Евгений Курской
Любитель закатов на Палау

Где-то на Палау

На седьмой день я нарушил правило. Вообще-то решение было принято давно, а неделя мне понадобилась, чтобы собраться с духом. Если верить Жанне, то нарушителю это могло стоить жизни. Но Жанне с каждым днем я верил все меньше, да и довольствоваться баландой вместо полноценного обеда мне не хотелось. Последней каплей стала вчерашняя трапеза, когда нам принесли мутную жижу с редкими бляшками плавающего растительного жира. Поэтому, когда объявили перерыв и наша троица в ожидании доставщика еды уселась с подветренной стороны горы пластикового мусора, я сразу же приступил к рассказу.

– Никто не услышал, когда планета закричала. Да и не мог услышать. Душераздирающий вопль унесся в пространство вселенной на слишком высокой частоте, чтобы кто-то из людей мог услышать и заподозрить неладное.

Жанна с Мишкой, удивленные, повернулись ко мне. Хотя удивленным был только гигант Мишка, вынужденный переключить и без того рассеянное внимание с вожделенного ожидания съестного на меня. Жанна была скорее взбешена, мгновенно поняв мой трюк и, самое главное, осознав упущенную возможность.

– Нельзя до обеда… – привычно начала она, но ей не дали договорить. Обошлось даже без вмешательства с моей стороны. Подкатила роботизированная тележка, сразу прервав все разговоры и без остатка завладев вниманием трех голодных людей. Нутро робота распахнулось, вываливая на землю три запаянных пластиковых контейнера.

Я сразу все понял по внешнему виду слишком жидкой и прозрачной бурды, которая болталась внутри контейнеров. Жанна же, похоже, все еще не теряла надежды. Она жадно схватила ближайший контейнер, с щелчком вскрыла… и подняла на нас злые колючие глаза.

– Здесь просто вода. Горячая вода, мать их!

Не совсем вода. Я попробовал баланду и язык кольнуло соленым вкусом. Там был даже жир, еще меньше, чем вчера, но все же был.

– Да что же это такое! Вкалываю, как проклятая…

Жанна смотрела на Мишку и со стороны могло показаться, что ему адресуется ее недовольство. Но все понимали, что дурачок всего лишь попал под горячую руку. Женщина выказывала претензии стражам, вот только напрямую делать это было чревато.

Я бы с удовольствием присоединился к этому демаршу, не будь в том вины самой Жанны. В сложившихся обстоятельствах только от нас зависело качество питания. Конечно, условия были дикими, непонятными и даже неприемлемыми, но при этом и безальтернативными. Мы находились в полной власти стражей и наше мнение не имело значения. Приходилось играть по их правилам. Да и Жанна, при всем недовольстве, играла едва ли не азартнее остальных. Именно она вот уже который день раньше остальных расправлялась со съестным и задавала тему для разговора. Сколько я ни пытался жевать быстрее и глотать активнее, за шустрой Жанной угнаться было невозможно, она непременно оказывалась победителем этого дикого соревнования. К тому же, ее манера бесконечно выдумывать уловки и хитрости значительно увеличивали ее шансы. Но если Мишка в силу изрядно ограниченного интеллекта даже не подозревал о существовании не только соревнования, но и необходимости что-то рассказывать в обмен на еду, то мне было обидно. Я знал много интересного, что наверняка заинтересовало бы и стражей, но мы раз за разом слушали унылую бодягу из уст Жанны. А в ее представлении интересная история была всего лишь неприличным и вральным пересказом фильма или книжки.

– Сама виновата, – буркнул я, нехотя отхлебывая из контейнера.

– Чего виновата? Я виновата? – взвилась было она, но вовремя притихла, искоса поглядывая на стража. – Если бы ты не влез, я бы такое сегодня рассказала! Вы бы животики надорвали со смеху!

Сверля меня ледяным взглядом, она до побелевших костяшек на замерзших пальцах вцепилась в теплый контейнер с баландой. Согреться это не помогало, только остужало и без того не сильно горячую похлебку, но привычка была сильнее. Когда-то Жанна была красивой и даже наверняка роскошной брюнеткой, сейчас же от былого остался только высокий рост и красивые пронзительные глаза.

– Вот-вот. Только смеха нам и не хватает.

– Ничего. Сейчас тебя взгреют за то, что влез раньше времени, тогда не посмеешься, тогда наплачешься! Думаешь я просто так говорю? Я тут уже давно. Знаю, что к чему. Насмотрелась на умников, вроде тебя…

– Итак, продолжим! – громогласно объявил я и мы с Жанной одновременно повернулись к стражу. Я уже знал, что никакого наказания не последует, а Жанна продолжала ломать комедию.

Страж никак не отреагировал на мои слова. Сторожившее нас чудовище едва напоминало огромного, сейчас черного, богомола с бесчисленным множеством конечностей. Маленькая треугольная голова судорожными рывками вращалась и дергалась вверх-вниз, будто создание бил нервный тик. Хлысты тонких щупалец беспорядочно метались, многочисленные опоры постоянно топтались на месте, выбивая какую-то дьявольскую чечетку. Казалось, охранник не обращал на нас внимания и был занят решением своих непостижимых задач, но на самом деле страж контролировал все вокруг. От его сенсоров не ускользало ни одно слово, ни одно движение, а может даже и ни одна мысль – мы это выяснили давно и навсегда усвоили жестокий урок. Стоило лишь заикнуться, а то и просто подумать о неповиновении или причинении вреда кому-то, как он мгновенно оказывался рядом и сперва нещадно хлестал бичами щупалец, а при повторении – просто уволакивал виновного на переработку. Нас гнали следом, чтобы заставить смотреть, как несчастного живьем превращали в питательный биораствор, который тут же распыляли в атмосферу.

Я снисходительно посмотрел на Жанну и беззвучно обозвал ее лгуньей. Она все поняла по движению губ, вспыхнула, но ничего поделать уже не могла. Ей пришлось смириться с участью слушательницы.

– Значит, никто не услышал, когда планета закричала. Разве что точные приборы на биостанциях зафиксировали странный всплеск активности подопытных растений да некоторые цветоводы заметили, что их любимые орхидеи в горшках одновременно вздрогнули, будто по их нежным листьям пробежал электрический ток. Кому довелось в то мгновение находиться лесу, ощутили легкую дрожь под ногами и пробежавший по спине холодок секундной паники. Да еще собаки и кошки по всему миру на какое-то мгновение будто обезумели, став всего лишь мимолетным инфоповодом. Для всех остальных эпохальное событие прошло незамеченным. Самое обидное, что среди этих «слепых» и «глухих» оказался и я сам – тот самый человек, который многие годы призывал прозреть и услышать других…

– Хватить гнать! – не без раздражения перебила Жанна. Не участвовать в разговоре она не могла, это была ее прямая обязанность, поэтому она просто попыталась меня сбить с мысли в нелепой попытке отомстить. Наивная дурочка. – Тоже мне, нашелся предвидец. Таких пророков по дюжине за копейку на любой распродаже дают. Чего же молчал тогда, если знал?

– А никто слушать не хотел. Сейчас это очевидность, а тогда было безумием. Вторжение жуков из космоса! Пфу!

– Тише вы! – крикнул на нас огромный дурачок Мишка и на всякий случай отодвинулся, боясь быть заподозренным в причастности к опасным разговорам и наказанным.

– Завали хлебало! – привычно рявкнула на него Жанна, даже не удостоив взгляда. Здоровяк сразу сник. Несмотря на габариты тяжелоатлета и чудовищную силу в огромных ручищах, он побаивался злой женщины.

Жанна плотнее запахнула некогда ярко-оранжевую куртку, сохраняя тепло. Одежду нам всем выдали одинаковую и если мне с Мишкой огромные штаны с робой были почти впору, то женщине приходилось буквально заворачиваться в них многослойно. С ботинками сорок седьмого размера дело обстояло еще хуже, особенно с учетом того, что нам приходилось в этом шмотье работать.

– Давай, расскажи еще, что ты был большим ученым и чуть Нобелевку не отхватил. По мне, если ты на кого и похож, так на заспиртованного бомжару.

Я не стал ей напоминать, что все мы выглядели как бездомные, чудом пережившие стихийное бедствие – одинаково грязные, тощие, голодные, запуганные, одетые в тряпье не по размеру.

– А все твои опыты сводились к поиску дна очередной бутылки!

Жанна хрипло рассмеялась собственной шутке, однако никто не поддержал. Мишка еще больше вжал маленькую голову в огромные плечи и еще дальше отодвинулся от шумной женщины. Он больше не прислушивался, он с ужасом следил за вышагивающим неподалеку охранником.

– Ученым я был, факт. Добился мало чего и на Нобелевку не замахивался. И таки да, выпивал, бывало, – понуро согласился я. – Но это не отменяет того факта, что я почти всё предсказал. Даже появление жуков.

– Перестань называть их жуками! Это просто железяки. Роботы.

– Но кто-то же ими управляет. И этот кто-то – насекомое. Я уверен. Разумное насекомое. Могу доказать…

– Большей чуши не слышала! – фыркнула Жанна.

– О! Представляю, как ты удивилась бы моим опытам с папоротниками! Я записывал их разговоры.

– Чего?!! Разговоры?! Ты разговаривал с травой? – Жанна демонстративно схватилась за живот, изображая приступ смеха. – А куда говорил, в пестик или тычинки? А отвечали тебе откуда? Вот шиза так шиза!

– Может и звучит безумно…

– Еще как звучит!

– …но растения тоже могут общаться с помощью звуков. Только высокочастотных, наше ухо не может их воспринять, но мы все равно ощущаем воздействие этих звуков как резонанс окружающей нас среды. А вот с помощью приборов можно их записать и воспроизвести. У растений нет ушей и ртов, они всем телом генерируют и воспринимают звуковые колебания. В основном это примитивные коммуникативные навыки вроде крика о помощи при появлении рядом хищника или огня, сигнала о нехватке воды. У деревьев все сложнее, их корневая система связана грибным мицелием в огромную сеть, способную передавать сигналы, в том числе звуковые. Это древнейший интернет, существующий уже сотни миллионов лет!

Про интернет я слукавил, чтобы возбудить интерес Жанны, питавшей слабость к былым, ныне навсегда исчезнувшим развлечениям. Но, лишь глянув на нее, я понял, что это подстегивание было лишним, она и без того жадно слушала и ждала продолжения:

– Так что же получается, шпинат будет кричать, когда его режут в салат?

– Будет, – кивнул я. – И с ним за компанию будут кричать все растения, которые услышат этот крик, создавая невыносимый звуковой фон и пытаясь отпугнуть хищника.

– Что-то плохо у них получается. Помнится, если я хотела съесть салат, то всегда ела.

– А если не хотела? Бывало же, что желание иногда пропадало? Или подспудно возникало другое – вместо шпината съесть петрушку, колбасу или конфету?

Жанна призадумалась.

– Задача живого существа не лишить хищника желания есть, а всего лишь отпугнуть от себя. Если хищник сожрет соседний куст, то это проблема соседнего куста, который не смог себя защитить, а значит должен быть сожран в ходе естественного отбора. Но с культурными растениями в этом деле все очень плохо, в ходе селекции у пшеницы или гороха атрофировались многие функции их диких сородичей. Поэтому сейчас саранча целыми полями уничтожает посевы…

Я запнулся, вспомнив, что нет больше ни гороха с пшеницей, ни выращивающих их фермеров. Повисла неловкая пауза, нарушить которую внезапно решился дурачок Мишка:

– Так давайте попросим?

Мы с Жанной, шокированные невиданной активностью идиота, повернулись к нему.

– Чего?

– Попросим растения. Ну если жуки – это насекомые, а растения могут их пугать, то…

Он резко умолк, заметив, как страж дернулся, побелел, затем всем телом повернулся к нам и замер, будто его выключили. Плохой знак.

–Нет! – поспешил я успокоить «богомола». – Пугать никого не нужно. Растения с насекомыми живут в давнем мирном симбиозе. Еще даже намека на человекоподобных обезьян не было, а они уже мирно сосуществовали…

Я еще минут пять нес ахинею про покой, гармонию и взаимную любовь, прежде чем страж снова вернул себе умиротворяющую черную окраску и начал безумный танец.

– Пронесло, – облегченно выдохнула Жанна, а затем медленно повернулась ко мне и процедила сквозь зубы: – Пошел ты знаешь куда со своими разговорами?! Еще не хватало отхватить на пустом месте.

– Да я-то что? Это, вон, Мишка начал.

Жанна рывком повернулась к гиганту:

– Понял, бестолочь? Молчи! Всегда молчи! Понял?

– Понял, – чуть не плача прошептал здоровяк, втягивая голову в плечи и даже забыв про обед.

Его контейнер с мутной баландой бесхозным стоял на земле, невольно притягивая жадный взгляд всегда голодной Жанны. Она усилием воли заставила себя смотреть в другую сторону. Брать чужое было опаснее неповиновения или демонстрации насилия. За это «богомолы» убивали без предупреждения. Но при этом они почему-то никак не реагировали на психологические уловки, когда манипулированием и просто откровенным террором можно было довести человека до любой степени отчаяния.

– Ну так если понял, то извиняйся! – Жанна требовательно протянула свой пустой контейнер. – Компенсируй нанесенный вред, так сказать!

Мишка, не глядя ни на кого и словно испытывая стыд, покорно вылил остатки варева в ее плошку. Довольная Жанна принялась сербать баланду, причмокивая и улыбаясь.

При этой сцене «богомол» все также молотил щупальцами воздух и беспорядочно выбивал ногами пыль из земли, его цвет не изменился. Страж был безразличен. Как и я. У выживших сострадание атрофировалось едва ли не раньше милосердия. К тому же, Мишка мне не нравился. Говорить с ним бесполезно, работал плохо, происходящее понимал с трудом, если вообще понимал. Без него было бы лучше. Так что если Жанна усилит давление или даже избавится от него, я мешать не собирался. Может кого получше пришлют на замену.

– Так что там твои разговоры с папоротниками? – Жанна громко рыгнула. – Записал что интересного?

– К сожалению, я только начал работать в этом направлении. У меня было несколько любопытных образцов в лаборатории, но куда лучше было бы изучать их в естественной среде. На Палау. Съездив туда на пару дней, я загорелся идеей серьезной экспедиции. Даже начал деньги собирать.

– Это где?

– Палау? Райское местечко! – мечтательно сказал я и закрыл глаза, не без труда извлекая из памяти увиденную с высоты заходящего на посадку самолета зеленую россыпь тропических островков в синеве Тихого океана. – Это очень древний архипелаг. Точно не помню, но там что-то около трех сотен островов. Представляешь? Триста укромных уголков природы, почти нетронутых человеком.

– Представляю, – равнодушно сказала Жанна, вылизывая остатки бурой жижи со стенок контейнера. – Это там твои папоротники растут?

– Там, – кивнул я. – Только там. Садоводы их пытались вывозить и размножать, но мало что получалось. Нет, они размножались в неволе прекрасно, вот только мало чем напоминали своих диких сородичей. На родине они достигают пятнадцати метров в высоту и больше похожи на деревья, а в невольничьих палисадниках никогда не вырастали выше метра.

– Ты о них говоришь будто о каких-то медведях или слонах.

– Почти так. Это очень особый папоротник. Циатея серебристая. Но мне нравится больше название на маори. Капонга или просто понга. Очень ядовитое и невероятно красивое растение. А еще оно странное. У него нет врагов, даже извечные вредители папоротников, вроде паутинных клещей или улиток, просто игнорируют заросли циатеи. А если их перенести туда, то стремятся покинуть. Маори использовали яд для копий, но добывать его могли только жрецы после особого ритуала. Они входили в транс, проводили очень сложный обряд в виде танца перед папоротником и просили поделиться смертельно опасным соком, а потом надрезали руку и поливали растение кровью. Затем надо было ждать и слушать. Папоротник должен был разрешить.

– Чушь, – фыркнула Жанна.

– Может и чушь, – я пожал плечами, – но если брать без разрешения, то берущего ждала очень печальная участь.

– Суеверия.

– Скажи это первым колонистам. Англичане и голландцы взялись было рубить папоротники, чтобы расчистить место под хозяйственные нужды. Из них не выжил никто. Кто был посметливее и прислушался к местным, тот выжил. А потомки выживших и вовсе сделали циатею символом Новой Зеландии.

– И как же тогда удалось вывезти эти папоротники и насадить в грядки? – насмешливо спросила Жанна.

– Очень легко. Для этого не обязательно вредить растению. Оно размножается спорами, выбрасывает их миллионами и остается безразлично к судьбе потомства, пока то не укореняется и не начинает ветвиться, становясь частью разумного целого.

– Разумного?

– Разумного, – кивнул я с улыбкой, – еще как разумного.

– Ну ты окончательно спятил. То у тебя жуки управляют роботами, теперь уже трава оказалась с мозгами.

– У травы нет мозга. И у циатеи нет. А разум есть. Коллективный. Впервые это предположили биологи из Университета Западной Австралии. Они же и зафиксировали странные звуковые явления на высоких частотах. Установленная возле зарослей дикой циатеи аппаратура фиксировала звуковые всплески выше двухсот килогерц. И это было не хаотическим шумом, а четкой последовательностью, которую так и не удалось расшифровать. Но зато удалось установить зависимость этих всплесков и последующих природных катаклизмов.

– То есть, они их предсказывали?

– Я склоняюсь к мысли, что они их провоцировали.

– Как это? – несмотря на скепсис, Жанна заинтересовалась еще больше.

– Маори верили, что урожай батата напрямую зависел от циатеи. Если папоротник не хотел, то батат вовсе не вырастал. Поэтому его надо просить, принося кровавые жертвы. Есть легенда, что один особо сильный жрец так умел разговаривать с циатеей, что мог попросить о чем угодно. Однажды духи сказали ему, что вождь с далекого острова задумал напасть на его племя и готовит большой поход. Так жрец сначала попросил папоротник поднять большой шторм и разбить лодки врагов, а потом – приказать всем растениям на том далеком острове прекратить расти. В итоге остров превратился в пустыню, а вражеское племя умерло с голоду.

Жанна хохотнула:

– Так ты с цветами разговаривал или сказки народов мира собирал?

– Одно другому не мешает, а иногда и помогает. Особенно когда кое-что объясняет. Все дело в том, что циатея выдает стабильные двести килогерц. Те самые двести килогерц, которые захлестнули радиофон Земли после появления на орбите армады жуков. Я сразу все понял. Короче, это циатея позвала жуков.

От услышанного Жанна открыла рот, не зная как реагировать, а Мишка просто встал и ушел за мусорную гору. Это был инстинктивный поступок наивного ребенка, который от опасности прячется за дверцей шкафа. Пронзительный ледяной ветер, несущий ядовитую пыль, казался ему безопаснее компании двух праздно болтающих безумцев. Обуявший страх затмил остатки разума, заставив совершить поступок куда хуже любых опасных разговоров. Тогда я уже точно знал, что Мишкино место в нашем трио скоро станет вакантным. «Богомол» вроде бы никак не отреагировал на неподобающее поведение, он все так же танцевал безумный танец и вертел треугольной головой, но я заметил, как на мгновение хлысты щупалец окрасились синим, предвещая скорую расправу. Я это уже не раз видел.

– Это как же у них получилось? – удивилась Жанна. – Я еще понимаю, отпугнуть там или предупредить кого-то рядом. Но это же космос!

– Расстояние для них не проблема. Любое. Про странные высокочастотные сигналы мне как-то по секрету сказал один военный, служивший на станции космического слежения. Они периодически фиксировали акустическую последовательность, источник которой находился в южном полушарии. Звуковые волны распространялись в верхних слоях атмосферы и радиально охватывали всю планету, поразительным образом усиливаясь с каждым витком. В семидесятые годы американцы даже поставили на дежурство исследовательское судно, которое курсировало между Австралией и Новой Зеландией, записывая эти сигналы. То есть наши военные думали на американцев, а американцы подозревали наших. Ни те, ни другие ничего не добились и скоро свернули исследования. А новозеландцы продолжили и даже составили акустический атлас. Каждое наводнение, засуха и прочие катаклизмы сопровождались звуковой высокочастотной бурей. Они-то и зафиксировали особенно мощный ультразвуковой всплеск в конце того злополучного июня, в день солнцестояния. За ним последовал настоящий акустический шквал. И он шел не только из южного полушария, а буквально отовсюду. Все растения разом закричали на тех самых двухстах килогерцах.

Я протяжно вдохнул и выдохнул.

– Беда в том, что я слишком поздно об этом узнал. Но даже когда узнал, то интерпретировал неправильно. Я считал это предвестником некоей планетарной катастрофы и пытался понять, какой именно. А это был сигнал во вне. Я это понял, когда прочитал ежегодный отчет радиоастрономического общества. Они следят за радиофоном нашей планеты и фиксируют все аномалии. Одной такой и стал странный высокочастотный сигнал, в течение нескольких секунд зафиксированный в тот июньский день. Астрономы обрадовались, что зафиксировали угасающее неизученное космическое излучение, и принялись строчить научные работы. Когда же я сопоставил все, то понял, что это не мертвый космос, а сама Земля исторгла сигнал. Он был направлен вдоль галактического экватора в спиральный рукав Персея, сопровождаемый мощным гравитационным микролинзированием. То есть акустический сигнал сопровождался оптическим и постоянно усиливался гравитационными полями звездных скоплений Млечного пути. Как написал один английский астрофизик, такие уникальные условия создаются один раз в несколько сот тысяч лет. Ты понимаешь?

Жанна не понимала. Она слушала меня, выпучив глаза и разинув рот, то ли невероятно удивленная услышанным, то ли шокированная зашкаливающим бредом из моих уст.

– Папоротники ждали этих условий. А потом просто велели остальным растениям исторгнуть высокочастотный призыв о помощи. И помощь пришла. Пришла именно оттуда, куда был направлен сигнал. Спиральный рукав Персея, созвездие Гидры, красный карлик с каталожным номером GJ 357. Я видел расчеты. Астрономы вычислили по траектории торможения от орбиты Плутона, где были зафиксированы первые внеземные объекты.

– Но как… – растерянно промямлила Жанна. – Растения просто прокричали и все?

– Да. Все растения разом. По приказу циатеи. Она контролирует нашу планету и жизнь на ней. Везде в мире пылают войны, царит насилие и несправедливость, и только Палау благоденствует. Всегда и во все времена. Уверен, даже сейчас.

– Так уж и всегда?

– Последние несколько сотен тысяч лет точно. Этот архипелаг обошла даже Вторая Мировая война. Совсем рядом на Каролинских островах бушевали огненные смерчи сражений, а на Палау была тишь да благодать. Американцы пытались размесить там сначала контингент, потом хотя бы базу обеспечения флота, но безуспешно. Что-то всегда заставляло людей с плохими намерениями уходить оттуда. Циатея заставляла.

– А чего же она совсем не заставила их уйти.

– До недавнего времени люди были нужны. Туземцы тысячи лет питали корневую систему папоротников многочисленными кровавыми жертвами. Без крови и мяса циатея чахнет.

– А что же она будет делать сейчас? Людей ведь не осталось.

– Там, может, и остался кто. А может уже и необходимость отпала. Сейчас в атмосфере распыленной органики и без человека достаточно.

Зря я это сказал. Мы одновременно оглянулись на колоссы сетчатых раструбов, в беспорядке (или в непостижимом нашему пониманию порядке) разбросанные вокруг гигантской свалки. Все разной формы, высоты, оттенка бурого, но при этом нельзя было отделаться от мысли об их идентичности. Это как смотреть на разные тени от одного предмета.

Среди выживших не было единого мнения на их счет. Большинство просто относилось к ним как к карающей данности вроде тех же «богомолов» и старалось лишний раз не вспоминать. Но некоторые пытливые умы стремились понять. Пытливые, но глупые. Считать гигантские раструбы антеннами для связи с родным миром, скульптурами, инопланетными деревьями или даже хозяевами истязавших нас «богомолов» было наивной глупостью. Я был уверен, что это обычные распылители, на разной высоте и с разной интенсивностью выбрасывавшие в атмосферу переработанные в легкоусвояемые растениями удобрения из белка и жира. Те самые удобрения, от которых вдыхаемый воздух смердел трупной вонью. Не только воздух. Все вокруг пропиталось им, даже мы сами. Довольно скоро к этому зловонию все привыкли и не замечали, но иногда сознание будило остатки памяти о прежней жизни со свежим прозрачным воздухом, бескрайним голубым небом, кристально чистой водой…

Я с отвращением сглотнул, пытаясь избавиться от зловонного комка в горле и давя рвотный позыв.

– Ради этого все и делалось. Циатея ждала удобного случая, чтобы послать сигнал. А еще она ждала расплода самого удачного эволюционного продукта – людей.

– Расплода? Продукта? Людей? – растерянно спросила Жанна, явно потеряв нить моих рассуждений, но при этом не утратив интереса к самой истории.

– Да, людей. За каких-то пару десятков тысяч лет мы как биологический вид размножились до восьми миллиардов особей. А еще нам самим нужно было питаться, поэтому мы дополнительно расплодили кормовой скот, птицу и рыбу. Это оказалось куда эффективнее прошлых миллионов лет полуголодного прозябания в ожидании взрывного развития в животном царстве. Если раньше все эти питательные наборы в виде рептилий, динозавров, млекопитающих и прочих рыб в беспорядке бегали по лесам и степям, кое-как размножаясь и время от времени своими бренными останками подпитывали царство растений, то человек тысячекратно сократил этот период.

Жанна раскрыла было рот и тут же звонко, с клацаньем зубов поспешила захлопнуть его, сама испугавшись своего же незаданного вопроса.

– Да, – кивнул я, и без слов поняв этот вопрос. – Это не первое вторжение.

– Да иди ты!

– На Земле было несколько эволюционных взрывов, когда линейное развитие жизни вдруг сменялось экспоненциальным пиком. Правда, каждый такой пик всегда заканчивался полнейшей стагнацией, после чего жизни приходилось начинать развитие чуть ли не с нуля. Палеонтологи такие периоды называют глобальными вымираниями и объясняют их нелепыми естественными причинами. Например, про убивший динозавров метеорит ты наверняка слышала. Но это чушь. Не было никаких естественных причин. Началось все с палеозоя, где-то между пермским и триасовым периодами. То было время рыб, моря и океаны кишели фауной, столько жизни в них не было ни до, ни после. А потом водная стихия вдруг опустела, но зато появились биогенные горные породы. Это целые отвалы известняка, который состоит из раковин моллюсков. В естественной среде не существует условий образования таких отложений. Какой бы запредельной ни была численность моллюсков, их естественная убыль и воспроизводство были бы уравновешены экосистемой. Хищники, падальщики и, в конце концов, бесчисленное воинство сапрофитов благополучно утилизировали бы останки. Но вместо этого мы видим колоссальные кладбища трилобитов и кораллов. Что-то в один исторический миг убило их, извлекло плоть, а ненужные панцири просто утилизировало. Или взять нефть. Органогенная теория происхождения утверждает, что нефть образовалась на месте древних океанов из отложений водорослей, это подтверждено экспериментально и не вызывает вопросов. Удивляет другое. До появления жуков человек добыл столько нефти и еще больше разведал нетронутых месторождений, что для ее возникновения в естественных условиях не хватило бы никаких водорослей и никакого времени. Если только что-то не утилизировало эти водоросли вместе с обитающими в них ракообразными мгновенно. Та же история с динозаврами, архозаврами, крокодилами и прочими, чьи окаменевшие останки мы находили в огромных количествах. В естественных условиях они бы просто сгнили, а не были бы, так сказать, законсервированы на миллионы лет. Каждое вымирание отмечено черной меткой в геологии. Вместе с полным исчезновением биоты всегда появляются массовые органические отложения. Известняк, каменный уголь, минералы, нефть, смолы и битумы – все это побочные следы геноцидов.

– А что после нас останется?

– Что-нибудь да останется, – сказал я, кряхтя поднимаясь. Нехотя встала и Жанна.

Обед закончился. Я по привычке все еще пытался ориентироваться по солнцу и приблизительно определять время, хотя смысла в том уже давно не было, потому как исчезло само определяющее понятие времени с четко привязанным к нему распорядком жизни. Мы зависели от «богомолов», ориентируясь по их цвету и поведению. Спать, есть, работать, отдыхать приходилось не по желанию или потребности, а по непостижимой прихоти стражей.

– Что? – усмехнулась Жанна. – Какой-нибудь особый вид минералов?

Из-за горы мусора появился понурый Мишка, волокущий огромную телегу на двух колесах. К концу смены нам предстояло несколько раз ее наполнить.

– Что-то в этом есть, – Жанна стояла и в задумчивости, сама не замечая, слегка кивала. – Неспроста же мы сортируем весь этот пластик. Может быть формируем элементную основу для новой нефти.

«Богомол» окрасился сиреневым, сигнализируя начало работы и сразу тремя манипуляторами подхватил с земли кусок полистирола, демонстрируя нам «техзадание» на смену. Мы облегченно выдохнули. Собирать полистироловый мусор было куда проще превращенного в жалкие ошметки полиэтилена или ставшего ядовитой трухой поликарбоната.

– Почему бы и нет? – я пожал плечами.

– Они его едят, – как всегда неожиданно и громогласно подал голос Мишка.

– Чего?! – Жанна хохотнула. – Ты бы лучше и дальше молчал!

– Почему же? – неожиданно для самого себя я вступился за недалекого умом гиганта. – Известны случаи, когда насекомые не прочь перекусить пластиком. Личинки восковых огневок могут есть полиэтилен и даже этот полистирол. Но не в таких количествах, конечно же. Мы работаем на небольшой части огромного полигона. Здесь триллионы тонн различного пластика. Такие объемы никому не съесть. Тем более, такой пластик. Это уже давно просто мусор.

– А может, он такой и нужен? – подхватила чужую идею Жанна. – Типа, деликатес. Вроде сыра с плесенью для нас.

– Нет. Для технически развитой цивилизации, способной путешествовать между галактиками, изготовление любого пластика и в любых объемах не является проблемой. Здесь явно что-то другое.

– Но тогда зачем это все?

– Да кто ж их знает, жуков этих…

– Давай, колись! – если бы не страх наказания, Жанна наверняка толкнула бы меня, дружески подначивая. Она даже замахнулась было, по привычке, но потом быстро переключилась на мусор, судорожно сгребая в охапку все подряд. – У тебя ведь наверняка есть какая-нибудь хитро вывернутая идейка?

Я кивнул.

– Есть. Даже не одна. Было время, когда я считал наш труд повинностью. Вроде наказания. Для этого нам и сохранили жизнь. Миллиарды пустили на удобрения, а самых сильных и здоровых заставили расчищать нами же загаженную планету. А потом я отказался от этой идеи. Глупость это. Такими темпами и в таких условиях мы наверняка закончимся раньше, чем неубранный пластик. Мы слабы и неэффективны. Машина вроде того же «богомола» может работать безостановочно и сделает тысячекратно больше и лучше. Поэтому сейчас я уверен, что над нами проводят социальный эксперимент. Нас изучают.

Я замолчал, с оторопью увидев изменение цвета «богомола» на слепяще алый. Страж «вспыхнул» всем телом буквально на секунду, но я заметил.

– Думаю, жуки не ожидали нас увидеть на планете, – осторожно продолжил я, поглядывая на стража. Тот никак не отреагировал. – Вспомни, когда они только прилетели. Их корабли целый год не подавали признаков жизни и просто висели на орбите. Пока мы безуспешно пытались установить контакт, жуки, скорее всего, решали некую дилемму. Или ждали приказа с родной планеты. Все же разум во вселенной редок, а может и вовсе уникален.

– Ничего не поняла… Какой еще приказ?

– Что с нами делать? Гуманистическая дилемма. Они прилетели зачищать планету, как делали это много раз в прошлом, и вдруг вместо тучных стад каких-нибудь мастодонтов обнаружили развитую цивилизацию. С одной стороны – мы оказались идеальным ресурсом, с другой – мы разумны.

– Дилемма, как же… – под нос проворчала Жанна. – Это ж надо так назвать геноцид.

– Нет. Всего лишь компромисс. Мы же живы. И много кто еще жив. Мы сортируем мусор. Кто-то его собирает. Кого-то наверняка поместили в идеальные условия, а кто-то находится в адских даже по сравнению с нашими. Думаю, несколько миллионов людей наберется. И за каждым наблюдают, изучают, дрессируют. Наказывают за неповиновение, поощряют за хорошее поведение. Да и эта дурь с обменом еды на интересные разговоры тоже неспроста.

Жанна с третьего раза, смачно выругавшись, выдернула из основания высоченной горы спрессованных пластиковых бутылок рулон вспененного полистирола. Гора опасно зашаталась, но устояла, лишь по дальнему ее склону сошел легкий шуршащий оползень, обнажая рыхлое ноздреватое основание.

– Не, – сказала она, утирая выступивший на лбу пот. – Вот тут ты явно загнул. Сказка про папоротники и динозавров была прикольной, но это явный перебор. По мне все куда проще. Они экономят ресурсы. Зачем гонять зазря «богомолов», когда можно использовать людей. «Богомолы», поди, ломаются, разряжаются. А люди для них идеальный неисчерпаемый ресурс. Пока могут – работают. Не могут работать – отправляются на удобрения.

– Хорошая теория, если бы не система поощрения и наказания. Это классический лабораторный эксперимент.

– Вот ты вроде умный мужик, – с сочувствием сказала Жанна, – но иногда тупишь не хуже Мишки. Твоя система нужна для быстрого наведения порядка. За правильное поведение тебя поощряют, за неправильное – наказывают. Не надо усложнять.

Она была права, но признавать этого мне не хотелось. Особенно в свете того, что выглядевшая глупой Жанна оказалась не так уж дурой. Я ее считал хитрой, подлой, злой, но не умной. И вдруг выяснилось, что глупость была всего лишь маской, одной из многих.

– Я не усложняю. Я смотрю под нужным углом… – Сделав эффектную паузу, я собрался было выпалить, что вся моя история была просто забавной выдумкой ради вкусного обеда, а наивная Жанна приняла все за чистую монету, но не смог. Меня уже никто не слушал. Дрожа всем телом, Жанна глядела на что-то за моей спиной. Рядом трясся здоровяк Мишка, выронив рукоятки тачки.

Я тоже повернулся, и тоже остолбенел. Это было в новинку. Прямо передо мной, замерев в угрожающей позе, стоял сияющий алым страж. Сначала я его принял за нашего надсмотрщика, но потом увидел того привычно черным и «танцующим» в стороне. Это был другой «богомол», куда крупнее и без дергающейся треугольной головы. Мы никогда не видели их больше одного. Но куда более странным было, что за первым алым стояли еще двое.

– Пойдем, – услышал я низкий механический голос и не сразу понял, что это говорил страж. Я еще успел удивиться, что они знают наш язык, и тут же отругал себя за наивность. С чего бы им не знать его?

– Ну, пойдем, – весело и непринужденно попытался сказать я. Не получилось. Голос предательски дрожал, горло пересохло. Хотел было пошутить, чтобы Жанна с Мишкой не благодарили за шикарный завтрашний обед, которым их наверняка накормят за мою сказку, но не смог. Просто махнул рукой, развернулся на деревянных ногах и в сопровождении странного конвоя поплелся к башням распылителей.

Иронично получилось. Уводили меня, хотя еще пару часов назад я рассчитывал избавиться от Мишки и строил планы на завтра, размышляя над новой историей в угоду жукам. Оказалось, что лучше рассказанной сегодня мне уже не поведать никогда.

Немного успокаивало, что уводили меня в одиночестве, не хлестали, даже не подгоняли. Выходило, вели не на переработку, уготовив иную участь. Хотя, как знать, может она окажется хуже перспективы быть заживо распыленным. Как знать…

2022 год

Нетрудный выбор

Пытаясь перебить какофонящий, эхом отдающий в голове глумливый тенорок, я какое-то время скороговоркой мысленно повторял: «Я профессионал. Это просто работа». Но спасительна мантра не помогала, легче не становилось. С каждым вылетающим из поганого рта словом во мне лишь росла ненависть и желание схватить что-нибудь со стола и запустить в раскормленную морду борова. Хотя еще сегодня утром, когда собирался на эту встречу, я был уверен, что за журналистскую бытность навидался достаточно, чтобы не только мои чувства, но даже совесть атрофировались. Но вот поди ж ты, ерундовая халтурка вернула меня на грешную землю, встряхнула и заплесневевшие чувства, и остатки совести в черствой душе отыскала. Сидевший напротив упырь одним своим видом вызывал брезгливое омерзение, а уж когда открывал рот и начинал говорить, во мне растущей волной возникала потребность принять кислотно-щелочной душ и смыть липкую мерзость.

– Ну, мы… – боров «завис», не в силах подобрать нужного слова. И это была спасительная пауза. – Короче, познакомили меня с Вальком из администрации области… Или города? А-а-а… Да хрен с ним! Короче! Валек этот гнида такая! Но делами вертел! Да!!! Вот мы с того и поднялись…

Я на секунду закрыл глаза, а когда открыл, то вдруг понял, что невольно осматривал стол борова в поисках предмета для нанесения легкого, а может быть и среднего вреда здоровью. Благо, выбор был огромный. Стол был буквально завален барахлом, создавая впечатление помойки. Иконки, нелепые часы с какой-то крутящейся дребеденью, фотографии в вычурных рамках, роскошные канцелярские наборы, которыми никогда не пользовались по прямому назначению. Все за версту разило дорогим эксклюзивом, но одновременно отдавало пошлостью и создавало ощущение бутафории.

Я покосился на диктофон – пишет ли? Пишет… Диктофону хорошо. Ему все равно, что «слушать» – трели соловья или воспоминания бандита. Работал бесшумно, покорно. И задорно помигивал ярким огоньком, будто издевался, мол – пишу-то я, а расшифровывать придется тебе.

– Короче, прикупил я участочек на левом берегу. На него еще один урод слюни пустил, но я ему быстро бесплатный билет в реанимацию оформил, чтоб знал наперед…

Очень давно, когда я был нищим, но подающим надежды молодым журналистом, мне многие мэтры профессии давали советы. Большинство не пригодилось, забытые сразу же за ненадобностью и данные исключительно с целью подчеркнуть свою значимость и мою ничтожность, но парочка дельных запомнились. Одним из них был не столько совет, сколько пожелание интервьюировать болтунов. Это ведь простому человеку скрывать нечего и даже наоборот, в простом человеке неиссякаемым ключом бьет желание поведать журналисту как можно больше и подробнее. Но чем выше по социальной лестнице поднимается человек, тем менее разговорчивым он становится. Условный активист из условного третьего подъезда считает святым долгом вместе с насущными проблемами жильцов своего дома затронуть весь спектр вопросов от общественной морали и международной политики правительства до собственной биографии во всех подробностях. Тот же человек, но уже облеченный властью и утонувший в море денег, будет контролировать каждое произнесенное слово в инстинктивном страхе сболтнуть лишнее. Парадокс в том, что редакции с их многочисленными голодными коллективами кормят не разговорчивые бесплатные активисты, а молчаливые денежные мешки, платящие за политическую рекламу, имиджевые статьи и пиар. Поэтому в журналисткой среде и ходила легенда о занимающем одно из мест на Олимпе болтуне, который без нажима сам о себе наговорит на несколько приличных и дорогих материалов. Это было голубой мечтой любого имиджмейкера от начинающего до профи. И вот мечта осуществилась, однако вместо ожидаемого восторга и предвкушения бешеного гонорара я чувствовал необъяснимый страх и испытывал непонятное желание бежать подальше от сидевшего напротив меня болтуна.

– Короче, того… – Боров потянул ворот сорочки, пытаясь ослабить удавку красного галстука. Не только галстук, но и итальянский синий костюм, успевшая пропотеть и оттого смердящая черная сорочка были надеты явно ради фото на предвыборный плакат и, скорее всего, второй или третий раз в жизни борова. – Фирму свою мы прикрыли, а барахло все по-тихому слили. Короче, чуть не запомоились! Санек лыжи двинул на Украину к теще, типа отсидеться…

О чем борова не спроси, он все равно с упоением будет рассказывать, как и где «пилил бабло». Из этого хорошо получается компромат и черный пиар. Проблема в том, что пиар нужен другой, чтобы красномордый упырь на ближайших выборах превратился в белого и пушистого.

– Ну и вот, это самое… Как-то купил я долги одного чушка из Франции. А потом нагрянул к нему в Париж. Опаньки! Лямур, тужур, здрасьте!

Боров разразился скрипучим смехом, от которого затрясся стол вместе с барахлом.

– Должок, говорю, у тебя имеется! А он, типа, не понимаю! Ну мы его с парнями и подвесили на перилах, чтобы мозги включились и память проветрилась. Так он обделался прямо в свой костюмчик от гучи-мучи! – Боров уже не смеялся, а давился хрюкающим смехом, сучил под столом ногами и махал толстыми руками. После такого приступа хорошего настроения все барахло на столе не устояло и начало со звоном опрокидываться, падать, словно в кабинете случилось локальное мини-землетрясение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.