первое правило вежливого таксиста – не разговаривать.

Нет, я совершенно определенно не «это», о чем бы он ни спрашивал. Я молчу – предложение ведь не закончено, как я понимаю.

– Вы это, золотая молодежь, что ли?

Теперь предложение закончено, но я всё равно молчу. Я боюсь.

Неприятный он, носом шмыгает постоянно, ручищи огромные, как у лодочника какого-нибудь.

Снова оборачивается, пытаясь наладить визуальный контакт.

Киношники знают: персонажи могут сколь угодно долго разговаривать за рулем, не глядя на дорогу. Это, конечно, неправдоподобно. А когда правдоподобно – так и заканчивается такая поездка в фильме хреново. Смотри вперед, сука. Не для того я целый час красилась, чтоб быть раздавленной в твоей колымаге.

– Там, в этом месте, куда вы едете, золотая молодежь просто всё время гуляет, – говорит он, смирившись с моим молчанием.

Видимо, он как раз из тех неумолкающих таксистов, успевающих за десять минут рассказать историю знакомства с женой и причину развода.

– Гуляют все, пьют и гуляют, а говорят, у людей денег нет. Богачи все, даже вон снег расчищать некому.

Нет, это пока еще не лодочник-переправщик, этот водитель может разве что в лес вывезти и там изнасиловать, периодически слышу про такое в новостях. Вот такой участи я себе точно не желаю, уж лучше смерть – ну с этим понятно.

Я нащупываю в кармане мой амулет против гопников и сжимаю его крепче. Боюсь я всяких таких опасного вида мужичков. Поэтому давно ношу с собой небольшое шило. Какое было на работе, то теперь с собой и ношу.

Хотя надо было, конечно, серьезней к этому относиться, перцовый баллончик купить, например. Просто руки не доходили, и голова была занята мыслями, как навредить себе, а не другим.

– Всю ночь идти будет. А снег ведь, он еще себя не показал-то толком. То разве снег был, то так, стружка одна пока сыпалась. А все ждут, что весна вот-вот начнется. А нет, снег еще жару даст, он еще… уважать себя заставит, как у Пушкина, читали?

В таких моментах мне всегда хотелось включить эрудитку и поумничать, что, по одной из версий, фраза из «Онегина» «уважать себя заставил» означает «умер», а не «требовал почтения», но мне не хватало смелости. Это вот как раз я уважать себя заставлю. Лучше выдумать не смогла.

Но я не поправляю водителя, я только крепче сжимаю шило.

Не знаю даже, смогу ли я его применить, если вдруг что. Воткнуть в руку или ногу. Или напугать хотя бы. А может, мне его даже вынуть из кармана не удастся.

Хотя, видимо, всё это излишняя тревога, таксист, кажется, наконец замолк и только разглядывает дорогу под противные скрипы дворников.

За окном проносятся мимо уличные фонари. Я вглядываюсь, как на свету, у самых ламп, сыплет снег… Куда я еду? Зачем? Что я придумала?

А может, правильно всё придумала. Должно быть правильно. Еду на последний карнавал в «Бездну». Я ведь в любом случае в нее падаю.

Странные ощущения: некое недоверие к тому, что я могу там увидеть или получить, и детский энтузиазм, словно у Золушки, собравшейся на бал и знающей, что в строгий час она сама навсегда превратится в тыкву. В мокрый, протухший овощ.

Как бы там ни было, сейчас, в преддверии смерти, такси везет меня на праздник, на котором из всех, кроме меня, будет переть неистовое желание жить.

– Приехали, – говорит водитель, паркуясь у бордюра.

Светящаяся вывеска. Люди на площадке перед входом. Некоторые с интересом поглядывают на мою машину-такси, будто ожидают узреть выходящую на красный ковер кинозвезду. Нет, спрячьте ваши камеры, пернатые жопы на сегодня закончились, осталась моя мечтательная. И она-то вот сейчас не может даже пошевелиться.

Я не решаюсь выйти.

Зря я всё это придумала. Глупо всё…

– Приехали, – повторяет таксист повышенным, выгоняющим тоном.

Нет. Я не выйду. Я никуда не пойду. Надо возвращаться домой и заканчивать со всем этим. Это всё ведь не мое. Эта история не про меня. Никакого счастливого конца у сказки о Золушке не существует. Когда ненавистные сестры-крысы и злая мачеха-свинья уехали на бал, она уже не нашла в себе силы даже отмыться от золы, она просто покончила с собой, и весь этот спектакль про фею-крестную и потерянную туфельку есть лишь предсмертная фантазия, произведенная умирающим мозгом.

– Вы выходите?! – тоном, изгоняющим дьявола, рычит водитель.

Нет! Ты что, не понимаешь, что я никуда не выхожу! Разворачивай свой гребаный тарантас, мы возвращаемся домой!

Я так и не могу почему-то открыть рот и прокричать всё это ему прямо в торчащее из-под шапки волосатое ухо. Я торопливо достаю деньги, расплачиваюсь с ним и, не дожидаясь сдачи, выхожу из машины.

Вот он – вход в «Бездну». Горит адским, неоновым пламенем. Ну, с богом!

Вхожу в большие стеклянные двери.

– Добрый вечер, – встречает меня короткостриженый мужчина в коричневой жилетке с бейджиком. Он охраняет красные воротца за его спиной, из-за которых пробивается гулкая музыка и отзвуки веселого ора. – Чем могу вам помочь?

– Я на корпоратив, – говорю.

– На удостоверение можно взглянуть?

Конечно… нет. Я его забыла. Вот дура!

– Кажется, я его не взяла, – шепчу.

– К сожалению, без удостоверения я не могу вас пропустить. Это закрытое мероприятие.

Это провал. Надо же быть такой идиоткой. Чувствую себя невероятно глупо. До того обидно, что хочется прямо здесь и сейчас покончить с собой. Чиркнуть по венам, забрызгав этого сторожевого пса своей кровью.

Меня позывает что-то сказать, как-то оправдаться, как-то убедить…

Я вглядываюсь в бейджик на груди этого привратника и не могу рассмотреть его имя. Буквы расплываются. Всё из-за накативших слез. Хотя, даже назови я его по-дружески по имени, вряд ли он сделает для меня исключение лишь потому, что я умею читать.

Плакать мне нельзя, только не с такими накрашенными глазами, а то я буду походить на зареванного клоуна.

Не звонить же мне, в самом деле, сейчас свинье или крысам и умолять их встретить меня, беспутную, чтоб сопроводить в обитель избранных.

Нет, к чертям всё это. На выход! На выход из здания. На выход из жизни.

Я молча разворачиваюсь и топаю к стеклянным дверям.

Вижу за ними какой-то приближающийся силуэт, мужской.

Он открывает дверь и идет прямо ко мне.

Я делаю шаг в сторону, чтобы не столкнуться.

– Алиса!

Он хватает меня за руку. Это светловолосый парень в яркой рубашке.

– Привет, – он скалит довольную улыбку. – Куда ты пропала? – обнимает меня, не давая опомниться. – Уходишь уже, что ли? Ты когда пришла вообще, я и не видел?

Я смиренно помалкиваю.

– Пойдем, пойдем.

– Она… – нерешительно произносит пес с бейджиком.

– Она со мной, – бросает ему мой заступник и тянет меня за собой.

Перед нами распахиваются красные воротца.

А за ними сверкание, грохотанье, дребезжание.

Не открывая рта, я плетусь за этим парнем по мерцающему огнями залу, в котором царит торжество и веселье. И под громкую музыку мы дрейфуем сквозь толпы танцующих, как двухместная лодка между камнями по горной реке.

Я верчу головой – пытаюсь найти знакомые крысиные морды и свиное рыло. Они ведь где-то здесь.

Мой провожатый подводит меня к одному из столиков, за которым сидит компания из двух девушек и одного длинноволосого парня.

– Смотрите, кого я нашел! – кричит он.

– О, Алиса! – в один голос визжат обе девушки, вскакивая и кидаясь ко мне с вытянутыми руками.

Они меня обнимают и целуют в щеки.

Я тупо зеркалю их движения.

– Рыжий, где ты ее нашел?

– Ага, совсем потерялась.

Я не Алиса, хочу сказать я. Но не могу. Или все-таки не хочу?

Где-то глубоко внутри всё это меня даже радует. Меня принимают за кого-то другого. У кого есть друзья. Может, мое последнее желание о чем-то необычном сбылось?

– Платье – огонь.

– Да, шикарное.

– Выглядишь потрясно.

Подружки нахваливают меня так, словно пытаются выслужиться. Ну что ж, продолжайте, не скупитесь, я всё приму.

– Давайте выпьем!

Компания двигается на диване, освобождая для меня место. И я сажусь.

Рыжий вручает мне бокал с коктейлем.

Мы все чокаемся. Это сопровождается восторженными воплями, будто мы только что одержали победу в соревнованиях.

Я потихоньку втягиваю в себя напиток и смотрю по сторонам.

Людей на танцполе битком: мечутся искры из глаз и из-под каблуков. Но их радостные эмоции какие-то неестественные, они будто нарочно их выдавливают из себя. Народ здесь танцует не от счастья, а чтобы это счастье получить. Это как улыбаться без повода, чтобы обмануть мозг и развеселиться. Психологи советуют практиковать такие улыбки, говорят, помогает. Кому-то, может, и помогает. Мне – нет.

Ой, а не крысиные ли это глазки в меня сейчас стрельнули из толпы? Не вижу. Растворились.

– Что такая молчаливая?

Ловлю на себе взгляд одной из новых подружек. Которая словно сестра второй.

У них одинаковые накачанные губы, одинаковые тонкие носы, схоже подведены глаза и очерчены брови. Будто они обе стремились быть похожими на одну и ту же гламурную икону стиля. Неужто у них комплексов не меньше моего? Только их комплексы, видимо, какие-то благородные, аристократические.

Надо бы уже и поговорить с ними о чем-нибудь, а то ведь так в доброй компании долго не усидишь. Я открываю рот, но не успеваю ответить – девушка заговаривает вновь:

– До сих пор не могу забыть, как ты зажигала в прошлый раз. Это было вау, такое творила. Сегодня повторишь?

– Сегодня сотворю неповторимое, – наконец произношу я.

– Ха-ха-ха.

– Так, не кладите ничего на стол, Алиса может захотеть танцевать в любой момент, ха-ха.

– Не нашла тебя во вконтаче, – включается вторая подруга, доставая мобильник. – Какой у тебя ник?

– Меня нет во вконтаче.

– Нет? – то ли с недоверием, то ли с сожалением. – А где есть?

– Здесь, – говорю. – Лайкни меня.

– Ха-ха-ха.

– Всё, подписалась на тебя, ха-ха.

Да я душа компании. Мой первый опыт. Мой последний опыт.

– А давайте все сфоткаемся, – говорит вторая подружка и вытягивает телефон.

Наша группа собирается в тесную кучу, пытаясь попасть в кадр с необрезанными головами. В центре экрана – мое намарафеченное лицо, окруженное чужими друзьями.

Щелк! – и, наверное, завтра в интернете под этим фото будет новый комментарий о похождениях некой таинственной гостьи клуба. Новая улика в деле о загадочной самоубийце.

– За встречу! – горланит Рыжий, затейливо поглядывая на меня, и поднимает бокал.

Мы вновь с шумом чокаемся.

Вот как, значит, проходят дружеские вечеринки.

Окончив гребаную школу, я ждала, что поступлю в универ, где наконец встречу настоящих друзей, подруг, у нас будет множество общих интересов, будут частые совместные времяпрепровождения и мы будем держаться друг друга всю жизнь. Сбылось только одно – я поступила в универ.

Не скажу, что там были плохие ребята, может, и хорошие, не знаю, так и не сдружилась ни с кем, держалась в основном в стороне. Да и ко мне никто особо не тянулся, чтобы прям: «Эй, Олеся, а давай с тобой дружить, созваниваться каждый день, ходить вместе куда-нибудь, тусить по полной программе». Нет, такого не случилось.

Наверное, травма, приобретенная в кругу одноклассников, все-таки не дала мне расслабиться и позволить себе окунуться в мир нормальных людей, не желающих тебе зла. Недоверие к миру не зарубцевалось.

Зато сейчас, в компании этих людей, принимающих меня за свою подругу, мне, пожалуй, если и не весело, то хотя бы интересно. А это чувство, интерес, оно ведь тоже приятное.

Хотя ко мне подбирается предчувствие, что в пьяных компаниях весело только первый час. Ну и пусть – на дольше меня всё равно не хватит. Зажигайте, друзья.

Отгоготав вместе со всеми, Рыжий пытается протиснуться на диван, чтобы подсесть ко мне. Он извивается, морщится, кряхтит и в итоге, выдавив меня с насиженного места, усаживает к себе на колени.

Это уже слишком, конечно. Не нравится мне такой жест. Я не такая распущенная, чтоб абы к кому на колени прыгать. Но, с другой стороны, ведь это он выручил меня в моем сумасшедшем плане попасть сюда. Поэтому, наверное, не стоит сейчас манерно отталкивать его. Ну что ж – заслужил. Только сиди ровно, не ерзай.

– Мне повезло, что ты легкая, – говорит он.

Это он так, наверное, выказывает готовность нести меня пьяную домой, потому что прямо сейчас подливает в мой бокал что-то из бутылки, из которой наливал себе.

– Я, вообще-то, всё вижу, – говорю я.

– Это потому что высоко сидишь, далеко глядишь. – Юморист хренов. – Или сегодня ты на антибиотиках, хе-хе?

Он смотрит на мое серьезное лицо.

– Нет, если не хочешь, не буду, просто думал, как в прошлый раз.

А не спалюсь ли я так? Вдруг всё же вычислят, что я пародия на их загадочную подругу, да и, в общем-то, на каждого из них?

Нет, не должны, они все на праздничном кураже, все пьяны и рассеянны. Мне просто надо поменьше с ними болтать.

Я тяну свой бокал ближе к себе и вставляю трубочку в рот. Буду потихоньку из нее посасывать, пока она протяжно не захрипит из-за нехватки плотности, и тогда я вежливо всем откланяюсь и поеду домой – и там уже откланяюсь окончательно.

– Алис, – окликает меня одна из подружек, – закажем кальян?

Я отрицательно мотаю головой.

– Что так? Давай.

Я морщу нос, демонстрируя, что я сейчас как бы не в настроении и как бы просто не хочу.

Подружки переглядываются и одновременно начинают хохотать. Даже молчаливый длинноволосый паренек обрадованно кряхтит вместе с ними. Ишь, а я думала, он глухонемой.

– Бросила? Ха-ха.

– Что, не можешь больше? Ха-ха.

– Ты нам-то хоть оставь немного в этот раз.

– Принесите нам кальян, пожалуйста…

Наклонившийся официант выслушивает детали заказа и мчит исполнять.

– Ой, Алис, ты сегодня какая-то не такая.

– Угу, без настроения что-то.

Подружки глядят на меня своими одинаковыми глазами из-под одинаковых ресниц и ждут реакции на их внимание.

– Может, случилось чего?

Не случилось – но скоро.

Я не успеваю ничего ответить – включается Рыжий:

– Не приставайте к моей девочке.

И, обняв меня, уводит свои бедра, как бы пряча меня и унося подальше от назойливых соседок.

– И правда, – говорит он, – что такая невеселая?

– Веселая, – говорю. – Не видишь? Веселюсь как в последний раз.

Он снисходительно улыбается.

– Я по тебе соскучился, – шуршит мне в ухо.

Достаточно милый парень. Похож на избалованного сыночка состоятельных родителей, не нашедшего себя ни в чем, кроме как прожигать их деньги и свою жизнь в таких заведениях.

Зачем все эти никчемные курсы по достижению успеха, вот же он, лучший способ стать богатым, – нужно всего лишь родиться в богатой семье. Пусть даже недоношенным.

– Разве можно так исчезать? – продолжает он. – Хотя бы телефон оставила.

Скоро так исчезну – не дозвонишься.

– Это была лучшая ночь в моей жизни, – мурлычет котяра.

Делаю довольное лицо, будто и сама рада, и его поощряю.

– Всё время вспоминаю твои «аф-аф»…

Он нюхает мои волосы.

– Твои «мяу-мяу»…

Касается носом моей шеи.

– Твои «кря-кря»…

Да тебе б в зоопарк сторожем устроиться – и всю жизнь горя знать не будешь.

Вдруг я замечаю, как в мою сторону идет она. Кто-то впустил свинью в заведение.

Бежит ко мне, словно сейчас забодает. Но, подойдя ближе, замедляется, будто засомневалась – действительно ли это я, в таком непривычном образе. Извините, пятница – могу себе позволить. А в понедельник вообще прогуляю.

– Ты все-таки пришла? – Начальница становится около нашего столика.

Она смотрит на меня.

Я молчу и раскачиваюсь на чужих коленках. Уходи, уходи, уходи, уходи…

Но она не уходит, а неподвижно стоит рядом и сверлит меня своими свиными глазками, пытаясь проделать дыру в моем безмолвии и безучастности.

Гляделки так гляделки, вызов принят. Я с шумом втягиваю коктейль через трубочку. Что, даже платье не похвалишь?

Наконец она нервно отводит глаза, настороженно оглядывает всю мою новую компанию, которая в недоумении таращится на нее с обеспокоенным видом. Близняшки в своей одинаково брезгливой мимике сейчас просто восхитительны.

Затем Свинья противно скрипит:

– Ну, мы тебя ждем. – И сваливает наконец.

Надеюсь, больше никогда не увидимся.

– Алис, кто это был, ха-ха?

– Чего ей надо было-то?

Подружки трещат наперебой.

– Какая ужасная женщина.

– Ты ее точно знаешь?

Я поворачиваюсь к ним, говорю:

– Это моя сестра.

Они замирают.

Но, переглянувшись, тут же прыскают смехом.

– Ну ты жжешь.

– Я чуть не подавилась, ха-ха.

Я смотрю на вопросительное лицо Рыжего, которого, похоже, удивил этот спектакль со Свиньей, и говорю:

– Не задавай глупых вопросов.

Он улыбается:

– Тогда задам неглупый.

Я с искусственной заинтересованностью поднимаю брови.

– Может, уйдем отсюда? – говорит.

Как это уйдем? Я ведь еще даже не танцевала.

Вот так, не дожидаясь, когда я допью свой коктейль, меня приглашают в постель. Уверен, собака, в своей привлекательности. Наверное, ныне это модно – экономить время.

Всего вокруг стало так много, и хочется успеть всё попробовать, поэтому время стало твоим личным ценным ресурсом. Особенно когда осознаешь, что оно не бесконечно. И становится жалко порой даже книгу прочесть, потому что это твое время, безвозвратное, и ты позволяешь себе тратить его лишь мелкими частями на еще более мелкие, но быстрые удовольствия – короткие шутки, мимолетные картинки, ролики, куцые разговоры, этакие микроскопические источники позитивных эмоций, перелопачиваемые один за другим с бешеной скоростью.

Такой ритм не для меня. Я просто не успеваю.

Я словно постоянно бегу по разрушающемуся за моей спиной мосту и никак не могу добраться до другой стороны. Поэтому я и решила остановиться. Сегодня.

По сути, сегодня я уже даже бросила бежать и сейчас всего лишь несусь по инерции, как спортсмен, пересекший финишную ленту. И вот-вот рухну.

– Хочу еще раз поцеловать пятнышко, – шепчет Рыжий.

Тут, наверное, нужно проявить осторожность, не выдавая, что я понятия не имею, о чем он талдычит.

– А ты найдешь его? – кокетничаю. Я самоубийца-кокетка.

– Конечно, я же профессиональный рыбак, я всегда найду мою рыбку.

– Рыбку?

– Если, конечно, ты ее не отмыла, хе-хе.

Я начинаю нервничать. У меня есть белое родимое пятно – пигмент из-за дефицита меланина. По форме похоже на рыбу. На внутренней стороне бедра.

– Она ведь никуда не уплыла? – мурлычет Рыжий и, проскользнув рукой, гладит меня по моему пятнышку.

Мое имя Мандраж.

Я не понимаю, что происходит.

– А еще я поцелую тебя в копчик, чтобы ранка быстрее зажила.

Мое имя Шок.

Нет, это не розыгрыш офисных сучек. Таких подробностей мои анатомии они знать не могут. Я ведь с ними ничем не делюсь и штаны перед ними не снимаю.

– Откуда ты всё это знаешь? – говорю я строго.

– Что знаю?

Я встаю с его колен.

– Что «что»? О моем пятне и болячке!

На меня глазеют новые подружки, с синхронной оторопью на лицах-дублерах. Бесят уже.

Рыжий с удивленным видом поднимается, становится рядом и, наклонившись к моему уху, чтобы не потерять голос в музыке, говорит:

– Вообще-то, всё было при свете.

Мое имя Остолбенение.

Как? Что? Что за?..

Я не знаю, что сказать, что пропищать, что простонать.

Наконец крик сам вырывается из моего горла:

– Что было? С кем у тебя там что было? Не со мной. У кого-то тоже рыбка…

Как вспышка перед глазами: я вижу перед собой озадаченного Рыжего, но вижу его… голым. Нет, не вижу так, словно у меня рентгеновское зрение, а будто я догадываюсь, очень точно догадываюсь, как он выглядит сейчас без рубашки. Он хорошо сложен, крепкие руки, кубики на прессе, татуировка на плече…

– У тебя тату на плече? – я указываю на него пальцем.

Рыжий с воздетыми бровями приподнимает руки и оборонительно выпячивает ладони, будто я угрожаю ему заряженным пистолетом, а не дрожащей кистью.

– Алис, успокойся, ты чего?

– У тебя есть тату?! – рычу я, продолжая целиться в него рукой.

Да я сейчас всех тут перестреляю к чертям собачьим, если не увижу то, что хочу. Патронов у меня хватит на всех. Я буду укладывать замертво одного за другим каждого золотого молодого, пока он не покажет мне свое плечо. На котором есть тату. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю наверняка, оно есть. И это… ящерица?

– Есть?! – снова бросаю я.

– Ты же видела, – говорит Рыжий.

– Показывай!

Он расстегивает пуговицы рубашки и оголяет плечо.

У него на коже красуется ящерица. Ну конечно, ящерица. Именно такая, какую я представляла, с растопыренными лапками и извилистым хвостом.

Этого не может быть. Я же не ясновидящая какая-нибудь, иначе я бы не вылезала из казино. Я будто видела его раньше, просто забыла. Я забыла, как видела голого мужика?

– Мы че, с тобой спали? – ворчу я.

Подружки-близняшки сидят с выпученными стеклянными моргалками и разинутыми ртами.

Рыжий смотрит на меня глазами обиженной собаки.

– Алис, ты чего, не только копчиком ударилась?

– Не называй меня так… – психую я.

– Алис…

Музыка, гремящая из всех колонок в зале, теряет свою форму и превращается в беспощадную какофонию. Панорама перед моими глазами становится размытой, будто с помехами из-за плохого телесигнала. Мир словно сужается.

Я делаю медленные шаги назад, отходя от Рыжего и забредая в толпу дергающейся в танце молодежи, словно в ожившее кукурузное поле.

Он стоит и наблюдает, как я удаляюсь с лицом сломанной куклы. Да, я не чувствую лица, оно словно пластиковое. Не могу даже моргнуть.

Музыка орет невозможно. Но шум в моей голове заглушает ее.

Это сон?

А может, я уже покончила с собой и теперь спокойно лежу в кровавой ванне в синем платье? И это всё – потусторонняя иллюзия, переход в новый мир?

Мой мозг придумал эту арену и этот театр. Он показывает мне, как выглядит и звучит моя персональная преисподняя.

Ну конечно, я сейчас не здесь, мое тело не здесь, а там, где я вскрыла себе вены. Таксист-лодочник перевез мою душу из зоны живых в пристанище мертвых. И, пройдя через врата, ведущие в бездну, я попала в тот самый ад, где всё горит и разносятся вопли… невнятные вопли беснующихся в танце людей.

Эти скачущие демоны задевают меня локтями – и это больно. Мне больно, как если бы я была жива. Как если бы у меня была плоть. Которая сейчас ох как чувствительна.

Их слишком много вокруг, мне тесно в их толпе, они колошматят меня так, что мне не нужно даже себя щипать, чтобы проверить, не сплю ли я.

Меня трясет. Мне душно. У меня головокружение.

Силы будто уходят из меня.

Я сейчас просто рухну здесь, и меня затопчут эти безмозглые обдолбыши.

Я сейчас… сейчас… задохнусь.

«Не волнуйся», – слышу я шепот в ушах.

Резко оборачиваюсь.

Кто?!

Рядом в припадке бьются две потные миниатюрные овечки, размахивая руками с закрытыми глазами.

Это был кто-то из них?

Не смотрят на меня, не замечают, молча пляшут под оглушительный бит.

Вряд ли. Просто показалось.

Мое недомогание не проходит. Меня то знобит, то печет. Я пытаюсь не потерять зрение, держать фокус на чем-нибудь, но не могу ни за что зацепиться, всё будто ускользает. Только бы не упасть тут, среди этих безжалостных каблуков, готовых измолотить мое лицо и тело.

«Успокойся», – снова шепчет голос.

Прямо в уши. Сразу в оба.

Я вновь оборачиваюсь. Мои глаза максимально распахнуты: никого, кто мог быть так близко, чтобы ляпнуть что-то слышимое. Не так четко. Не в таком шуме.

У меня крыша едет.

Я определенно схожу с ума. Хотя сейчас ничего не может быть определенного. Всё где-то там, за пеленой.

Никто со мной не разговаривает. Мне это просто воображается. Моя воспаленная черепушка выуживает закатившиеся в щели обрывки то ли забытых, то ли несказанных фраз и пихает их в самые перепонки на полной громкости.

Я невольно хватаю себя за голову, прижимаю ладони к ушам, чтобы хоть немного сбавить этот раздирающий меня неимоверный шум.

Кажется, я что-то чувствую – в горле. Что-то мерзкое. Точно – я чувствую тошноту. Меня вот-вот вырвет.

Я, выставляя перед собой руки, пробую идти вперед. И еле-еле проталкиваюсь через народ. Я даже толком не понимаю, в какую сторону двигаюсь.

«Встретимся в туалете», – говорит голос.

Да что же это?!

Мне дурно.

Кажется, что сейчас упаду.

Кто-то возникает передо мной. Кто? Снова галлюцинация?

– Олеся, – слышу я и наконец почти четко вижу перед собой Свинью. – Ты танцуешь одна?

Я отворачиваюсь. Не до тебя сейчас, животное. Сгинь.

– Олеся!..

Я не могу вздохнуть.

Всё. Бегом.

Я мчусь – мчусь к туалету. Хотя и не знаю, где он. Нарушила одно из своих главных правил – заходя в новое помещение, узнавать, где отхожее место. И теперь я ищу полузрячими глазами табличку. Но не нахожу.

Еле выбираюсь из бушующей толпы. И замечаю, как какие-то девушки выходят из дверей, поправляя одежду.

Это там.

Двигаюсь уже по приборам, почти на ощупь.

Забегаю наконец. Дверь одной из кабинок открыта. Вперед. Наклоняюсь над унитазом и с диким хрипом напрягаю горло, будто собираюсь изрыгнуть драконий огонь.

Но пламя не извергается из моей кипящей пасти. Вообще ничего не извергается.

Я скулю, пытаюсь что-то выдавить. Но ничего не выходит.

Й-йооо, кричу я, напрягая связки и лицо. Глаза слезятся. Дыхание перехватывает. Эффекта нет. Только длинная слюна повисает на моей губе, растягиваясь и устремляясь вниз.

Я будто попавший в сжимающиеся тиски лимон, в котором почти не осталось мякоти. Чувствую жжение снаружи и опустошение внутри.

Я коротко и быстро дышу, не могу успокоиться. А ведь надо.

Так, вздохни. Глубже. Еще. Еще…

Вроде полегче. Вытираю рот тыльной стороной кисти. Потираю глаза, чтобы начать видеть, и плевать, что размажу по лицу краску, обольщать я уже никого не планирую. Стоя на коленях перед унитазом, я запрокидываю голову и медленно моргаю, глядя в потолок. Вроде и зрение становится четче.

Я просто переволновалась. Это, наверное, была та самая паническая атака, о которой сейчас модно трындеть, как о новой чуме. Странно, что, с моими депрессивными и ненавидящими жизнь тараканами в голове, такого не случалось со мной раньше. Видимо, наступивший судный день спровоцировал этот безумный всплеск.

Я сплевываю. Покашливаю, прочищая горло, и сплевываю вновь.

«Вставай. Корчишься тут как дура», – вновь раздается тот же голос.

Он пугает меня.

Я держусь за ободок унитаза и оглядываюсь назад.

Дверь кабинки так и осталась незапертой, а рядом кто-то шебаршится.

Дрожа и корежась, я пытаюсь подняться и, помогая себе руками, встаю наконец на ноги. Выглядываю из кабинки.

У зеркала стоит девушка невысокого роста и роется в сумке.

– Че ты сказала? – гаркаю.

Она испуганно замирает и смотрит на меня.

– Я? Ничего я не говорила. – Она хватает сумку и поспешно выходит из туалета, бросая напоследок: – Пить меньше надо.

Поучи еще меня, собака облезлая.

Я делаю шаг к раковине. Смотрю в зеркало. Ну и лицо. Будто боксерша с десятилетним стажем, которую ткнули в торт. От милой девушки, которую я сваяла дома перед уходом, осталась только заколотая назад челка.

«Это я сказала», – я вижу, как шевелятся мои губы, сопровождая этот потусторонний голос.

Притрагиваюсь пальцами ко рту с размазанной помадой.

«Ну привет, – говорит мое отражение, глядя мне в глаза. – Самое время познакомиться».

Это невозможно.

Я чувствую движение своих губ, но я ничего не говорю. Это не мои слова.

«Меня зовут Алиса».

Что это? Как?

Я не могу пошевелиться. Меня словно захватил злой дух, парализовав всё тело.

Я напрягаю руки, ноги, пытаясь сорвать эти фантомные оковы, но они крепкие.

«Можешь не представляться. О тебе я знаю всё».

Мой рот дергается. Моя челюсть колеблется. Они двигаются сами, без моего участия. Я не делаю абсолютно ничего и не могу – пытаюсь, но не могу ни вытянуть губы, ни стиснуть их. В моем лице десятки мимических мышц, но ни одна из них меня не слушается. Они сокращаются не по моей воле. А по чьей?

Что за хрень происходит со мной? Что за фокусы? Что за мистика? Меня загипнотизировали? Или кто-то сделал мою куклу Вуду и теперь потешается?

Мне страшно – так же, как и когда однажды со мной случился сонный паралич, о котором я в тот момент, конечно, ничего не знала. Может, и этот сейчас пройдет? Отпустит через минутку?

Пока тихо.

Только бы вновь не заговорил тот голос. И только бы не моими губами.

Тепло вдруг входит в мои ноги – я их чувствую. И чувствую в них накатившую слабость.

Я обессиленно сползаю вниз. Еле успеваю кое-как уцепиться за раковину, чтобы не разбиться вдребезги о кафельный пол. Но пальцы моментально соскальзывают с фарфора, и я все-таки распластываюсь на полу, ударившись и упершись спиной о дверь кабинки. Ноги в разные стороны, голова завалена набок, а размякшие руки опущены вдоль тела, как у только что упоровшейся наркоманки.

Вздох. Еще вздох. Еще…

– Алиса, – раздается надо мной голос.

Неужели снова? Пожалуйста, не надо. Хватит этой чертовщины.

Передо мной появляются люди. Это девушки. Они приседают рядом со мной, и я узнаю их – мои подружки-близняшки.

– Что с тобой?

– Что случилось?

– Ты упала?

– Тебе плохо?

Непонятно, у кого из нас худо со зрением и помутнен рассудок. Неужели не очевидно, что со мной что-то случилось, что я упала и что мне определенно плохо?

Они помогают мне подняться, и моя благодарность не знает границ.

Мое сердцебиение усиливается. Я осторожно шевелю руками – кажется, всё снова работает.

– Алиса, подержать тебе волосы? – говорит одна из девушек.

Эх, таких бы преданных подруг да в школьные бы годы, всё у меня сложилось бы иначе. Но ведь и они на самом деле дружат не со мной. Они меня с кем-то путают.

Я чувствую мелкую дрожь, словно от температуры.

Близняшки ждут от меня ответа. И, пытаясь вывести меня из комы, вновь обращаются ко мне:

– Алиса?

Алиса, Алиса, Алиса…

Мое имя не Алиса. Мое имя Бежать.

Я отступаю от них, ускоряю шаг и удираю.

Выскакиваю из туалета. Влетаю в орду прыгающих тел, расталкиваю их и рвусь вперед.

Но эта нечисть снова зажимает меня в танцевальном шабаше.

Нет, ведьмы, кикиморы, сатиры и эльфы, вы меня не остановите. Я должна выбраться из этой дымящей пропасти. Я не останусь здесь на веки вечные. Я возвращаюсь в реальный мир, где мне всё знакомо и понятно, где мое тело – это мое тело и распоряжаюсь я им так, как хочу, – будь то кормление, купание или самовредительство.

Я настойчиво продираюсь сквозь давку.

Наскоком подлетаю к столику Рыжего, который, завидев меня, тут же встает с места. Я хватаю со спинки дивана свое пальто и неудержимо мчу дальше.

– Алиса! – доносится вслед.

Нервно оглядываясь, я несусь в сторону выхода. Никто не преследует. Никто не подсматривает. Никто не голосит в уши.

Наконец выбегаю из стеклянных дверей.

Вижу такси. Взмахиваю рукой. Сажусь.

Вези меня обратно, лодочник. Скорее. Гони на красный, объезжай по встречной и тарань другие машины. Плачу два счетчика. Три – если будешь молчать.

В голове монотонный шум. Просто шум. Других звуков нет. И это хорошо.

5

Я дома.

Закрываю замок на два оборота. И стою, прижавшись к двери. Прислушиваюсь.

Будто за мной гнался маньяк и, не успев забежать в квартиру, остановился там, за дверью. И теперь, как хищник, загнавший жертву на дерево, будет, облизываясь, терпеливо ждать.

Сердце колотится. Тело горит. В голове гул реактивных моторов.

Что со мной произошло?

Кто меня сглазил? Кто подсыпал мне наркоту? Кто наложил на меня заклятие?

Надо успокоиться. Найти произошедшему рациональное объяснение. И возвращаться к обычной жизни. Вернее, к ее завершению.

Какая же я дура. Зачем я пошла туда. Что я хотела кому доказать. Что за предсмертное развлечение, которым я захотела себя угостить. Жуть.

Ненавижу себя за этот безрассудный порыв, бесцельный и бесполезный.

Это ж надо было так умом тронуться в самом финале и пойти искать приключения на свою депрессивную жопу в эпицентр вакханалии.

Шум в ушах всё еще разносится колокольным перезвоном.

Но вроде понемногу затихает. Затихает.

Через несколько минут я глубоко вздыхаю – вроде мой нервяк спал.

Пальто наконец сваливается с плеч, а обувь – с ног. Я осторожно ступаю по коридору. Плетусь в ванную.

Подхожу к раковине. И вижу его.

Лезвие.

Оно ведь не хотело меня никуда отпускать, просило остаться с ним, чтобы принять вместе ванну, стоически ждало меня здесь всё это время и вот – дождалось, чтобы быть со мной всю оставшуюся жизнь.

Что за чучело в зеркале смотрит на меня? Подобным существом только детей пугать. Поставить такую фотку на сервант, чтобы они за конфетами не лазили.

Кем бы оно ни было, я его сейчас умою.

Краска, украшавшая мое лицо последнюю пару часов, водоворотом уходит в сливное отверстие. И уносит с собой всю ту чушь, в которую я беспечно нырнула, дав себе напрасную отсрочку.

Хоть и фантомное мерцание прожекторов и эхо оглушительной клубной музыки всё еще переливаются в моей голове, напоминая о пережитом безумии, я уже чувствую себя вне опасности. Теперь опасность для меня исходит только от меня. От той самой робкого вида девушки с только что умытым лицом, которая смотрит на меня из зазеркалья. Смотрит и молчит, и это хорошо, это правильно.

Пора мне с ней прощаться.

А я, собственно, и прощаюсь сейчас, вот так – молча глядя себе в глаза. Я как бы напутствую себя, и жалею себя, и проклинаю себя, и прошу у себя прощения.

Вот только не прощаю.

Я включаю теплую воду, чтобы наполнить ванну. Пена и ароматизированные свечи сегодня не пригодятся. Расслабление тела наступит без дополнительных стимуляторов.

В контрольный раз сажусь на унитаз – нельзя позволить выпитому коктейлю предательски вытечь после финального действа и смешаться с моей кровью. По крайней мере, попробую максимально избавиться от неуместных накоплений.

И сижу вот так, жду, стараюсь ни о чем не думать, но это, как всегда, невозможно. А мысли, они стали как будто тягучими, стали тяжелыми и медленными. Может, так и должно быть перед сеансом. А может, это просто моя усталость. Хорошо, если действительно дело в усталости, тогда всё пройдет немного проще, без излишних эмоциональных всплесков. Надеюсь.

Воды уже набралось прилично. Проверяю рукой – тепло, температура комфортная. Закрываю кран.

Тишина. Кажется, объявили мой рейс. Пора.

Бросаю еще один короткий взгляд на себя в зеркало – всё та же несчастная девушка смотрит на меня в ответ – и переступаю через бортик ванны.

Одна нога намочена. Вторая.

Сажусь аккуратно. Нормально выпрямить ноги в таких тесных условиях невозможно, сгибаю их в коленях. Укладываюсь поудобнее, чтобы не было больно спине. Опускаюсь ниже – по шею в воду. Чувствую, как мокрое платье неприятно обтягивает мое тело.

Мне становится так грустно. Так грустно…

Я не в силах это подавить, слезы выбрызгивают из моих глаз, и я тут же накрываю лицо руками.

Я словно в эпицентре урагана обиды, бешено вращающего вокруг всё, что когда-либо причиняло мне боль, и бьющего меня по лицу летающими осколками моего же отчаянья, гнева и унижения.

Надо успокоиться.

Я успокоюсь. Я всё сделаю правильно. Я всё сделаю.

Я перелезу через забор с колючей проволокой, свалив наконец из этого заточения, и окажусь на свободе.

Уверена, всё это выдумки – про то, что в последние минуты перед глазами пролетает вся жизнь, словно в быстрой киношной перемотке. Хотя и жаль. Мне почему-то хочется этого, хочется, чтобы передо мной непроизвольно пронеслись какие-то милые кадры из жизни. Может, в моей жизни и не происходило ничего, достойного предсмертных воспоминаний, но ведь были какие-то чувственные моменты. Например, когда я впервые попробовала кофе со сгущенкой, это было три года назад, да и потом каждый раз. Или когда я слушала любимую певицу, гоняя по кругу ее новый альбом. Или когда отец привел меня, пятилетнюю, посмотреть на городской пруд, каким же красивым и огромным он мне тогда показался. Или когда…

Выходит, я сама искусственно прокручиваю в голове несмонтированные короткометражки о своей жизни и само по себе такое кино не показывается.

Нет, гонять эти картинки в голове бессмысленно. Это всего лишь старые, выцветшие кадры, неактуальные хроники и никакой исторической ценности не содержат.

Значит, пора запускать титры.

Сейчас-то я всё и узнаю наверняка. Всё, о чем не знает ни один живой человек. Я загляну за черту и наконец выясню, как всё устроено. Получу ответы на главные вопросы, на которые до сих пор отвечали лишь теориями и сказками. Я узнаю, что там – после смерти.

Действительно ли я превращусь в нечто аморфное, вознесусь к потолку и буду наблюдать за своим утопшим в собственной крови телом? А потом… А что потом? Вот как раз и разберемся.

Я вытираю заплаканные глаза мокрыми руками. Несколько раз сосредоточенно вздыхаю. Всё, собралась, собралась. Давай теперь без задержек. Пусть всё закончится быстро.

Я немного выныриваю, тянусь рукой к раковине, осторожно цепляю пальцами лезвие и возвращаюсь на место.

Страшный блеск отражается на поверхности тонкой металлической пластины. Невыносимо страшный.

Я не вытаскиваю из воды вторую руку. Запрокидываю ее кисть, выпячивая запястье.

Нельзя медлить. Нельзя. Осталось лишь резко провести острой стальной гранью, и всё.

И всё.

И всё…

Пора.

«Нет, не пора».

Я чувствую дрожь в гортани. Этот голос выходит из моего горла.

Мои пальцы вдруг сами разжимаются, и лезвие, соскользнув, падает в воду.

– Что за дела?! – испуганно вскрикиваю я, оглядываясь по сторонам.

– Да не шуми ты. Это я, Алиса.

– Какая еще Алиса? – продолжаю орать.

– Невежливо. Знакомились же.

Я пытаюсь быстро выскочить из ванны, но вместо этого судорожно взбиваю воду, разнося всплески, и не могу крепко ухватиться за бортик мокрыми руками.

– Погоди – помогу, а то еще шишку набьешь, – с этими словами, непроизвольно сорвавшимися с моих губ, мое тело вдруг ловко встает во весь рост – оно мне не подвластно, оно живет само по себе.

Мои ноги поочередно выскакивают из воды и ступают на коврик.

Я стою перед зеркалом в мокром синем платье с безумным выражением лица. С меня на пол стекает вода, но я пристально гляжу в глаза своему отражению и не могу сдвинуться с места. Словно восставшая из мертвых утопленница из фильма ужасов.

Я адски напугана и не знаю, кого звать на помощь и куда бежать. Да куда там бежать, я даже шаг сделать не могу, ноги как каменные.

– Кто?.. – наконец выхрипываю, не понимая, как закончить вопрос.

– Успокойся, – я чувствую, как с этими словами дергается язык.

– Кто ты?!

Я вдруг трясу рукой – именно я, сама. Мое тело снова мое. И я тут же вылетаю из ванной и несусь без оглядки, будто от погони. Но куда?

Я по инерции добегаю до входной двери и не знаю, что делать дальше: то ли сваливать из дома, пытаясь скрыться от того, кто говорит моими губами, то ли остаться здесь, начертить вокруг себя круг и молиться, стоя в нем на коленях до самого рассвета.

Оборачиваюсь и лихорадочно верчу головой. Никого.

– Успокойся. Сядь, – вновь слышу свой голос.

Я не двигаюсь. Успокоишься тут.

– Ладно, тогда сяду я.

Мое тело перестает меня слушаться. И кто-то невидимый ведет его и сажает на диван.

Я отражаюсь в зеркальной двери шкафа. Бледная, взъерошенная, глаза навыкате.

– Ну что, узнала? – говорит мое отражение и пялится на меня. Или это я на него пялюсь. – Не переживай, я всё объясню.

Надо же – у всего этого еще и объяснение есть.

– Я расскажу всё, что ты пропустила. Тебе нужно кое-что наверстать.

Я чувствую, что замерзаю. Еще бы – я ведь всё еще мокрая.

– Накройся чем-нибудь, – говорит голос. – Не хватало только заболеть.

Кажется, у меня вновь появились силенки в пальцах, и я впиваюсь ими в подушку.

– Плед возьми, – слышу я подсказку от самой себя.

Совет-то дельный, но от страха я не могу разжать кисти.

Но тут мои руки сами тянутся к краю дивана, берут плед и накидывают его на мои плечи. Мне сразу становится теплее.

– Тогда, когда ты упала и смотрела на падающий снег – помнишь? – вот тогда я и появилась. Ты меня позвала. Ты хотела, чтобы я пришла. Ведь без меня ты уже не справлялась.

Я слушаю собственный голос. Слетающий с моих губ. И адресованный мне. Но он не мой.

– Я – это ты, а ты – это я. Меня зовут Алиса, потому что ты хочешь, чтобы тебя так звали. Ты хочешь жить так, как живу я.

Мое имя Безумие.

– Я пришла дать тебе то, что ты хочешь на самом деле.

– Я хочу умереть, – вою я и чувствую, как с глаз скатываются капли и несутся по щекам.

– Прекрати хныкать, – моя рука, ведомая кем-то другим, вытирает слезы.

Я смотрю на мое отражение. И начинаю понимать, что это не я. Это другой человек. Там, в зеркале, – другой человек.

– Нет, не в зеркале, – говорит мое отражение, читая мои мысли, – а внутри. Внутри-и-и. И мне не нравится слово «другой».

Мне страшно. Нет, я в ужасе. Такого даже в кошмарах мне никогда не виделось. Будто в меня вселился демон.

– Ну какой еще демон? Не неси пургу.

– Уходи! – взрываюсь я и утыкаюсь лицом в подушку.

Пусть оно исчезнет, пусть оно исчезнет, пусть оно…

Моя голова вновь поднимается и оборачивается лицом к зеркалу. Я чья-то марионетка: к конечностям привязаны нити, а в башке – металлический прут.

– Уйти? – вещает Алиса моими устами. – Чтобы ты тут чем занималась? Рвешься перейти во второй класс?

Да. Второй класс.

Она знает всё, что знаю я.

Наша жизнь – это еще не всё существование. Это только начало. Как в школе: это только первый класс.

Она говорит:

– Переход по туннелю и потусторонний мир – всё это очень интересно, я согласна, но… не сейчас.

Мои глаза из зеркала сверлят меня, пробивая насквозь.

– У тебя всё та же детская хрень в голове, что и в восемь лет, – говорит Алиса. – Ты всё неправильно представляешь. Ты думаешь, что смерть – это что-то временное. Что смерть повлияет на мнение о тебе и все поймут, как были неправы. И потом всё наладится.

Пока раздается этот чужой голос, мимика на моем лице необыкновенно богата и выразительна, я не контролирую ее. Это не мое лицо, это лицо Алисы.

Она говорит:

– Ты почему-то не принимаешь во внимание то, о чем знаешь лучше всех, ты упускаешь главный человеческий фактор – всем плевать. Всем плевать на всех. Кроме самих себя. Поэтому не жди, что о тебе будут помнить и рассказывать истории, которые будут передаваться из уст в уста, из поколения в поколение, тысячи лет. Ты всё еще думаешь, что твоя смерть заставит всех наконец обратить на тебя внимание.

– Я не думаю так, – протестую я.

– Думаешь, – перебивает меня. – Так ведь бывает только в кино, это просто законы драматургии – если главный герой в конце умирает, то остается легенда о нем и образ его живет и вдохновляет других. Но обычные люди просто умирают. Просто умирают, и всё. Никаких длинных послесловий. Может, кто-то когда-то и упомянет вскользь, несущественно. А потом забвение.

Она замолкает и, судя по ее лицу, ждет моего ответа.

– Меня устраивает, – произношу я почему-то жалобно. И в эти мгновения вижу в отражении свою мимику, а не чужую, вижу свое лицо.

Но Алиса тут же забирает его себе:

– Нет. Ничего тебя не устраивает. Вообще весь этот мир тебя не устраивает, потому что оказался не таким дружелюбным к тебе, как ты ожидала. Отсюда и происходят все твои обиды, на тех и на этих. Обида – это разочарование. А разочарование – следствие завышенных ожиданий. А ожидания завышены, потому что ты думаешь, что люди должны вести себя с тобой так-то и так-то, а они, видите ли, ведут себя так, как хочется им, а не тебе. Но я открою тебе большой-большой секрет: тебе никто ничего не должен. И соответствовать твоим представлениям и следовать каким-то приемлемым для тебя правилам – тоже. Не хочешь разочаровываться – не очаровывайся. Не хочешь обижаться – ничего не жди. Никогда ничего ни от кого не жди.

Ее воинственная гримаса с наморщенным лбом и испытующим взглядом наконец испаряется, и я вновь узнаю свою тоскливую физиономию, будто выпрашивающую снисхождения.

Я говорю:

– Я ведь уже ничего не жду.

Алиса оставляет мой беспомощный всхлип незамеченным. Она говорит:

– И ты никому ничего не должна.

В моей голове приютился мой персональный психотерапевт. И сейчас, в разгар сеанса, он кричит на меня, вопрошая: как же я докатилась до такой жизни? Однако ведь потом я покатилась дальше и почти докатилась до смерти, но доктор меня спас. Вот только зачем?

Может, попросить об эвтаназии?

– Я просто хочу, чтобы меня все оставили в покое, – говорю. – Я просто хочу умереть.

– Умереть ради покоя? – бросает Алиса. – Покой? Ты хочешь получить чувство безмятежности? Чувство! Но чувствовать могут только живые. Мертвые не чувствуют ничего. Умерев, ты не получишь чего хочешь.

– Да мне и не нужно ничего, – взрываюсь я. – Мне просто плохо. Плохо!

– Ты, как и все страдальцы, гордишься своими страданиями, гордишься тем, сколько ударов судьбы пришлось на тебя. Больше тебе уважать себя не за что, и ты даже не ищешь.

– Ты не знаешь меня. Ты – это не я. Я вообще не понимаю, кто ты. Кто?!

Ответа не следует.

Мои брови не нахмуриваются, и мой рот не выстреливает очередью поучений, как правильно жить и зачем нужно это делать. Возникает тишина – будто тут и нет никого, кроме меня, – что, в общем-то, соответствует действительности, если смотреть со стороны.

Но не могла же она просто исчезнуть. Ох, едва ли.

И я, притихнув, жду.

Вдруг чувствую – что-то ползет по моей шее.

Это с меня соскальзывает плед, потому что, оказывается, я встаю с дивана. Вернее, не я, а Алиса.

Она идет в ванную.

Неужели я ее убедила? И мы возвращаемся к водным процедурам? Может, она и всю кровавую работу сделает за меня? Вот удружила бы.

Алиса стягивает с меня облепившее тело мокрое платье и бросает его в корзину. А я лишь наблюдаю за ее манипуляциями, потому что не улавливаю ни рук, ни ног – они всецело ее. Она по-хозяйски берет полотенце и обтирается. А я ощущаю жжение на коже от этого трения. Затем она накидывает халат и возвращается в гостиную. А я ума не приложу, что делать и как.

– Ты просто еще не понимаешь, что я – это ты, – наконец говорит Алиса. У нее спокойный голос.

Она открывает шкаф и перебирает мои шмотки. Берет и разглядывает одну из юбок. Может, ей стоило бы начать с трусов?

– Ты ведь не всегда идентифицируешь себя с собой, – глаголет она. – Например, когда засиживаешься допоздна за какой-нибудь развлекухой, хотя знаешь, что тебе рано вставать. Это потому что ты не ассоциируешь себя с завтрашней тобой, не остро воспринимаешь, что завтрашней тебе придется с трудом вылезать из постели. Ты внутренне разделяешь вас на разных людей. И завтрашняя ты уж точно упрекнешь себя вчерашнюю за свой недосып. И снова разделишь себя надвое.

Да, за мной числится такой недостаток. Ну а что тут можно было делать – в ежедневной суете время для своего осознанного отдыха можно выкрасть только из сна.

– И у нас примерно такое же разделение, – говорит она. – Только мы с тобой пересеклись.

Да что это за чушь такая? Конечно, всё намного проще. Я просто ловлю слуховые галлюцинации на фоне стресса. И еще у меня проблемы с координацией.

– Тебя нет, – говорю я. – Я брежу. Перенервничала и брежу теперь. Помутилась и придумала тебя.

Мои руки вынимают некоторые вещи из шкафа, вертят перед глазами и возвращают на место.

– Ты придумала? – усмехается Алиса. – Выходит, ты большая выдумщица? Такая вот у тебя фантазия, да?

Выходит, так.

– Ты? – нахально произносит она. – А кто ты?

– Я – это я. Я Олеся.

– О, так значит, по-твоему, Олеся придумала Алису? Просто собралась с мыслями и сочинила новую личность, да?

Выходит, так.

– Нет, – возражает она. – Создатель не создает подобного себе создателя. Бог ведь не создал Бога. Его творения проще, чем он сам. Меня сотворило то, что сотворило и тебя.

И замолкает. Продолжает рыться в вещах.

– Кто? – не выдерживаю.

– Твой мозг. Ты будешь смеяться, но он у тебя есть.

Еще одна хренова шутница. Наверное, каламбурочных пилюль наглоталась.

– Физическая боль предельна, – продолжает Алиса. – Когда она становится нестерпимой, мозг отключает сознание. Так же и с душевной болью, мозг защищается от травм и блокирует сознание. Кто-то сходит с ума, теряет разум, а кто-то… – она ловит мои глаза в зеркальной двери шкафа, – обретает новый. – И ухмыляется.

Она что, доктор психологических наук? Или просто пустомеля, ездящая по моим развешанным ушам моим же языком?

– Хочешь, расскажу историю? – вдруг тараторит Алиса. – Жила-была одна девочка. Учила французский, выучила идеально, переводчиком не стала и во Францию так ни разу и не съездила, а потом умерла.

И, довольная, смотрит на меня, ждет реакции, видимо.

– Согласись, сильная история, – говорит она. – Думаю продать права на экранизацию, что скажешь?

Я ничего не говорю. Я не понимаю, как вести подобный разговор. Я сейчас вообще мало что понимаю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.