Рина Когтева
Странник. Хроники Альрата

Пролог

Эпохи бывают разными, совершенно непохожими друг на друга. Одни наполнены событиями и испытаниями, витиеватыми поворотами судьбы и трагическими случайностями, другие – просто череда однообразных дней. В бурные времена рождаются герои, строятся и рушатся империи, текут реки крови, разворачиваются головокружительные любовные драмы. В спокойные времена не происходит ничего. Когда я читал хроники, меня всегда умиляло, с какой скоростью в неблагоприятное время на историческом небосклоне зажигаются яркие звезды: Цари, Царицы, Главнокомандующие, Стоящие по правую руку Царя – они как будто притягиваются с разных концов Альрата, чтобы устроить фейерверк, который будут помнить столетиями. А потом все успокаивается: враги повержены, народ спасен, и Боги как будто выключают этот ген героизма.

Мы жили в мирное сытое время, мы не были героями. Конечно, мы очень хотели ими стать, но Боги не насылали на нас бед, так что мы могли бултыхаться в собственных мелких проблемах, считая их глобальными драмами. История знала и будет знать множество ярчайших личностей, на фоне которых мы будем лишь бледными тенями. В иное время никто из нас никогда не вознесся бы до таких высот. Разве что Миртес, но у нее было преимущество рождения. Я же, а тем более Сентек, никогда не оказались бы на самом верху и уж точно не задержались бы там на столько лет.

Но история не знает сослагательных наклонений – мы были в ней. Какой уж смогли, но мы оставили в ней след, и если воспринимать нас не по отдельности, а всех троих вместе, то этот след окажется куда как более глубоким, чем кажется на первый взгляд. Если бы я мог видеть будущее, я бы сказал, что именно мы заложили фундамент событий, которые будут терзать Альрат еще многие годы. Это мы создали прецеденты, это мы создали новые правила и новые силы. На ветрах этих сил воспарит Красный Сокол Таал Ламит, уничтожать эти силы будет Слепой Еретик Атиарн Ракс.

А мы… А что мы? Каждый из нас просто шел за своей мечтой, каждый из нас просто хотел быть счастлив. Мы могли себе позволить заниматься исключительно собственными проблемами – как я уже сказал, наша эпоха была мирной. Я бы назвал ее эпохой несчастной любви.

Глава 1. Эсвель.

2 год правления Царя Вейта Ритала

Сентек

Девушка кружится в танце, ее тело изгибается так, как будто она не человек, а существо из другого мира. Широкая юбка то и дело взмывает вверх, обнажая длинные стройные ноги. Потрясающие ноги, я не могу оторвать от них взгляд. Идеальная форма. Выступающие икры, бледная кожа, сквозь которую можно разобрать изящный рисунок вен. Невозможно оторваться. Морн ерзает рядом, когда танцовщица приближается, но она останавливается напротив меня. Порывистым движением она подается вперед, и в глубоком вырезе я вижу ее грудь. Идеальная кожа, прозрачная как фарфор. Наверное, она бросает на меня игривый взгляд, потому что Морн начинает ерзать еще больше.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я и наконец-то смотрю на ее лицо.

Лицо у нее неинтересное. Слишком простое, банальное – чересчур широкие скулы, нос с горбинкой, скошенный подбородок. Такое лицо нужно полностью закрывать волосами, когда у тебя настолько потрясающие грудь и ноги.

Она называет свое имя, но я даже не пытаюсь его запомнить.

– Хочешь заработать? – спрашиваю я.

Она смеется. Голос еще ничего, а вот смех уж точно никуда не годится. В общем, Боги были к ней милостивы, когда создавали ее только до шеи, а потом, видимо, куда-то отлучились. Ну и конечно, она хочет заработать. Зачем бы еще она ночью стала танцевать полуголая перед пьяными мужчинами?

– Здесь есть комната?

Она кивает.

– Тогда пошли, – я поднимаюсь.

Она виснет на мне и снова смеется. Призывный соблазняющий смех в ее представлении. Она шепчет мне цену.

– Я дам в два раза больше, – бросаю я.

Она шепчет мне, что тогда сделает в два раза больше, и кусает меня за мочку уха. Я морщусь. Много тебе делать не придется, милая, будем надеяться, ты хотя бы осилишь то, что от тебя нужно.

– Козел ты, Сентек, – раздосадовано бросает мне в спину Морн.

– Она твоя, когда я закончу, – я пожимаю плечами.

Девушка спрашивает, заплатит ли Морн тоже по двойному тарифу, и тот улыбается как дурак.

– Я заплачу за него, если он дождется, – успокаиваю я обоих.

Хотя Морн вряд ли дождется, вокруг него уже кружится новая ночная фея. Слишком костлявая, плохо держит равновесие, грудь явно искусственная, потому что совершенно непропорциональна остальному телу. Но Морну уже все равно, он смотрит на нее как кролик на удава. В общем, на эту ночь у нас обоих есть занятие.

Она ведет меня по темным коридорам, мимо завешенных пологами комнат, из которых раздаются крики фальшивого наслаждения. Наконец, она поднимает один из занавесов и манит меня пальцем. Я захожу. Кровать, умывальник и стул.

– Раздевайся, – я кладу деньги на умывальник, двойной тариф, как я и обещал.

Она не приближается, но жадно следит, как я пересчитываю купюры.

– Раздевайся, – повторяю я.

Она скидывает с себя одежду и ложится на кровать в призывную по ее мнению позу. Света мало. Так не пойдет. Я достаю из сумки карманный фонарик и прилаживаю его к спинке кровати. Она, конечно же, интересуется, что я такое делаю. Я не отвечаю. Яркий луч падает на кровать, тени становятся контрастными. Я сажусь на стул, оцениваю ракурс – не подходит. Переставляю стул. Нет, не так… Снова переставляю. Да, так лучше. Она интересуется, что ей следует делать. Я подхожу к ней, поворачиваю ее на бок, возвращаюсь на свое место, внимательно смотрю на нее.

– Ниже. На свет.

Она покорно двигается. Ракурс прекрасный, я вижу то, что мне нужно. Я подхожу к ней и поправляю левую ногу, потом достаю из сумки альбом и карандаши. Она спрашивает, когда мы начнем.

– Мы уже начали. Если не будешь шевелиться, то получишь свои деньги.

Выражение ее лица становится отсутствующим.

– И все? – спрашивает она.

А что еще? Я смотрю на нее, фигуру, освещенную ровно ниже плеч, пробегаю жадным взглядом по каждому изгибу ее тела. Хорошо. Очень хорошо. Карандаш скользит по бумаге, я почти не смотрю на него, вижу только плоть. Живую плоть, олицетворение животной похоти, лишенное личности. Я рисую это тело во всех его жалких и возбуждающих подробностях. Делаю плоть похожей на плоть. Рельеф мышц, рисунок вен – почти учебник по анатомии, который вдруг превращается в плавные женские формы.

Несколько раз она пытается шевелиться.

– Только дернись, и ни черта не получишь! – рычу я.

Она замирает.

Не знаю, сколько проходит времени, но в окне уже появляется свет, когда я заканчиваю. Очень вовремя, потому что этот свет все портит. Она просит показать, что получилось. Я показываю. Очевидно, рисунок ей нравится, или ей нравлюсь я, потому что она все-таки навязывает мне свой привычный товар. Удовольствия мне это не приносит, хотя немного снимает напряжение от работы.

– Приходи еще, – просит она.

Зачем? Разве в следующий раз ты станешь какой-то другой? Я иду по уже тихому коридору, выхожу через опустевший зал на улицу. Время грехов закончилось, занимается рассвет.

Мне нравится это время, улицы пусты, вокруг тихо, только изредка попадется какая-нибудь заблудшая душа. Я глубоко дышу, воздух свежий и чистый. Хорошо. Нет смысла искать Морна – он либо сладко спит в объятьях случайной подруги, либо уже дома, валяется в прихожей после нагоняя от отца за то, что опять пришел пьяным. Сначала я петляю по переулкам, потом выхожу на широкий и совершенно пустой в это время проспект. Я позволяю себе идти прямо посредине улицы, навстречу восходящему солнцу, которое вот-вот должно появиться из-за Царского дворца. Пока оно не появилось, и дворец предстает передо мной мрачной тенью, эдакой зловещей громадой. Мне хочется нарисовать его, но времени слишком мало, да и сил уже нет. Я решаю вернуться сюда завтра чуть раньше и сделать набросок. Потом доработаю по памяти. Край солнечного диска восходит над центральной башней, и вдруг все здание окрашивается в кровавый цвет. Одним карандашом здесь не отделаешься. Нужно передать эту разительную метаморфозу. Тьма и кровь. Пошлый пафос бульварного романа. Я усмехаюсь. Трубным звуком меня сгоняет с дороги экипаж. Я отвешиваю церемониальный поклон, потому что на экипаже дворцовая эмблема. Можно вообразить, что сам Великий Царь Вейт Ритал возвращается после ночных приключений, да только наш Царь предпочитает, чтобы приключения посещали его, а не он их. Солнце встает, мир становится неожиданно бледным, дворец теряет всю свою зловещую притягательность, и, когда я подхожу к нему, он уже кажется ровно таким, как и обычно: весьма аскетичным зданием, выполненным в канонах четкой геометрии.

– Нагулялся, Сентек? – улыбается караульный.

Хоть убей, не помню его имя, хотя вижу его почти каждый день. Я киваю.

– Удачно? – он смотрит на сумку, в которой я ношу альбом.

Все они прекрасно знают, что по ночам я рисую голых женщин. Я достаю альбом и показываю ему рисунок танцовщицы. Он присвистывает.

– А лица почему нет?

– Их лица мне неинтересны, мой друг, – я улыбаюсь и прежде, чем он успевает спросить еще что-то, проскальзываю внутрь.

Дворец уже оживает. На кухне начинается готовка, слышны крики поваров, сонные служанки снуют по коридорам.

– Мастер Сентек, – одна из них мне улыбается, я смутно ее припоминаю, кажется, я как-то ее рисовал.

Голой, само собой. Ну да, прекрасные плечи, просто произведение искусства, которым она и стала в моем альбоме. Я улыбаюсь в ответ и поднимаюсь по лестнице. Налево, потом направо, снова налево, мимо этих жутких росписей на стенах, которые мне каждый раз хочется содрать, потом вниз, снова налево, по галерее, с которой виден внутренний сад, такой геометрически правильный, что от него сводит зубы, несколько ступеней вверх, поворот, тупик и, наконец, моя студия. Это огромная ярко освещенная комната, словно бы выпирающая наружу из здания дворца. Такое расположение позволяет свету проникать в нее под разными углами почти весь день кроме вечера, потому что единственная глухая стена обращена к закатной стороне. Я затеняю окна, ставлю будильник на час дня, даже не интересуясь, сколько мне осталось до пробуждения, и падаю на кровать прямо в одежде.

Моя голова гудит, но не от вина, а от пережитых впечатлений. События вчерашнего вечера начисто стерлись из памяти, но перед глазами все еще стоят икры этой продажной девки, на которую я потратил кучу денег. Прекрасные икры. И тень, которую отбрасывала ее грудь. Потрясающе. Поднявшись с кровати, я сразу же достаю альбом и смотрю на рисунок. Великолепно. Живая иллюстрация к анатомическому театру. Но это удовольствие, сегодня же мне предстоит работа, а, как известно, счастливцев, для которых работа и удовольствие – это одно и то же, можно пересчитать по пальцам одной руки. Я принимаю душ, чищу зубы, полощу рот, чтобы вытравить запах дешевого вина, и надеваю парадный костюм, в котором мне всегда неудобно работать. Как я уже говорил, работа и удовольствие – это не одно и то же.

Четверть часа спустя я стою у дверей святая святых дворца – покоев Великого Царя Вейта Ритала, да живет он вечно, и ожидаю приглашения войти. Это занимает еще четверть часа. Великий Царь не торопится, а, может, и вовсе забыл, что сегодня мне позирует. За спиной раздается шорох платья. Я узнаю ее по походке и чуть заметно улыбаюсь.

– Ждешь? – чуть резковатый высокий голос.

– Моя Царица, – я разворачиваюсь и почтительно кланяюсь.

Она хмыкает, я поднимаю глаза. Великая Царица Миртес едва достает мне до плеча, ее плотная фигура всегда напоминает мне о чем-то приземленном, вроде запаха спелых яблок или шума на деревенской кухне. У нее широкое лицо, раскосые глаза, не слишком правильный нос и пухлые губы. Темные вьющиеся волосы распущены и падают на крепкие плечи, которые, скорее, пристали пловцу, а не Царице. Она напрочь лишена гармонии, но мне никогда не приходило в голову оценивать ее с этой точки зрения. Зеленые глаза Миртес излучают такой свет, что даже я не вижу шероховатостей в ее совершенстве.

– Да ладно тебе, Сентек, – она шутливо бьет меня по руке. – Великий Царь так и не соизволил тебя впустить?

– На все воля Великого Царя, – я снова кланяюсь.

Миртес качает головой, раздраженно машет рукой стражникам, и те открывают перед ней двери. Я остаюсь снаружи, но Царю Вейту я не завидую, потому что Миртес чертовски не любит, когда ее заставляют ждать. Изнутри доносится шум, я с трудом сдерживаю улыбку. Все затихает, проходит еще минут пятнадцать, и раздается короткий приказ войти. Передо мной открывают двери. Я поднимаю с пола мольберт и свою сумку и вступаю в покои Великого Царя Альрата Вейта Ритала.

Царский дворец, а уж Царские покои тем более, никогда не были просто жилищем. Это центр великой империи, центр великого Альрата, олицетворение его власти и могущества. Каждый Царь, даже если он не меняет столицу, обязательно переделывает под себя дворец. Великий Царь Вейт Ритал не стал исключением. Взойдя на трон Альрата два года назад, он полностью изменил интерьеры дворца. Если бы его отец, Великий Царь Лаир Тарт, каким-то образом воскрес из мертвых и смог попасть в свои собственные покои, он бы очень удивился тому, что предстало его глазам. Потому что даже для Лаира Тарта это было слишком. Я хорошо помню эти комнаты при старом Царе, хотя побывать здесь мне удалось всего лишь один раз. Это было, несомненно, впечатляющее зрелище. Полы в приемных украшали прекрасные мозаики, прославляющие военные подвиги Царя Лаира, а внутренние покои были чуть ли не полностью сделаны из золота. Золото – главный символ Альрата, его богатство, залог его власти и авторитета во внутренних мирах. Золото было везде. Даже посуда была сделана из золота. Сложно представить, что такой уровень можно превзойти. Но, знаете, Вейт Ритал смог это сделать. У него, безусловно, обнаружился талант превращать «слишком» в «чересчур». Помимо совершенно естественного заполнения нескольких стен собственными подвигами – состоявшими всего лишь в подавлении незначительного восстания в Агломерации Радор – он украсил внутренние покои своими золотыми статуями в полный рост, а славные дела Лаира Тарта, дабы оставить место для будущих Царских свершений и не смущать посетителей памятью отца, завесил картинами в огромных золотых рамах. Картины, прямо скажем, весьма низкого качества, в интерьер они совершенно не вписываются и выглядят как мазня какого-нибудь подмастерья, коей они, собственно, и являются. Но это еще не самая большая беда. Как только проходишь парадные залы и оказываешься во внутренних покоях, вот здесь и начинается истинный кошмар человека, имеющего хотя бы отдаленное представление о стиле. Зеркала. Много зеркал. И золото. А там, где не удается сделать что-то из золота, в ход идет мирраерский хрусталь. Каждый раз, когда я вхожу сюда, мне приходится останавливаться на несколько секунд, чтобы разобраться, где пол, а где стены. Это не комнаты – это внутренности шкатулки с драгоценностями.

Великий Царь и Великая Царица ждут меня во второй личной приемной. Они сидят на огромном красном диване, цвет которого провоцирует у меня зубную боль. Я почтительно кланяюсь.

– Мой Царь, моя Царица…

Миртес небрежно машет мне рукой, я разгибаюсь, ставлю мольберт, раскладываю свои принадлежности для рисования. Я придирчиво смотрю на сделанный во время прошлого сеанса набросок. Тогда я рисовал утром, а сейчас – день. Поди заставь этих людей позировать в одно и то же время… Раздражает, конечно, но Сентек на то и мастер своего дела, чтобы такие мелочи не могли встать у него на пути. Я снова кланяюсь, подхожу к окну и раздвигаю шторы. Лучше так, чем ломать глаза в полумраке. Остается еще одна проблема, которую уже решить не так просто.

– Великий Царь, – я склоняю голову, – мне дозволено просить?

Великий Царь Вейт Ритал поворачивается ко мне. Черт возьми, если бы я даже искал лучшего натурщика, то не нашел бы. У него масса недостатков, но внешний вид к ним никогда не относился. Выражаясь нашим плебейским языком, Великий Царь Вейт Ритал чертовски красив. У него правильные черты лица, большие серые глаза с пушистыми ресницами, прямой нос и изящный подбородок. Густые светлые волосы сегодня в беспорядке, что придает ему вид живого божества, слишком стремительно спустившегося с небес. Кого уж точно не придется приукрашивать после посмертного обожествления, так это Вейта Ритала.

– Да? – спрашивает он.

Голос у него тусклый и безжизненный.

– Если Великий Царь простит мне мою дерзость, то дозволено ли будет мне просить Великого Царя посмотреть на Великую Царицу, как это было задумано для портрета Великого Царя и Великой Царицы Альрата?

Вейт со вздохом поворачивает голову, и их взгляды с Миртес скрещиваются. Счастье, если эти двое просидят рядом спокойно хотя бы пятнадцать минут.

– Благодарю за милость, Великий Царь, – тихо говорю я и наклоняюсь к мольберту.

Я начинаю рисовать, но работа меня на этот раз не увлекает. Да и что может быть интересного в том, чтобы рисовать уже восьмой за год парадный портрет Царственной четы? Видят Боги, легче было бы сделать снимок. Впрочем, как можно доверить изображение Великого Царя неодушевленной технике? Вдруг она позволит себе какой-то изъян? Я прорисовываю фигуру Миртес. У меня она получается коренастой, но стройной, с длинной шеей и изящными маленькими руками. Эта шея принадлежит одной из танцовщиц, а руки достались Миртес от продавщицы фруктов. Миртес всегда смеется над тем, что я рисую не ее, а какой-то конструктор, но ей это нравится. Любая женщина хочет выглядеть лучше, чем она есть на самом деле.

Проходит двадцать минут, потом еще двадцать. Миртес сидит с закрытыми глазами, Вейт пытается зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, а потом начинает ерзать.

– Успокойся, – шипит Миртес.

Я критически осматриваю рисунок. Еще бы, конечно, пару часов, но, кажется, сеанс близится к финалу.

Так оно и есть, потому что Великий Царь Вейт Ритал резко встает и заявляет:

– На сегодня достаточно!

Он вытягивает руку и указывает на дверь. Жест не для меня, а для Миртес, но я принимаю удар на себя.

– Благодарю, Великий Царь, прошу простить мою нерасторопность… – я начинаю собирать вещи.

Миртес не шевелится, она пилит Вейта таким взглядом, что тот вот-вот вспыхнет. У меня мало желания присутствовать при очередном скандале, а скандалить Миртес мастерица…

– Останься, Сентек, мы еще не закончили.

Ну вот, пожалуйста. Царь встает и идет к дверям.

– Стой! – приказывает ему Миртес.

Ах, дорогая моя, ну к чему все это? Я вполне могу рисовать только тебя, а нашего благородного Царя нарисую как-нибудь при случае. Да, вообще-то, могу и по памяти, благо я на него уже насмотрелся до тошноты.

Вейт Ритал останавливается и медленно оборачивается. Пусть меня покарают Боги, но в этот момент мне кажется, что перед нами истинный правитель Альрата. Эта посадка головы, надменное выражение лица… Однако, кое-чего Вейт все-таки лишен.

– Сядь обратно, – приказывает Миртес.

Губы Царя сжимаются, глаза горят, кажется, что сейчас весь его гнев обрушится на Миртес, которая смеет ему перечить, но… Вейт Ритал покорно садится на диван. Этот царственный лев под взором настоящей царственной львицы оказывается вовсе и не львом. Вейт смотрит на Миртес, но взгляд его становится пустым.

– Продолжай, Сентек, – мурлычет Царица Альрата.

Ну что с тобой поделать, Миртес? Я снова распаковываю свой скраб.

Великий Царь Вейт Ритал и Великая Царица Миртес. Идеальная династическая пара, блестящий союз, который укрепит мощь Альрата и навсегда положит конец внутренним дрязгам. Но то, что выглядит идеальным с точки зрения политики, на практике очень часто оказывается самой плохой из возможных идей.

Было в истории Альрата такое время, когда им правил величайший из Великих Царей. Царь Царей, как он сам себя называл, и поэтому не взял себе второго имени, как того требовали древние обычаи. Этого Царя звали Хмас. Хмас оставил в истории выдающийся след. Он стал тем, кто изгнал Хольг из внутренних миров. Альрат-то всего лишь одна из планет, есть и другие – Инсонельм и Мирраер, а за ними внешний пояс астероидов, и он не чета внутреннему поясу Радор, где царит относительное спокойствие. Там, за гранью изученного пространства, проживают полудикие создания Хольг. Как-то раз эти создания набрались сил, оказались вполне себе людьми и взяли, да и завоевали по очереди сначала Мирраер, потом Инсонельм, а потом и Альрат. Их господство длилось недолго, и именно Царь Царей Хмас стал тем, кто изгнал их сначала с Альрата, а потом и из остальных миров. Именно в его правление был заключен договор о единстве внутренних миров, по которому Альрат, Инсонельм и Мирраер обязаны объединиться, если Хольг еще когда-нибудь посмеют вылезти из своей мрачной холодной пустыни. Осуществив свои великие подвиги, Царь Хмас славно правил еще добрый десяток лет, а потом умер, чем вызвал скорбь всего народа Альрата.

У Хмаса был один сын и две дочери. Его сын Ракс Гриал и стал следующим Великим Царем. Этот Царь, как по мне, так и был настоящим Царем Царей. За тридцать с лишним лет его правления не произошло ни одной военной стычки, Альрат возносили за освобождение от Хольг, а сам Ракс Гриал сделал все возможное, чтобы от присутствия Хольг на Альрате не осталось и следа. Человеком он был скромным, любил литературу, хотя к другим искусствам был равнодушен. Его столица и его дворец были одними из самых сдержанных за всю историю Альрата. Из всех наших Царей Ракс Гриал всегда вызывал у меня самую большую симпатию, хотя бы потому, что не стремился изобразить себя лучше, чем он есть на самом деле. У Ракса Гриала было два сына, и оба умерли до него. В самом конце правления в весьма преклонном возрасте у него родилась дочь, единственная из его детей, кто остался жив. Эту дочь звали Миртес. Да-да, это и есть наша Миртес, хотя кажется, что я рассказываю о делах давно минувших дней.

Но даже Цари смертны. Ракс Гриал умер, стал божеством храма Аним, и теперь его дух живет вечно. С претендентами на трон оказалось туговато. Миртес было всего несколько месяцев от роду, и она была женщиной. И тут права на трон Альрата заявил некий Лаир Тарт. Он был сыном младшей сестры Ракса Гриала, в нем текла кровь Царя Царей Хмаса, так что с некоторой натяжкой его претензии можно было назвать обоснованными. Тогда была еще жива Великая Царица Иренес, жена Хмаса и мать Ракса Гриала, она поддержала кандидатуру Лаира, что и сыграло решающую роль. Впрочем, злые языки поговаривали, что Иренес к тому времени уже была в глубоком маразме и мало что понимала. Как бы то ни было, Лаир Тарт стал Великим Царем Альрата. Этот Царь оказался не таким сдержанным, как его предшественник. Дабы показать, что Царем он стал не по чистой случайности, Лаир сразу же развязал войну с Инсонельмом за пояс Радор, который до этого два мира весьма успешно делили между собой. Пояс Радор – это пояс астероидов между Мирраером и Инсонельмом, его ценность заключается в том, что он богат металлами, которых нет на Инсонельме и Альрате. Мирраер имеет свои ресурсы, так что благородно предлагает двум другим мирам соперничать между собой. Лаир решил, что довольно терпеть притязания Инсонельма, и устроил настоящую космическую бойню. Результат оказался неожиданным – шахтеры Радора подняли бунт против обоих: и Царя Альрата, и Императора Инсонельма – в результате чего образовалась так называемая Агломерация Радор. Считай, что четвертый мир на карте звездной системы, ну или даже пятый, если все-таки принимать Хольг за людей. Война между Инсонельмом и Альратом на этом закончилась, и началось противостояние Инсонельма и Альрата с одной стороны и Агломерации – с другой. В итоге Лаир за спиной Инсонельма предложил Агломерации не терять свою независимость, а стать суверенным миром под протекторатом Альрата. На том и порешили. Конечно, в истории своего правления Лаир преподносил все несколько по-другому, но кто верит в эти истории? Так или иначе Лаир своего добился, и пояс Радор стал полностью подчиняться Альрату. На этом закончилось первое десятилетие его правления, началось второе, а так как Лаир был совсем не юн, когда сел на трон, то пришло время позаботиться о наследнике. Сын у Лаира был, тот самый Вейт Ритал, которого я сейчас так тщательно вырисовываю. Юноша умом не блистал, но в Цари годился. Дело было не в нем, дело было в девочке Миртес, которая росла где-то на окраине столицы, и хоть с ней и обращались как с дочерью Царя, но вспоминали о ней редко и неохотно. В какой-то момент Лаир понял, что все-таки придется обратить на нее внимание, потому что Миртес взрослела, в один прекрасный день она выйдет замуж, у нее могут быть сыновья, и эти сыновья будут внуками самого Великого Царя Ракса Гриала, а значит, однажды смогут предъявить права на трон и выступить против потомков Лаира Тарта. Такой вариант его не устраивал, и Лаир придумал изящный ход: поженить Миртес и Вейта. Две линии династии объединились, и все будущие неприятности были пресечены. Брак был заключен за семь лет до смерти Лаира, когда невесте был двадцать один год, а жениху семнадцать. В первый же год совместной жизни у будущей царственной четы родилась дочь, Нефис, но это, скорее всего, их единственный общий ребенок. Если при жизни Лаира Тарта они еще изображали некое подобие симпатии друг к другу, то сразу же после его смерти и восхождения на трон Вейта Ритала, ситуация изменилась кардинально. Больше не было смысла скрывать очевидное и разыгрывать перед кем-то спектакль: Царь Вейт Ритал и Царица Миртес ненавидят друг друга до глубины души. Она презирает его, считает недалеким и мелочным, всячески намекает на то, что хоть она и женщина, но на троне должна сидеть она, как представитель более старшей линии потомков Хмаса. Он называет ее некрасивой, необразованной и слишком наглой, по его мнению во всех мирах не найдется мужчины, которого она могла бы привлечь. Самое смешное состоит в том, что развестись они не могут, потому что Царь не может развестись с Царицей, а Миртес именно Царица, а не какая-нибудь там второстепенная Царская жена. Так что придется им терпеть друг друга, пока смерть их не разлучит.

На этой мысли я не выдерживаю и хмыкаю. Царь бросает на меня раздраженный взгляд.

– Я закончил, Великий Царь, – я кланяюсь.

Вейт тут же вскакивает и выходит из зала, громко хлопнув дверью. Миртес выглядит как кошка, только что съевшая мышь.

– Я посмотрю? – она кивает на мольберт.

– Конечно, – я отступаю на шаг.

Миртес подходит ко мне и внимательно разглядывает наполовину готовую картину.

– Мне понадобится еще несколько сеансов.

– Ты их получишь, – заверяет она меня. – А я здесь красивая…

– Ты и есть красивая, – говорю я, хотя, конечно, мы оба знаем, что я бессовестно вру.

Она улыбается и хитро смотрит на меня.

– Быстро ты усвоил дворцовый этикет, Сентек.

– Я же художник, мы все жуткие приспособленцы, – я кланяюсь. – Позволите идти, моя Царица?

Она кивает.

Много лет назад где-то на окраине Ландера, столицы Альрата, которую построил Великий Царь Лаир Тарт, носились грязные босоногие дети. Они не понимали разницы в своем происхождении, они еще не знали, как сложно устроен взрослый мир. Они были друзьями, они всегда заступались друг за друга и были полностью уверены в том, что их дружба продлится вечно. Два мальчика и девочка. Мальчиков звали Морн и Сентек, а девочку звали Миртес.

Наскоро перекусив, я отправляюсь на вокзал и сажусь в первый же пассажирский кар до храма Аним. В кар набивается человек двадцать таких же, как я, скажем так, представителей среднего класса. Вид у всех сосредоточенный и серьезный. Ну еще бы, тащиться ближе к ночи в храм Аним можно только в случае самой крайней необходимости или – в моем случае – если тебе больше нечем заняться. Я сажусь у окна и смотрю, как кар поднимается в небо, делает круг над Ландером и летит на юг. Леса, поля, долины, а потом их сменяют пустоши. Их называют пустоши Рата. Я раздраженно смотрю на мальчика лет двенадцати, который почти что заваливается на меня в попытке рассмотреть что-нибудь внизу.

– Имей совесть, мальчик, – одергиваю я его.

– Простите, Мастер, – он краснеет.

Для меня удивительно, что он меня знает. С другой стороны, это совершенно неудивительно, потому что меня знает каждая собака в Ландере. Мастер Сентек – великий художник, обласканный вниманием Царя и Царицы. Поговаривают, что Царица обласкала меня не только вниманием, но это уже фантазии. Если Миртес и кладет кого-то к себе в постель, то точно не меня – мы слишком давно знакомы, чтобы заниматься такими глупостями.

Пустоши Рата все длятся и длятся. До того, как на Альрат вторглись Хольг, плодородные земли продолжались до самой пустыни Асеир, которую омывает Западное море, и никаких пустошей не существовало. Потом на этом месте состоялась первая из великих битв между Альратом и Хольг, которая выжгла землю до самого основания. Ту битву Альрат проиграл, проиграл он и все, что были после нее. Пустоши Рата – символ нашей слабости, нашего поражения, нашей пролитой крови и напоминание о позоре великого мира, павшего жертвой диких племен. Пустоши сменяются барханами пустыни Асеир. Кому-то она кажется скучной и однообразной, но только не мне. Если бы в океане вода была желтой, то выглядела бы она точно как эта пустыня. Я каждый раз наслаждаюсь этим зрелищем, мои глаза улавливают все оттенки песка в отблесках склоняющегося к горизонту солнца.

Мальчик сопит мне в ухо.

– Перестань, – мне удается сказать это удивительно дружелюбно.

– Простите, Мастер Сентек.

Мастер Сентек тебя не простит, потому что ты отвлекаешь его от его самого любимого занятия – Мастер Сентек смотрит на этот мир и каждый раз, благодарение Богам, каждый раз видит его как будто бы в первый. Кто? Как? Когда создал это безумие красоты, сопровождающее каждый миг нашей жизни? По какой прихоти мы оказались наделены этим благословением? За что нам это наслаждение, познать которое мы можем просто открыв глаза и оглянувшись вокруг? Нет, мальчик, Мастер Сентек тебя совершенно точно не простит, хотя бы потому, что, перестав сопеть, ты начал ковыряться в носу. Мастер Сентек видит это краем глаза, и это портит всю картину. А Мастер Сентек уже почти что увидел картину.

Я со вздохом поворачиваюсь.

– Ну вот чего ты ко мне привязался? – спрашиваю я. – Иди смотри в другое окно, их здесь достаточно. Где твои родители?

– Я лечу один, – гордо заявляет он.

Терпеть не могу, когда мне врут.

– Ты не можешь лететь один в храм Аним.

– Еще как могу, – почти небрежно возражает мальчик. – Я пойду к Великому Богу Хмасу и спрошу у него совет.

Ну все понятно, мальчишка отправился навстречу приключениям в то время, как его ищут по всему Ландеру.

– Жрецы не пустят тебя к Хмасу. Для того, чтобы поговорить с Великим Богом, нужно очень большое пожертвование.

Мальчишка улыбается и стучит по отвисшему карману.

– Серьезно? – скептически спрашиваю я.

– А то! – он оттопыривает карман, и…

И я вижу золотую статуэтку Великого Царя Ракса Гриала. Такие статуэтки были сделаны по моему собственному эскизу к годовщине восьмидесятилетия Великого Царя в количестве всего пятнадцати экземпляров. Это был личный заказ Миртес, и одарила она ими исключительно избранный круг лиц. Я знаю всех обладателей, и ни у кого из них нет ребенка, на которого я сейчас смотрю.

– Присядь, – я стучу рукой по месту рядом с собой.

Мальчик беззаботно садится.

– Где ты это украл?

Он укоризненно смотрит на меня. У детей вообще есть манера смотреть так, что тебе сразу становится стыдно за свои слова. Лет через пять мальчик утратит эту способность и перейдет в стан взрослых людей, которые за редким исключением напрочь лишены непосредственности.

– Это подарок, – обиженно говорит он.

– И кто бы стал тебе дарить статуэтку Великого Царя Ракса, пожалованную самой Великой Царицей Миртес?

– Я ее заслужил.

Я бросаю короткий взгляд в окно – все еще пустыня, но уже не такая красочная. Пожалуй, можно и уделить внимание этой занимательной истории.

– Чем? – спрашиваю я.

– Я не могу сказать, – мальчик качает головой.

– Ну раз ты не можешь сказать мне, то придется сказать страже Анима, потому что я обязательно расскажу им про ребенка, у которого в кармане целое состояние.

И снова эта убивающая на повал непосредственность. Вся боль страдальцев всех мыслимых миров отражается в его глазах.

– Хватит, – предупреждаю я.

– Я не могу сказать, – повторяет он. – Я поклялся, что не скажу ни слова.

Если поднять его за шиворот и хорошенько встряхнуть, то он тут же выпалит сотню слов, но в наполненном людьми каре это вызовет не слишком приятное мне внимание.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Тогда зачем тебе говорить с Великим Царем Хмасом?

– Это я тоже не могу сказать. Это секрет.

Секрет…

– А то, что у тебя есть статуэтка, это, значит, не секрет?

Он задумывается. Видимо, когда он хвастался передо мной, то совершенно не взял в расчет, что, показав свое сокровище, он нарушает какое-то обещание. Держать статуэтку в тайне его, похоже, не просили.

– Не выдавайте меня страже, Мастер Сентек, – он сокрушенно качает головой.

Любопытство берет верх над здравым смыслом.

– Не выдам, если расскажешь свой секрет. Это не будет считаться предательством. Я клянусь тебе, что никому не расскажу.

– Я не могу, – он сокрушенно качает головой. – Лучше отдайте меня страже.

– Как знаешь, – я с деланым безразличием пожимаю плечами. – Твой выбор.

Я отворачиваюсь к иллюминатору и жду, когда мальчик поймет, что хитрый Мастер Сентек поставил его в безвыходную ситуацию. Совершенно очевидно, что он должен что-то кому-то передать в Аниме, для этого и статуэтка – чтобы пройти в храм. Жрецы его помурыжат, но страсть к золоту возьмет верх, и его пропустят. Возможно даже, кто-то уже знает, что он придет, и ждет его, а статуэтка – просто прикрытие, так сказать, мзда жадному до золота Аниму. Статуэтку отдал мальчику кто-то, кто достаточно богат, чтобы схватить первое, что попалось под руку, не придавая особого значения, что это за предмет. Впрочем, эта характеристика подходит к любому известному мне обладателю. Ах да, забыл сказать, в чем заключается трудность мальчика: если я все-таки сдам его страже, он не сможет выполнить свое обещание, а для благородного юного гражданина это обещание является священной клятвой.

– Клянетесь, что сохраните это в секрете? – спрашивает он.

– Клянусь Богами Анима, – отвечаю я.

Он воровато оглядывается по сторонам и начинает сбивчиво шептать мне на ухо. Я внимательно слушаю.

– Покажи, – приказываю я.

Он мотает головой.

– Покажи, – я повторяю уже настойчивее.

Он молчит.

– Стража Анима, – напоминаю я.

Он достает из внутреннего кармана куртки бархатный чехол и протягивает его мне. Я разворачиваю. Ну конечно! Записка на бумаге! Кто бы сомневался! В эру чипов памяти и мгновенных сообщений она выглядит как артефакт, но все еще остается самым надежным средством хранить секреты. Я опускаю руку почти под самое сиденье и разворачиваю ее. Слава Богам, зрение у меня отменное. Записка недлинная, и мне хватает нескольких мгновений, чтобы ее прочитать. Потом я прячу ее в чехол и возвращаю мальчику.

– Можешь быть уверен, что я никому не расскажу и страже я тебя не отдам, – заверяю его я.

– Я знал, что вы сдержите слово, Мастер Сентек, – серьезно говорит он.

Сентек, Морн и Миртес. Я даже уже не помню, как и когда сложилось наше трио. Видимо, нам было лет по семь-восемь, может, чуть больше. Наверное, мы просто оказались в большой детской компании, которая чем-то там занималась, а потом нас притянуло друг к другу как магнитом. Мы были родственными душами, троицей самых отчаянных юных авантюристов Ландера. Мы были вечно грязными и исцарапанными, но безнадежно счастливыми. Мы исследовали все знаменитые места Ландера: стройки, карьеры на окраине, чужие сады, обрыв Трех Скал, пригородные фермы, подвалы старых зданий, как-то даже влезли в чей-то дом и устроили там кавардак. Не существовало дверей, которые мы не смогли бы открыть. Юные бандиты – нам был прямой путь в воровскую шайку. Но нажива нас не интересовала, мы жаждали новых впечатлений. Каждое утро мы просыпались в мире, наполненном чудесами, и желали познать их все, сразу и безотлагательно. Заводилой, само собой, была Миртес. Я шел за ней просто потому, что ее идеи отвечали моим потребностям. Морн шел за мной, потому что он всегда шел за мной. Миртес в те годы мало чем отличалась от мальчишки: короткие волосы, крепкая фигура, загорелое лицо в веснушках. Я был слишком высоким для своего возраста и страшно тощим, но жилистым. А вот Морн у нас всегда любил поесть. Думаю, на подвиги его больше гнало желание разжиться чем-нибудь эдаким, потому что он был вечно голодным. Мы с ним были идеальной парой в услужении нашей Царицы: тощий мечтатель и его толстый оруженосец. Морн не мог перепрыгивать через ямы с такой легкостью, как мы с Миртес, он застревал в дырках в заборе. Но Миртес убегала вперед и только там останавливалась и кричала, что мы отстаем. А вот я всегда был рядом с Морном и вытаскивал его из грязи, из навоза, кидался камнями в собак, пререкался с хозяевами ферм, улюлюкал стражникам, чтобы они бежали за мной, а не за ним.

Твою мать, Морн, почему я всю жизнь должен тебя откуда-то вытаскивать?

Морн

Альрат делает вид, что живет жизнью своих Царей, но на самом деле он живет жизнью храмов. Когда-то их были тысячи, но со временем Боги многих храмов истлели, и они влились в другие храмы, более крупные и успешные. Сейчас их девяносто пять, крупнейшие из них: Таа, Куар, Месер, Рахель, Гебет и Уэнра. И, конечно же, Аним, Храм Храмов, Храм Великих Царей Альрата.

Альрат, единственный из миров, обладает властью над смертью. Смерть здесь не точка невозврата, не финальный аккорд, за которым только пустота и неизвестность. Смерть на Альрате – это просто переход в иное качество существования. Смерть – не проклятье, смерть – грань между этой жизнь и иной, лучшей по мнению любого альратца, поэтому к смерти на Альрате нередко подходят серьезнее, чем к жизни. Каждому рожденному на Альрате доступна вечная жизнь. Каждому альратцу вживляют чип, который – если на то будет воля Великого Царя – позволит скопировать его сознание в одном из храмов после смерти. Он станет Богом, и пока не закончится вечность, он будет принимать дары от прихожан и нести им свою мудрость. Бессмертие – дар Альрата, его религия, сама суть нашего мира и нашего народа.

Великие Цари всегда становятся Богами, Богами становятся члены их семьи, но если последние могут стать Божествами второстепенных храмов, то Цари всегда остаются в храме Аним. Они об этом знают, им с самого рождения известно место их святилища, их приют в следующей жизни, которая будет длиться столь долго, сколь существует сам Альрат. Впрочем, нам ведь неведомо, может быть, за вечной жизнью есть еще одна, более вечная?

Храм Аним существует почти столько же, сколько существуют Цари Альрата, по крайней мере, так утверждает сам храм Аним. Как только появилась технология переноса сознания, появилась и потребность разделять достойных нецарской крови и самих Царей. Потому что, как может быть иначе? Царю бессмертие даровано самим его рождением, а подданому бессмертие дарует Царь. Как они могут находиться в одном храме? Так появился Аним, Храм Храмов, Великий Храм. Никто уже не помнит, кто из Царей стал первым среди его Божеств, кто заложил первый камень в его основании и кто вознес первую молитву в его стенах, но каждый последующий, каждый, кто в своем послесмертии должен там оказаться, старается воздать хвалу своим предкам и увековечить не только свое сознание, но и свои деяния. Каждый из Царей со времен начала Альрата как единого мира достраивает храм Аним. И тысячелетия спустя Аним стал огромен, необъятен, похож на город, состоящий из десятка городов. За главным входом, исполинской площадью и самим Святилищем простирается целый лабиринт капелл, часовен и малых храмов. Когда-то все это было обнесено стеной, но со временем Аниму стало тесно, и эта стена, расписанная и покрытая золотом, стала частью следующей бесконечной череды строений. Аним напоминает запутанный лабиринт, карта которого неизвестна никому.

Я практически вырос в Аниме, бывал здесь чаще, чем в собственном доме. Мой отец, Благословенный Джалан – жрец храма Аним, жрецом Анима был и его отец, и отец его отца, и отец отца его отца. Наша семья служит Аниму уже двенадцать поколений, пятеро из моих предков были Верховными жрецами, трое даже Царской милостью были единственными Верховными жрецами своего времени, и все пятеро опять же Царской милостью получили бессмертие. Конечно, я тоже жрец Анима.

Может показаться, что честь служить Богам Богов в Храме Храмов передается в нашей семье по наследству, но это не так. Для начала нужно получить базовое образование, а с пятнадцати лет я пошел в семинарию, где мне нужно было вызубрить все молитвы, истории правлений всех Великих Богов во всех подробностях, изучить историю других храмов и их Богов. Но это только половина дела. Вторая половина – общение с прихожанами. Разговор в Аниме с Великими Богами – нередко самое главное событие в жизни простого человека, он может десятилетиями собирать пожертвование, открывающее доступ к Богу, мудрость которого он хочет в себя впитать. Задача жреца не только удостовериться в чистоте его помыслов, но и в достаточности подношения. «Нужно брать столько, сколько человек может дать», – гласит один из основных принципов Анима. Знатный человек и простой земледелец могут принести один и тот же по ценности дар, но если для богача – это небольшой расход ради собственной прихоти, то для бедняка – труд десятилетий. Чтобы встретиться с Богом, нужно отдать что-то ценное, а не просто очередную побрякушку. После десятка изнурительных экзаменов семинарист становится послушником в Храме, его приставляют к какому-нибудь жрецу, и он занимается черной работой: чистит курильницы, метет полы, натирает до блеска огромные золотые статуи, убирает увядшие цветы и прочие подношения, которые портятся, а также участвует в нескончаемой бумажной волоките, сопровождающей жизнь такого огромного храма. Проходит еще несколько лет, и послушник становится старшим послушником. Теперь он присутствует при беседах жреца с прихожанами и смотрит, как на практике реализуются принципы Храма. Физического труда становится меньше, умственного больше. Раз в год часть старших послушников возводят в жрецы. Для этого им необходимо выдержать еще несколько экзаменов и получить характеристику от своего ментора. Многие ждут этого по десять-пятнадцать лет, а есть и те, кто так до конца своих дней и остаются старшими послушниками, эдакими помощниками и секретарями при жрецах, а если повезет, то и при Верховных жрецах.

Жреческая иерархия сложна. Старший послушник получает сан младшего жреца и сначала прикрепляется к малому храму или даже капелле, где пожертвования ниже, прихожан меньше, да и работа проще. Потом возможно несколько вариантов: можно стать главным жрецом малого храма, можно стать жрецом Святилища, в котором и обитают наши Боги, а по прошествии лет возможно стать даже Верховным жрецом Анима. Обычно их от одного до трех, они ведают всеми делами Храма, приближены к Великому Царю и нередко принимают участие в государственных делах. Иногда Верховных жрецов остается двое, а бывают и такие периоды, когда Верховный жрец в Аниме только один, и вся абсолютная власть над Храмом Храмов сосредоточена в его руках. Обычно так случается по велению Великого Царя, и, как я уже говорил, трое из моих предков удостоились этой невероятной чести.

В прошлом году я стал младшим жрецом, вместе с четырьмя другими я служу в малом храме Царя VIII династии Бетхара Сефриса. Работа здесь бывает только один раз в год – в день поминовения этого Великого Царя, когда те немногие, кто еще его помнят, приносят в малый храм дары. В остальное время посетителей у нас практически нет, поэтому все, что нам остается – это читать молитвы и держать статуи, утварь и сам храм в чистоте. Впятером мы справляемся с этим великолепно. Фактически, каждый из нас работает раз в пять дней в соответствии с графиком. «Работает» – это громко сказано, на самом деле мы гоняем послушников, которые и делают всю черную работу.

Сегодня как раз день моего служения, с полуночи до полуночи. Вся работа уже сделана, послушников я отпустил, и теперь я нервно меряю шагами храм: тридцать шагов от двери до алтаря и двадцать шагов от одной стены до другой. Я смотрю то на часы, то на статую Бетхара, удивительно похожую на остальные статуи Царей VIII династии. Искусство того времени было весьма грубым и лишенным индивидуальности, так что Бетхар выглядит идеальным сверхчеловеком, неотличимым от своих предков и потомков. Сентек всегда ерничает, что где-то в начале VIII династии сделали одинаковые статуи, а потом просто вырезали имена на постаментах. Окон в храме нет, поэтому я лишен удовольствия наблюдать, как над Анимом садится солнца. Если уж и делать окно с целью наблюдения за закатом, то его следует вырезать в потолке, потому что лабиринт стен все равно не дает понять, что происходит снаружи. Было бы неплохо… Я поднимаю голову: на потолке фреска, изображающая битвы с участием Бетхара. Линии геометрические, фигуры двумерные. Сентек говорит, что роспись сделана отвратительно, но Сентек говорит так обо всем, автором чего не является сам. Что-то я часто думаю о Сентеке, хотя волнует меня совершенно не он. Цифры на планшете, который я непочтительно установил на алтаре Бетхара Сефриса, мигают и показывают «18:00». Пора. Я спешно закрываю храм, даже не отдав последние почести Великому Богу, которому здесь служу, и иду по полутемным то ли коридорам, то ли переулкам Анима. Сегодня я выбираю не привычную дорогу к одному из выходов, а пробираюсь окольными путями к Святилищу. Даже несмотря на то, что я вырос в Аниме, где-то я все-таки сворачиваю не туда, и мне приходится сделать крюк. Это плохо, я тороплюсь, мне нужно появиться не раньше и не позже нужного времени, чтобы все выглядело естественным и случайным. Из бокового прохода я наконец-то выхожу в огромную приемную Анима, где жрецы беседуют с посетителями и оценивают их приношения прежде, чем допустить в Храм. Народу мало, потому что уже вечер, но все-таки люди есть, и проклятая близорукость заставляет меня прищуриться, чтобы найти нужного человека. А вот и он, сидит напротив жреца Рена. Это хорошо, Боги на моей стороне сегодня. Рен всего лет на пять-шесть старше меня, но после того, как его перевели в приемную, его карьера так и не двигается. Рену уже чертовски надоела эта однообразная работа – никто из знати ведь через приемную не ходит, они заранее договариваются обо всем и избегают очередей. Конечно, это требует дополнительного пожертвования.

– И о чем ты собрался разговаривать с Царем Царей? – устало спрашивает Рен.

Я останавливаюсь, как будто бы заинтересованный этой беседой.

– У меня к нему дело!

Напротив Рена сидит раскрасневшийся мальчик. На столе между ними стоит очень дорогая статуэтка. Все верно. Это тот, кого я жду.

– Послушай, Царь Хмас не очень интересовался при жизни делами детей. Наверняка, у тебя очень серьезная проблема, но я не уверен, что Царь Царей вообще захочет отвечать на твой вопрос. Может быть, выберешь кого-нибудь другого?

Еще одна задача жреца состоит в том, чтобы пришедший к Богам в обязательном порядке получил ответ на свой вопрос или ценный совет. Те Боги, к которым идут сами просители, не всегда будут на них отвечать. В данном случае Рен совершенно прав: Царь Царей Хмас вряд ли будет даже разговаривать с мальчиком. Скорее всего, он просто исчезнет, только взглянув на него.

– Ты можешь пойти, например, к… – Рен устало выдает мальчику целый список, с некоторыми Богами в нем я бы поспорил, но есть и очень удачные варианты. – Или ты можешь отправиться в храм Таа и поговорить с кем-нибудь из Великих Цариц. Я совершенно уверен, что они выслушают тебя во всех подробностях и ты получишь по-настоящему ценный совет.

Но мальчик упорно качает головой.

– Каждый житель Альрата может поговорить с тем Богом, с которым захочет.

Рен закатывает глаза. На статуэтку он даже не смотрит, видимо, ее стоимость полностью его устраивает. Откуда у ребенка могла оказаться такая ценная вещь при том, что он не выглядит, как отпрыск богатого семейства, Рена не интересует. В этих вопросах жрецы не должны проявлять подозрительность: раз дар принесен Богам, значит Боги сами устроили так, чтобы дар попал к просителю, и не дело жрецов Анима разбирать, каким образом Боги решили это сделать.

– Привет. Помочь? – спрашиваю я.

– Привет, Морн, – Рен кивает. – Было бы неплохо. Отведешь этого настойчивого юношу к Царю Царей? А то он никак не хочет соглашаться на альтернативы…

– Я обязан увидеть Царя Царей, – вставляет мальчик.

И так уже понятно, что он не сдастся. Я внимательно смотрю на мальчика.

– Почему бы и нет?

Рен облегченно вздыхает, отмечает что-то в компьютере и забирает статуэтку.

– Твой дар принят во славу Великого Царя Царей Хмаса, – говорит он мальчику.

Тот важно кивает. Мальчишка забавный, эдакий маленький артист.

– Идем? – я протягиваю ему руку.

Он ее не берет, но следует за мной. Мы выходим из приемной прямо на огромную площадь. Сейчас, когда солнце клонится к горизонту, кажется, что она объята пламенем, так ярко отражаются его лучи от сотен огромных золотых статуй.

– Ух ты… – выдыхает мальчик.

Слышно тихое пение, где-то играет мелодичная музыка, в воздухе стоит терпкий запах благовоний, но не такой удушающий, как в полдень. Мальчик идет за мной, но все время норовит остановиться. Мне приходится его подгонять. Мы проходим площадь и идем по темным ходам к Святилищу. Познайте свет, познайте тьму, и только после этого познайте Богов. Удостоверившись, что рядом с нами никого нет, я тихо говорю:

– Ты должен кое-что мне передать.

– А ты точно Морн? – спрашивает мальчик.

– Ну ты же слышал, как тот жрец назвал меня по имени.

Мальчик кивает и ловко передает мне небольшой предмет, я сжимаю его в ладони и через пару минут прячу в карман тоги. Аним напичкан устройствами слежения от пола до потолка, можно восстановить абсолютно все, что здесь происходило за последнюю сотню лет, а то и дольше. Внизу, в бесконечных подвалах, находятся огромные хранилища, в которых записана вся эта информация, а также разговор каждого Бога с каждым, кто к нему приходил. Естественно, никто об этом не рассказывает, да и в самом Аниме об этом знают только избранные и высшие чины. Я не принадлежу ни к первым, ни ко вторым, но мое происхождение сделало некоторые тайны известными мне еще до того, как я вообще понял, что такое Аним. Запись меня не пугает, я очень сомневаюсь, что кто-то за мной следит, да и мой посетитель не из тех, кто привлекает внимание.

Мальчик вскрикивает, когда мы оказываемся в небольшой камере, от которой в стороны расходятся коридоры. Все это сделано из жарда, минерала, искрящегося при приближении человека.

– Ничего себе… – мальчик поднимает то одну ногу, то другую и наблюдает за тем, как на полу вспыхивают звезды. – А я правда увижу Хмаса? – он смотрит на меня.

– Да, – мы выбираем одиннадцатый коридор, так как Хмас был основателем одиннадцатой династии. – Ты же принес дар.

– И он будет со мной разговаривать?

– Не уверен, но ты попробуй.

– А что мне ему сказать?

– Если у тебя нет конкретного вопроса, то просто выкажи ему почтение. Возможно, он сам даст тебе какое-нибудь напутствие.

В чем я очень сильно сомневаюсь. Дело в том, что Царь Царей Хмас умер от рака, развившегося из-за слишком слабой защиты кораблей от космической радиации. Самые передовые достижения медицины позволили продлить ему жизнь, но умирал он в страшных муках. Именно среди этой боли и агонии его сознание и было записано в последний раз. Так что Царь Царей – очень своеобразный собеседник. Думаю, если бы он запоминал все разговоры, то давно бы уже разнес собственное Святилище и сравнял Аним с землей. Но он их не запоминает, для каждого просителя Боги воскресают из глубины времен как в первый раз. Мы останавливаемся у Святилища Хмаса.

– Готов? – спрашиваю я.

Мальчик кивает.

– Когда зайдешь внутрь, приложи руку к груди статуи Царя Царей, а потом отойди за белую линию. Царь Царей появится перед тобой. Сначала приветствуй его, как следует приветствовать Великого Царя, и только потом говори. Но не слишком умничай, все-таки Царь Царей гораздо мудрее тебя.

Мальчик как-то съеживается.

– Да не бойся ты, – подбадриваю я его. – Он тебя не укусит. Это же Бог, они все мудры и милостивы.

Я подношу руку к стене, дверь отъезжает в сторону, внутри вспыхивают искры жарда.

– Иди.

Мальчик глубоко вздыхает и делает шаг вперед. Дверь закрывается. Я остаюсь снаружи. Мимо меня жрец проводит даму в плаще с капюшоном. Дальше по коридору только святилища Великих Богов Ракса Гриала и Лаира Тарта. Конечно же, они останавливаются у двери Великого Бога Ракса Гриала. Это вообще один из самых популярных Богов Анима. Чем меньше времени прошло с физической смерти Бога, тем больше желающих с ним пообщаться. Со временем все меняется, появляются новые Цари, новые Боги, которые свежи в памяти народа. Но так бывает не всегда. Например, самым популярным Богом Анима вот уже на протяжении многих веков остается Великий Царь II династии Элет Нарос, один из тех, кто построил великолепнейшую гробницу для своего смертного тела в Пустых мирах задолго до того, как другие Цари основали некрополь на Желтой земле.

Послание прожигает карман, но я не рискую открывать его сейчас, потому что в коридоре я теперь не один. Сделаю это, когда вернусь в храм Бетхара. Двери Святилища Хмаса открываются, в коридор выходит мальчик, вид у него озадаченный. Я кошусь на другого жреца – не стоит ему слушать впечатления этого юноши.

– Все? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Тогда пойдем.

Мы идем обратно к камере из жарда, потом почти той же дорогой, но сворачиваем в другом месте. Выход, конечно же, находится не там, где вход.

– Как все прошло? – осторожно спрашиваю я.

Мальчик останавливается, я наклоняюсь к нему.

– Он обозвал меня мелким ублюдком, – шепчет мальчик.

Чего и следовало ожидать. Надо было послушать Рена.

– И все?

– Потом он ругался словами, которые я не могу повторить, и сказал, что моя наглость приведет меня или в тюрьму, или во дворец.

Я улыбаюсь.

– Ну вот ты и получил напутствие Бога.

Мы выходим во внутренний дворик, а из него к отрытым воротам, вливаясь в вереницу покидающих храм.

– Удачи, – я показываю мальчику на ворота.

– И вам удачи, Благословенный Морн.

Я киваю и с деланым безразличием исчезаю в лабиринтах Анима. Мне приходится собрать всю волю, чтобы не бежать. Ноги так и норовят выйти из-под контроля. Как же чертовски много здесь коридоров! Если бы была какая-то возможность прорубить сквозной путь то, клянусь, я бы это сделал. Но все должно выглядеть как обычно.

Я с грохотом закрываю за собой двери храма Бетхара, пытаюсь их запереть, но пальцы никак не хотят попадать по нужным кнопкам замка. Наконец, мне это удается, я вытаскиваю из кармана бархатный чехол, неуклюже вынимаю из него записку, чехол падает на пол. Я подношу письмо к лицу, потому что буквы расплываются от волнения. И тут я слышу тихий свист. Внутри все леденеет. Я поднимаю глаза и вижу, что на алтаре Бетхара сидит не кто иной, как Мастер Сентек собственной персоной. На нем щеголеватый коричневый костюм – последний писк моды Ландера, темные волосы уложены волосок к волоску, и только круги под глазами свидетельствуют о его ночных подвигах.

– Ты как сюда попал? – я прячу записку обратно в карман, все еще надеясь, что Сентек каким-то чудом ее не заметил.

– И тебе привет, Морн. Да вот, вечер свободный выдался, дай думаю, зайду к старому другу, посмотрю, как он там после вчерашнего: не мучает ли его похмелье, не расстроился ли он, что я увел у него даму.

– Да перестань ты… – мямлю я. – Ничего я не расстроился. И не так много я вчера выпил. Я ушел почти сразу же, как ты отправился рисовать.

– Охотно верю, – кивает Сентек.

Записку он видел, но есть что-то еще, иначе Сентек учинил бы мне допрос. Он любопытен как кот, хотя всеми силами это скрывает.

– Ты совсем офигел?! – спохватываюсь я. – Слезь с алтаря!

Сентек спрыгивает, и эхо отдается от стен. Он идет ко мне, я вжимаюсь в дверь. Не то, чтобы вид у него устрашающий, или я его боюсь, но… Сентек вытягивает руку.

– Отдай, – говорит он.

– Что? – я еще сильнее прижимаюсь к двери.

– Не придуривайся.

Я решаю, что лучшая защита – это нападение, и заставляю себя сделать шаг ему навстречу.

– Ты чего тут устроил? Не проспался что ли?

– Морн, я знаю, что в этой записке.

Откуда? Даже я еще этого не знаю. Сентек не убирает руку и с места не двигается. Ну вот и все, понимаю я. Все. Я вынимаю записку и читаю ее, потом сминаю и сжимаю в кулаке. Да, теперь точно все. Наверное, у меня взгляд, как у побитой собаки, потому что Сентек вдруг отходит от меня и садится на пол у стены. Он закидывает голову назад и смотрит в потолок. Поколебавшись, я сажусь рядом, но все-таки не так близко, чтобы он мог до меня дотянуться. Мы молчим. Я надеюсь, что его увлечет разглядывание фрески на потолке, но Сентек закрывает глаза.

– Ты поедешь? – спрашивает он.

Я киваю.

– Я не могу не поехать.

– Ты идиот, Морн? – Сентек опускает голову и смотрит на меня.

Я отвожу взгляд. Да, идиот. А что бы ты сделал на моем месте? Хотя ты на моем месте никогда не будешь, ты для этого слишком эгоистичен.

– Я поеду, – повторяю я. – Я все понимаю, но я не могу поступить по-другому, Сентек.

– Отмени все.

– Не могу, – я бросаю взгляд на планшет, который так и остался стоять на алтаре. – Поздно. Она уже меня ждет.

Сентек некоторое время молчит.

– Не приходи.

– Да как? – не выдерживаю я. – Я по-твоему скотина какая-то?

– Она подождет, поймет, что ты не придешь, и вернется обратно. Если ей повезет, то никто ничего не заметит.

Как у тебя все просто, а?

– И что она обо мне подумает? Что я жалкий трус? Ты вообще знаешь, что я сам все это придумал? Это я ее уговорил! А если я не приду, то я буду предателем! Я ее люблю, Сентек, а она любит меня. Это наш единственный шанс!

– У вас нет никаких шансов, и никогда их не было. Ты погубишь и себя, и ее. Вас поймают, и даже Боги не могут предсказать, что с вами сделают.

– Значит, умрем вместе.

– Да не надейся даже! – выплевывает Сентек. – Смерть тебе манной небесной покажется!

И вдруг меня осеняет. Я понимаю, почему он все это городит, почему сидит тут и изображает из себя седовласого мудреца. Кто бы меня учил! Сентек? Этот щеголь и пьяница, которому наплевать на всех, кроме себя и своей мазни?

– Ты просто завидуешь нашей любви, – огрызаюсь я. – Тебе это чувство вообще неведомо.

Но цели мой удар не достигает.

– Ведешь себя как баба, – Сентек пожимает плечами.

– Да пошел ты… – я встаю. – Будешь меня удерживать?

– И не подумаю.

К черту тебя, Сентек, и к черту твои предостережения. Я лучше тебя знаю, на какой риск мы идем. Другого выхода нет. Я снова смотрю на часы. Пора. Мне нужно убираться из Анима.

– Выключи свет и запри дверь, – бросаю я через плечо.

Сентек не отвечает. Мне, честно говоря, все равно, сделает он это или нет. Я не оборачиваюсь, потому что в глубине души боюсь его взгляда. Я не хочу, чтобы ему удалось посеять во мне хотя бы тень сомнения.

Я снова углубляюсь в лабиринт Анима, но на этот раз иду к служебному выходу напротив площадки для каров. Чтобы добраться туда, у меня уходит минут двадцать. Я сажусь в свой кар и задаю курс на точку в сердце пустыни Асеир. Это еще не место нашей встречи, там меня ждет другой кар, без опознавательных знаков. Такой кар сложно достать, и стоит он целое состояние. Я смотрю на навигатор. До пункта назначения полчаса. Это будут самые долгие полчаса в моей жизни.

Ее имя Алетра. Ей девятнадцать лет. Она похожа на пугливую лесную птицу. Невозможно поверить, что это чудо можно встретить в насквозь прогнившем Ландере. Когда она смеется, кажется, что весь мир наполняется светом. Мне стоило увидеть ее только один раз, и я понял, что пропал. Врут те, кто говорят, что не существует любви с первого взгляда.

Мы встретились на празднике поминовения Лаира Тарта. Она была одной из тех, кто хотел лично побеседовать с Великим Богом и выказать ему свое почтение. Я провожал ее к Святилищу. Тогда мы почти не разговаривали, я едва разглядел ее лицо под капюшоном, но она почему-то очень мне запомнилась. Несколько месяцев спустя я увидел ее на одной из вечеринок в Ландере, куда меня затащил Сентек. Это было крайне чопорное сборище, Сентек в основном занимался тем, что рекламировал свои услуги и даже сделал несколько набросков, чтобы привлечь потенциальных заказчиков. Он нарисовал и ее. Я отобрал рисунок и отдал ей, потому что это был прекрасный повод для знакомства. Алетра густо покраснела, но приняла мой подарок. Я как мог старался поддерживать разговор, но она каждый раз опускала глаза и отвечала односложными фразами. Минут через пятнадцать она от меня сбежала. Я был раздавлен и напился тем вечером до бессознательного состояния. Не слишком праведное поведение для благословенного жреца Анима. На следующий день, как только у меня появилась возможность внятно разговаривать, я заставил Сентека узнать о ней все. Алетра оказалась дочерью бывшего Казначея Великого Царя Лаира Тарта, ее отец потерял свой пост при Вейте Ритале, но получил другое назначение – стал Управителем поместий. Алетра была средней из его трех дочерей, и, как говорили, самой красивой. Ухажеров у нее было хоть отбавляй, но ее отец отваживал всех.

– У него на примете какая-то важная партия, – заметил тогда Сентек. – Без вариантов, Морн.

Но разве я был плохой партией? Потомственный жрец Анима с прекрасными перспективами, я богат, точнее, мой отец богат, но я – единственный сын, так что богатым рано или поздно стану и я. Я не красавец, но и уродом меня не назовешь, у меня в друзьях сама Великая Царица Миртес, да и легендарный Мастер Сентек, который поражает своим искусством весь Ландер. Я написал ей письмо, очень вежливое и почтительное. Она не ответила. Я написал еще одно. Она снова не ответила. Я написал третье, четвертое, пятое. Наконец, на восьмом или девятом письме она сдалась и согласилась со мной встретиться. Наша встреча происходила в людном месте в дневное время, но мне и этого было достаточно. Она снова краснела и опускала глаза. Я нес какую-то ерунду, но она внимательно слушала, кивала и даже иногда задавала вопросы, удивительным образом успевая за моими скачущими мыслями. Мы проговорили час, и она сказала, что ей пора. Я пригласил ее встретиться еще раз, она ничего не ответила, но через несколько дней написала мне, назначив время и место. Я перечитал это письмо тысячу раз, я был так счастлив, что мог бы одним прыжком перемахнуть через самую высокую стену в Аниме.

– Не обольщайся, – предупредил меня Сентек, которому я, конечно же, рассказал обо всем. – Я тут поузнавал, там на нее какие-то грандиозные планы.

Да какие еще планы? Второе свидание прошло почти так же, как первое. Потом было еще одно, потом еще. В какой-то момент мы не могли встречаться несколько недель, только переписывались и несколько раз созванивались. Это было сущей мукой. Но она больше не краснела и не отводила глаза, теперь она улыбалась и смеялась, и я был счастлив, как только может быть человек, когда видел эту улыбку. Я понял, что что-то значу для нее. Через несколько месяцев я собрался с силами и сказал ей, что я ее люблю. Она кивнула, отвернулась, а потом выпалила: «Я тоже».

Тем же вечером за семейным столом я объявил отцу, что хочу жениться. Он одобрительно кивнул, потому что в моем возрасте уже давно пора было обзавестись семьей, а мать вознесла хвалу Богам. На следующий день мой отец отправился к отцу Алетры, чтобы договориться о браке.

– Ох уж эти ваши замашки знати, – фыркал Сентек.

Отца не было слишком долго, а когда он вернулся, по его лицу я понял, что он получил отказ. Мой отец, Благословенный Джалан, жрец Анима в двенадцатом поколении, тот, чьи предки стали пусть второстепенными, но Богами, получил отказ от какого-то Управителя поместий, дед которого работал на полях. Отец был оскорблен. Причину отказа он не назвал, а может, и ему самому ее не назвали. Ночью я позвонил Алетре. Она уже обо всем знала. Она плакала. Я поклялся, что несмотря ни на что, мы будем вместе.

Мы больше не могли встречаться, потому что Алетру не выпускали из дома. Мы переписывались и раз в несколько дней созванивались ночами, разговаривали шепотом, чтобы никто не мог нас услышать. Я попросил Сентека выяснить хоть что-нибудь, но он так ничего и не узнал. Я уже подумывал отправиться к Миртес и попросить ее надавить на отца Алетры, но Сентек почему-то стал меня отговаривать. Я послушал его, хотя мне было странно, что он так против этого разговора. Разве Миртес не встала бы на мою сторону? Конечно, встала бы! Она бы вызвала этого напыщенного Управителя поместий, разнесла его в пух и прах и просто-напросто заставила бы его отдать мне Алетру. Такова уж Миртес, не родился еще человек, который сможет сопротивляться ее напору. Теперь я понимаю, почему Сентек так яростно возражал, уже тогда до него доходили какие-то слухи, намеки на то, что должно произойти. Он не рассказывал мне, жалел, наверное, а может быть, надеялся, что слухи окажутся просто слухами.

Все прояснилось через несколько месяцев. Посреди ночи мне позвонила Алетра. Она была в слезах. Я долго ее успокаивал прежде, чем мне удалось выяснить, что же произошло. Отец наконец-то рассказал ей, кому она предназначена, но это следовало держать в строжайшей тайне. Ее собирались сделать младшей женой Великого Царя Вейта Ритала. Я онемел. Я ожидал кого угодно, но только не Вейта Ритала. Я мысленно благословил Сентека за то, что он отговорил меня от разговора с Миртес. Вейт Ритал. Царь. Великий Царь Альрата. Я едва ли разговаривал с ним хоть раз за всю жизнь, для меня он всегда был каким-то приложением к Миртес, которая все решала за него. Вейт – мальчишка, он капризничает и хочет свой трон, но вынужден дуться на двоюродную сестру, которая все время сдвигает его с этого трона. Мне и в голову не могло прийти, что он когда-нибудь посмеет пойти против нее и завести еще одну жену. Для Вейта это было бы слишком большой дерзостью. Как я понял из сбивчивых объяснений Алетры, церемония должна была пройти в тайне в храме Аним и только после того, как все свершится, последует официальное заявление. Миртес узнает обо всем, когда уже будет поздно, она не сможет ничего изменить – моя Алетра отправится в Царский дворец, и я потеряю ее навсегда. Я пообещал ей, что придумаю что-нибудь, закончил наш разговор, взял кар и отправился на обрыв Трех скал, чтобы подумать в одиночестве.

Я не мог отдать Алетру кому-нибудь другому, будь то даже сам Великий Царь. Миртес будет в бешенстве. Не то, чтобы она испытывала к Вейту хотя бы что-то, похожее на привязанность. Нет, будь ее воля, она бы стерла его с лица земли, но новая жена – это возможность наследника, официального наследника, а не бастарда, права которого она сможет оспорить. У Миртес нет сына, только дочь, Нефис, а для Миртес проще сдвинуть Альрат с орбиты, чем еще хоть раз переспать с Вейтом Риталом. Только вот я понимал, что если Великая Царица все узнает, она решит эту проблему совсем не так, как мне хочется. Выдать Алетру замуж за меня, если на нее положил глаз Вейт Ритал, будет практически невозможно, потому что хоть Миртес и дочь самого Великого Царя Ракса Гриала, но Вейт Ритал тоже сын Великого Царя. И Царь он, а она всего лишь Царица. Нет, Миртес не поставит на кон свой статус ради моего личного счастья, какая бы крепкая дружба нас не связывала. Миртес просто убьет Алетру. Концы в воду, как любит говорить Сентек. Вейт взбесится, но Миртес сделает все так, что он не сможет ей ничего предъявить, хотя будет прекрасно знать, кто стоит за смертью его невесты. Заодно она преподаст ему хороший урок, чтобы он впредь не смел придумывать что-нибудь подобное. На меня и на Алетру всем будет наплевать. О, конечно, потом Миртес будет мучать совесть. Возможно, она даже сделает меня Верховным жрецом Анима, чтобы загладить вину, да только что мне будет проку с этой чести? Нет, Сентек, гори он в Дауте, был прав, не стоит даже заикаться ей об этом тайном браке. Как же мне хотелось с ним посоветоваться! Уверен, он что-нибудь придумал бы. Но я не стал, потому что Сентек в таких ситуациях проявляет просто удивительную бесчувственность и прагматичность. Он будет меня отговаривать от единственного возможного варианта – побега. Я решил все быстро. Взять кар, купить другой, который никто не опознает, забрать Алетру из условленного места, потом отправиться в космический порт, заплатить хорошую сумму какому-нибудь капитану и улететь с Альрата к черту. Куда? На Инсонельм, да хоть на Мирраер, и пусть там не видно солнца, но там мы будем вместе. На все это нужны были деньги. Если на кар моих личных сбережений вполне хватало, то на аренду целого корабля, да еще и нелегально, средств у меня не было. Обчистить счета отца было почти невозможно, поэтому у меня оставался единственный вариант – обчистить Великого Бога Бетхара Сефриса, благо пожертвования малого храма мы сдавали один раз в месяц, и произойти это должно было как раз через пять дней. Во время очередного своего дежурства я без зазрения совести обокрал покойного Царя. Я знал, что меня с легкостью вычислят, но надеялся, что к тому времени я уже буду далеко отсюда. Мы все обсудили с Алетрой. Я купил кар, нашел сговорчивого капитана корабля, летящего на Инсонельм. Дело оставалось за малым – Алетре нужно было вырваться из дома. С кухонным мальчишкой она передала мне послание о месте и времени нашей встречи. Именно оно и было в той записке. И все так и осталось бы тайной, если бы Боги не пошутили надо мной и не послали мне Сентека. Не могу понять, как он узнал об этом, но если узнал он, то могут узнать и другие. Это заставляет меня сходить с ума. Я уверен, что Сентек не отправится к Миртес, он, конечно, не подарок, но он и не подлец. Сентек не будет мне мешать, уверен, он так и сидит в храме Бетхара и разглядывает столь ненавистный ему потолок. Потом он отправится в кабак, напьется, может быть даже что-нибудь нарисует, какую-нибудь сюрреалистическую страшилку, которые мне так нравятся. Сентек не будет мне мешать. Я уверен. Он мой друг.

Кар заходит на посадку, я выбегаю, пересаживаюсь в другой и задаю новый курс. Еще двадцать пять минут. И снова эти минуты покажутся мне длиннее всей невообразимо долгой истории Альрата.

Сентек

Прибить бы тебя, Морн, да, видят Боги, жалко. Когда он тут изображал из себя бравого кавалера прекрасной дамы, мне очень хотелось дать ему по голове, но такое между нами случилось только один раз, и я поклялся, что это не повторится, а я стараюсь соблюдать те немногие клятвы, которые дал.

Время и место назначено. Несложно догадаться, куда он так торопится.

– Идиот… – я откидываю голову и ударяюсь о каменную стену.

Больно.

– И-ди-от, – с горечью повторяю я.

Может быть, настал момент, когда я могу наконец-то оставить Морна наедине с его проблемами и позволить ему разбираться самому? Увы, но нет. Хотя бы потому, что он вряд ли понимает масштаб этих проблем. Там, где Морн видит счастливый конец, я ясно вижу трагическую развязку драмы. Нет, Миртес не знает, Вейт Ритал не знает, но Управитель поместий Юма не спускает глаз со своей дочери, которую так удачно сторговал.

– О Боги!

Я смотрю на статую Бога Бетхара. Помоги мне, что ли? Все-таки этот влюбленный дурак уже три года натирает твой золотой зад до блеска. Ладно, Сентек, пора заняться делами.

Я встаю и потягиваюсь – бессонная ночь дает о себе знать. Морн, да что б тебя… Неожиданно мне приходит в голову интересная догадка. Я обхожу алтарь и открываю ящик для подношений. Пуст. Морн мне все уши прожужжал тем, что в конце месяца им приходится подсчитывать дары Богу Бетхару, и каждый раз они получают нагоняй за то, что этих даров слишком мало. Ящик пуст. Нетрудно догадаться, что это Благочестивый Морн сгреб выручку. Я примерно представляю ее размер и понимаю, что этого вполне может хватить, чтобы улететь с Альрата. Морн, Морн…

Моих скромных средств, естественно, не хватает на те роскошества, которые может позволить себе мой друг, но, скрипя зубами, я все-таки выкладываю деньги за аренду кара и отправляюсь по координатам из записки Алетры. Уже ночь. Ночью пустыня Асеир выглядит совсем непривлекательно – просто темное безжизненное нечто. Пустыню нужно перелететь, вернуться к Ландеру и там, собственно, не так уж и далеко от города назначена встреча. Во время полета я просматриваю почту, на которую приходит несколько писем от заказчиков. Семейный портрет, статуя Великого Царя Ракса Гриала для личного храма, статуя Великого Царя Вейта Ритала для личного храма, статуя самого заказчика опять же для личного храма. Неплохо, но скучно до зубной боли. Тем более, что мне еще нужно закончить портрет Великого Царя и Великой Царицы. По правилам двора, пока я этого не сделаю, я не имею права брать другую работу. Мне приходится поставить соискателей в лист ожидания, где уже и так человек пятьдесят. Понятия не имею, как я смогу со всем этим справиться. Надо взять себя в руки и закончить этот проклятый потрет. Если Миртес сразу же не закажет следующий. Нет, оплата меня вполне устраивает, но вечно рисовать Миртес даже при всем ее очаровании несколько утомительно. Кар подает сигнал, и я вижу, что в нескольких километрах от меня находится еще один. Судя по расчетам, он направляется в ту же точку, что и я. Морн? Нет. Он пользуется личным каром, и ему точно следует его сменить, так что у меня перед ним фора. Честно говоря, я надеялся прибыть на место встречи раньше него и уговорить Алетру вернуться домой. Да только кто-то оказался еще резвее меня. Нетрудно догадаться, кто.

Ее кар легко разглядеть, а когда я снижаюсь, прожекторы освещают ее фигурку в желтом платье на фоне темной ночной зелени. Кар приземляется, опускается трап. Я кляну свой затрапезный вид, потому что помятого Мастера Сентека Алетра все-таки не заслуживает. Представляю ее разочарование. Ценю женщин, которые разочаровываются при виде меня, потому что они редки, как цветы в пустыне Асеир. Хотя и в Асеир встречаются оазисы.

Прожекторы кара освещают меня из-за спины, она не может разглядеть, кто это, и бросается ко мне.

– Морн… – она замирает всего в нескольких шагах.

Нас сложно спутать, но любовь, как говорят, слепа.

– Нет, – я качаю головой.

Алетра отступает. Конечно, она меня знает, да и о нашей дружбе с Морном наслышана.

– Возвращайся, – говорю я. – Вы не сможете сбежать. Вернешься сейчас – спасешь и себя, и его.

На себя-то ей наплевать, а вот спасение любимого – это другое дело.

– Через несколько минут здесь будет еще один кар, и это не Морн, – добавляю я. – Возвращайся, пока можешь!

Она не двигается с места. Вот ведь упертая! Беги же! Давай!

– Алетра, это не игра! Жизнь Морна зависит от твоего решения!

Она отступает на шаг. Я хорошо ее вижу. Да, симпатичная, но на мой вкус простовата. В ней нет изюминки, чего-то, что придавало бы ей очарование. Девушка как девушка, по улицам Ландера таких ходят сотни.

Я слышу гул опускающегося кара.

– Алетра…

Она цепенеет. Ну что за бестолковая баба! Замирает как животное посреди дороги в свете фар.

– Алетра!

Кар садится. Поздно. Я слышу топот, человек пять, не меньше. И еще один кар идет на посадку. А вот и наш герой! Только вот опоздал ты, Морн, мы начали вечеринку без тебя. Я обреченно смотрю в небо, где отчетливо видны сигнальные огни кара Морна, краем глаза замечаю бегущие ко мне фигуры. Да что б ты горел в Дауте, Морн! Да что б твоя душа претерпевала вечные муки! Да что б ты никогда не был обожествлен! Да что б твое тело было сожжено, и ты никогда не познал бессмертия!

Одним широким шагом я подхожу к Алетре, прижимаю ее к себе и целую в губы. От неожиданности она даже не сопротивляется. Конечно, меня от нее оттаскивают, валят на землю и начинают бить. Кто бы сомневался…

Морн

Я сбегаю по трапу. Я вижу три кара, а прямо посередине, там, где скрещиваются лучи их прожекторов, что-то происходит. Через несколько секунд я понимаю, что мужчины в черной форме Царской стражи бьют кого-то лежащего на земле. Этот человек даже не пытается сопротивляться – то ли он без сознания, то ли уже мертв. А чуть в стороне стоит Алетра, ее отец, Юма, берет ее за плечи и уводит. Она похожа на безвольную куклу. Я пячусь, поднимаюсь по трапу, закрываю люк и отправляю кар обратно в пустыню. Перед взлетом я бросаю последний взгляд на картину на земле. Алетры уже нет, человека поднимают и волокут под руки. На нем коричневый костюм, модная прическа в полном беспорядке, лица я не вижу, но я уверен, что оно залито кровью. Мой кар резко взмывает в небо. По щекам текут слезы.

Сентек

Знаете, меня всегда привлекали тюрьмы. Там можно найти самые удивительные композиции и самых удивительных персонажей. Да-да, не смейтесь. Что интересного можно увидеть, например, во дворце какого-нибудь вельможи? Да ничего. Так, дорогая мебель, дорогие фрески и картины на стенах, очередные золотые статуи и тарелки, выставленные на всеобщее обозрение. Сами вельможи еще скучнее. Вот он – либо отощавший от бренных трудов, либо разжиревший от волнений, которые он заедает. Вот она – либо очень красивая, потому что когда-то вертела задницей в ближайшем доме терпимости, либо очень некрасивая, но с отменной родословной и таким приданым, что она могла бы быть и мертвой, ее бы все равно сажали за стол. Вот их дети – вне зависимости от того, как выглядят родители, это либо пухлые чада в золоте и драгоценностях, либо всем недовольные нервные подростки, тоже в золоте и драгоценностях.

Тюрьмы в этом отношении гораздо увлекательнее. Ну да, их обитатели редко моются, много лет не видели расчески и одеты весьма однообразно, но, Боги Анима, какие у них лица! Кого здесь только не встретишь: помешанные убийцы, матери, придушившие младенцев от нищеты, воры, отсиживающие короткие сроки, какой-нибудь знатный тип из вышеозначенных, проигравшийся в карты или чем-то насоливший Царю, гулящие женщины, которые знают по именам и убийц, и воров, и горе-матерей, и, тем более, знатных господ, карточные шулеры с отрубленными пальцами, пьяницы, угрюмые продавцы наркотиков, парочка чиновников, пойманных на растрате, нелегальные иммигранты из Агломерации Радор, какая-нибудь глупая тетка, порезавшая мужа-алкоголика, нищий, укравший кусок хлеба, торговец, проигравший тяжбу поставщику, служанка, обвиненная госпожой в краже. Вот он, Альрат! Вот его истинное лицо, нелицеприятное, грязное, но самое, что ни на есть, настоящее! Каждое из этих лиц – театральная драма, социальная трагедия, поучительная история с плохим концом и желтым налетом, так любимым простым обывателем. Какой простор! Какая благодатная почва для размышлений о том, что тебе повезло, и ты не прожил жизнь так, что оказался рядом с ними! О да! Истинное удовольствие для тех, кто любит посмотреть в замочную скважину и поглумиться над тем, что с ним никогда не случится. Знаете, в начале своей карьеры, до того, как стать блистательным дворцовым живописцем, я рисовал обитателей тюрем и снабжал рисунки краткими, но красочными подписями о том, что совершили мои модели. Я не продал ни одной картины, но люди платили просто за то, чтобы на них поглазеть. Всем нравится наблюдать со стороны мерзость человеческих проявлений. Это пользуется спросом.

Ну что ж, сегодня коллекция городской тюрьмы Ландера пополнилась еще одним ценным экспонатом: Мастер Сентек, придворный художник, обвиняемый в совращении невинной девы. Им бы следовало кинуть клич на улицах, чтобы все девы могли явиться и предъявить мне обвинения, но дело деликатное, Царское, и поэтому непубличное, что не помешало поместить меня в один ряд с моими любимыми моделями. Хотя вру, определенные привилегии, указывающие на мой статус, у меня все-таки есть: во-первых, у меня одиночная камера, во-вторых, у меня не просто солома на полу, а целый топчан, в-третьих, моя камера находится в самом начале коридора, что облегчает сохранение инкогнито моих важных посетителей. Впрочем, посетителей у меня пока не было, хотя я их с нетерпением жду. Царская стража приложила меня от души: ребра болят, левый глаз не открывается, на голове корка запекшейся крови. Боюсь даже представить, как я сейчас выгляжу, но если бы мне дали зеркало, бумагу и карандаш, то, видят Боги, я бы себя нарисовал и пополнил свой альбом падших душ. Как только смогу видеть левым глазом, надо бы поторчать пару часов у решетки и рассмотреть обитателей. Возможно, попадется кто-нибудь интересный.

Я устраиваюсь на топчане и начинаю насвистывать, где-то дальше по коридору подхватывают незатейливый уличный мотив. Я прекрасно представляю, что сейчас происходит за стенами тюрьмы. Ландер пока живет обычной жизнью, но по нему текут ручейки странных слухов. Мастер Сентек арестован. Как? Сам Мастер Сентек? Любимчик Царицы? За что? Неужели?… Да нет, ребята, мимо, там что-то другое, говорят, его поймали где-то за городом и хорошенько намяли бока. Говорят, замешана какая-то девица. Неужели?… Нет, это не какая-то девица, это дочь Управителя поместий Юмы, скромная такая девушка, глаза все время опускала, разговаривала тихим голосом – но все же знают, что в тихом омуте водятся черти. Вот тебе и скромница! А ведь, говорят, за нее сватался лучший друг Мастера Сентека, Благословенный Морн. Вот ведь низка человеческая натура – совратить возлюбленную лучшего друга! А что же эта дочь? О, она заперта за семью замками, ее уже давно не выпускают из дома. А Благословенный Морн? Тоже заперт и тоже сидит под замком. Переживает аж целых два предательства, кому было бы легко в его положении? Но причем здесь Царская стража? Послала Великая Царица Миртес? Да нет, она не имеет власти над черной стражей, у нее собственная гвардия. Значит, сам Великий Царь Вейт? А он-то здесь причем? Какой у него интерес к девице, которую совратил Сентек? Неужели?… Да, точно, вот на этот раз прямо в яблочко. А что же Царица? Позволит своему фавориту сидеть в тюрьме? Конечно, нет! Наверняка, Миртес рвет и мечет, но что она может поделать, если таков приказ Царя? А вот тут опять мимо, друзья мои, Миртес может много, если захочет. Большой вопрос, захочет ли она. На самом деле я не жду от Миртес какого-то снисхождения. Она всю эту историю раскусит за две минуты, она сразу все выяснит о сватовстве Морна и поймет, что я как всегда его прикрываю. Но вот чего она точно мне не простит, так это того, что я знал о предстоящей женитьбе ее муженька и не сообщил об этом. Это с точки зрения Миртес – настоящее предательство. А она вспыльчива, нужно время, чтобы она отошла, и этим временем я не располагаю. Великий Царь Вейт Ритал же даст залп из всех орудий: он закроет глаза на присутствие Морна в этой истории и вцепится в меня как бульдог. Я ему не нравлюсь по той простой причине, что мне благоволит Миртес, да еще и эта история, когда его блестящая интрига оказалась раскрыта раньше времени. Нет, Великий Царь Вейт точно меня казнит. Во дворце сейчас жарко, представляю баталии, которые там идут. Настоящий фейерверк, как бы до революции дело не дошло.

Я усмехаюсь. А что, кстати, наш Благословенный Морн? Наверняка, уже имел неприятную беседу с Миртес, после которой отсиживается в отчем доме, где получает нагоняй за роман с Алетрой, ограбленного Бога Бетхара и дружбу с отребьем по имени Сентек. Благословенный Джалан – человек уважаемый, с хорошими связями, он замнет это происшествие. Он поговорит с Миртес, останется ей должен, и они разойдутся взаимно удовлетворенными: Миртес получит информатора в Аниме, а имя Морна исчезнет из этой неприятной истории. Ну и, конечно, Морна ждет какое-нибудь там наказание вроде лишения карманных денег на пару месяцев. Всегда удивлялся, почему тридцатилетний мужик до сих пор клянчит деньги у отца. Я невольно думаю о своей семье, о которой как обычно не думал прежде, чем ввязываться в неприятности. Будем надеяться, у Морна хватит совести о них позаботиться, раз уж ни совести, ни смелости для того, чтобы помахать кулаками со стражей ради лучшего друга и самой великой любви в его жизни, у него не нашлось.

От мысли о семье настроение у меня сразу портится, я вытягиваюсь на спине, закрываю глаза и ныряю в многообразие тюремных звуков: бубнеж, стук, треск, крик, чья-то ругань, скрежет… Я засыпаю.

Дверь в мою камеру открывается, и меня вытаскивают в коридор. Ребра болят еще больше, да и голова трещит как после нескольких дней пьяного угара. Зато глаз, кажется, чуть открылся, по крайней мере, поле зрения у меня теперь слегка пошире. Меня ведут вверх по лестнице. Неужели выпустят? Да ну, Сентек, не надейся – на этот раз так легко не отделаешься. Мы поднимаемся на очень даже прилично выглядящий этаж, и меня заводят в кабинет, судя по всему принадлежащий какой-то важной шишке. Дверь за мной запирают, в кабинете темно, горит только лампа на столе. За окном тоже темнота. Сутки я что ли проспал? Хотя ничего удивительного. За столом, положив перед собой руки, сидит женщина. Эти самые руки я не отважился рисовать и снабдил ее другими. Руки у Миртес не очень красивые: пальцы короткие, толстые, остриженные ногти даже несмотря на старания служанок никогда не принимают ухоженный вид.

– Моя Царица, – я низко кланяюсь и охаю от боли.

Миртес молчит. Сейчас у нас с ней зеркальное отражение нашей беседы с Морном в храме Бетхара. С ее точки зрения самый главный идиот – это я, и это меня ей придется спасать. Наверное.

– Опять за него заступился?

Я пожимаю плечами.

– А что мне еще делать?

– Сентек… – вздыхает она.

На ней плащ с капюшоном, которыми так увлечены нынче знатные дамы. Никогда не понимал, как они их носят в вечной жаре Ландера.

– Ну и что со мной будет? – спрашиваю я.

– Посмотрим, – сейчас голос у Миртес другой, совсем не такой игривый, как обычно, это железный голос женщины, которая уверена в своих силах и знает себе цену.

– Прости, что не сказал тебе. Я должен был. Просто как только я узнал, то сразу же бросился за ними, ну а когда прилетел туда, то понял, что дело дрянь и… сымпровизировал. Получилось, как видишь, не слишком удачно.

– Ты знал, что Вейт собирается жениться?

– Откуда бы? До меня дошло только в камере. Я подозревал, что она должна выйти замуж за кого-то знатного, но чтобы за Вейта… Только когда увидел черную стражу, начал подозревать, что дело нечисто.

Хотя все я знал, и многие в Ландере знали, жрецы Анима хуже баб – нет-нет да и разболтают все по пьяной лавочке.

– Врешь, – холодно говорит Миртес.

– Нет, Миртес, я не вру, – я поднимаю на нее взгляд. – Я хоть когда-нибудь тебе врал?

На самом деле, я постоянно вру ей. Ее темные глаза похожи на провалы на бледном лице, я замечаю морщины на лбу, губы сжатые в плотную тонкую линию. Я качаю головой.

– Вейт настаивает, что тебя нужно казнить.

– С чего бы? Я девицу и пальцем не тронул, а Морн – тем более. Он у нас романтик, ты же знаешь.

– Все шутки шутишь?

Я пожимаю плечами.

– А что же мне еще делать, Миртес? Я полностью в твоей власти. Ты решаешь мою судьбу.

Уголки ее губ чуть вздрагивают. Ей нравится, что решает только она, а не Вейт Ритал.

– Иди, – она машет рукой.

– Я умру? – спрашиваю я.

– Посмотрим, – снова отвечает она, но голос у нее уже не такой холодный.

– Не бросай мою семью, пожалуйста.

Так и не дождавшись ее ответа, я стучу в дверь, и меня отводят обратно в камеру.

Нас было трое: я, Морн и Миртес. Детство – счастливое время, лишенное печальных знаний о происхождении и богатстве. Но детство прошло, подвалы и фермы перестали быть такими интересными, и однажды вдруг оказалось, что нет трех людей, столь же далеких друг от друга как Сентек, Морн и Миртес. Миртес вдруг оказалась не просто девчонкой с разбитыми коленками, а дочерью Великого Царя и будущей Великой Царицей. Ее увезли в удивительное место – дворец Ландера, где она сменила рубашку и штаны на красивые платья, отпустила волосы и внезапно стала есть не руками, а ножом и вилкой. Морн из пухлого неуклюжего мальчишки стал сначала школьником, а потом семинаристом в зеленой ученической тоге. Его руки украсили татуировки будущего жреца, у него было много книг, дорогих вещей и летал он исключительно на личном каре. А что же Сентек? Для Сентека ничего не изменилось, он как приходил в небольшой дом в бедном районе, где его ждал уставший отец, больная мать и два вечно голодных младших брата, так и продолжал туда приходить. На образование денег не было, да никто в нашей семье и не получал образования. После бесплатной школы я должен был пойти работать. Но я не пошел, я пошел рисовать. Отец сказал, чтобы я катился в Даут и больше не появлялся в доме. Так я и сделал, но потом, когда рисунки начали приносить деньги, я все-таки вернулся, чтобы заплатить сначала за починку крыши, а потом и за новую мебель. Морн к тому времени прорывался сквозь сложности обучения, а Миртес уже вышла замуж за Вейта Ритала. Странно, но какое-то подобие дружбы существовало между нами даже тогда, хотя у Морна и Миртес друг с другом было гораздо больше общего – они были рождены, чтобы занять место на небосклоне. Я тоже, как оказалось, был для этого рожден, но настоящий успех пришел ко мне, когда Миртес назначила меня дворцовым художником. Впрочем, все мои якобы баснословные гонорары уходили на лечение матери и учебу братьев, а остальное я бессовестно спускал на шлюх и выпивку. И даже тогда мы продолжали быть друзьями. До одного дня. Тогда мы с Миртес о чем-то повздорили, и Морн встал на мою сторону. Повод для ссоры был незначительным, да и это была даже не ссора, а так, добродушная перепалка. Но Миртес почему-то вышла из себя. И тогда она сказала:

– То, сколько вы проживете, зависит от моих слов.

И расклад поменялся навсегда. Больше не было трех друзей или знатных Морна и Миртес и бедняка Сентека. Была Великая Царица Миртес. И ее свита.

Я не могу заснуть после этого разговора, потому что, во-первых, невозможно столько спать, а во-вторых, даже у меня нервы не железные. Я меряю камеру шагами, периодически выслушивая недовольство соседей из-за того, что я мешаю им спать. Постепенно до меня доходит осознание того, что меня действительно могут казнить. Вейт Ритал будет только рад – он с самого начала своего правления жаждет кого-нибудь казнить, но ему это никак не удается. А Миртес, возможно, и не будет возражать. Хотя нет, все-таки будет, хотя бы для того, чтобы сказать что-нибудь наперекор Вейту. Но слово Миртес не всегда значит так много, как ей самой хотелось бы. Есть и другие силы, те самые, которые не дают ей окончательно загнать Вейта Ритала за трон и править за него. Об этих силах я тоже как-то не подумал, когда пускался в свою авантюру.

Утро. Обход стражи, обыск в камерах, снова шум и кутерьма, кого-то приводят, кого-то уводят. Я сижу на топчане и наблюдаю за теми, кого проводят мимо моей камеры. Они пялятся на меня с любопытством, я им улыбаюсь. Думаю, вид у меня совершенно беспечный, как у человека, попавшего сюда по ошибке и полностью уверенного, что досадное недоразумение разрешится в самом скором времени.

За мной приходят после полудня, сразу после раздачи еды, к которой я, естественно, и не думаю прикасаться. Снова никто мне ничего не объясняет, а я не задаю вопросов. На этот раз меня выводят в тюремный двор и сажают в кар. Внутри он разделен на несколько секций, как я понимаю, его предназначение – перевозка заключенных. Ну и куда? На суд? Или сразу на казнь? Что ты решила, Миртес? И определили ли твои слова, сколько я проживу? Жаль, что нет окон – хорошо бы посмотреть на этот чудесный мир еще раз. Кар летит всего минут пятнадцать. Тюрьма находится на окраине Ландера, так что приземляемся мы где-то в городе. Интересно, где? Насколько я знаю, публичные казни не устраивают уже несколько веков, но наш Великий Царь Вейт Ритал, дабы запомниться потомкам, вполне может возродить эту печальную традицию. Войду в историю, как художник, умерший за любовь. Причем, даже не за свою.

Черный стражник – а черная стража, это стража Царя – заходит в кар и приказывает мне вытянуть руки перед собой. Я подчиняюсь, и он защелкивает наручники на моих запястьях. Меня выводят из кара, и мы оказываемся на взлетной площадке Царского дворца. Меня заводят внутрь через служебный вход, а потом я прохожу по знакомым коридорам. В какой-то момент я понимаю, что стоит мне свернуть налево, подняться на этаж выше, и я окажусь в своей студии. Что будет с моими эскизами? Что они сделают с моими картинами? Кто закончит парадный портрет Миртес и Вейта? И будут ли вообще его заканчивать?

– Черт… – выдыхаю я, потому что мне становится невыносимо больно от того, что мои картины отправятся на свалку.

Мы поднимаемся еще выше, к тронному залу. Это может оказаться и казнь. Или все-таки суд? А скорее всего, сначала суд, а потом казнь. Миртес, Миртес… Разве ты позволишь мне умереть? Разве я для тебя совсем ничего не значу? Мы останавливаемся у огромных золотых дверей. Слуги открывают их, и мы заходим внутрь. Стража делает несколько шагов и опускается на колени, я тоже падаю ниц – у меня никогда не возникало желания проявлять характер перед Вейтом Риталом.

– Поднимись, – голос принадлежит Великому Царю.

Я послушно выпрямляюсь. Тронные залы Альрата не меняются веками: их стены покрыты золотом, их своды поддерживают колонны, свет у входа тусклый и рассеянный, и только там, где трон, он нестерпимо ярок, чтобы все могли оценить величие Царя. Великий Царь Вейт Ритал сидит на золотом троне, рядом с ним трон пониже – это трон Миртес, и она тоже здесь. Чуть за троном Вейта – Стоящий по правую руку Диммит, поставленный на эту должность еще Лаиром Тартом. Он уже очень стар, но ум его до сих пор ясен. Диммит – единственный человек, который отделяет Вейта от острых зубов Миртес. Пока она не в силах справиться с таким соперником.

– Подойди, – Великий Царь Вейт Ритал вскидывает голову.

На нем парадное одеяние, опять же золотое, потому что золото – символ Альрата. Миртес тоже надела лучший из своих Царских нарядов. Я кошусь по сторонам, но не вижу никого, кроме стражи. Я выхожу на середину зала.

– Сентек из храма Даран, – начинает Великий Царь Вейт Ритал, – пьяница и развратник, посмевший посягнуть на ту, что предназначена Великому Царю, ты понимаешь, какого наказания ты заслуживаешь?

– Да, Великий Царь, – я наклоняю голову, – я заслуживаю смерти.

Опрометчиво говорить такое, могут и убить на месте. Я съеживаюсь, ожидая, что вот-вот прозвучит выстрел.

– Но знай я, что эта девушка обещана Великому Царю, я никогда не посмел бы к ней приблизиться, – торопливо добавляю я, потому что выстрел так и не раздается.

Это, кажется, выбивает Вейта из колеи. Он поворачивается к Диммиту. На губах Миртес появляется язвительная улыбка.

– Видимо, зря ты держал это в секрете, – не выдерживает она.

Она обращается к нему прилюдно на «ты», что несколько противоречит закостенелым традициям Альрата. Я-то и не такое слышал, да и Диммит, наверняка, тоже, но все-таки здесь еще и стражники, как бы безмолвны они ни были.

– Позвольте просить о снисхождении, Великий Царь – вставляю я.

– Да как ты смеешь?! – взвивается Вейт.

– А откуда ему было знать, что она твоя? – Миртес небрежно пожимает плечами. – Тем более, он ничего с ней не сделал. Он же так никуда ее и не увез, а, может быть, и увозить не собирался. Это могло быть просто свидание. Это не запрещено.

– Мои намерения были непорочны, Великий Царь, – между нашими с Миртес фразами практически нет паузы. – Алетра – чистейшее создание, не буду врать, меня пленила ее красота, но лишь как художника, а не как мужчину. Она прекрасная модель, я счел бы за честь ее нарисовать. Я никогда бы не оскорбил Великого Царя. Если бы я знал, то испросил бы милости Великого Царя на то, чтобы ее рисовать.

– Ты ее поцеловал! – не унимается Вейт.

– Как старший брат младшую сестру, – возражаю я, хотя, конечно, мой поцелуй нисколько не был похож на братский. – Мне было жаль с ней расставаться.

– Не думаю, что этот остолоп заслуживает серьезного наказания, – бросает Миртес. – Но проучить его все-таки следует, чтобы в дальнейшем он не рисовал ночами невинных дев на окраине города. Мы должны блюсти нравственность.

Ах, Миртес! Все-таки ты решила, что мне следует еще немного пожить.

– Защищаешь его, значит? – Вейт наклоняет голову как цапля.

– На все воля Великого Царя, – безразлично отвечает Миртес.

Диммит молчит, и это меня беспокоит. Вейт словно бы читает мои мысли.

– Что скажет Стоящий по правую руку Царя?

Старик смотрит на меня, его взгляд пронизывает насквозь. Неприятно в этом признаваться, но я его боюсь. Счастьем было бы нарисовать такие глаза, но, если я это когда-нибудь сделаю, то они будут преследовать меня в кошмарах до конца моих дней.

– Великий Царь, – очень тихо говорит он, но его слова почему-то прекрасно слышны, – если мне позволено будет высказать мое мнение, то я сказал бы, что проступок этого человека – следствие его распущенности и вседозволенности, которой наделила его Великая Царица. Он совершенно точно заслуживает наказания, но учитывая, что он не лишен определенных талантов, я считаю, что остаток своей жизни он должен посвятить служению Великому Царю. Если Великий Царь снизойдет, чтобы слышать мои слова, то я скажу, что этот человек должен навсегда покинуть Альрат и отправиться на Желтую землю, чтобы трудиться над гробницей Великого Царя и его приближенных.

Миртес бледнеет, губы Вейта Ритала медленно растягиваются в улыбке.

– Да будет так! – провозглашает он. – Ты сослан на Желтую землю до конца своих дней, Сентек из храма Даран! Ты будешь расписывать стены гробниц, пока дышишь, а когда умрешь, то не будешь похоронен с честью! Я лишаю тебя пристанища и имени после смерти! Такова моя воля!

Я рассеянно кланяюсь, успевая лишь скользнуть взглядом по лицу Миртес. Ее глаза становятся огромными, на их дне плещется что-то, что я сейчас не в силах объяснить.

– Великий Царь милостив, – бубню я, но меня уже выводят.

Когда мы идем обратно к кару, я поднимаю голову и смотрю на небо. На нем виден бледный серп. Желтая земля.

Лучше бы ты меня убил, Вейт Ритал.

3 год правления Царя Вейта Ритала

Сентек

«Привет, Сентек!

Как ты и просил, отправляю тебе посылку. Тот магазин, где ты обычно все покупал, недавно закрыли, так что мне пришлось побегать по Ландеру. Не уверен, то я купил, или нет – если что-то не так, напиши, я клянусь, что перерою весь Альрат, но пришлю тебе правильную бумагу и правильные краски.

На прошлой неделе заходил к твоим, твой отец на меня кричал, но я все-таки оставил ему денег. Счета Сентала я оплатил, но тебе следует что-нибудь ему написать, в руководстве университета меня предупредили, что в следующий раз никакие деньги ему не помогут. Махена я не видел, но говорил с его учителями, его хвалят, у него потрясающие способности к математике. Думаю, нужно подумать о том, чтобы ему поступать на архитектора. Был в некрополе, проверил, как установили склеп твоей матери. Не беспокойся, все достойно. Ее склеп – самый большой на всем кладбище, я сам удивился, когда увидел, потому что я явно столько не платил (но, поверь, я заплатил больше, чем достаточно). Мне сказали, что склеп построили на анонимное пожертвование. Странно звучит. Думаю, ты и сам догадываешься, кто это может быть.

У меня все по-прежнему – все еще, как ты любишь говорить, натираю до блеска задницу Бетхара. Повышение мне, само собой, не светит, но отец говорит, что нужно подождать, пока все утихнет – мне ведь так и не удалось внятно объяснить, зачем мне понадобились подношения из храма. Через два года будет ротация в Аниме, и, возможно, тогда меня переведут в приемный зал, а там гораздо больше возможностей. В общем, ничего интересного, Сентек. Вечерами хожу в наш любимый кабак в Ибне, девушки по тебе скучают, все время просят что-нибудь тебе передать. Если хочешь, я запишу их послания. Одна из них родом с Желтой земли, так она клянется, что приедет туда через несколько месяцев и найдет тебя. Говорила она это очень уверенно, так что не удивляйся, если она появится у тебя на пороге.

Ты, наверное, уже знаешь о великом событии, которое произошло вчера – у Великого Царя Вейта Ритала и Царской жены Алетры родился сын. Его назвали Таал Ламит. Праздник будет длиться неделю, так что, возможно, и тебе удастся отдохнуть. В Аниме воздают молитвы во славу Царского сына круглые сутки, согнали всех, кого только можно, так что неделя будет для меня непростой. Миртес я давно не видел, мне кажется, она меня избегает, да и поделом мне. Мне до сих пор стыдно за то, что я не пришел к Великому Царю и не сознался во всем, как она мне советовала. Если бы не отец, то я точно это сделал бы. Еще раз спасибо тебе, Сентек, что не держишь на меня зла. Поверь, я и так наказан достаточно тем, что в каждый визит Великого Царя в Аним я прячусь как вор и смотрю на Алетру из-за угла. Знаешь, как-то раз она даже меня заметила, вздрогнула и отвернулась. Она никогда меня не простит. И так мне и надо. Я трус и предатель. Ты достоин обожествления, Сентек, за то, что все еще общаешься со мной. Я пишу тебе это в каждом письме, и буду писать и дальше. Жаль, что тебе запрещают пользоваться связью, это было бы гораздо удобнее.

Благословенный Морн»

Я сминаю письмо, разжимаю кулак, и оно падает вниз на кучу мусора. Жара стоит невыносимая. Я делаю несколько глотков воды. Мне хочется допить ее всю, но тогда рано или поздно придется спускаться с лесов, а это долго и неудобно. Пару месяцев назад я слишком торопился и сорвался с высоты пары метров. Хорошо еще, что на полу лежали рулоны с брезентом, а то бы я точно переломал себе все кости, а так отделался всего лишь синяками. Я достаю кисет, скручиваю самокрутку из листьев аваго и поджигаю ее. Рот тут же наполняет горький дым. Эту отвратительную привычку я подцепил у шахтеров, так что теперь я воняю как помойная яма. Но это – Желтая земля, здесь не так много развлечений, приходится использовать любые доступные. После первой затяжки вкус аваго становится слаще, язык пощипывает, голова начинает кружиться. У аваго есть легкий наркотический эффект, но он не настолько явный, чтобы его запрещали. Я вытягиваюсь на площадке и смотрю на потолок – уже испещренный черными линиями, обозначающими будущий рисунок. Сейчас мы работаем в предпоследнем зале гробницы Великого Царя Вейта Ритала – в зале Почтения. Мотив здесь достаточно скучный, но сложный, поэтому его начинают отделывать одним из первых. Зал Почтения – место, где Великий Царь воздает почести Богам Альрата. Зал огромен, потому что Богов на Альрате столько, что перечислять можно до вечера. Начал я с конца, так что сейчас Вейт Ритал поклоняется всего лишь Царю Царей Хмасу. За тот год, что я на Желтой земле, я нарисовал аналогичные картины с Лаиром Тартом и Раксом Гриалом. Не то, чтобы я не торопился, но лежать на спине и разрисовывать потолок, согласитесь, несколько утомительно. Кроме того, эти картины – центральные в композиции потолка. Со стенами дело пойдет полегче, так как там будут Цари древних династий, которых уже давно изображают чуть ли не схематично. Хуже всего, что мне с утра до вечера приходится рисовать Вейта Ритала. Нет, Вейт – прекрасная модель, но модель не так хороша, когда сослала тебя в гребаную версию Даута в нашем мире. Я выдыхаю дым прямо в его изображение. Когда-то считалось, что изображения наделены душой их обладателя. Будь это так, я бы нарисовал здесь такое, что наш Великий Царь сам себя бы не узнал в зеркале.

Письма от Морна я получаю раз в неделю, это моя единственная связь с Альратом, помимо сводок новостей. Чаще всего он пишет какую-нибудь ерунду или просто ноет. Сегодняшнее его послание – это просто образец конструктивности. Уж не знаю, на кой черт он в сотый раз стал рассказывать о том, что его не повышают в Аниме, и каяться в грехах, но остальное дает почву для размышлений.

Что касается Сентала, моего среднего брата, то тут все просто. Этот юноша поступил на управленческий факультет не без помощи Морна и, как я уверен, не без определенного содействия Миртес, но учиться ему не слишком нравится. Пару недель назад он напился с дружками до поросячьего визга и разнес свою комнату в общежитии. Морн прав – стоит ему написать и намекнуть, что мне как раз нужен подмастерье, а Сентал неплохо рисует. Махену, моему младшему брату, пока всего четырнадцать, Боги его вознаградили, и его никогда не тянуло туда, куда всегда тянуло меня, а теперь, видимо, и Сентала. Проблем с ним никогда не было, и я надеюсь, что и не будет. Мой отец… Что ж, он считает Морна причиной всех моих несчастий, и мне с трудом удалось уговорить его брать деньги. А что еще прикажете делать? Я-то уже не могу ничего ему отправить. Мать умерла несколько месяцев назад. Болезни взяли свое. Конечно, ее склеп оплатила Миртес. Миртес… За все время моей ссылки она написала мне только одно нарочито сдержанное письмо, я на него ответил, но на этом все и закончилось. То ли до сих пор злится, что я ее обманул, то ли не может больше писать. Морн про нее ничего определенного не рассказывает, так что я понятия не имею, каково сейчас ее положение. Думаю, все не слишком хорошо. И да, я знаю, что у Вейта Ритала и Алетры родился сын – такие новости доходят даже до Желтой Земли. Для Миртес это – удар ниже пояса, потому что наследник Вейта Ритала лишен ее крови. Хотя сама виновата, никто не мешал ей рожать детей и дальше, пока не родится мальчик. Но нет ведь, Миртес гордая, как она сама как-то призналась, для нее спать с Вейтом – все равно, что спать с обезьяной. А Алетра… Морн пишет только про свои восторги по поводу того, что он увидел ее краем глаза с двадцати метров. Понятия не имею, какое место она заняла во дворце и как складываются ее отношения с Миртес. Вряд ли у них вообще есть какие-то отношения.

Я тушу окурок прямо о потолок, делаю еще несколько глотков воды и продолжаю работу. Так я провожу оставшиеся три часа до конца моего рабочего дня. К этому времени я выкуриваю еще штук пять самокруток, голова приятно гудит. Я спускаюсь по кривой лестнице, перебираюсь через кучи камней и мусора, оставленного строителями, иду по длинным мрачным камерам, в которых никого уже не остается. Зал Искушений, Зал Размышлений, Зал Прощаний. В каждом из них горит только несколько ламп и пробираться приходится почти наощупь. Первые месяцы меня это пугало, потому что казалось, что выход я так и не найду. Сейчас привык. Я выхожу в шахту и вызываю лифт, его огромная кабина медленно ползет вниз, а я смотрю на нее как завороженный. Вероятно, виной всему аваго. Этот лифт площадью метров сто, его построили для того, чтобы можно было вывозить породу из гробницы. Такие же используют в шахтах, и, как мне услужливо сообщили, время от времени их тросы лопаются, и они срываются вниз с огромной высоты. По мне, так лучше сорваться, чем просидеть всю жизнь под землей в чужом склепе. Двери лифта открываются, и рабочие начинают выгружать из него коробки. Неожиданно для такого времени, обычно лифт приходит пустой, и я поднимаюсь совершенно один. Рабочие приветствуют меня по имени, я им киваю. Как оказалось, слава Мастера Сентека дошла и до Желтой земли. Наконец, лифт освобождают, рабочие складывают груз у стены шахты, и мы все вместе начинаем долгий неторопливый подъем. Глубина шахты всего сто пятьдесят метров, но лифт ползет так медленно, как будто мы поднимаемся на несколько километров.

– Как работа, Мастер?

Я пожимаю плечами.

– Славлю Царя Вейта, да живет он вечно.

Произношу я это так, что любому понятно, что я думаю о Царе на самом деле. Рабочие смеются. Они о Царе тоже не слишком высокого мнения. Желтая земля не Альрат, и уж тем более не Ландер – здесь можно не скрывать свои мысли, все равно вокруг думают то же самое. Лифт поднимается на поверхность, и мы по очереди выходим.

На Желтой земле сумерки. Я иду к будке, стоящей у шахты, беру бутылку с водой и жадно пью, потом сажусь на песок прямо у входа, закуриваю еще одну самокрутку и смотрю на небо. Желтая земля – спутник Альрата, он небольшой, но его размеры достаточны для того, чтобы удерживать пригодную для дыхания атмосферу. На первый взгляд, на Желтой земле нет ничего, что могло бы показаться привлекательным: весь спутник покрыт песком, и только на полюсах есть небольшие шапки льда. Но первое впечатление всегда обманчиво. Желтая земля именуется таковой не только из-за своего цвета, но и из-за того, что таят в себе ее недра. Желтая земля напичкана золотом, самым ценным и редким металлом во всей звездной системе. В небольших количествах золото есть в поясе Радор, но оно низкого качества и добывать его сложно. Возможно, оно встречается где-то за Мирраером, в темных владениях Хольг, но никто не рискует забираться так далеко от внутренних миров даже ради наживы. Зато на Желтой земле стоит только выкопать яму, как наткнешься на золотую жилу. Поэтому Желтая земля – это земля шахтеров. До того, как попасть сюда, я представлял их эдакими подземными жителями, необразованными и дикими, чуть ли не такими же как Хольг. Сейчас, проведя здесь почти год, я могу сказать, что никогда так не ошибался. Шахтеры Желтой земли – это особый народ, они очень суеверны, консервативны, но в то же время на удивление искренни и, я бы даже сказал, находятся в некоторой пассивной оппозиции к Альрату. А почему бы и нет? Альрат для них – всего лишь зелено-голубой шар, занимающий половину неба. Большинство жителей Желтой земли никогда там не были, они никогда не видели океанов, лесов и равнин. Для них единственная реальность – это бесконечная пустыня. С чего им беспокоиться об Альрате? Царь? Ну так Желтая земля знаменита не только золотом, но еще и огромным некрополем. Здесь тысячелетиями хоронят тех, кто хоть как-то отличился при жизни: Цари, Царицы, Стоящие по правую руку Царя, чиновники и даже Верховные жрецы Анима. Золото, добытое в Желтой земле, в нее же и возвращается, когда очередного Царя или какую-нибудь важную шишку закапывают в огромном золотом гробу в сопровождении ящиков с золотой утварью. Что ж, природа любит баланс. Так что Царей Желтая земля видит только мертвыми. Ну или во время чьих-нибудь похорон, но уже очень долгое время никто из Царственных особ не задерживался на Желтой земле дольше необходимых пары часов. Провинция, глухая провинция… Куда ей до блестящего Ландера? Даже убогий район, в котором я вырос, и тот показался бы местным жителям верхом роскоши. На Желтой земле есть города, да только они вряд ли превышают размерами захудалую альратскую деревню. Есть поселки из нескольких рядов бытовок и палаток. В палатке живу и я. Вон она, в паре десятков метров от входа в шахту гробницы. У меня палатка большая, даже роскошная, ее площадь где-то метров десять, есть даже пристроенный личный санузел и циклический душ, в который раз в неделю все равно нужно доливать воду. Осенью, когда дуют ветра, кажется, что эту палатку унесет в Даут вместе со мной, и это действительно страшно. Летом в ней стоит нестерпимая духота, зимой приходится спать в одежде из-за холода. Райское место – эта Желтая земля, ничего не скажешь. Сейчас, кстати говоря, начало лета, но ни о какой прохладе не может идти и речи, даже под землей обливаешься потом и задыхаешься.

Я ковыляю к своей палатке, расстегиваю полог и захожу внутрь. Там, где я живу, всегда беспорядок, но меня это устраивает. Если в Царском дворце были слуги, которые хоть как-то приводили в божий вид мое жилище, то здесь я, естественно, таких привилегий лишен. Переступая через валяющиеся на полу предметы, я подхожу к столу, беру бутылку местного самогона и снова иду наружу. Я делаю несколько глотков обжигающего пойла, скручиваю очередную аваго и закуриваю. Мне хорошо, спокойно. Я смотрю на горящий полумесяц Альрата, узнаю моря и континенты, но уже не испытываю такой горечи, как в самом начале. Альрат для меня потерян, пока на троне сидит Вейт Ритал, которого я уже почти год тщательно вырисовываю раз за разом там, где он должен найти свой последний покой. Из другого мира я узнаю пустыню Асеир, примерно прикидываю, где находится Ландер. Там полдень. Тоже лето, пусть и жаркое, но не настолько выматывающее, как здесь. Я пью еще. Наверное, я бы уже сошел с ума, если бы не одна вещь, которая хоть как-то держит меня на плаву.

На следующий день у меня выходной – да-да, и у приговоренных к вечной каторге бывают выходные. Я просыпаюсь к полудню, с трудом вспоминаю, что выпил две бутылки самогонки и выкурил столько аваго, что хватило бы на целый отряд шахтеров. Шевелиться совсем не хочется, но проводить день, валясь в проклятой палатке, я не собираюсь. Я встаю, иду в душ и даже ухитряюсь помыться под тонкой струйкой отвратительно воняющей воды. Потом стираю одежду, из-за жары мне приходится делать это каждый день и, конечно, я делаю это самостоятельно, как в старые добрые времена. Я пересчитываю запасы еды и воды и понимаю, что завтра придется идти отоваривать карточки, чтобы получить норму на следующую неделю. Как я там вчера разглагольствовал? Природа любит баланс? Ну вот тебе баланс, Сентек, ты вылез из грязи и, будь так любезен, залезай в нее обратно. Я кладу в сумку несколько бутылей с водой и пару плиток пищевого концентрата, благо эту гадость выдают без ограничений.

Я выхожу. Изумительный летний день Желтой земли встречает меня полным штилем, маревом, поднимающимся от песка, и монотонным звуком бура, который где-то глубоко под землей готовит погребальную камеру Вейта Ритала. Над горизонтом восходит Альрат, бледный в поляризованном свете. Красота… Шучу. Если я когда-нибудь и нарисую серию пейзажей Желтой земли, то только за очень и очень большие деньги или под угрозой смертной казни. Здесь ничего нет, только мертвецы и золото. Я потягиваюсь, разминая затекшую шею, в глазах тут же темнеет, я пошатываюсь. Утренний привет от самогона и аваго. Я натягиваю на голову шляпу, которая должна хоть как-то защитить меня от солнечного удара, и уныло плетусь между палатками. В основном они пусты, только в нескольких слышится какое-то шевеление. Минут через пять я уже выхожу за пределы палаточного городка, закрываю глаза рукой от солнца и всматриваюсь в горизонт. Точно, вон она – дюна, из которой торчит толстенная железная балка. Только Богам известно, сколько сил у меня ушло на то, чтобы доволочь ее туда и установить, но без этого не обойтись: Желтая земля может изменить пейзаж всего за несколько часов, особенно осенью, когда дуют ветры. Если не поставить ориентир, можно бродить часами, пока не найдешь то место, которое еще вчера определил бы за несколько минут. Я неторопливо иду в сторону своей дюны. Одновременно хочется курить и выворачивает от одной мысли об этом. В небе что-то пролетает, я поднимаю голову и провожаю глазами кар, вспоминаю, что сегодня день завоза продуктов. Надо будет все-таки отоварить вечером карточки, а то опять придется две недели есть одни рыбные консервы. Душу бы продал за кусок жареной говядины.

До цели я дохожу минут через сорок пять, останавливаюсь на вершине дюны и прислоняюсь к балке, чтобы немного передохнуть. Жара стоит невыносимая. Я пью воду и начинаю спускаться на другую сторону, на середине склона останавливаюсь и высматриваю второй ориентир – торчащий из песка выход скальной породы. Надо бы тоже здесь что-нибудь установить, но я не рискую так явно выдавать предмет моего интереса. Хотя все прекрасно знают, что я сюда таскаюсь, и знают, что я здесь делаю. Это не особенно законно, но на Желтой земле на такие мелочи внимания не обращают: просто добродушно крутят пальцем у виска, мол хочет Мастер Сентек маяться дурью, так пусть мается. Я ползаю на четвереньках вокруг скалы и разгребаю песок руками, пока не нахожу железное кольцо, потом я еще с четверть часа расчищаю песок, и, наконец, поднимаю крышку люка. Внутри видна самодельная лестница. Я осторожно спускаюсь по ней, люк я за собой не закрываю, потому что, если я это сделаю, то у меня будут все шансы задохнуться. По сравнению с этим местом в гробнице Вейта Ритала царит арктический холод. Добравшись до дна, я раздеваюсь по пояс, достаю из сумки фонарь и включаю его. Передо мной коридор, потолок которого укреплен каркасом из сверхпрочного пластика – тоже моя работа, как и люк. Я беру с собой бутылку воды, и, насвистывая, иду вперед, вожу лучом по стенам, высматривая трещины. Трещин нет, и это хорошо. Коридор затейливо петляет, в одном месте даже заканчивается тупиком, но я пролезаю в пробитый в стене проем и оказываюсь в единственной камере этой гробницы. Я нащупываю ногой педаль на полу, щелчок, и становится светло как на поверхности. Достичь такого эффекта мне удалось при помощи нескольких фонарей и расставленных в нужных местах отполированных листов металла. Мастер Сентек – мастер на все руки. Как и в первый раз, когда я все это увидел, я замираю от восхищения.

Это случилось через полтора месяца после того, как меня привезли на Желтую землю. Был конец лета, стояла жара, да такая, что сегодняшняя с ней и рядом не валялась, уже начинал дуть ветер, и воздух обжигал, а песок оставлял на коже кровавые ссадины. Дни сливались в один: утро, спуск в гробницу, и двенадцать часов лежать на спине и рисовать, пока глаза не начнут слезиться от плохого света, а руки не перестанут двигаться, потом подъем на поверхность, аваго, самогон и сон, больший похож на бред. Через пару недель такой жизни мне захотелось сигануть с этих проклятых лесов и свернуть себе шею. Еще через неделю я решил, что высоты лесов недостаточно, и всерьез задумался над тем, чтобы прыгнуть в шахту гробницы, даже как-то раз стоял там несколько часов и смотрел вниз, пока меня не оттащили от края. В конце концов, я напился и решил, что просто уйду в пустыню, умру там от жары и жажды, и пусть мое тело кто-нибудь случайно выкопает лет через сто-двести. Спьяну идея показалась гениальной, и я поплелся исполнять свой план. От городка я шел несколько часов, видимо намотав кучу кругов, потом взобрался на дюну, запутался в ногах, полетел кубарем по склону и грохнулся в яму. Будучи пьяным, я не получил никаких повреждений, кроме очередного жестокого разочарования в собственной судьбе. Я сел, тряхнул головой, потом достал фонарь – а почему-то я взял с собой фонарь, только не спрашивайте, с какой целью, не имею ни малейшего понятия – и решил выяснить, куда я, собственно, попал. Яма была неглубокой, всего-то метра три, выбраться из нее было вполне реально, но потом я увидел коридор. Выглядел он не слишком безопасно, но учитывая, что я и так собирался умирать, меня это не слишком беспокоило. Мне стало интересно, что же это такое. То есть, понятно было, что это гробница, потому что ничем другим это быть не могло, но мне стало любопытно, чья именно и осталось ли в ней хоть что-нибудь. Я пошел вперед, коридор был чистым, без обвалов, что само по себе уже было большой удачей, потом я наткнулся на дыру. У дыры валялись камни, оставшиеся, когда кто-то пробивал проход. Понятно, нехитрая обманка – замуровать камеру стеной. Но неизвестного посетителя это не слишком впечатлило. Дыра была достаточно большой, чтобы, наклонившись, в нее мог войти человек. Я и вошел, осветил стены и тут протрезвел окончательно.

Боги не дадут соврать, я видел много чего, в свое время я прошерстил все запасники Царских коллекций и имел честь наслаждаться великолепными произведениями искусства, которые создавали на протяжении тысячелетий. Но это… Сначала я даже подумал, что кто-то по бедности своей оклеил стены гробницы фотообоями, ну знаете, такими как в магазинах в дешевых районах – тропический закат во всю стену. Но нет, это была роспись, и в тех местах, где еще оставались краски, они горели огнем. Я подошел ближе, чуть не споткнувшись обо что-то на полу, и уставился на стену. Гробница была очень старой, на этой стене рисовали очень и очень давно, и тем поразительнее все это выглядело. В древности искусство Альрата было двумерным: фигуры и предметы изображались плоскими и практически схематичными, лица рисовали только в профиль, и они всегда получались одинаковыми и лишенными конкретных черт. Да, в этом был определенный стиль, но он однообразен, он не передает динамики, хотя может быть очень тщателен в деталях. Лишь не так давно светское искусство начало отходить от этих канонов, позволяя объемные изображения. Светское, но не религиозное. В гробнице Вейта Ритала мне до сих пор приходится малевать повернутые боком фигуры, руки которых согнуты под прямыми углами. Конечно, все уже не так строго, как раньше, но все еще безумно далеко от того, что я рисовал на Альрате. Но в этой гробнице все не так. Совсем не так. Я как будто попал в зал, стены которого сплошь завешаны картинами. У каждой картины даже была золотая рама и подпись, тоже нарисованные. Картины были объемными, когда-то яркими, каждая с идеальной композицией и перспективой. Целая сотня произведений искусства и одно единое произведение в целом. Эти картины, там где они не потускнели, выглядели так, как будто светились изнутри. Удивительно. Такие краски можно сделать, но я никогда не видел и не слышал, чтобы их использовали. Закрыв, наконец, рот, я начал водить фонарем по стенам. Одни картины были пейзажами, другие портретами одного и того же человека, на третьих этот же человек изображался в разных местах и при разных обстоятельствах. Он был еще не стар, пожалуй, лет сорока-пятидесяти, у него было правильное лицо, нос с горбинкой и пронзительный взгляд, но не такой, как у Стоящего по правую руку Царя Диммита, не к ночи он будет помянут, а задумчивый и наполненный печалью.

– Кто ты? – спросил я.

И правда, кто ты такой? Почему ты решил так странно украсить свое последнее пристанище? Спохватившись, я поводил фонарем по полу, и картина стала проясняться. Ну да, когда-то здесь стояли ящики с погребальными дарами, которые грабители, проделавшие дыру в стене, выволокли наружу. Вероятно, здесь же был и гроб, и куча досок в углу – это все, что от него осталось. Луч фонаря осветил что-то белое, то, обо что я споткнулся, когда входил в камеру. Это был человеческий череп. Я сел на корточки и заглянул в пустые темные глазницы.

– Кто ты? – снова спросил я.

Никто мне не ответил, потому что одной бутылки недостаточно, чтобы допиться до белой горячки. Но ответ и не требовался – он был на стенах, покрытый пылью веков, местами обвалившийся, местами истлевший, но он был. Содержимое стен в моем воображении сжалось в одну яркую точку и оказалось внутри этого пустого белого черепа. Я осторожно поднял его с пола и положил на доски в углу, потом снова посмотрел на стены. В этот момент я понял, чем я займусь на Желтой земле.

Следующие полтора месяца я приходил в гробницу почти каждую ночь за исключением тех, на которые приходились песчаные бури. Я работал от заката до рассвета, потом спускался в гробницу Вейта Ритала и бесстыже отсыпался до обеда на своих лесах. За это время я нарисовал только поклонение Лаиру Тарту и Раксу Гриалу и набросал контуры Хмаса, зато здесь, в этом месте, принадлежавшем только мне, я сделал многое. Для начала я занялся укреплением коридора, потому что мне как-то перехотелось умирать под каменным обвалом, а тем более, остаться замурованным в этой маленькой гробнице. Пришлось воровать пластик, путем сложного обмена заполучить инструменты, которыми его можно резать, и только после этого получилось укрепить проход. Потом свет. Опять та же схема обмена и воровства, ну и помощь парочки отзывчивых работяг, которым нравились мои байки про дворцовую жизнь Ландера – и вот я обзавелся фонарями, аккумулятором, проводами и парочкой железных листов. Эти проклятые листы я полировал недели две, стерев руки в кровь, но результат превзошел все мои ожидания. Я наконец-то увидел всю камеру целиком в таком ярком свете, в котором ее, наверное, никто никогда не видел. Состояние всей этой красоты было, мягко говоря, неважным, и я понял, что работа мне предстоит долгая. Я хотел все это отреставрировать и вернуть в точности в тот вид, который имели эти стены, когда погребальную камеру запечатали. И тут передо мной встала другая проблема – состав красок. Как я уже говорил, они отличались от всего, что я видел раньше, и я понятия не имел, как их получили. Дело в том, что я самоучка. Да, я знаю кое-какие слова, ловко смешиваю краски, но мне никогда и в голову не приходило готовить их самому. Я всегда пользовался тем, что мне было доступно, а в большинстве случаев мне были доступны только бумага и карандаш, и этого было вполне достаточно. Проблема была серьезной, но не из тех, которые нельзя решить. Я осторожно соскреб краску с одной из фресок в небольшой герметичный пакет с надписью «Пищевой концентрат 17» и отправил его Благословенному Морну с указанием выяснить состав, найти такие же краски и прислать их мне. Все мои письма читают, так что мне пришлось наплести Руководителю работ по строительству Царской гробницы, что я собираюсь использовать новаторскую технику в оформлении гробницы Великого Царя. Я наговорил кучу слов, которые и сам-то с трудом понимал, но мой собеседник понимал еще меньше, так что «Пищевой концентрат 17» благополучно отправился на Альрат. Пока Морн боролся с этой задачей, я занялся владельцем гробницы, потому что у меня было мало желания каждый раз спотыкаться о его кости. Я восстановил гроб, насколько это было возможно. Он был деревянным, а значит, дорогим, потому что дерева на Желтой земле нет и никогда не было – его везли с Альрата. Вся облицовка была сорвана, так что остался только каркас, который мне удалось собрать. Дыры пришлось заделать все тем же пластиком. Потом я собрал кости, с маниакальной тщательностью просеял весь песок и нашел мельчайшие обломки. Там же оказалось массивное золотое кольцо, на котором было вырезано имя. Эсвель. И еще одно слово. Странник. Эсвель Странник. Не то, чтобы это меня удивило, я уже понял, что в этой гробнице лежит кто-то очень и очень выдающийся и своеобразный. Дело в том, что на Альрате двойное имя дозволено только Царю, да и то второе – это как правило имя какого-нибудь предыдущего Царя, который должен покровительствовать нынешнему. У простого человека второго имени нет, есть его принадлежность к храму. Я, например, Сентек из храма Даран, несущественного заведения с пятью Богами, к которым можно обратиться за несколько медных грошей. Морн – это Морн из храма Аним. А вот если ты получаешь какую-нибудь важную должность, то в первую очередь упоминается она, а не храм, так что я – Мастер Сентек, Морн – Благословенный Морн, Миртес – Великая Царица Миртес, а до этого Царевна Миртес и так далее. Ни про каких Странников я никогда не слышал, тем более, что это слово написано после имени, а не перед ним. Значит, это не должность, а что-то другое. Хотя, что тут гадать, достаточно посмотреть на фрески, и сразу становится понятно, что Эсвель посетил много мест. Возможно, он сам считал себя Странником, и поэтому написал это на своем кольце. Я почтительно положил кольцо в гроб.

Морн маялся с красками месяца полтора, написывая мне свои косноязычные послания, исполненные самобичевания и ахов и охов по поводу Алетры. Не будь он моей единственной связью с внешним миром, да еще и тем человеком, кто обеспечивает мою семью, я бы уже послал его куда подальше. Он бегал по Ландеру и искал каких-то химиков, физиков и чуть ли не военных инженеров. Наконец, судьба занесла его на геологический факультет университета, где ему за пять минут популярно объяснили, что в состав красок входит жард – тот самый минерал, который так любят в Аниме за его мистический блеск. Гениально! Я мог бы и сам догадаться. Как заверили Морна, в обычные красители просто добавили растертый жард, и так и получились эти удивительные краски. Загадка была решена, но это создало проблему номер два: жард – очень дорогой материал, его добывают в Радоре, но даже там он встречается редко, поэтому так и ценится. Где мне достать жард? Проспавшись на своем рабочем месте, я вдруг понял, что ответ все это время был у меня перед глазами – проклятый Вейт Ритал и его проклятый папаша, породивший нашего Великого Царя, да пусть его гробница обрушится через день после его упокоения. Я слез с лесов и отправился требовать встречи с Руководителем работ. Тоже, кстати, титул. Там я продолжил плести свою сказку про новаторскую технику, сказал, что хочу использовать для росписи гробницы краски на основе жарда. Правда, признался, что не уверен в успехе, но если мне дадут возможность для эксперимента, то я готов показать эскизы и отправить работу на утверждение. Я был убедителен, да и у Руководителя работ появилась возможность отличиться перед Царем. Через неделю я получил жард и засел в своей палатке. Результат превзошел мои самые смелые ожидания. Да, это были они, те самые поразившие меня искрящиеся цвета. Кем же ты был, Странник? Деревянный гроб, краски из жарда, которые стоят целое состояние, но при этом маленькая неглубокая гробница, затерянная в огромном некрополе. Получившиеся краски я как следует разбавил, нарисовал сцену из гробницы Вейта и в таком виде представил на чиновничий суд. В гробнице Странника я собирался использовать полноценный состав, а вот Вейт перебьется. Мой эскиз был воспринят благосклонно и отправился на Альрат, где его благополучно утвердили. Я получил жард, возможность один день в неделю тратить на приготовление красок и продолжил свою ночную жизнь за пределами городка. Пока длилась вся эта эпопея, осень сменилась зимой, ветер стих, и на его место пришел ледяной холод. Я затребовал у Морна книги по реставрации. Он прислал мне их с дюжину. Здесь их все чуть ли не на листы разложили – видимо, подозревали, что я могу вести с кем-то тайную переписку. На время совсем уж лютых морозов работы в гробнице остановили, и я, отогреваясь самогоном, выучил присланные книги наизусть. Теперь у меня были все возможности для того, чтобы работать в гробнице Странника и раскрыть его тайны.

Пришла весна. Вейт Ритал сиял искрами жарда с потолка Зала Почтения, а Странник Эсвель открывал свое лицо. Медленно, сантиметр за сантиметром, передо мной представала одна удивительная история за другой. Он жил тысячу двести лет назад, родился при царе VI династии Кайлете Меруве, пережил трех его незадачливых братьев, правивших по нескольку лет, и умер уже при его племяннике, который оказался более везучим или просто умел избавляться от надоедливых родственников. Эсвель имел знатное происхождение, принадлежал к какому-то очень важному тогда храму, хотя и не к Аниму. В подписях к фрескам было указано, что несколько его родственников были обожествлены волей Великих Царей Альрата. Но семейное дело – что-то связанное с сельским хозяйством – Эсвеля не слишком привлекало, и он поступил на военную службу. Чтобы узнать все это, у меня ушел месяц, еще один, чтобы узнать следующую информацию, которая меня несколько озадачила. Эсвель был не солдатом, он был Навигатором, и судя по всему, это была элитная должность, требовавшая особых навыков. У меня очень смутные представления о военных делах, но я точно знал, что никаких навигаторов во флоте Альрата нет. Благословенному Морну пришлось прислать мне книги по древней военной истории, которые уже проверяли не столь тщательно. Хотя мне намекнули, что если я собираюсь закончить Зал Почтения до конца своей жизни, то мне следует ускориться. Пришлось дорисовать наконец-то контур Хмаса. Книги – а в моей ссылке мне категорически запрещен доступ к любой технике, так что спасибо Богам, что бумажные книги все еще существуют – были прочитаны после ударных трудов в гробнице Великого Царя. Я наконец-то понял, кто такой Навигатор. Это сейчас до Инсонельма можно долететь за две недели, а до Мирраера за три, а во времена Эсвеля все это занимало гораздо больше времени. Чтобы добраться до Инсонельма, нужно было потратить полгода. Это был долгий путь, требовавший очень тщательной прокладки курса и его своевременной корректировки. Этим и занимался Навигатор – практически главный человек на любом космическом корабле, потому что именно от него зависело, когда и куда этот корабль в конце концов прилетит. Война в те времена вообще выглядела уморительно, космические сражения могли длиться неделями и месяцами: один корабль замечал другой и брал курс на него, чтобы подойти на расстояние удара, требовалось весьма приличное время, да и корабль противника обычно на месте не стоял. Большой удачей было, если кто-то вообще в кого-то выстрелил, а уж тем более подбил. И здесь тоже важным было мастерство Навигатора, который мог предугадать курс противника и сразу отправить корабль в нужном направлении. Эсвель участвовал в десятке таких сражений, потому что в те времена Альрат в очередной раз воевал со своим ближайшим соседом Инсонельмом. Эсвель в каждом бою показывал себя выдающимся Навигатором и даже был лично награжден Великим Царем. Он получал все новые и новые чины, он прославлял свою семью своими подвигами. В то время Эсвель, пока еще достаточно молодой и амбициозный, весьма банально карабкался по карьерной лестнице, никаких тайн в его биографии не было, ни единого признака того, как странно он обретет свое послесмертие. И вот несколько недель назад я добрался до фрески, изображающей сидящего у окна Эсвеля. Восстановленная подпись рассказывала о конце его военной карьеры – вражеская атака, ранение, уход на достойный покой, хотя он мог бы еще воевать и воевать. Беглый взгляд на следующие изображения показывал, что именно в этот период его жизни и произошло нечто, что превратило выдающегося Навигатора в Странника. Сегодня я как раз начинаю фреску, которая должна открыть мне причину этой перемены.

Я направляю фонарь на стену и внимательно изучаю то, что мне предстоит восстановить. Прекрасно, как и все остальное. Кем бы ни был этот неизвестный художник, чье имя стерли века, он все еще живет в своих творениях. Каждый мазок кисти, каждый штрих карандаша воскрешает его. Я вижу его чуть ли не лучше, чем Эсвеля. У нас есть что-то общее: стремительность, нарушение канонов, презрение ко всему, что было до, мы оба творим на зло проклятым традициям, на зло правилам, на зло тому, что хотят видеть. Да… кем бы ты ни был, Мастер, в твоих творениях я вижу твою душу. Могу лишь надеяться, что столько же веков спустя кто-нибудь разглядит мою. Но Мастер подождет, он простит меня. А я начинаю с подписи к рисунку. Подписи выполнены не художником, мне сложно объяснить как, но я это знаю. Другая рука. Думаю, это рука самого Эсвеля. Что изображено на самой фреске, пока непонятно, сохранились только несколько кусков, середина выцвела, местами обрушилась, и мне придется очень много работать, чтобы ее восстановить, а вот с подписью все проще. Я направляю свет под определенным углом, использую пару трюков из книг, и вот передо мной надпись.

«На третий год правления Великого Царя Нисвенда Баша я отправился в новый мир. Мир этот именовался Та-Нечер. Он является лишь раз в века, и я был благословлен Великим Царем, чтобы стать первым из тех, кто его познает. Я был первым, кому Та-Нечер открыл свои богатства, я был первым, кому Та-Нечер открыл свои тайны, я был первым, кто ступил на землю Та-Нечер и познал его народ. Я был первым, кто ступил на Землю Богов».

Я перечитываю несколько раз, закрываю глаза, сижу так несколько минут и опять перечитываю. Та-Нечер. Мир, который является лишь раз в века.

– Та-Нечер, – шепчет Эсвель, глядя прямо на меня темными глазницами своего черепа.

– Та- Нечер, – вторит ему другой голос из глубины моей памяти.

– Та- Нечер, – произношу я вслух.

Как и тогда я чувствую, как моего лица касается мокрая от крови рука. Я чувствую запах крови, я вижу уходящую жизнь в широко распахнутых глазах. Как и тогда я очень хочу закричать, но снова ни единого звука не вырывается из моего горла.

10 лет назад, 11 год правления Царя Лаира Тарта

Сентек

Мне было двадцать три, я был очень беден и очень самоуверен. Шел шестой год моей самостоятельной жизни, и результатами даже при моей мании величия сложно было похвастаться. Пока выходило, что отец прав. Я не добился феноменального успеха, о котором мечтал, не заработал кучу денег, не стал знаменитым на весь Альрат и, собственно говоря, ничего толкового из себя не представлял. Но разве это важно в двадцать три года? Если считаете, что да, то задайте вопрос любому двадцатитрехлетнему, и он ответит вам в точности то же, что тогда думал я: ерунда, у меня еще все впереди, у меня масса времени, а мир полон возможностей и, конечно же, эти возможности сами по себе обрушатся мне на голову. Так что пока можно страдать ерундой. Нет, я рисовал, как же иначе, я не могу не рисовать, но рисовал я в то время все подряд: пейзажи, натюрморты, какие-то батальные космические сцены, здания, людей, животных. Пару раз в месяц мне удавалось продать какой-нибудь шедевр, и этого хватало на бумагу, карандаши и краски, а также на оплату комнатенки на первом этаже в доходном доме. Чтобы сводить концы с концами, я подряжался на любую физическую работу – носил тюки на рынке, копал могилы в некрополе и чинил крыши. Голодным я иногда был, но при этом не забывал о выпивке и развлечениях. Но все это были мелочи, потому что я был совершенно уверен, что впереди у меня только слава и богатство. Впрочем, приблизившись к почтенному возрасту двадцати четырех лет, я задумался, что пора бы уже уточнить, когда эти долгожданные гости появятся на моем пороге. Бесстыдно просадив гонорар за разгрузку корма для свиней в очередном кабаке, я решил, что пришло время действовать.

– Слушай, а ты не знаешь, есть ли сейчас в Ландере шесемт? – спросил я у пристроившейся у меня на коленях дамы.

О да! Знакомство с королевами ночи у меня состоялось задолго до того, как мир узнал весь блеск таланта Мастера Сентека. Очередная представительница их очаровательного племени – в те времена они все казались мне очаровательными – задумчиво наморщила носик и изрекла заплетающимся от выпитого язычком.

– Вроде бы есть. Спроси у Литы, говорят, она недавно к ним ходила.

Я понятия не имел, кто такая Лита, потому что память на имена у меня так себе, но изящно вышел из ситуации, попросив мою нынешнюю спутницу позвать ее. Литой оказалась эффектная брюнетка, с которой я провел очень запоминающуюся ночь пару недель назад. Ах да, в те времена я им не платил, а просто выезжал на природном обаянии. Думаю, что я был у них чем-то вроде переходящего знамени, и каждая из них мечтала спасти мою мятежную душу. Мечтать не вредно.

– Хочу повидать шесемт, – я подмигнул ей.

– С чего бы? – Лита хитро улыбнулась.

– Неразделенная любовь, – я хитро улыбнулся в ответ.

– А тебе есть, чем им платить?

– А много просят?

Я понятия не имел, сколько стоят услуги шесемт.

– За приворот?

– За предсказание.

Она назвала сумму, которую заплатила сама, но предсказание по ее мнению стоило дороже. Сумма была не слишком большой, так что я успокоился.

– Где мне их найти?

Она назвала адрес, сказала, кого там спросить, а оттуда меня уже направят в нужное место, если сочтут надежным. Для подобной конспирации были свои причины. Я спешно попрощался и пошел домой, а с рассветом отправился на поиски работы, нашел удачный подряд на вокзале, а потом еще и удалось подзаработать в некрополе, так что к вечеру нужная сумма у меня была. Я пошел в указанное Литой место.

Вообще, Ландер – это два разных мира. Один мир – это Царский дворец, широкие проспекты, прекрасные улицы с особняками и дорогими магазинами, а другой – это мир простых людей, живущих в небольших домах, снимающих в этих домах комнаты или даже углы, мир узких улиц, темных переулков, заваленных мусором и отходами. Половина обитателей этого мира с закатом запирает двери на все замки, а другая половина выходит наружу, чтобы влиться в тайную и запретную жизнь города. В первом из миров вы найдете красоту, роскошь и бессердечность, во втором мире – все возможные пороки, но в отличие от первого, здесь вы нередко натолкнетесь и на добродетели. Упади вы замертво на проспекте у Царского дворца, и через вас только брезгливо переступят, упади вы в трущобах – кто-нибудь обязательно вытащит вас из канавы, отряхнет и дотащит до дома. Правда, карманы обчистят, но домой точно доведут. Пропетляв по переулкам, спугнув парочку любовников и одного сомнительного типа, я наконец-то нашел нужный дом. Дверь была старая, между досками были огромные щели, и вообще удивительно, что дверь сделана из досок, а не из пластика. Я постучал.

– Кто? – раздалось из-за двери.

– Я ищу шесемт.

Из темноты кто-то очень внимательно меня разглядывал. Что этот кто-то перед собой видел? Обыкновенного долговязого парня в пыльной, но аккуратной одежде, которому не мешало бы побриться и постричь волосы. Не деревенщина, городской, возможно, даже местный, бедный, но пытается заработать – в общем типичный посетитель шесемт. Я почувствовал, что невидимые глаза внимательно меня изучают, ищут признаки того, что я не тот, кем являюсь, что я что-то скрываю. Таких признаков нет. Мне назвали другой адрес.

– После полуночи, – добавил голос.

Было только девять и, честно говоря, я смертельно устал после своих бренных трудов, но если не найти шесемт сегодня, то второй шанс может представиться еще очень нескоро. Я поплелся по улицам, метрах в ста от нужного дома сел на ступеньки какого-то здания и достал свой старый треснувший планшет. Половина десятого. Времени еще хоть отбавляй. Я завел будильник на планшете, скрестил руки на груди и провалился в сон.

Будильник прозвонил без четверти полночь, я открыл глаза и услышал ругань из открытого окна. Я сразу же выключил будильник, но ругань не прекратилась, суля мне всевозможные страшные кары, и не только те, что могут наслать Боги. Я решил не рассыпаться в извинениях, чтобы обладатель голоса не вышел и лично их не принял. Драка в мои планы в тот вечер не входила. Я перешел на другую сторону улицы, прокрался как ночной вор мимо освещенных окон и наконец-то оказался в нужном месте. Я снова постучал в дверь. Меня впустила женщина, молча указавшая мне на лестницу в подвал. Пахло плесенью, я спустился и увидел небольшую комнату с низким потолком, в которой собралось человек десять. Похоже, придется проторчать здесь до самого утра.

– Кто последний? – уныло спросил я.

Пожилой мужчина молча мне кивнул. Я посмотрел на планшет – полночь. Небольшая дверь в конце комнаты открылась, и в нее вошел первый посетитель. Я увидел на полу картонку, подвинул ее к стене и сел. Ночь мне предстояла долгая.

Тут надо бы рассказать о том, кто же такие шесемт и почему так много людей мечтают с ними встретиться. Абсолютно все на Альрате уверены, что Боги существуют, да и как бы могло быть иначе, когда любой может прийти в храм и поговорить с ними. На самом деле, далеко не любой, хотя ни один служитель храма не признается в этом даже под пыткой. Прийти к Богам может тот, у кого есть деньги. Крупные храмы, такие как Таа или Куар, просят больших денег от тех, кто в них не состоит, Аним так и вообще почти недостижим для простого смертного. Есть, конечно, второстепенные храмы вроде моего Дарана, там можно поговорить с Богами за сущие гроши, да только Боги там такие, что даже на вопросы твои толком не ответят. Хорошо, если вообще явятся. И что же тогда делать простому человеку, который не может позволить себе отправиться к сильному Богу, а в слабых сомневается? Для этого есть шесемт. Они что-то вроде колдунов или деревенских знахарей, делают предсказания, привороты, наводят порчу или заговаривают предметы на удачу. Результат не гарантирован, но цены не сравнятся с ценой храмов, при том, что ни один Бог уж точно не станет делать гадости твоему соседу или конкуренту. Храмы безуспешно борются с шесемт уже многие годы, устраивают рейды, жрецы время от времени читают прихожанам лекции о том, что истинны только Боги, а шесемт – это пережиток темных веков, когда Альрат был лишен света Богов. Я как-то из интереса спросил об этом Морна. Тот только пожал плечами.

– Ну да, бывает, что они становятся надоедливыми, но их существование устраивает храмы. Денег им дают немного, но они все-таки придерживаются общей концепции, поэтому их нельзя назвать откровенными еретиками.

Я спросил, что значит «придерживаются общей концепции».

– Они ведь не отрицают Богов, они утверждают, что каким-то образом воздействуют на чипы, но нет никаких доказательств, что это действительно так. Да и шесемт остаются средством только для бедных, ни один обеспеченный гражданин никогда к ним не обратится, в определенном смысле, они устраняют социальное неравенство и разряжают обстановку. Аним время от времени специально устраивает на них охоту, чтобы они оставались эдаким магнитом для недовольных.

Морн говорил умными словами, но смысл мне был понятен. Я, знаете ли, не настолько туп. Я не стал говорить ему, что если бы шесемт были просто проходимцами, то поток посетителей к ним иссяк бы очень быстро. Думаю, шесемт намеренно поддерживали такой образ в глазах Анима, чтобы храмы не слишком усердствовали в их преследовании.

Наконец, подошла моя очередь. К тому времени в комнате появилось еще человек двадцать, стало душно, в воздухе появился неприятный запах немытых тел. Я вошел в тайную комнату, где шесемт принимают посетителей. Вопреки моим ожиданиям никаких зловещих магических атрибутов внутри не оказалось. Посреди комнаты стоял стол и два стула. Один был пуст, на втором сидела шесемт. Я поднял на нее глаза и почувствовал, как что-то щелкнуло у меня в груди. Буквально. Я даже решил, что мне стало плохо с сердцем из-за духоты, но нет, это было связано совершенно с другим.

Она была молодой, пожалуй, моего возраста или даже младше, у нее были длинные русые волосы, голубые глаза, чуть длинноватый нос, высокие скулы и правильный овал лица. На ней было простое черное платье из грубой материи. Я не понял, в чем дело, но на свободный стул я в буквальном смысле слова рухнул.

– Как твое имя? – голос у нее оказался чуть хриплым.

Знаете, красота – вещь достаточно странная. Бывает, что видишь женщину с идеальными пропорциями лица и тела, которую по всем правилам можно было бы назвать красавицей. Но никто так ее не назовет. Про нее скажут «ну так, ничего», хотя должны бы сказать, что она идеальна. Бывает и обратная ситуация, когда перед тобой кто-то, внешность кого не совпадает с неким идеальным представлением, никак с ним не соотносится, но спроси любого, и он скажет, что эта женщина божественно красива. Именно такая женщина сейчас была передо мной. Идеал неправильной красоты, тот редкий случай, когда не можешь даже сказать, что именно не дает тебе отвести от нее глаза.

– Как тебя зовут? – снова спросила она.

– Сентек, – ответил я.

Мои глаза жадно скользили по ней, впитывали каждый нюанс, каждую черту ее лица и каждый изгиб ее тела.

– Я художник, – зачем-то сказал я.

– Чего ты хочешь?

Мне уже было наплевать, чего я хотел, когда шел сюда. Я смотрел на нее и не мог насмотреться. На ее лице появилось недоумение.

– Ты пьян? – спросила она.

Я с трудом сообразил, что нужно взять себя в руки, чтобы меня не выставили.

– Нет, – я тряхнул головой, – просто устал. Я хочу, чтобы ты предсказала мою судьбу.

Я кинул на стол монеты. Она не притронулась к ним, просто скользнула по ним взглядом, видимо, посчитав эту сумму достаточной.

– Дай мне руку.

Я протянул правую руку, она коснулась ее и отдернула свою, как будто обожглась.

– В чем дело? – спросил я, хотя мне было наплевать, потому что мне хотелось, чтобы она коснулась меня еще раз.

Она глубоко вздохнула, накрыла своей ладонью мою и закрыла глаза. Я воспользовался этим моментом, чтобы ее разглядеть. Что у нее внутри? Что скрывается за этой внешностью? Пожалуй, такой вопрос интересовал меня в первый раз в жизни.

– У тебя есть какой-то конкретный вопрос?

– Нет, – я покачал головой, – просто хочу узнать свое будущее.

На самом деле, я шел к шесемт, чтобы узнать, когда ко мне придет слава, но в тот конкретный момент меня это интересовало меньше всего.

Она открыла глаза. Голубые, бездонные…

– Ты непростой человек, Сентек. Ты уже близок к тем, кто будет творить судьбу Альрата… – ну да, Миртес и Морн, они обречены творить судьбу Альрата, для этого не нужны предсказания шесемт, – ты тоже будешь ее творить…

Она вдруг замолчала. Ее рука все еще лежала на моей, я перевернул руку ладонью вверх и чуть сжал ее пальцы.

– И? – спросил я.

– И ты будешь страдать.

Тоже не новость. Другое дело, что страдания бывают разными, голод и бедность – это не такие уж и страдания, если воспринимать их как нечто само собой разумеющееся.

– Почему? – тем не менее спросил я.

Она отдернула руку.

– Уходи. Забери деньги, – она кивнула на монеты.

– С чего бы это? – я прищурился.

– Я сказала, уходи. Для тебя больше нет предсказаний.

Она сама была моим предсказанием, роковым, но совершенно понятным. Ее щеки пылали, глаза горели, она смотрела на меня с таким возмущением, как будто я сделал что-то недостойное. Я выдержал этот взгляд, встал, церемониально поклонился и вышел из комнаты, но монеты не забрал. За мной сразу же зашел следующий посетитель. В комнате их еще оставалось достаточно. Размышлять здесь было не о чем, я согнал со своего места у стены какого-то мужика, устроился поудобнее и стал ждать.

Ждать пришлось почти до самого рассвета. Последней от шесемт вышла старая женщина, закутанная в дырявый плащ. Еще минут через десять вышла и сама шесемт. Она замерла при виде меня.

– Я не буду больше тебе предсказывать, – коротко сказала она, – жди другого шесемт.

Она хотела пройти мимо меня, но я поймал ее за подол платья. Она попыталась его вырвать, но я не отпустил.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Видно было, что она не хочет отвечать, она все еще пыталась вырвать кусок материи у меня из рук, но я перехватил крепче.

– Канитар, – наконец, ответила она.

– Канитар… – повторил я.

– Отпусти.

Я разжал пальцы и примирительно поднял руки вверх. Она скрылась на темной лестнице. Дверь в комнату, где она вела прием, она оставила открытой. Под самым потолком там было небольшое грязное окно, сквозь него блеснули лучи восходящего солнца и отразились от монет, оставленных на столе. Это были мои монеты. Я улыбнулся.

Следующим вечером я снова отправился по адресу, который мне назвала Лита. Шесемт не меняют связного слишком часто, потому что могут потерять потенциальных посетителей. На этот раз из-за двери на меня смотрели чересчур долго.

– Я хочу задать еще один вопрос, – оправдался я, – у меня есть деньги.

Аналогичный диалог состоялся у меня на следующем адресе. Я все-таки прошел внутрь, для виду занял очередь, но пропускал перед собой каждого вновь входящего. Часам к четырем утра я остался последним и зашел в комнату. Канитар резко вскинула голову, светлые волосы взметнулись ореолом вокруг лица.

– Я не буду тебе предсказывать, – повторила она то, что сказала мне вчера.

– А мне и не нужно, но вчера ты все-таки сделала предсказание, а плату не взяла. Я принес тебе деньги.

Монеты снова рассыпались по столу.

– Если я возьму их, ты больше не придешь?

– Я все равно приду, – я не стал врать, – и принесу столько денег, что ты не сможешь отказаться от встречи со мной.

Последняя фраза была несколько двусмысленной и явно выдавала, с кем я привык общаться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.