Евгений Кириленко
Путешествие начинается

Дом в наследство

– Да, Фил, я уже почти на месте. Что? Нет, это окраина Маунтевилля. Окраина, Фил, – Джесси прижимала телефон щекой к плечу, попутно пытаясь рулить одной рукой. Вторая была занята – шарила в бардачке в поисках влажных салфеток. – Окраина – это не значит конец цивилизации. Это хороший дом. Во сколько ты приедешь?

Мимо пролетел здоровенный внедорожник, яростно гудя клаксоном. Руль вильнул и едва не вылетел из пальцев Джесс.

– Черт, Фил, давай я позвоню позже. Иначе, боюсь, ты станешь вдовцом. Да, я не могу говорить по телефону и одновременно управлять машиной. Все, пока, умник, – она, наконец, нашарила салфетки, спихнула телефон на сиденье и глубоко выдохнула. Нужно срочно покупать беспроводную гарнитуру для мобильника. Если продолжать так рисковать, то в скором времени рядом с какой-нибудь дорогой появится мемориальная табличка с ее именем. Мимо промчался массивный грузовик с огромным прицепом и оставил за собой едкое облако черного дыма.

– Ох… Козел… – Джесс закашлялась и торопливо подняла ветровое стекло. Если бы эта темная туча вползла в салон, то она бы, наверное, потеряла сознание. Самое странное, что в детстве Джесс, наоборот, очень любила всякие автомобильные запахи, например, бензина, старой резины или машинного масла. Она специально ходила в гараж с дедушкой чтобы ощутить этот затхлый, пропитанный привкусом автомобильных покрышек воздух и посидеть внутри старого «Кадиллака Эльдорадо» – громоздкой машины, казавшейся маленькой Джесс настоящим чудовищем. Совсем скоро она снова увидит этот гараж – еще пару миль, и Джессика окажется возле дома родителей своей матери, небольшого коттеджа на западной окраине Маунтевилля. Теперь этот дом – ее наследство. Пару месяцев назад умерла его последняя собственница – сестра дедушки, и теперь Джесс являлась полноправной владелицей всего участка, который, надо сказать, был достаточно обширным.

В детских воспоминаниях Джесс этот дом выглядел как райский уголок. Все окружено яркой зеленью – подстриженные кусты, газон. В саду – тихо шепчущие кроны деревьев. Замечательный задний дворик, где дедушка специально для нее собрал качели. Наглухо закрытые сарай и подвал – туда ее никогда не пускали, пугая злобными гномами, похищающими детей. Но Джессика их никогда не боялась, ее саму не особо-то тянуло в темные недра подвала, где, скорее всего, живут пауки, а лестница – очень крутая и высокая, с которой можно неслабо шлепнуться вниз и переломать ноги. Как все это выглядит теперь? В доме она не была, наверное, лет десять. Бабушка с дедушкой умерли перед тем, как она поступила в университет. Сейчас же Джесс было двадцать восемь, она была замужем, и вопрос с жильем стоял остро как никогда.

Ее старый «Понтиак» жалобно звякнул подвеской о прореху в асфальте. Да, район явно нуждался в обновлении. Дороги, во всяком случае, здесь просто ужас. Так можно и вовсе остаться без машины. Джесс сбавила скорость и осторожно вползла в район дачных коттеджей. Еще немного и она будет на месте. Из глубин памяти медленно всплыли картинки из детства – как они с дедушкой едут с рынка на его чудном темно-зеленом «Кадиллаке», вокруг – солнечный пейзаж, отблескивающие в лучах окошки домов, сверкающий хром проезжающих мимо машин, улыбающиеся люди, поливающие газон и машущие им руками. Джесс покачала головой и почувствовала, что под ложечкой предательски засаднило, а глаза медленно наполнились слезами. Сейчас это место больше похоже на заброшенный город-призрак. Старые кривые деревья, серые дома с облупившейся краской. Никакого газона – только хаотично торчащие безобразные пучки травы. И почти ни одной живой души – лишь пару стариков, задумчиво сидящих на крыльце и покуривающих сигарету. За пятнадцать-двадцать лет это место превратилось в свалку. Интересно, дом ее дедушки тоже выглядит отвратительно? Скорее всего, да. Фил точно не захочет там жить, да и она вряд ли согласится переехать в такой ужасный район. Продать дом? Но кто его купит? Тем более за приличную цену. Ну, тогда хотя бы продать землю… Джессика растерянно заморгала. Наследство – это, конечно, хорошо, но зачастую, оно больше создает проблем, чем решает.

Когда Джесс въехала на самую крайнюю улицу, ее сердце сжалось и затрепетало. Спустя столько лет она снова оказалась здесь. До боли знакомый пейзаж, теперь уже не такой яркий и родной, но все еще прежний – те же дома, почти не изменившиеся заборчики вдоль участков, основательно поредевшая, однако вполне узнаваемая живая изгородь вдоль улицы. Все это напоминало старую выцветшую фотографию – вроде бы это когда-то было, но уже настолько давно, что в памяти остались лишь какие-то обрывки и кусочки образов. Джесс вздохнула и медленно подкатила к дому дедушки. Он был последним, стоял почти на самом краю улицы, дальше простиралась лесополоса, плавно переходившая в обширный так называемый Белый лес, по размерам напоминающий океан. Раньше, когда она была маленькой, ей чертовски нравились эти мощные деревья, безмолвные, величественные, похожие на неприступную стену. Сейчас же они ее пугали. Что ж, это не самая лучшая идея – переезжать в дом на краю леса. Фил ни за что не захочет здесь жить.

Почему-то она представляла себе все немного иначе. Может потому, что в ее памяти это место все еще оставалось сказочным уголком? И мысль о том, что в доме дедушки может быть плохо, казалась абсолютной глупостью? Джессика закрыла машину и достала из кармана ключи от дома. Их она тоже помнила с самого детства. Два больших и длинных от парадного входа, один короткий, с латунным блеском – от черного. И небольшой брелок в виде монеты с изображением единорога. Раньше дедушка цеплял к ним еще и ключи от автомобиля и гаража. Девушка глубоко вздохнула и приблизилась к калитке. Краска на ней была старой и облупленной. Похоже, сестра дедушки не занималась ни ремонтом, ни косметическим обновлением доставшегося ей жилья. Хотя, может, она была попросту не в состоянии этого делать. Джесс почти никогда с ней не общалась и даже не имела представления, как эта женщина жила. Ну что ж, теперь что есть, то есть.

Она аккуратно отворила калитку и зашагала к дому по мощеной дорожке, теперь уже почти стершейся. От газона и замечательной живой изгороди не осталось и следа – все это превратилось в бурьян и какие-то совершенно немыслимые заросли. «А чего ты хотела? Бабушки и дедушки уже давно нет в живых. Глупо ждать, что все здесь будет так же, как в детстве,» – одернула себя Джесс. Но все равно ей было ужасно грустно. Она словно находилась в каком-то законсервированном могильнике. И похороненной здесь была не только память о близких, но еще и ее детство – светлый мир, который уже давно канул в прошлое. Кажется, лишь теперь она окончательно осознала, насколько давно была маленькой. «Так оно, наверное, и происходит. Посещаешь родное место и понимаешь, сколько уже воды утекло. Зря я приехала сюда одна. С Филом было бы попроще,» – подумала Джессика, вытирая выступающие слезы.

Дом тоже был не в самом лучшем состоянии. Обивка была похожа на кожу рептилии, слезающую во время линьки – местами она буквально сползала лоскутами. Крыша, скорее всего, тоже нуждалась в починке – Джесс заприметила несколько отсутствующих черепиц. Окна, к счастью, на первый взгляд, были целыми.

Девушка всхлипнула и подошла к входной двери. Ей безумно не хотелось заходить внутрь. С превеликим удовольствием она бы сейчас развернулась, села в машину и уехала отсюда прочь. Но пути назад уже не было. Этот дом принадлежал ей, и отказываться от такого наследства она не имела права.

Внутри все было пыльным, старым и каким-то чужим. Настоящий хлев, как сказала бы бабушка. Пропали кресла из гостиной, диван с резными подлокотниками из холла, дедушкин шкаф в викторианском стиле. Вместо них была какая-то древняя дешевая мебель, похожая на хлам, приобретенный с какой-нибудь уличной распродажи. Исчезла даже большая книжная полка из кабинета дедушки – теперь там стояла кушетка, наподобие тех, что бывают в больницах. Джесс чувствовала, как по щекам текут целые ручьи слез – она все еще надеялась найти что-то из тех давних, добрых времен. Но теперь это было совсем другое место – чужое и незнакомое, даже какое-то враждебное. Она как зомби ходила из комнаты в комнату и пялилась на незнакомые предметы, словно не понимая, откуда они вообще могли здесь взяться.

Единственным местом, которое сохранило знакомый облик, была кухня. Массивные резные шкафы и огромная раковина, размером почти с целую ванну, остались на месте. Прежней была даже старая люстра – дедушка купил ее в каком-то антикварном магазине по скидке. Она напоминала здоровенный канделябр, подвешенный под потолок на крупную цепь. Джесс раньше думала, что из такой люстры смело можно делать ловушку – если такая громадина рухнет вниз, то непременно пробьет пол.

– Ну и пылища здесь… – девушка скорчила гримасу и провела пальцем по столу. – Да уж, придется, наверное, переквалифицироваться в уборщицу. Фил будет в восторге, когда это увидит.

Она еще раз внимательно оглядела кухню, прикидывая, стоит ли оставлять все в нетронутом виде, или нужно что-то обновлять. Мебель сохранилась хорошо и почти не испортилась. Нужны были только мелкие правки, вроде пары мазков лака или краски. А вот стены… Джесс с сомнением оглядела пузырящиеся старые обои. Со стенами однозначно нужно что-то делать. Еще немного, и обои слезу сами по себе, без чьего-либо вмешательства. Ее взгляд блуждал по стенам и неожиданно зацепился за что-то темное у одного из громоздких шкафов возле плиты.

– Эй… А это еще что такое? – она подошла ближе и с удивлением обнаружила, что под обрывками обоев зияет целая дыра, будто стена обвалилась внутрь. Тёмное отверстие было явно немаленьким и уходило в сторону, за массивную громаду шкафа. Ну вот, прекрасно. Похоже, дом еще и начинает обрушиваться.

– Фил будет просто в восторге, – очередной раз повторила она и попыталась отодвинуть шкаф. Это удалось ей не сразу – здоровяк весил добрых восемьдесят кило, и она вся пропотела, прежде чем ей удалось сдвинуть его в сторону. То, что скрывалось за ним, повергло ее в шок – дыра, размером с чердачное окно, в которую свободно мог бы пролезть человек.

– Откуда это? – прошептала Джесс, подойдя к чернеющему провалу и опустив в него ладонь. Дыра была глубокой и из нее веяло сквозняком. «За кухней находится подвал,» – вспомнила она. – «Дедушка хранил там овощи и постоянно пугал меня, что там живут гномы, которые сторожат припасы. А я ведь даже ни разу туда не заглянула.»

Джесс совершенно не прельщала перспектива спускаться одной в подвал. Она до сих пор боялась темноты и была совершенно уверена, что крысы оттуда никуда не делись. У нее с собой не было даже фонаря…

– Ладно. Ничего не поделать, – она со вздохом попыталась придвинуть шкаф на место, чтобы прикрыть отвратительную дыру. Да, целиком ее закрыть все равно не получится. Придется приглашать каменщика или кого-то еще, кто сможет закрыть этот зев и выровнять стену. Джесс выругалась и отправилась на поиски фонарика, но они не увенчались успехом. В этом доме почти не осталось ничего полезного. Очевидно, сестра дедушки жила в условиях минимального бытового комфорта.

Джессика вытерла пот со лба и устало прислонилась к косяку. Какой же она была наивной, когда полагала, что старый дом достанется ей без каких-либо изъянов и они смогут заехать в него в течение недели. Нужно целиком сменить мебель, отремонтировать фасад, заделать эту ужасную дыру в стене, облагородить участок…

– Надо продавать эту рухлядь. Никаких денег не хватит на то, чтобы привести ее в человеческий вид, – убитым голосом подытожила она и поплелась на задний двор – проверять подвал.

От качелей, сделанных дедушкой, ничего не осталось. Их попросту выкорчевали из земли, оставив уродливые лунки, похожие на кротовьи норы. Там, где был идеальный зеленый газон, теперь торчали бурые кочки, точно кто-то перекопал это место вдоль и поперек. Джесс снова захотелось плакать. Чем больше она здесь находилась, тем больше ее нутро съеживалось от боли. Наверное, она больше не сможет сюда зайти. Этот дом совершенно точно нужно продавать.

Подвал начинался в виде пристройки, идущей от стены кухни и постепенно уходящей в землю. Джесс подошла к его массивным деревянным дверям и толкнула створки. Они были наглухо заперты и даже не шелохнулись. Ключа от подвала у нее не было, и попасть внутрь теперь можно разве что с помощью телепорта. Прекрасно, еще одна задачка – каким-то образом открыть подвал. Эти толстенные двери придется таранить грузовиком, не меньше. Джесс пнула тяжелую створку и зашагала обратно. Ветер взлохматил ей волосы и зашуршал сухой травой, когда-то бывшей ровным стриженым газоном.

– Какой-то кошмар… – бормотала она, шагая на кухню через пыльный холл. – Кто купит этот хлам? Может, хотя бы землю удастся про…

Девушка осеклась, разглядывая отодвинутый шкаф и открывающуюся за ним дыру. Она ведь точно помнила, как придвинула его на место, прикидывая, удастся ли полностью закрыть пробоину в стене. Теперь шкаф был чуть в стороне, словно его кто-то оттащил. Джесс почувствовала, как холодеют ноги, точно кто-то плеснул на них ледяной водой. Этого просто не может быть. Она ведь здесь одна. Совсем одна. Никто ведь не мог проникнуть в дом и отодвинуть этот шкаф, верно?

– Эй, здесь кто-то есть? – крикнула она сдавленным голосом, и ей стало еще страшнее. С трудом понимая, что делает, она медленно подошла к зияющей черной выбоине в стене и заглянула в нее. Только темнота, сквозняк и больше ничего. Она изо всех сил напрягала слух, пытаясь различить хоть какой-то звук, но в проломе царила абсолютная тишина.

Джесс попятилась и дрожащими руками вцепилась в шкаф. Так, нужно придвинуть его на место, а потом подпереть еще чем-то тяжелым. Хотя, почему она решила, что кто-то отодвинул шкаф из дыры, а не снаружи? Может, здесь промышляют какие-то воришки, которые шарятся по старым домам и воруют вещи? И решили ее попросту напугать?

Она достала из кармана телефон и посветила внутрь черного пролома. Фонарика на ее смартфоне не было, а свет от экрана с трудом разгонял мрак, клубящийся в темной штольне и уходящий куда-то в глубины подвальной пристройки. Как давно здесь появилась эта дыра?

Джессика вновь отскочила от проема и торопливо навалилась на шкаф, пытаясь придвинуть его к проломленной стене. Обливаясь потом, она все же сумела вернуть его на прежнее место, и теперь был виден только краешек дыры, похожий на вертикальную темную пробоину. Ее взгляд лихорадочно метался по кухне, ища еще что-нибудь тяжелое, чем можно было подпереть шкаф. Из мебели в пределах видимости был только стол, и Джесс торопливо дополнила им баррикаду, добавив зачем-то две табуретки, годящиеся разве что для затопки печи. Ужас руководил ей, как кукловод марионеткой, и она была совершенно не в состоянии здраво рассуждать.

Нужно успокоиться. Может, она сама себя накрутила? Нет же, шкаф был пододвинут вплотную к стене, в этом девушка не сомневалась ни секунды. Что же тогда открыло дыру? Что-то высунулось и отодвинуло шкаф? Или, может, кто-то проник в дом и решил напугать ее?

Джесс вновь вытащила из кармана телефон и торопливо нашла в списке контактов номер Фила. Она не знала, зачем звонит ему. Фил был на работе и не смог бы сейчас приехать. Ей просто нужен был чей-то знакомый голос, чтобы вынырнуть из нахлынувшей волны страха. Пошли длинные гудки. «Возьми же трубку! Возьми ее поскорее, пожалуйста!» – мысленно вопила она.

– Алло.

– Филип? Милый, я в доме. Прошу, выслушай меня.

– Что-то случилось? – голос Фила был обеспокоенным. По ее интонации он сразу смекнул, что пахнет жареным.

– Да. Здесь творится что-то странное… Я зашла в дом, тут все заброшено… Из старой мебели почти ничего не осталось, наверное, это сестра дедушки все поменяла… Дом в ужасном состоянии, Филип…

– Я сразу сказал, что это плохая затея. Нужно его продать и забыть все это как страшный сон.

– Филип, в стене на кухне какая-то большая дыра… За шкафом. Она ведет в подвал, и я пошла посмотреть, что там. Подвал был закрыт, а когда я вернулась на кухню… Шкаф был отодвинут…

Повисла пауза. Джесс покосилась на шкаф, медленно отступая к выходу. Ее сердце бухало, гулко отдаваясь пульсацией в висках.

– Это что, прикол? Ты там пошутить решила?

– Ни черта я не шучу! Кто-то его сдвинул! Понимаешь? Я тут одна, абсолютно одна. Район заброшен, может это какие-то хулиганы проникли в дом… Мне так страшно… – Джессика, пятясь, вышла из кухни и медленно засеменила к входной двери. – Я еду домой. Филип, ты сможешь сегодня прийти с работы пораньше?

– Что? Слушай, Джесс… Может тебе показалось?

Девушка медленно отступала от кухни, и тут до ее ушей донесся отчетливый, и от этого еще более пугающий звук. Деревянное поскрипывание чего-то тяжелого о пол. Что-то двигало шкаф, и он мерзко скрежетал, отползая в сторону и опрокидывая хлипкие табуретки. С грохотом перевернулся стол, и о паркет раздался влажный шлепок, будто кто-то ступил на него мокрой босой ступней.

Джесс завизжала и бросилась к выходу. Фил что-то кричал в трубке, но она совсем забыла про телефон, буквально ощущая, как по пятам за ней мчится это страшное нечто, вылезшее из дыры. Джессика пинком распахнула дверь и тут же навалилась на нее всем весом, лихорадочно вытаскивая из кармана ключи. Закрыть, поскорее закрыть дверь, чтобы выиграть еще несколько секунд и добраться до машины. Иначе оно схватит ее прежде, чем она преодолеет расстояние до калитки. Джесс была уверена в этом на подсознательном уровне. Она тыкала ключом в замочную скважину, но от страха никак не могла в нее попасть. С обратной стороны двери прилетел тяжелый удар, и девушка, словно во сне, наблюдала за тем, как ключ вылетел из ее руки и исчез в высокой траве, разросшейся возле крыльца.

Вестник

Когда Изабель Родригес шла по коридору, в ее голове уже прокручивался сценарий предстоящих событий. Каждый раз все было неизменно – звонок от начальства, долгая дорога в соседнее крыло и неприятный разговор, после которого начинается самая тяжелая и в то же время привычная часть. Каблуки Изабель звонко цокали по полу, когда она шла мимо дверей кабинетов, превратившихся в бесконечную череду. Этот звук каждый раз действовал ей на нервы – здесь он был сильнее и резче, чем где-либо еще. Ее шаги были похожи на неуклонное и зловещее тиканье часов, отмеряющих нечто неизбежное и трагическое. В коридоре царил послеобеденный полумрак, снопы света из окон образовывали на полу огромные белесые пятна. Ей хотелось просто испариться, исчезнуть куда-нибудь, как можно дальше отсюда. Ее разум пустел, самоочищался, готовясь к тому, что ее ждет в конце этого пути, за резной дверью с надписью «Помощник комиссара Коттон».

Она на несколько секунд замерла у входа в кабинет, переступила с ноги на ногу, глубоко вздохнула и решилась. Постучала в дверь, толкнула створку и оказалась внутри.

Мистер Коттон был в своей неизменной шляпе. Как обычно, копошился в столе и не сразу посмотрел на нее, выдерживая солидную паузу. Родригес сложила руки за спиной, выпрямилась и чуть приподняла подбородок. В зеркале, висящем неподалеку от стола Коттона, она разглядела свое отражение – молодая женщина с чуть смугловатым лицом, карими, отдающими каким-то желтоватым оттенком глазами, прямым носом, аккуратным подбородком и короткими волосами, собранными в небольшой пучок. В своей небесно-голубой форменной блузе она смотрелась просто превосходно и явно обращала на себя внимание – вот и мистер Коттон, наконец, повернулся в сторону Изабель и прошелся по ней медленным заинтересованным взглядом. Родригес почувствовала себя неприятно, словно ее насквозь просветил рентген.

– Вызывали, сэр? – спросила она, бросив на него короткий усталый взгляд.

– Да, Белли, вызывал, – он глубоко вздохнул и вытащил из стола какую-то бумагу. Родригес прекрасно понимала, какую именно, но до последнего надеялась, что ошибается.

– Это свидетельство о смерти, – мистер Коттон многозначительно посмотрел на Изабель. – Патрульный Шон Хэйс. Погиб сегодня утром во время задержания подозреваемого. Четыре пули в голову.

Родригес вздрогнула.

– Он был хорошим полицейским. Ты знаешь, что нужно делать. Знаешь, что нужно сказать. Адрес указан здесь, – он протянул ей маленький стикер для бумаг. – После того, как все закончишь, можешь отправляться домой.

Спустя несколько секунд на столе появился сложенный американский флаг и коробочка с наградной медалью. Родригес стиснула зубы, осторожно забрала все это себе и, развернувшись, торопливо зашагала прочь. В гулком коридоре, все так же слушая монотонное эхо собственных шагов, Изабель подумала о том, что сейчас чувствует. Практически ничего. Неприязнь, смятение, которые почти растворились, но главное – пустоту. Словно в ее груди большая дыра, засасывающая в себя все, как огромное сливное отверстие.

Она была на этой «должности» уже несколько лет. Раньше этим занимался один из пожилых офицеров, но однажды получилось так, что он не смог – то ли был занят, то ли еще что, и его обязанность в экстренном порядке пришлось выполнять Родригес. Она как раз была новичком, и ей поручали самую грязную и неблагодарную работу. Тот раз она запомнит на всю жизнь – ей пришлось ехать куда-то за город, в глушь, и говорить пожилой паре, что их сын погиб при исполнении служебных обязанностей. У старушки случилась истерика, а ее муж стоял и рыдал, как ребенок. Изабель не знала, что ей делать, она сама была еще почти девочкой. Это настолько потрясло ее, что дома, оставшись в одиночестве, она долго плакала, съежившись под одеялом. А когда настала пора везти следующее свидетельство о смерти, помощник комиссара Коттон решил, что Родригес лучший кандидат для выполнения этой работы.

– Ты молодая, красивая, очень приятная. Производишь хорошее впечатление. Да и кроме того, ты женщина. Более чувствительная, а это имеет большое значение. Такие вещи должны сообщаться не старыми мужиками, похожими на развалюху, а симпатичными девочками, умеющими тактично разговаривать и проявлять эмпатию, – сказал он ей тогда. – Можешь считать этот компонент работы своей постоянной обязанностью. За это будет отдельное поощрение.

Так она стала «вестником». Именно таким словом неофициально называлась то, что она периодически делала. Делала с пугающей регулярностью, особенно в последнее время. За эти годы Изабель уже привыкла к этому, и во время каждой подобной поездки заставляла себя быть жестче. Не принимать все близко к сердцу и относиться к этому как к обыкновенной работе. Ведь кто-то работает в морге, в похоронном бюро, в хосписе. Для кого-то это обычная рутина, не вызывающая никакого отклика внутри.

Но до конца победить свою чувствительную натуру ей все же не удалось. Привычка привычкой, а каждый флаг, выдаваемый мистером Коттоном, действовал как удар под дых. Да, она, конечно, больше не была той перепуганной курсанткой, которая не знала, как поступить, но вытравить из себя всю жалость и сострадание не получалось. Изабель стала более жесткой, где-то даже грубоватой, но под этой маской пряталась накапливающаяся боль, не имевшая выхода.

Вот и сегодня ей опять предстояло сообщить о смерти молодого полицейского его ничего не подозревающим родственникам. Судя по документам, у парнишки была лишь одинокая мать, к слову, не такая пожилая – ей не было еще и шестидесяти. Изабель приходилось видеть всякое – и рыдающих матерей, и падающих в обморок жен, и безутешно плачущих отцов, и полные ужаса и отчаяния детские глаза, еще не до конца осознающие весь кошмар произошедшей ситуации. Так что Родригес была морально готова к тому, что придется испытать. Однако внутри все ныло, как после длительного утомительного физического труда. Иногда Изабель казалось, что организм противится тому, что ей приходится делать.

День, как часто бывает в таких ситуациях, был прекрасным. Солнечным, ярким, с высоким небом, легкими пушистыми облаками и золотистыми бликами, вспыхивающими как какая-то веселая праздничная иллюминация. Было даже слегка жарковато, и Изабель расстегнула верхнюю пуговицу на блузке. Затем вытащила из кармана солнечные очки, сигаретную пачку, зажигалку «Zippo» и отправилась на парковку.

Мрачный темно-синий служебный «Таурус» послушно пиликнул сигнализацией. Родригес положила флаг и коробочку с медалью на переднее пассажирское сиденье, плюхнулась за руль и, глубоко вздохнув, прикурила. В ее очках отражались яркие солнечные лучи, отсвечивающие в боковых зеркалах. Табак был горьким и слегка бил в голову – Изабель курила только во время своих вынужденных «поездок», поэтому покупала крепкие сигареты, от которых першило в горле и мутнело в глазах. Курево помогало ей настроиться на серьезный лад. Она ощущала себя солиднее, взрослее, хотя на пороге и так маячил конец третьего десятка.

Автомобиль неторопливо пополз вперед, к выезду с территории полицейского участка. Ей предстоял длинный путь, через весь город, в сторону частного сектора. Движение было плотным, поэтому ей не сразу удалось выехать на дорогу, и пришлось несколько мучительных минут ожидать просвета в почти непрерывном потоке движущихся машин.

Послеобеденные часы обычно были чудесным временем. И хотя все еще припекало, неотвратимо ощущалась надвигающаяся вечерняя прохлада. Дома сверкали в солнечном свете, окна ярко отблескивали, вспыхивали, словно маленькие прожекторы. Все казалось очень ярким, насыщенным и сочным, каждый цвет, каждый оттенок и тон. В такие приятные дни хочется радоваться жизни и верить в лучшее. Таким днем хочется наслаждаться. Особенно если ты не везешь матери свидетельство о смерти ее сына.

Изабель опустила боковое стекло, сделала глубокую затяжку и выпустила дым в окно. Солнце било в глаза, играло на глянцевом капоте, отражалось от стекол и хромированных радиаторов встречных автомобилей. Родригес откинула солнцезащитный козырек, взяла сигарету в зубы и пошарила рукой по выключателю радио. Ехать в тишине было невыносимо, нужно хоть что-то, любой отвлекающий голос или мелодия.

Изабель подумала о том, каким мог быть Шон Хэйс. Наверное, типичный курсант полицейской академии, пытающий выглядеть браво и добросовестно. Она обратила внимание на дату его рождения – получалось, что он был младше нее на несколько лет, ему совсем недавно исполнилось двадцать три. Всего лишь двадцать три года. Этот парень никогда не состарится, никогда не будет зрелым, у него не появятся морщины и волосы не смогут поседеть. Он не будет воспитывать своих детишек, забирать их из детского сада, провожать в школу, не будет отмечать со своей женой годовщину, у него не случится первой брачной ночи, не будет свадьбы, не будет вообще ничего…

Родригес сделала еще одну сильную затяжку и задержала дым в легких. Радио забормотало голосом новостного диктора, впереди загорелся красный, и автомобиль застыл в раскаленном воздухе, стелящемся по асфальту, в густом солнечном свете, превращающемся в один сплошной отблеск. По пешеходному переходу пробежала веселая детвора с рюкзаками, следом прошагала молодая парочка, держащаяся за руки. Детский смех перебивал негромкое бурчание радио, и Изабель сделала погромче.

Город вокруг кипел жизнью. Все куда-то двигалось, бурлило, словно вода в котле, подвешенном над костром. Так много машин, снующих туда-сюда. Столько людей, постоянно бегущих в никуда, проскальзывающих, словно короткие анимации. Иногда ей все казалось странным. Порой она чувствовала себя оторванной от окружающего мира. Он был каким-то неправильным. Он был устроен нелогично, разум разбивался об него, как кусок льда о твердую скалу. Этот мир всегда жил своей жизнью. Ему не было дела до маленьких историй, до крошечных деталек, из которых он сам состоял. Ему было все безразлично, и это пугало. Он медленно тек, как река, и всегда будет продолжать течь, независимо от того, что произошло и произойдет. Ты можешь либо войти в поток и позволить ему унести тебя дальше, либо сопротивляться и сидеть на берегу, глядя за его меланхоличным движением.

Изабель выбросила окурок в окно. Хотелось абстрагироваться и задуматься о чем-то нейтральном. Например о том, что она сможет пораньше попасть домой. Чем займется сегодня вечером? Наверное, ничем примечательным. Приготовит ужин, сходит в магазин. Может даже выпьет вина. Раньше у нее были проблемы со сном, но теперь все решалось радикально – с помощью снотворного. Всего одна таблетка, и ты спишь как младенец. Она вспомнила, как коротала ночи после своих первых выездов. Случалось даже такое, что уснуть не удавалось до самого утра.

Родригес поморщилась и достала еще одну сигарету. На следующем светофоре прикурила и закашлялась от ударившего в горло едкого дыма. Солнце опустилось чуть ниже, его лучи стали бронзоветь и окрашивать все вокруг в приятные мягкие тона. Город постепенно заканчивался, дома редели, а впереди начинала проступать автомагистраль, ведущая к частному сектору – длинная петляющая загогулина, похожая на гигантскую змею.

Здесь было гораздо приятней, чем среди городской суеты. Красивые зеленые поля, напоминающие дорогие шелковые ковры, раскинувшиеся куда-то далеко-далеко, голубое, похожее на бескрайний океан небо. Высокое и беззаботное, с маленькими барашками облаков, плывущими в неизвестность, такими далекими и недосягаемыми.

Родригес покрутила ручку приемника, пытаясь поймать какой-нибудь музыкальный канал. Через некоторое время ей это удалось, и она угодила на музыкальный хит-парад недели. Большинство песен ее не впечатлило, но одна из последних, исполняемая какой-то до боли знакомой поп-певицей, заинтересовала Изабель. Она даже сделала погромче, настраиваясь на пульсирующую мелодику и вслушиваясь в слова.

«В некотором смысле, все –

Вопрос времени,

Я не буду о тебе беспокоиться,

Ведь у тебя все будет прекрасно.

Возьми мои мысли с собой

И, когда ты обернешься,

То непременно увидишь знакомое лицо.»

Песня была убаюкивающей, какой-то умиротворяющей и погружающей в омут медленно растекающихся на солнце мыслей. Изабель следила за потоком машин, скользящим по шоссе, за лицами, проскакивающими мимо, такими отстраненными, застывшими, как маленькие безмолвные картинки. Ей тоже хотелось ехать в никуда, слушая музыку и не думая ни о чем. Мир вокруг жил своей жизнью. Она была словно зрителем, присутствующим со стороны и смотрящим на все это с грустью и отрешенностью. Обычный непримечательный день, который должен стать для кого-то особенным. Сколько их таких сейчас, в эту минуту? Людей, для которых эта солнечная яркая идиллия навсегда станет синонимом чего-то неприятного и болезненного?

В окно приятно дул прохладный ветер. Жара медленно начала спадать, уступая место предвечернему времени, когда солнце еще яркое, но уже не припекает так сильно, как за пару часов до этого. Дорога была практически идеальной – ни одной кочки и неровности. Машина скользила по ней гладко и мягко, точно по воде. Изабель посмотрела на сложенный флаг и коробочку с наградой, сиротливо лежащие на пассажирском сиденье. Это было так скупо и как-то слишком мизерно. Все, что она должна показать матери вместо живого человека, который всего сутки назад был абсолютно реален.

Частный сектор медленно выплыл из дрожащего марева, постепенно материализуясь и превращаясь в маленькие, словно бы игрушечные домишки. По обеим сторонам дороги начали вырастать огромные рекламные щиты, заслоняющие солнечный свет и отбрасывающие на шоссе большущие черные тени.

Этот район выглядел здорово. Он был ухоженным и приятным, везде было очень чисто и аккуратно. Изабель никогда здесь не бывала. Улицы четко разграничивались – проезды между ними были широкими, а напротив каждой дороги стояли указатели с названиями. Родригес сверилась с адресом и вздохнула. Ей оставалось всего пару улиц. Что, интересно, сейчас делает мисс Хэйс? Наверное, занимается обычными повседневными делами. Может быть, слушает радио и тихонько подпевает. Может быть, у нее прекрасное настроение, и весь день складывается просто замечательно. Она и не подозревает о темно-синем «Таурусе», который становится ближе с каждой секундой. Не знает о том, что ждет ее через несколько минут.

Изабель чувствовала себя палачом. Будто в ее руках было гигантское лезвие, которым она должна была разрубить жизнь человека напополам – на «до» и «после». Это долгое время было ее работой, и каждый раз она словно выносила приговор, ломала жизнь и наносила кому-то тяжкую рану.

Родригес проехала несколько улочек и остановилась напротив дома, на почтовом ящике которого было написано «Хэйс». Она некоторое время не глушила двигатель, словно бы надеясь, что можно развернуться и уехать. Что из машины не придется выходить. Но ключ пришлось повернуть, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками проезжающих мимо автомобилей, да чьих-то шагов, отдающихся от мощеной дорожки.

Изабель посмотрела на окна дома, в которой ей предстояло зайти. На свежевыкрашенные ступеньки крыльца, на ровные ряды черепицы, на аккуратно подстриженный газон. Она набрала побольше воздуха в легкие, словно готовилась нырнуть на глубину, взяла с сиденья флаг и коробочку и открыла дверцу.

Всего лишь неделю

Стивен приоткрыл глаза и сбросил простыню, жаркую, словно ватное одеяло. Сквозь жалюзи на окне проникало розоватое рассветное зарево и медленно расползалось по стенам, окрашивая их в нежные пастельные тона. «Днем будет совсем пекло,» – проскользнуло в голове. Стив вытер пот со лба и заворочался. Как же невыносимо душно в этой комнате, неужели кондиционер перестал работать?

Кто-то лежал с ним совсем рядом. Чьи-то длинные шелковистые волосы накрывали плечо и излучали мерное, ласковое тепло. Стив улыбнулся. Просыпаясь по утрам, он зачастую не мог поверить своему счастью. Его девушка Молли – воплощение мечты. От взгляда такой красавицы можно позабыть самого себя, не говоря уже об остальном. «Неужели она моя?» – подумал Стив, осторожно проводя пальцем по ее нежной, как бархат, щеке. Молли глубоко дышала во сне, ее обнаженная грудь упиралась в его руку. Ее лицо было совершенным – аккуратное, словно искусственно созданное путем анализа самых привлекательных женских черт. Идеально ровный нос, изящные губы, красивый, точно вырезанный мастером подбородок. И потрясающие локоны – темно-каштановые, похожие на горячий шоколад.

Стиву не хотелось шевелиться, чтобы не упустить этот сладостный момент блаженства. Все было настолько хорошо, что даже не верилось. Постепенно, все больше отходя ото сна, он вспоминал, что за окном восхитительный пляж. И что они больше не в тесном городе, а где-то далеко на островах, в ореоле теплоты и нежных песчаных пляжей. Стивен глубоко и удовлетворенно вздохнул, проведя рукой по обнаженной груди своей безумно красивой подруги. От такой жизни недолго и с ума сойти.

Молли открыла глаза и с улыбкой посмотрела на него. Стив на несколько мгновений потерялся во времени – ее взгляд делал из него послушного болванчика, забывающего обо всем.

– Доброе утро, – она приподняла голову и поцеловала его. Он обхватил девушку за плечи и прижал к себе.

– Ты меня задушишь, – хихикнула Молли и игриво прикусила его за ухо. – Когда-нибудь я тебя съем.

– До сих пор не могу поверить, что мы, наконец, выбрались из этой невыносимой цивилизации и можем греть животы на пляже, – Стив чмокнул ее в щеку и разжал руки.

– Мы здесь уже неделю, а ты все никак не можешь привыкнуть.

– Неделю? Вот дела. Быстро время летит, – он озадаченно поскреб щеку.

– Если бы кое-кто меньше баловался коктейлями, то память была бы намного лучше, – Молли легонько щелкнула его по кончику носа и спрыгнула с постели.

Да, коктейли. Здесь просто восхитительная выпивка – Стив и не знал, что с ромом можно приготовить такое количество миксов. А главное – никто не против его маленьких слабостей – Молли не закатывала истерик из-за выпивки. До нее он не встречал девиц, с пониманием относящихся к легкой увлеченности спиртным. Хотя, если бы он сам был женщиной, то вряд ли позволял бы своему бойфренду часто выпивать. «Наверное, я был бы стервой,» – мысленно ухмыльнулся Стив и сел на кровати.

Он подумал о том, что впереди прекрасный длинный день. Они могут гулять по пляжу, наслаждаться пальмами и солнцем и делать все, что душе будет угодно. С чего начать? Стивен потянулся и почувствовал, как затрещали позвонки. Разумеется, с завтрака. А там не грех и выпить пару коктейльчиков.

– Дорогая, что у нас осталось из еды?

Молли заглянула в комнату и ухмыльнулась.

– Ничего, Стиви. Здесь завтрак нужно заказывать по телефону, а затем его доставят в номер. Ты, что, забыл об этом?

– Серьезно? – Стивен ощущал свою голову пустой, как барабан. – Что-то я не припомню такого.

Что ж, приятель, кажется, ты и правда увлекся выпивкой. Когда-то давно он читал про стадии алкоголизма, и амнезия как раз упоминалась в качестве одного из основных признаков чрезмерной увлеченности спиртным.

– Вчера у нас был отличный ужин, – Молли вновь высунула голову из-за косяка. – Ты заказал карпаччо из телятины со стейком и какое-то потрясное мороженое. Безумно сладкое. Кажется, ванильное.

Стив улыбнулся и ощутил острый укол тревоги. Неужели у него начал развиваться склероз? Он не помнил ничего из того, о чем говорила Молли. Может, дело вовсе не выпивке? Вдруг у него какое-то необратимое расстройство наподобие болезни Альцгеймера?

– Эй, все в порядке? – Молли приблизилась и погладила его по щеке. Но он даже не ощутил прикосновения ее руки.

– Д-да. Все в норме. Просто вспомнил кое о чем. Так что у нас на завтрак?

Стив как можно более беспечно поглядел на нее и вновь улыбнулся. Нужно выкинуть из головы всю эту чушь. Не хватало только накручивать самого себя. «Эй, чувак, да ты в раю! Рядом с тобой шикарная девушка, вокруг – море и пальмы. Неужели тебя еще что-то волнует?» – спросил его внутренний голос, и Стивен мысленно согласился с его доводами. Все отлично. Хватит паниковать.

Молли задумчиво закусила губу.

– Я думаю, нужно что-нибудь стандартное. Какое-нибудь английское меню. Бекон, тосты, яйца… И хороший кофе.

– Да, было бы здорово, – Стив потянулся к радиотелефону на стеклянном столике. Сейчас они хорошенько позавтракают, а потом можно будет сходить на пляж и поваляться в шезлонге.

Его рука стиснула трубку так сильно, что побелели пальцы. Он не помнил ни одного номера службы отеля. Даже самого простейшего, для вызова швейцара. Это попросту невозможно. Как он прожил здесь целую неделю?

– Стиви… Тебе нехорошо? Ты очень бледный, – Молли снова погладила его по лицу. Но он ощутил лишь капли пота, сползающие по вискам.

К счастью, рядом с телефоном на столике обнаружилась табличка со списком важных номеров. Стив сглотнул слюну, вглядываясь в цифры и понимая, что видит все это впервые.

– Что-то у меня голова слегка кружится… – услышал он свой голос, пробивающийся словно через слой ваты.

– Я, пожалуй, открою окно. Тебе нужен свежий воздух, – Молли казалась обеспокоенной, но его что-то настораживало в ее тоне. Он был каким-то… Странным. Словно она отыгрывала роль или говорила через силу. Так, приятель, у тебя совсем плохо с головой. Пора подумать о визите к врачу.

Стивен машинально набрал номер управляющего и перевел взгляд на свою девушку, сидящую на кровати рядом с ним и встревоженно перебирающую в пальцах прядь своих шоколадных волос. Ее глаза мерцали янтарными камешками. Теперь ее красота казалась неестественной, словно рядом с ним находился не живой человек, а безупречно сделанная кукла.

– Доброе утро. Желаете что-нибудь?

– Э-э… Я хотел бы заказать завтрак. Английское меню. У вас имеется такое?

– Да, конечно. Тосты, яичница по-английски, бекон и латте, – голос управляющего был слащаво-услужливым и каким-то механическим.

– Отлично. Как раз то, что надо. Тогда две порции, пожалуйста, – Стивен вытер со лба пот. Может быть, кофе приведет-таки его в чувство?

– Назовите номер, в котором Вы проживаете и свою фамилию.

– Меня зовут… Э-э-э… – Стивен неожиданно впал в ступор, за которым последовал дикий ужас. – Меня… з-зовут…

Он помнил только свое имя. А вот фамилия – черный провал. Неделя на курорте, в отеле? Что за курорт? Какой это город? Какой сейчас день? Какой год? Кем он работает? Откуда взялась Молли? Как он ее нашел? Как сюда попал?

Эти вопросы пронзали его мозг, точно раскаленные гвозди. Он вдруг ясно осознал, что не помнит о себе абсолютно ничего. Ни единого денька, ни минуты, ни мгновения. Он начал свою жизнь этим утром, и все вокруг – дорогой номер с видом на плещущиеся волны, красивая девушка, сидящая рядом – вышли из небытия. Стив не знал никакой Молли, не приезжал ни на какой курорт, не жил здесь целую неделю и уж тем более не заказывал завтраков в номер.

– Ошибка! Требуется анализ кода, – прозвучал откуда-то металлический голос. Все вокруг вдруг превратилось в неподвижную проекцию, похожую на декорацию из фильма.

– Ты… ненастоящая? – Стив протянул руку к Молли, застывшей, как восковая фигура, и его рука прошла сквозь нее.

– Ошибка! Требуется анализ кода!

Вновь этот странный голос. Предметы вокруг дернулись и зарябили, словно изображение в неисправном телевизоре.

– Ошибка! Требуется анализ кода!

Теперь эти слова прозвучали куда реалистичнее, Молли и солнечные апартаменты отеля исчезли, и Стивен обнаружил себя в каком-то странном помещении, заполненном мигающими лампочками, мониторами и странными жужжащими приборами, похожими на камеры видеонаблюдения.

– Симуляция остановлена. Код ошибки – CN92. Режим бодрствования активизирован.

– Эй… Что это? – Стивен попытался привстать и с ужасом обнаружил, что весь утыкан проводами. Он был опутан ими, словно разноцветной паутиной – часть проводки шла из пальцев, из рук, огибала шею, уходила назад, за спину, торчала из живота…

– Что там, Марк?

Ледяной низкий голос, отражающийся от стен каким-то странным металлическим эхом.

– Он снова проснулся. Симуляция ни разу не продлилась более двадцати минут. Он начинает выходить из нано-реальности, – второй голос, более приятный, но тоже дробящийся железными отзвуками, точно его обладатель говорил в жестяное ведро.

– Дело в памяти?

– Возможно. Надо проверить весь сектор мозга в этой области. Он цепляется за воспоминания и начинает искать логические цепочки. В этот раз в симуляции с первых минут пошла ошибка. И потом уже не получилось взять его сознание под контроль.

– Настырный парень.

– А-а-а-а-а! – Стивен закричал, в ужасе осознавая, что провода идут и наверх, к макушке, где не чувствовалось ничего и было как-то слишком свободно, будто ему попросту срезали верхнюю часть черепа.

– Он очнулся. Давай, погружай его в сон. Будем работать дальше, – Стивен заметил какое-то движение, и через несколько секунд увидел перед собой два странных силуэта, внешне напоминающих людей в водолазных костюмах. Вот только вместо тесной резины их тела облегало какое-то странное волокно, похожее на туго скрученные слои проводов и металлических прутьев.

– Я проверю программный код симуляции. Компьютер сказал, что ошибка именно в нем.

– Не надо… Не трогайте меня… – пропищал Стивен, но странные фигуры словно бы не слышали его.

– Что попробуем симулировать после ремонта?

– Перезапустим последний сценарий еще раз. Отель с красоткой – самый лучший из вариантов. Чувствительность кожного покрова у него хорошая – тактильные ощущения передавались прекрасно, хотя под конец случились проколы, когда мозг стал отключаться и искать логику в происходящем. Ничего, это поправимо, – непонятное существо протянуло длинную узловатую руку и что-то потрогало в голове Стива. – Нужно сделать более обширную трепанацию.

Он хотел заорать, но вдруг понял, что не может двигать даже глазными яблоками. Сознание медленно угасало, а вместе с ним и странные фигуры, замершие прямо перед ним и копошащиеся в его черепе.

Стив открыл глаза и сел на кровати. Рядом лежала Молли, его красавица, разметавшая во сне свои прекрасные каштановые волосы. За окном лениво плескало море, утреннее солнце заполняло комнату золотистым светом. Райский отдых, лучше и придумать нельзя. Сколько он уже длится?

Стивен нахмурился, но спустя секунду его лицо блаженно разгладилось. Всего лишь неделю.

Человек в палате

За окном, словно маленькие блестящие жуки, проплывали машины, крошечными фигурками сновали люди, отблескивали стеклами этажных пролетов дома. Андрей задумчиво разглядывал это кажущееся неторопливым движение, городскую циркуляцию жизни, и с ужасом вспоминал место, в котором ему довелось побывать несколько месяцев назад.

Здесь, в больничной палате, все ощущалось каким-то застывшим и закостенелым. Вокруг двигалась жизнь, ускользала, текла, словно быстрая речка, а в серых госпитальных стенах время останавливалось, и день зачастую тянулся очень долго. Иногда Андрею казалось, что час здесь идет за два. Все, что он мог делать, это размышлять, смотреть в окно и читать газеты, которые приносили медсестры.

Лечение было мучительным. То, с чем он сюда попал, зачастую заканчивалось тяжелыми болезнями и инвалидностью на всю жизнь. Андрею переливали кровь, вкалывали антибиотики, промывали кишечник, следили за работой щитовидной железы – целый комплекс процедур, от которых все внутри ныло. Тем не менее, он был благодарен врачам – они хорошо делали свою работу и, безусловно, помогали ему. Во всяком случае, несмотря на все эти живодерские штуки вроде постоянных уколов и капельниц, он чувствовал себя лучше, чем раньше.

Андрей частенько думал о том, что стало с теми, кто работал вместе с ним в том кошмарном месте. Их было тысячи, и каждый, скорее всего, получил огромную дозу облучения. Им ведь толком и не говорили о реальной опасности, о том, какие будут последствия. Они знали только время, которое отведено на работу – не больше минуты. Андрею не казалось, что их обманывали. Скорее, наверху тоже не вполне осознавали весь масштаб случившегося и действовали наощупь, пытаясь хоть как-то решить проблему. Наверное, и сейчас никто до конца не понимает весь ужас того, что случилось. Или, быть может, все действительно не так страшно, как он себе рисует в воображении? Ведь работы закончены, дело доделано, опасность ликвидирована. Да, пострадали люди. Но как же иначе? Разве когда-то бывает другая цена?

Он ворочался на кровати и все думал, думал, думал. Ведь ему было уже за тридцать, и он понимал всю серьёзность ситуации, в которую угодил. Андрей пытался осмыслить то, что видел. Трезвым взглядом посмотреть на вещи с позиции взрослого человека. Он ведь не был атомщиком, ученым или человеком, разбирающимся в науке. Можно было только догадываться о том, что творилось на дне дыры, огромной черной пасти, которая изрыгнула тысячи радиоактивных обломков и в один момент сделала необитаемым целый город.

Андрею нравилась молодая медсестра, Надя, очень симпатичная и веселая девушка, относившаяся к пациентам с особенной теплотой. Ей было, наверное, чуть за двадцать. Здесь, в стационаре, он не видел почти ничего хорошего, только страдания и боль других людей. И Надежда – наверное, ей не случайно когда-то дали именно такое имя – была самой настоящей надеждой на хорошее. На выздоровление, на то, что все скоро вернется на круги своя и жизнь станет такой как раньше. Андрей всегда ждал, когда она придет поставить капельницу, весело улыбнется и спросит, как дела.

– Ну, Андрей Палыч, как вы сегодня?

– Хорошо. Тело, правда, ноет немного. Но уже получше, чем на той неделе.

Наденька скромно улыбается и начинает возиться с длинной капельницей. Андрей разглядывает ее – веселые конопушки, большие серые глаза, каштановые волосы до плеч, иногда собранные сзади в небольшой пучок. У Нади внимательные осторожные руки – она делает все быстро, но мягко, чтобы не причинить боль. Например, ставит иглу в вену на раз-два, не оставляя уродливых синяков на весь локоть. То же самое с уколами – быстро, но осторожно, совсем не больно. Андрей ловил себя на мысли, что почти влюбился в эту девчушку, настолько она была простой и свойской, доброй и очень ласковой. Разница в возрасте у них была не меньше десяти лет, но это почему-то его не особенно смущало. Кольца на безымянном пальце у нее не было, и это всегда вселяло ему некую надежду. Однако потом, оставаясь один на один с собой, в серой палате с вечерними сумерками, он стыдил себя за свою мальчишескую глупость и дурацкие мечты. Куда ему, уже больному, облученному, возрастному лезть к молодой девушке, которая только начинает жить?

Наденька вытягивает шнур от капельницы и с виноватой улыбкой говорит:

– Давайте ручку.

Андрей вытягивает свою исколотую худую «ручку» и с благоговением ощущает нежные пальцы медсестры на своей сухой коже.

– Ох, досталось Вам, – привычно вздыхает Наденька, заканчивая с иглой. – Вы ведь там всего пару минут пробыли?

Андрей очень не любит рассказывать об этом. Но для нее всегда делает исключение – ей действительно интересно и важно об этом знать. Наверное, если бы Надя оказалась там, то работала бы до последнего вздоха. Без сомнения, отдала бы все свое здоровье. Андрей искренне радовался, что ей не довелось туда попасть. Такие, как Наденька, должны жить долго и счастливо.

– Да, скидывал лопатой обломки с крыши.

– И как? Страшно? – глаза Нади становились большими и испуганными, как у маленькой девочки.

– Да нет, не особо. Там ведь ничего не чувствуется, – Андрей улыбнулся и вспомнил заваленную мусором крышу атомной станции и громадную красно-белую трубу, уходящую в небо как гигантский жезл. – Ни радиации, ни страха. Нужно быстро делать свое дело и уходить. Чем быстрее продвигается работа, тем меньше народу пострадает.

– Андрей Палыч… А сам Чернобыль… Точнее станция… Какая она? Большая?

– Огромная. Там вокруг целый комплекс – всякие здания, лаборатории и так далее. Но вообще, я толком не успел ничего рассмотреть. Только на въезде, да с крыши немного. А рядом – город атомщиков, Припять. Очень красивый, белоснежный. Там я тоже не побывал, нельзя. У каждого свой фронт работы – кто-то мусор с крыши скидывал, кто-то занимался стройкой саркофага, кто-то возился с техникой. Особой лирики нет, посмотреть что-то толком не успеваешь.

Надя качала головой и поглядывала на деления капельницы.

– А я слышала в этом городе теперь никто не живет… Там что, правда всех эвакуировали?

– Правда, – с горечью кивал головой Андрей. – Так до сих пор никто и не живет. И никогда больше, наверное, не сможет жить. Все облучилось, везде радиация. Там очень опасно находиться. Нам комбат говорил, что целые квартиры остались нетронутые. Как будто человек вышел куда-то и пропал – посуда стоит, мебель, вещи лежат… Страшно все это… – он мрачнел и вновь начинал погружаться в воспоминания.

Наденька пыталась что-то рассказывать, шутить, даже иногда читала вслух. Андрею очень нравился ее голос – уже не совсем девичий, немного хрипловатый. Так и они и болтали, пока ему в вену капало лекарство, затем она снимала иглу, гладила его по голове и улыбалась.

– Ну все, мне пора, Андрей Палыч. Бежать надо. Не скучайте тут! Я еще зайду попозже.

После этого Наденька уходила, торопливо цокая по кафельному полу. Она его называла даже как-то по-стариковски – Андрей Палыч, как будто он какой-то то дед. Хотя для нее он, наверное, и правда был почти стариком – она только разменяла свой третий десяток, а он уже почти на середине четвертого.

Андрей долго обессиленно лежал, смотрел в потолок, покрытый потрескавшейся штукатуркой, и в блестящее окно, за которым синело высокое небо. После полудня Наденька приносила обед – в столовую из стационара он не спускался, опять же из-за отсутствия сил, и она всегда носила ему покушать, нянчась, словно с ребенком. Пока он ел, она вновь начинала болтать, и Андрею становилось легче, словно он переносился в какую-то другую реальность.

– Эх, так хочется в Анапу… На солнышке полежать. В городе так серо, скучно. А там море, красота… Покупаться, на пляже позагорать… Вы когда-нибудь были на пляже?

– Был один раз. В Сочи. Наверное, году в семьдесят девятом.

– И как Вам?

– Красиво. Все зеленое… А море… Огромное. Как будто ему нет конца. Смотришь на горизонт – а там одна вода, на сотни километров.

– А я не была никогда. Но хочется. Ну ничего, когда-нибудь съезжу. У меня старшая сестра в Анапу ездила по распределению, вожатой в лагерь. Загорела там, как мулатка. Говорит, круглый год тепло, солнечно. Аж не верится…

После обеда появлялись силы подойти к окну. Он некоторое время наблюдает за городом, за пешеходами, торопливо снующими по улицам туда-сюда. Иногда он думал про Припять – как она там сейчас? Ведь он никогда такого не слышал – молодой, цветущий город эвакуируют, и улицы остаются пустыми, безжизненными. Вокруг все по-старому – магазины, автомобили, газоны, кустарники, дома, дворики – но все пусто. Пока еще свежа краска, трава не разрослась и не поглотила асфальтовые дорожки, в парке все так же треплются на ветру красные флаги, солнце привычно облизывает все еще яркую штукатурку на стенах домов… Андрей представил, как весь этот огромный город, на который он сейчас смотрит из окна, все эти дома и улицы тоже внезапно опустели как в Припяти. Каково это, бродить по такому громадному городу в одиночку?

Эти люди из Припяти спокойно жили, каждый день ходили на работу, проживали день за днем. Радовались, собирались в гости на выходные, ездили на рыбалку. И никто не мог предположить, что в один момент все обрушится. Такого никогда не происходило, и никто не знал, как быть и что предпринять. Пожалуй, это было сравнимо с какой-то войной, только на этот раз враг был невидимым и бороться с ним было невозможно.

Вечер. Палата темнела, сумерки медленно расползались из углов чернильными пятнами. Наденька беспокойно заглядывала в палату и спрашивала, не хочется ли ему пить. Он просил сока и медленно тянул его, лежа в кровати и задумчиво глядя на пятна фонарей в окне. К концу дня его опять накрывала слабость, точно он отпахал смену на заводе. Сон не приходил, и Андрей лежал и пялился в темноту, думая обо всем и ни о чем – перед глазами плясали обрывки воспоминаний о работе, о молодости, о друзьях, о станции, о том, как он впервые увидел ее полуразрушенную громаду. За дверьми палаты кто-то гулко шагает по выложенному плиткой полу, он вслушивался в эти шаги и медленно проваливался в никуда.

Ему часто снилось одно и то же. Этот ужасный сон, после которого он просыпался от боли во всем теле и долго не мог прийти в себя. Словно он вновь оказался там. Тяжесть свинцовых пластин, тянущих к полу, респиратор и очки, сковывающие лицо и ограничивающие обзор. Он и еще четверо поднимаются наверх через небольшой лаз, проделанный в кровле, и взору открывается жуткая картина – крыша атомной станции, засыпанная графитовыми обломками. Множество мелких частей – каменных, металлических, из какого-то непонятного материала – все разбросано и тут, и там, кучами лежит, преграждая путь. Почему-то Андрею сразу вспомнились военные фотографии с мест, подвергшихся бомбардировке – там тоже все усеяно обломками, перемолото и превращено в кашу. Где-то глубоко внутри растет страх. Они знают, что здесь очень опасно, и тело начинает дрожать от ужаса – дорога каждая секунда, малейшее промедление может стоить жизни. Сверху – пасмурное стальное небо, громадная тень от титанической трубы, возвышающейся над их головами, словно занесенный гигантский меч. Чуть дальше – черный провал четвертого энергоблока, взлетевшего на воздух несколько месяцев назад и источающий тысячи смертоносных радионуклидов. Сжимая лопаты, они мчатся к рабочему месту, небольшому участку, где им предстоит провести самую ужасную минуту в своей жизни. Обливаясь потом, чувствуя, как дрожат от напряжения руки, Андрей поддевает лопатой несколько кусочков графита и торопливо несет их к краю крыши, чтобы сбросить вниз. Сердце гулко стучит где-то в горле, ноги начинают слабеть под тяжестью свинцовой защиты. Еще одна лопата радиоактивного мусора, и перед тем, как скинуть обломки через металлические поручни у среза кровли, он бросает взгляд вперед, на великолепную панораму города, виднеющегося совсем недалеко впереди. Чуть в стороне – огромный лесной массив, наполовину бурый, точно из листвы вытянули все соки. Он снова бежит назад, загребает еще радиоактивных камней и, тяжело перелезая через груды мусора, поскальзываясь и с трудом балансируя, очередной раз тащит их к краю крыши. Уже чувствуется странный привкус во рту, похожий на свинцовый, начинает ломить руки, глаза жжет, точно в них насыпали песка. Словно сквозь толстое одеяло слышится команда «Уходим!», и Андрей на ослабевших ногах волочется за товарищами к выходу, с каждым шагом ощущая, как тело покидают силы. Чуть позже он сидит вместе с ними в одном из коридоров станции, словно побитый, чувствуя, как шумит в голове и подкатывает к горлу тошнота. Он оглядывается вокруг – десятки его обессиленных сослуживцев скорчились, привалившись к стенам, свесив голову к сложенным на коленях рукам. Андрей чувствует, как ему становится все хуже, рвоту сдержать уже не получается, и он в ужасе просыпается, содрогаясь под взмокшей простыней. Утренние тени вползают в палату, снаружи за окном шумит город, гудят машины и мелькают силуэты прохожих, спешащих по своим делам. Все болит, а особенно – шрам у основания горла. Надрез, под которым покоится его изувеченная щитовидна железа.

Ночной гость

Брэдли Питтер проснулся от странного скребущего звука со стороны веранды. Точно кто-то царапал по стеклу чем-то острым вроде гвоздя. После смерти жены он стал спать слишком чутко и постоянно пробуждался от любого малейшего шороха – будь то поскрипывание покачивающейся от сквозняка двери или шуршание листвы, в которую ворвался холодный порыв ночного ветра.

Звук был неприятный и какой-то чересчур въедливый. Создавалось впечатление, будто некто целенаправленно скребет в стекло, чтобы обратить на себя внимание. Брэдли приподнялся с постели и бросил взгляд в темную прихожую, похожую на глубокий мрачный тоннель. Звик, звик, звик. Это было действительно что-то по-настоящему острое – саморез или лезвие ножа. Питтер отбросил одеяло и сел. На несколько секунд воцарилась мертвенная тишина, а затем по ушам вновь проскреб этот отвратительный писк заостренного металла, ездящего по стеклу.

Стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить дочь, Брэдли двинулся через коридор к веранде. Половицы предательски покряхтывали под его ледяными ступнями, словно бы тяжко вздыхая от каждого шага. Питтер слышал дробящийся звук собственного дыхания и понял, что испуган. «А ну-ка прекрати,» – сказал он сам себе. – «Ты взрослый мужчина, который воспитывает восьмилетнюю дочь. Самое страшное уже пришлось пережить – смерть любимой женщины. Тебе не стыдно просыпаться по ночам от малейшего шороха и бегать проверять, что же там скребется в окошко?» Но вместо того, чтобы взять себя в руки, он испугался еще больше. Потому что в дверном проеме веранды стояла его девочка, Лилиан. В своей просторной кружевной ночнушке она была похожа на маленькое бледное привидение.

– Лили… – Питтер почувствовал, как в горле встал ком, отчего голос стал походить на сиплое блеяние. – Почему ты не в постели?

Она обернулась и посмотрела на него большими блестящими глазами. Они были похожи на пылающие огоньки свечей – ребенок был насмерть перепуган.

– Там что-то есть, – тихо проговорила она, точно боясь, что ее услышат. – Папа, мы не одни.

– Ты что-то видела? – встревоженно спросил Брэдли, прокручивая в голове самые отвратительные варианты – от обнаглевших бродяг до грабителей. – На кого они похожи? Воры? Бандиты?

Лили покачала головой.

– Не подходи к окну. Мне страшно, – попросила она, хватаясь маленькими ручонками за штанину его пижамы.

– Сейчас мы их прогоним, – успокоил ее Брэдли и бросил взгляд на большую застекленную лоджию веранды. Снаружи было слишком темно, и разглядеть, что же происходит под окнами, совершенно не получалось. Сквозь полумрак заднего двора угадывалась только громада лесной чащи, тянувшейся через весь горизонт и неясные силуэты садовых гномов, черными столбиками рассыпанные по траве.

– Они снаружи, – Лили вцепилась в его руку так крепко, что Брэд почувствовал на коже ее маленькие острые ноготки.

– Кого ты видела, милая? – Питтер наклонился к ней и еще раз заглянул в ее глаза. Лили безмолвно смотрела на него, а ее грудь встревоженно вздымалась, жадно вбирая воздух. Девочка сжала его ладонь еще сильнее и шепотом проговорила:

– Монстры.

– Лили, – Брэдли ласково погладил ее по голове. – Там не может быть никаких монстров. Ты же уже взрослая девочка, правда? Помнишь, мы говорили с тобой, о том, что никаких монстров не существует, и…

– Существуют, – перебила она и встревоженно посмотрела на слегка поблескивающие в лунном свете стекла веранды. – Папа, пойдем в дом. Не подходи к окну. Пожалуйста…

– Ну что за глупости, – Брэдли выпрямился и шагнул к двери, ведущей к дорожке в сад. – Сейчас я выйду наружу, и ты убедишься, что тебе все только кажется.

– НЕТ! – она пронзительно взвизгнула и повисла на его руке. – Папа, не ходи, пожалуйста, не ходи! Они там! Я видела, видела!

– Лилиан! – в голосе Питтера проскользнули строгие нотки. – Тебе скоро девять лет, а ты все еще боишься ночных монстров, прячущихся в саду. Если бы мама видела, то…

Он осекся, различив в полумраке темную фигуру, прильнувшую к стеклу. Это был человек, вне всякого сомнения. Разглядеть, как выглядит незваный гость, было затруднительно, но Брэдли все же сумел подметить, что этот странный некто одет во все черное, точно сливаясь с расползающейся за окнами чернотой.

– Это не монстры… – едва слышно проговорил Питтер. – Кто-то пытается проникнуть к нам домой.

Лили глядела на него широко раскрытыми глазами, из которых вместе со слезами изливался неподдельный ужас. Черная фигура поскребла рукой по стеклу, и по ушам снова прошелся этот отвратительный скрип, тонкий и пронзительный, точно комариный писк.

– Я так и знал, что добром это не кончится, – пробормотал Брэдли, оттаскивая дочь к двери в комнату. – Покупать дом на окраине города, почти впритык к лесу… Это рано или поздно обернулось бы чем-то подобным.

– Папочка, мне так страшно… – пропищала Лили, обхватив его руками.

– Я знаю милая, я знаю… – сглатывая ком, ответил он, ощущая, что его сердце проваливается куда-то вниз.

Темная фигура за окном оценивающе потрогала стекло и вдруг со всего размаху ударила по нему кулаком. Рама выдержала, и окно осталось целым, но Питтер почувствовал, как его нутро болезненно сжалось, точно кулак незнакомца прилетел не по стеклу, а ему по физиономии. К счастью, он когда-то ставил стекло повышенной прочности, однако теперь ему казалось, что все подобные штуки – полная чепуха. Сейчас этот тип сломает раму и проберется в дом.

– У меня есть ружье. Слышишь? Сейчас мы его прогоним, – сказал он куда-то в пустоту – то ли для дочери, то ли для своего собственного успокоения.

– Папочка, я боюсь… – пропищала Лили, проворно забираясь к нему на шею и прижимаясь всем телом к его осунувшейся от страха груди.

Дробовик его отца. Брэд хранил его в небольшом футляре, который всегда лежал возле камина. А патроны? К нему ведь была коробка патронов, он помнил. Даже хотел как-то раз пострелять по банкам, когда еще его жена, Пенни, была жива.

«Пенелопа… Если ты меня слышишь, сделай так, чтобы все обошлось. Пожалуйста,» – мысленно взмолился он, прижимая к себе дрожащее тело Лили.

– Сейчас я достану ружье, и мы покажем, кто здесь хозяин, верно? – сказал он как можно тверже, и девочка послушно закивала, испуганно всхлипнув.

Он метнулся в гостиную со всех ног, чувствуя, как бешено бьет по вискам пульс. Главное, чтобы дробовик был там, где он его когда-то оставил. Сколько лет он не чистил его? Пять? Семь? А что, если он не выстрелит? «А что, если его там вообще не окажется?» – промелькнуло в его голове, но он испуганно отбросил эту мысль. Нет. Так не должно быть. Только не сейчас.

Брэдли мчался по темному дому, словно ошпаренный. Только что он услышал, как на веранде лопнуло стекло. Звон бьющихся осколков становился все громче – очевидно загадочный пришелец выбивал остатки ногами, чтобы легче было пролезть в освободившийся проем. Питтера прошиб пот. Стараясь миновать косяки, вырастающие в полутьме то справа, то слева, он наощупь добрался до гостиной, чувствуя, как ноет спина от тяжести Лили, неподъемным камнем болтающейся у него на шее. На веранде продолжало грохотать – складывалось ощущение, что загадочный некто решил перебить все стекла, прежде чем проникнуть в дом.

– Папа… Папа, он разбил окно… – хлюпая, проговорила Лили.

– Я слышу милая, я слышу… – прошептал Брэд, подскакивая к камину. – Послушай, моя хорошая, сейчас мне нужно достать ружье и зарядить его. Поэтому давай-ка, отпусти меня на секундочку и побудь рядом. Поглядывай в дверной проем и прислушивайся, хорошо? Если увидишь, что тот человек из окна близко, дай мне знать.

– Хорошо, папочка… – девочка нехотя разжала руки и отпустила его, пристроившись на пол возле каминной решетки. Она с ужасом глядела в дверной проем, и, точно сжатая пружина, была готова в любой момент взорваться и вновь броситься на шею отцу.

Брэдли на секунду замер и прислушался. Звон бьющегося стекла утих, и теперь по дому витала абсолютно мертвая тишина. Не было слышно ни скрипа половиц, ни шороха, ни шуршания материи – пугающий незнакомец словно растворился в воздухе. Ладно, черт с ним, главное найти оружие. Тогда уже будет без разницы, где находится этот выродок.

Питтер зашарил по каминной полке, и его руки в темноте наталкивались на все, что угодно, кроме того, что ему было нужно – длинного оружейного футляра. Фарфоровые фигурки, рамочки для фотографий, картонная коробка от сигар… Нет, здесь ничего нет. Брэд разочарованно выдохнул и вновь прислушался. Было просто-таки могильно тихо. Он покосился на Лили – она сидела и зорко вглядывалась в сумрачный дверной проем. Так, спокойно, нужно посмотреть рядом с камином. Зачем он вообще бросился наутек, как сопливый маменькин сынок? Надо было открыть дверь и накостылять этому уроду прямо на веранде. «А если у него нож? Чем он скреб по стеклу? Ногтями? Или не только нож? Вдруг у него есть пистолет?» – всплыла вполне логичная мысль. А следом в голову протиснулась еще одна, гораздо более пугающая. «А что, если он не один?»

Брэдли почувствовал, что по лбу стекают ручьи холодного пота. Его руки шарили в темноте, а разум продолжал попытки лихорадочно осмыслить произошедшее. Зачем он разбил стекло? Неужели нельзя было аккуратно вскрыть дверь пока все спят? Или он не собирался ничего красть? Может, это какие-нибудь местные вандалы?

Прежде чем, его мозг успел прийти к какому-то логическому выводу, руки нашарили металлический кейс для дробовика. Он отщелкнул застежки дрожащими пальцами и торопливо извлек оружие. Здесь же были и заряды – целый патронташ, вмещающий себя с пару десятков цилиндрических штуковин, набитых свинцовой дробью.

– Все будет хорошо, Лили, – Питтер погладил девочку по голове. – Теперь-то можно ничего не бояться.

Трясущимися руками он принялся запихивать патроны в паз для зарядки. Все, что доносилось до его ушей – свист собственного дыхания и клекот вставляемых в дробовик гильз. Тишину разорвал грохот в соседней комнате – кабинете Брэдли. Два тяжелых удара и треск ломающегося дерева заставили Питтера вздрогнуть и подскочить на месте.

– Папа… Не ходи туда… – пропищала Лили. Новый громоподобный удар и звук бьющегося стекла.

– Сиди здесь, я сейчас, – почти одними губами сказал Брэд, в глубине души осознавая, что совершает, возможно, очень большую ошибку.

– Нет! Пожалуйста! Останься! – девочка закричала и бросилась к нему.

– Тише, Лили, – Питтер снова погладил дочь по головке. – Я должен прогнать его. Слышишь? Он хочет разгромить наш дом. Его нужно остановить.

– А вдруг он сделает тебе больно?

– Не сделает. У меня есть ружье, видишь? Я напугаю его, и он убежит, – успокаивающе проговорил Брэдли.

– Не ходи… – Лили уткнулась лбом ему в грудь и всхлипнула.

– Я должен. Жди меня здесь, я скоро вернусь, – Брэд глубоко вздохнул и покрепче сжал дробовик. – Что бы ни случилось, не выходи из этой комнаты, пока я не вернусь, хорошо?

Лили кивнула. Питтер прижал приклад к плечу и крадучись двинулся в двери кабинета, из-за которой продолжал доноситься неимоверный шум и грохот. Сердце гулко билось в его груди, и с каждым ударом он ощущал, как тает его решительность. Что-то врезалось в дверь с внутренней стороны, и Питтер распахнул ее ногой, собрав последние остатки смелости.

В комнате царил абсолютнейший кавардак – ночной пришелец перевернул все, что только было можно – по полу валялись книги, шкаф был разбит в щепки, стол переломлен пополам и напоминал раненое животное, распластавшееся по полу. Темная фигура застыла у окна и разглядывала Брэдли. В свете луны отблескивали внимательные глаза, мерцающие озлобленными огоньками.

– А ну-ка пошел вон отсюда, – как можно жестче сказал Питтер, передергивая помповый затвор дробовика. В ту же секунду мрачный незнакомец бросился на него с быстротой молнии, в пару секунд преодолев расстояние до двери. Брэдли ощутил, как его накрыла волна ужаса, и чисто инстинктивно нажал на спуск. Грохнул выстрел, безжалостным молотом врезавший по ушам и, казалось, размозживший сознание вдребезги. Темный силуэт рухнул на пол прямо перед ногами Питтера, загребая по полу длинными крючковатыми руками.

Перед глазами Брэда все плыло. Выставив перед собой ствол дробовика, он несколько секунд, словно в забытьи, наблюдал, как корчится на полу чернеющая фигура. В ушах стоял отвратительный звон, напоминающий писк целой комариной армии. Едва не шлепнувшись на паркет, Питтер опустился на колено и попытался рассмотреть масштаб нанесенных им повреждений. Он попал незнакомцу в ноги – по полу зловеще разливалась чернеющая кровь, но сам ночной визитер был жив и даже пытался подползти к Брэдли.

– Тут, в стволе, еще патрон. И если ты не скажешь, какого хрена сюда залез, он прямо сейчас размозжит тво… – начал было Питтер и тут же осекся, с ужасом разглядев лицо распластавшейся перед ним темной фигуры.

Что бы ни проникло в их дом, оно не было человеком. На Брэдли глядела странная тварь, похожая на существо из старых комиксов про болотного монстра – ее морда была темной и чешуйчатой, словно у ящерицы. Рот – полон ужасных заостренных зубов. Они ходили туда-сюда как чудовищные жернова, и Питтер похолодел от страха, глядя, как они отблескивают в лунном свете. И глаза… Два темных выпуклых шара с узкими, точно змеиными зрачками.

Тварь вытянула длинные руки и подползла к Брэду еще ближе. То, что в темноте казалось черной облегающей одеждой, на самом деле было жесткой шкурой, покрытой роговыми пластинами.

– Боже… – прошептал Питтер, упирая дуло прямо между глаз этому отвратительному созданию. В ту же секунду из гостиной донесся крик, который он узнал бы из тысячи – надрывалась его маленькая Лили. Следом за ним последовал грохот, странный высокий визг и тяжелая шлепающая поступь. А еще чуть погодя – ужасающий звук разрываемой плоти.

Перевозчик космических грузов

Космос за стеклом иллюминатора был темным и пустым. Не было видно почти ничего – ни мерцающих точек звезд, ни отдающих серебром лун. Абсолютное ничто. Только пустота и бескрайняя чернота. Если раньше разум отказывался воспринимать тот факт, что Вселенная может быть бесконечна, то теперь, кажется, потихоньку начинало приходить осознание этого понятия. Приборная панель блекло мерцала датчиками и лампочками, изредка мигающими в полумраке кабины. Но один из них горел постоянно – красный диод с надписью «Разрыв клапана».

Рональд Портер, единственный, кто находился перед иллюминатором, отчетливо понимал, чем все это может кончиться. Клапан его плазменного двигателя сгорел и лопнул, превратив челнок в едва ползущую улитку. Главная беда была в том, что корабль Портера находился в неизведанном секторе созвездия Террас – в сотнях тысяч миль от ближайших космических путей, а значит, определить, сколько продлится его путешествие не представлялось возможным. Плазменного топлива хватит надолго, может быть, на несколько лет, а вот двигатель протянет, максимум, еще месяц. Если через тридцать-сорок дней его сигнал никто не примет…

Рональд вздохнул и отвел глаза от черного иллюминатора. Он был космическим курьером – перевозчиком и доставщиком разных грузов, чья работа заключалась в постоянном курсировании между галактиками и космическими станциями. Портер был своеобразной нитью между раскиданными в холодном космосе островками человеческих поселений. Его компания специализировалась на самых разных заказах, и без этой космической почты весь «Горизонт Большого Моста» – почти три галактики – остался бы без еды и предметов первой необходимости. И вот, очередной рейс, привычный рывок со сверхсветовым ускорителем… Рональд недоумевал, как он мог попасть в такую ужасную передрягу. Перед каждым вылетом его челнок обязательно проверялся на наличие неполадок и обслуживался. Специфика работы курьера предполагает, что все твое оборудование всегда должно быть исправно. Как же так получилось? Клапан плазменного движка и, по совместительству, важнейшая часть сверхсветового ускорителя был разрушен, а это означало, что переместиться в заданную точку за считанные часы он теперь не может. Все, что ему доступно – по черепашьи ползти вперед, а до ближайшей базы были тысячи миль, на преодоление которых уйдут годы. Портер сумел определить лишь свое местоположение – окраина созвездия Террас. Если сравнивать это с морской экспедицией, то его занесло куда-то на задворки Тихого океана, гораздо дальше экватора. Одного, на маленьком катере, с минимумом провизии и неработающим мотором.

Может быть, конечно, механики с базы его курьерской компании чего-то недоглядели или сделали не так, но Портер очень в этом сомневался. Когда дело касается таких дальних расстояний, цена ошибки становится слишком высокой. В компании работали настоящие спецы, и Рональд был практически уверен, что обслуживающая бригада здесь ни при чем. Наверное, это просто роковая случайность. Маленькая перегрузка, по закону подлости произошедшая в самый неподходящий момент.

Портер круглосуточно транслировал свои позывные и молился, чтобы хоть кто-то засек его радиограмму. Однако уже второй месяц он провел в абсолютной тишине. Стандартные каналы связи здесь было невозможно уловить, поэтому он рассчитывал только на чудо. Его небольшой челнок летел сквозь пустоту, преодолевая сотни и сотни миль, однако Рональду казалось, что он остается на месте, не сдвигаясь ни на йоту. Запас еды – питательных капсул – был далек от того, чтобы иссякнуть, но Портер четко осознавал, что и он рано или поздно подойдет к концу, гораздо раньше, чем удастся отсюда выбраться. Когда его плазменный мотор окончательно выдохнется, он останется в своем герметичном металлическом гробу, медленно плывущем в невесомости. Можно кричать во всю глотку, биться о стены, но при этом никто тебя не услышит и не найдет. Для тех, кто остался там, за много световых лет впереди, ты будешь просто пропавшим без вести юнитом, которых сгинуло бессчетное количество. В космосе может случиться всякое, поэтому никто не удивится, что какой-то курьер исчез во время очередного рейса.

Портер почти не спал. Уснуть было чрезвычайно трудно, особенно от осознания того, что ты фактически похоронен заживо. Иногда ему казалось, что он вот-вот сойдет с ума, и что это происходит вовсе не наяву. Были дни, когда он пытался проснуться, щипал себя за руку, желая вернуться в более настоящую, правильную реальность, но оставался все так же внутри челнока, наедине с мерцающей надписью «Разрыв клапана». Глаза болели от постоянного разглядывания экрана радиоволнового пеленгатора, на котором он надеялся увидеть хоть какой-нибудь объект, хотя бы маленький космический маячок, через который можно транслировать сигнал на большее расстояние. Но ничего не было. Только пустота и безмолвный сумрак.

Портер думал о том, что если ему удастся вернуться назад, домой, то он обязательно уйдет из курьерской службы. Больше никто не заставит его залезть в маленький хлипкий челнок и отправиться в соседнюю галактику, рискуя жизнью. Только теперь он полностью осознал, насколько опасна его работа. Конечно же, в их компании происходили несчастные случаи, но он всегда воспринимал это как-то отстраненно. И, наверное, всегда был уверен, что с ним такого не может произойти. Все, что его волновало на тот момент – хорошая зарплата и количество заказов. Когда долго занимаешься опасным делом, не осознаешь, насколько уязвим.

Через пару дней в салоне появился странный едкий запах. Начинала плавиться обшивка двигателя. Пропитанный химикатами воздух заполнил все внутреннее пространство челнока, и пришлось задействовать все воздушные фильтры, чтобы не отравиться. Портер на некоторое время заглушил двигатель и послал в моторный отсек ремонтный модуль для охлаждения перегревшихся механизмов. «Как жаль, что этот ремонтный модуль не может починить клапан,» – думал Рональд, с тоской глядя на черноту за иллюминатором. Свет в каюте был приглушен, приборы болезненно мерцали, словно напоминая каждым проблеском о своей обреченности.

Портер пробовал включать музыку, чтобы отвлечься от невеселых дум, но это только сильнее вгоняло его в тоску и тревогу. После того, как подпалилась обшивка, он стал еще более подавленным, прекрасно осознавая, что движку осталось совсем немного. Чуть меньше недели интенсивной работы – и он останется вечным затворником этого челнока. Он будет жить, пока хватит кислорода, а затем…

Рональд старался гнать от себя эти мысли, но единственным его развлечением было смотреть в иллюминатор. Почти полная, глубокая чернота с крошечными крапинками далеких созвездий. Вот так оно и выглядит, ничто, без конца и без края, продолжающееся и продолжающееся. Наверное, он был сейчас самым одиноким человеком из живущих, настолько далеким от цивилизации, насколько это вообще возможно.

Дни медленно текли, словно один нескончаемый дурной сон. Ничего не происходило, никто не отзывался, и Портер все четче и четче понимал, что его положение не изменится. Чтобы его нашли, должно произойти чудо. От него уже ничего не зависело, он сделал все, что только можно – послал закольцованный сигнал бедствия, включил пеленгатор, по мере возможности старался беречь двигатель, который и так был убит. Когда салон вновь заполонил токсичный дым, Рональд окончательно и бесповоротно осознал, что ему крышка. Пока с движком возился ремонтный модуль, Портер задумался о том, чтобы написать прощальное письмо. Это было послание не кому-то конкретному, потому что он сомневался, что его вообще когда-нибудь найдут, а просто самому себе, чтобы оставить после себя хоть что-то. Он был единственным адресатом собственного послания, и это обстоятельство еще больше сводило с ума.

Рональд достал планшетный компьютер и уселся возле иллюминатора, слушая леденящую душу тишину и краем глаза замечая, как безнадежными маячками мигает приборная панель. Несколько минут он глядел на пустой экран, а затем набрал:

«Это Рональд Портер, курьер «Большого Моста». Пишу это, потому что мне совершенно точно конец. Больше двух недель назад в моем челноке лопнул клапан плазменного двигателя, что лишило меня всякой надежды на спасение. Я нахожусь где-то в районе созвездия Террас, но точно сказать не могу – карты этого участка галактики у меня нет, а в ближайшие тысячи километров отсутствуют какие-либо поселения или базы. Данный район вообще известен очень поверхностно, так что могу с уверенностью сказать, что шансы на то, чтобы выбраться отсюда, равны нулю.

Сверхсветовой ускоритель не работает, обшивка двигателя загорелась уже второй раз… Если она еще раз перегреется, есть риск большого пожара, и тогда челноку точно крышка. Генераторы кислорода тоже зависят от двигателя, поэтому в случае его окончательной остановки здесь будет нечем дышать.

Хотел написать пару слов напоследок, но даже не знаю, что сказать. Я, наверное, прожил не очень хорошую жизнь, но никогда не думал, что она так закончится. Меня, скорее всего, никогда не найдут, и это пугает до безумия. Мало кто может представить, каково это – сидеть, замурованным в…»

Он так увлекся своими записями, что не сразу обратил внимание на тихое пиликанье радиоволнового сканера. Сначала прибор тихо мурлыкал, а затем несколько раз пискнул уже погромче, словно бы более уверенно. Этот звук резанул Портеру по ушам, словно лезвие, и он резко подскочил, сбросив с себя планшет и опрокинув небольшой столик рядом с иллюминатором.

На экране что-то проявлялось. Это был какой-то объект, совершенно точно рукотворный, так как сканер улавливал только магнитные импульсы от работающей аппаратуры. Рональд приник к монитору и почувствовал, как сердце заметалось в груди. То, что казалось невозможным, произошло – он кого-то запеленговал. Неужели появился шанс на спасение? Портер не мог в это поверить. От внезапного нахлынувшей радости он готов был скакать и прыгать. Сейчас, почти доведенный до низшей точки отчаяния, он практически взорвался изнутри, как фейерверк, и слепо отдался на откуп своему восторженному порыву.

Сигнал, тем не менее, не усиливался. Он был все таким же блеклым, становясь то тише, то громче. Это означало лишь одно – объект, засеченный сканером, находился на приличном расстоянии, и до челнока доходили лишь слабые импульсы. Рональд метнулся за штурвал и торопливо начал разворачивать свое суденышко в сторону едва мерцающего, как тлеющий огарок, сигнала. Этот шанс было невозможно упустить. Портер попросту не имел права ошибиться, иначе его жизнь будет завершенным актом, навсегда сгинувшим в бесконечной темноте космоса.

– Прием! Говорит Рональд Портер, курьер класса «А» содружества «Большого Моста»! У меня произошел разрыв клапана плазменного ускорителя! Срочно требуется помощь! Как слышите меня? – крикнул он в микрофон, но в динамиках по-прежнему было молчание.

«Давай, малыш, только дотяни,» – мысленно умолял Портер челнок, начинающий мелко вибрировать от растущих оборотов двигателя. Он включил максимальную тягу, понимая, что шанс догнать источник сигнала может больше не представиться, и одновременно с этим прекрасно осознавая, что движок в любой момент рискует окончательно сгореть из-за перегрузки. Однако в его положении выбирать не приходилось – либо пан, либо пропал. Маленькое мигающее пятнышко на экране сканера постепенно начало становиться все четче и ярче. Челнок Портера медленно, но неуклонно набирал скорость, совершая, возможно, свой последний спринт на пути к спасению.

Что же его ждет впереди? На сигнал Рональда никто не отвечал, и объект, кажется, совсем не двигался, либо же полз с совсем мизерной скоростью. Может быть, это тоже какой-нибудь аварийный корабль, застрявший из-за неисправности, ведь в таком неизведанном месте не проходит ни один маршрут для модулей содружества «Большого Моста». Что тогда? Разбойники? Космические ренегаты? Портер слышал про таких, но был абсолютно уверен, что на задворках созвездия Террас им делать нечего. Гораздо логичнее было бы встретить их возле каких-нибудь оживленных маршрутов. Может быть это инопланетяне? Какая-то неизвестная человечеству цивилизация, обитающая в этом районе космоса?

Портер понял, что его заносит, и встряхнул головой, пытаясь прогнать эти дурацкие мысли. Как бы то ни было, сидеть сложа руки он не намерен. Он и так, по сути, являлся смертником, и при любом раскладе ему грозила только погибель – разбойники, злобные пришельцы, смерть от голода или недостатка кислорода – разницы особой не было. Конец, как говорится, предсказуем. Челнок мелко дрожал от перегрузок, освещение пару раз мигнуло, заставив Рональда сжаться в кресле.

– База «Эль Кавеста»… Ноль… Ноль… Три… Восемь… – ожили динамики, и Портер поначалу подумал, что ему это кажется. Но нет – все было реальным. Человеческий голос, слегка монотонный и кажущийся механическим, но тем не менее – чей-то чужой голос, первый, услышанный Рональдом за такой огромный промежуток времени.

– Боже… – прошептал Портер и надавил на кнопку микрофона. – Я Вас слышу! «Эль Кавеста»! Это курьерский челнок класса «А», пилот Рональд Портер! Принимаю Ваш сигнал и приближаюсь с максимальной скоростью!

Кабина медленно наполнялась жаром, и Портер понял, что движку осталось совсем недолго. Пятно на экране сканера обрело более конкретные очертания и еще больше увеличилось в размерах. Теперь было понятно, что оно абсолютно неподвижно, но это не волновало Рональда. Единственное, о чем он сейчас думал – космическая база. База с живыми людьми, со связью, с кем-то еще, кроме черной безвоздушной пустоты и холода за стеклом иллюминатора. Он как одержимый вцепился в штурвал и держал рычаг акселерации на максимуме.

– Послание… Всем ближайшим модулям… С Вами говорит база «Эль Кавеста»… Мы попытаемся выдвинуться в… – динамики зашипели, а затем что-то гулко бахнуло в недрах челнока. Монитор пилотажной консоли тут же вспыхнул предупреждающей надписью «Экстренный перегрев двигателя», которая сменилась еще большее устрашающей «Пожар в двигательном отсеке».

– Нет, нет, пожалуйста, – пропищал Портер. – Еще немного!

Освещение мигнуло и погасло, часть мониторов тоже выключилась, оставив Рональда в темноте и удушающем мареве, в котором явственно чуялся привкус жженой проводки и раскаленного металла. Он заметался, словно кто-то ткнул его через сиденье шилом. Консоль работала только наполовину, остальные диагностические экраны не желали подавать признаков жизни.

«Пожар ликвидирован. Двигатель поврежден на семьдесят процентов,» – всплыло на единственном оставшемся мониторе.

– Ну вот и все. Конец, – проговорил Портер, переводя рычаг акселерации в положение «20%». Все, что у него осталось – малые вспомогательные сопла, которые, конечно, позволят ему добраться до базы. Но что будет, если она сейчас начнет движение? Он попросту не успеет и останется вновь один.

Портер был фактически обречен. Последняя надежда – «Эль Кавеста». В сообщении, которое отправила база и которое он так и не смог дослушать из-за поломки двигателя совершенно точно были слова «мы попытаемся выдвинуться». Значит они совсем скоро уйдут, либо уже уходят. Рональд посмотрел на сканер. Зеленое пятно на нем по-прежнему оставалось неподвижным, и это давало пока что хотя бы какую-то веру в то, что они все-таки услышали его и немного задержались, чтобы дождаться. Портер пощелкал кнопкой передатчика – он был тоже обесточен, как и большая часть питания. Аккумуляторы перешли в аварийный режим, и рассчитывать на прием и отправку сообщений больше нельзя. Единственное, что он может – ползти вперед, к базе, которая в любой момент может сорваться с места и навсегда ускользнуть.

И все же они его дождались. Или передумали улетать. Это было не важно. Когда Рональд увидел очертания базы через обзорные окна, у него сжалось сердце. Он снова рядом с цивилизацией, снова видит творение человеческих рук. База была не очень большой и по форме напоминала юлу с огромными заостренными шпилями. Можно было заметить маленькие ходовые огни, крошечными светлячками вспыхивающие то тут, то там. Неужели они все-таки приняли его сообщения и отслеживали через радары?

Он был все ближе и ближе, но его движение казалось настолько медленным, что возникало ощущение, будто челнок стоит на месте, словно приклеенный. Рональд смотрел на базу сквозь стекло иллюминатора и не мог поверить в свое везение. Это был не просто шанс, а настоящий дар. И когда его суденышко, наконец, доползло до погрузочного шлюза, входной датчик на воротах мигнул и загорелся зеленым. Это означало только одно – челнок просканировали и пропустили. Система приняла его как дружественный объект, а значит он в безопасности, хотя бы пока что. Портер был готов расцеловать людей, которые управляли этой базой. Он все-таки выбрался, ВЫБРАЛСЯ! В это было невозможно поверить. Наверное, только сейчас он самым наиглубочайшим образом осознал ту передрягу, в которой оказался. Он был уже фактически покойником. Но жизнь слишком непредсказуемая вещь, чтобы в ней хоть что-то подчинялось каким-либо законам.

Причальная палуба озарилась габаритными огнями. Прожекторы ослепили Рональда, и он едва не ткнул челнок носом в швартовочную площадку. Зашипел раскаленный воздух, выходивший из перегревшихся сопел, и курьерское суденышко, наконец, замерло, пригвожденное магнитными гравихватами. Портер ощутил, что усталость накрывает его с головой и лишь усилием воли заставил себя высвободиться из пилотского кресла. На подгибающихся ногах он дополз до люка и, опершись на косяк, следил, как в открывающийся проем проникают лучи прожекторов.

Он и не заметил через обзорные иллюминаторы, насколько здесь грязно. Пыль лежала огромными слоями по всей причальной палубе – Рональд затруднялся предположить, откуда она взялась здесь, в космосе и абсолютном вакууме. Лучи прожекторов, которые казались с непривычки очень яркими, на самом деле были весьма слабенькими и дрожащими, точно лампы не работали много лет. Портер спрыгнул на палубу и закашлялся от целого облака грязи и мелкого мусора, поднявшегося, словно черная гнилостная волна. По стенам ползли какие-то заскорузлые заросли, и присмотревшись, Рональд понял, что это плесень.

В его голове заметались мысли, похожие на роль встревоженных пчел. Почему палуба в таком состоянии? Есть ли на этой базе вообще кто-нибудь живой? Что здесь произошло? Он вернулся в челнок, надел скафандр и только затем решил осмотреться.

Все было запущено и заброшено до такой степени, что стало совершенно очевидно – живых здесь нет и не может быть. По этому слою пыли десятилетия не ступала нога человека. Двери в отсеки почти не работали, и некоторые из них пришлось открывать вручную с помощью пневматического рычага. Здесь никого не было, ни единой живой души. Да и не могло быть – абсолютно ясно, что жить в такой грязи попросту невозможно. Портер бестолково переходил из отсека в отсек, находя только пустоту, пыль и плесень.

Лифт не работал, и на верхние уровни пришлось добираться по лестнице, длинной и бесконечной, с грязными проваливающимися ступеньками. Несколько раз они ломались и улетали вниз, и Портер чудом сохранял равновесие, чтобы не рухнуть следом в открывшуюся черную дыру. На верхних палубах не работало освещение, и Рональду пришлось включать фонарь. В его дрожащем свете помещения базы казались каким-то древним заброшенным склепом, покрытым многовековой пылью. Все здесь выглядело по-настоящему угнетающе, но в то же время завораживало – огромный отсек навигации с десятками компьютеров, похожими на безмолвные надгробия, оранжерея, превратившаяся в причудливые многоуровневые заросли, конференц-зал с пустыми стульями и навечно погасшим экраном-проектором.

Скитаясь из отсека в отсек, Портер сумел отыскать мостик – обширное помещение вообще без входных створок – то ли снятых, то ли заклинивших в своих пазах. Он несколько минут бродил по нему, любуясь прекрасным видом из обзорных панелей-окон, занимающих собой одну из стен. Темное космическое небо, испещренное крошечными булавочными головками звезд. Бескрайние просторы вакуума, продолжающиеся гораздо дальше, чем может вообразить человеческий разум.

Что-то привлекло его внимание у одной из стен. Какой-то голубоватый огонек, мерцающий на стене отсека. Портер двинулся в сторону этого странного переливающегося сияния и, приблизившись, понял, что это аудиограф, транслирующий на повторе какое-то сообщение. Он переключил его в режим динамиков и услышал:

– База «Эль Кавеста»… Ноль… Ноль… Три… Восемь… Послание… Всем ближайшим модулям… С Вами говорит база «Эль Кавеста»… Мы попытаемся выдвинуться в ближайший сектор «Горизонта Большого Моста» на вспомогательном челноке… Плазменный реактор базы неисправен и перегружен… Включен минимальный режим энергоподачи… База оставлена экипажем в связи с повышенным уровнем выделения реактором гамма-частиц… Всем ближайшим модулям… Просьба воздержаться от пересечения с базой «Эль Кавеста» как потенциально опасным объектом…

Портер почувствовал, как пересохло во рту. База была не просто мертва. Плазменный реактор каждую секунду излучал гамма-лучи, которые разрушали все живое намного быстрее любой радиации. Это излучение можно было распознать только специальным прибором, которого у Рональда, само собой, не имелось. Экипаж покинул эту посудину из-за проблем с реактором, и покинул быстро, бросив все и спасаясь от скоропостижной гибели, даже не подумав законсервировать ее. И насколько давно это было? Пять? Десять лет назад? Может быть, еще раньше, раз все вокруг поросло коростой и плесенью?

Если бы он услышал это сообщение целиком, находясь в челноке… Если бы он не мчался к своему, как он думал, спасению, включив форсаж на полную, и не спалил двигатель… Портер повернулся к огромному окну и снял с головы шлем скафандра. Затем уселся на пол и вновь поглядел на пустое и безжизненное черное полотно космоса, уходящее далеко-далеко в никуда.

Обломки кораблекрушения

Первым обломки увидел матрос по имени Джозеф Келлер. Белесые кусочки дерева, похожие на клочки морской пены, медленно пляшущие на поверхности воды. Их становилось все больше и больше, и вскоре они начали с мерным стуком ударяться о днище.

– Что это такое? – старший помощник капитана Сьюэлл перегнулся через борт и вытянул грязную шею.

Почти вся команда сгрудилась у поручней и настороженно разглядывала кусочки шпангоутов, доски, поломанную мебель и мелкие вещи, проплывающие мимо и исчезающие в плещущихся волнах.

– Капитан! Обломки судна, сэр!

– Быстро наверх, в смотровое гнездо! Все глядите в оба! Сбавить ход! Жиньяк и Фурье, живо на мачту! Грот-марсель и фор-марсель долой…

Капитан Тирренс задумчиво оглядел своих подопечных и торопливо зашагал к носовой части. Поверхность океана была гладкой и блестела, словно зеркало. Впереди не было видно ничего подозрительного – ни дыма, ни мачт другого корабля. Никаких криков о помощи или других посторонних звуков. Тишина, нарушаемая лишь плеском воды.

– Келлер, что-то видишь?

– Ничего нет, сэр. Только обломки. И длинную мачту на воде. А вокруг нее кучу разного хлама.

Тирренс встревоженно сощурился.

– Странные дела. Похоже на подрыв порохового погреба. От корабля почти ничего не осталось.

Сзади подошел старпом и озадаченно поглядел на капитана.

– Что будем делать?

– Пока что идем дальше. Может, кто выжил. Глядите по сторонам. Скажи парням, чтобы начали готовить пушки. Мало ли чего…

– Понял, сэр.

– И еще. Корабль-то был какой-то важный. Погляди – деревяшки все белые. Значит, окрашен был в белый цвет.

– Может, королевский борт?

– Может быть. Так или иначе, я с трудом верю, что они подорвали сами себя по какой-либо причине. Для этого нужно быть законченными идиотами. Им кто-то помог, – глаза капитана беспокойно бегали туда-сюда. – Келлер! Что там?

– Горизонт чист! Людей на воде тоже не вижу. Все спокойно, сэр!

– Наверное, никто не выжил. Интересно, что они перевозили… Скорее всего, это был не простой кораблик, – пробормотал Тирренс.

Обломков становилось все больше. Теперь они заполонили собой почти все пространство перед бортами. Бочки, мебель, посуда, куски намокшей материи, ящики, какие-то совсем неразличимые ошметки… Да, вне всякого сомнения, это был взрыв. Тирренс мрачнел все больше. Такая находка никогда не предвещает ничего хорошего. Судно было явно военным, и, скорее всего, подорвалось на своих же пороховых запасах. И такая расправа говорит только об одном исходе – пираты. Где-то совсем рядом рыщут морские головорезы, причем, судя по всему, совершенно беспощадные.

Вскоре показалась длинная мачта с оборванным парусом, лениво приплясывающим на изумрудной воде. Взрыв был очень хорошим. Наверное, несчастную посудину сложило пополам, как скорлупу. Выживших здесь быть просто не может, это совершенно точно.

– Попробуем подобрать бочки? – старпом с надеждой поглядел на Тирренса. – Может, хоть что-то полезное найдем.

– Не хотел бы я здесь задерживаться. Опасное дело. Как бы не нарваться на кого, – ответил капитан, задумчиво потирая щетинистый подбородок.

– Вижу человека! Человек, сэр!

Тирренс подскочил как ужаленный и бросился к поручням.

– Где? Келлер?

– Впереди, сэр! Около трехсот ярдов на северо-восток! Очень много обломков, я никак не могу понять, жив он или нет…

– Смотри хорошенько!

– Живой! Кажется, живой! Он двигается!

– Юнгу сюда! Живо! – гаркнул Тирренс и достал из внутреннего кармана подзорную трубу. На пляшущей водной ряби ничего не удавалось разглядеть. Солнце резало по глазам бликами, плясало отсветами на воде и совершенно сбивало с толку.

Томас Конли служил юнгой чуть больше года, но успел сродниться с командой до такой степени, что почти все называли его Малыш Том. Он всегда брался за самую дурную работу – мыл палубу, возился с грузчиками в порту, лез на последний ярус мачты. Как говорил ему когда-то отец – море не любит лентяев и трусов. Том усвоил это правило очень хорошо, и теперь чувствовал себя на корабле по-настоящему своим. Во всяком случае, никто не пенял ему, что он всего лишь жалкий сопляк, который не может удержать в руках весло. Опасность никогда не пугала Конли, его постоянными спутниками были лишь азарт и упрямство. Вот и сейчас, сидя в маленькой шлюпке и налегая на весла вместе с чернокожим матросом по имени Билли Аркинсон, он не ощущал и толики страха. Их корабль становился все дальше и дальше, а в борта настойчиво и угрожающе стукались тяжелые обломки погибшего судна.

–Надо бы аккуратней, – неуверенно проговорил Билл. – Не хватало еще испортить шлюпку.

Билл был хорошим парнем, но чересчур осторожным. Может, именно поэтому капитан всегда ставил его напарником к неуемному Конли?

– Не испортим, – Том приподнялся и оглядел поблескивающую воду. – Видишь кого-нибудь?

– Нет. Может, Келлеру показалось и здесь никого нет? Обломков очень много, и он вполне мог ошибиться.

–Ну, нам в любом случае нужно все здесь осмотреть, – терпеливо ответил Конли. – Выбора нет.

– А что, если просто вернуться и сказать Тирренсу, что ничего не нашли? – Билл посмотрел на него умоляющими глазами.

– Не городи ерунду. Может, этот человек и правда еще жив. И мы спасем его. Ты что, не хочешь сделать доброе дело?

– Не особо, – буркнул матрос и с кряхтением налег на весло.

Солнце становилось все ярче. На воду было почти невозможно смотреть – она отсвечивала и превращалась в один громадный ослепительный блик. Том чувствовал, как льется по спине пот, но упрямо греб, исподлобья разглядывая покачивающиеся на воде обломки. Келлер сказал, что видел человеческий силуэт примерно в трехстах ярдах впереди. Они уже были почти на месте – в самом скопище мусора, сбившегося в большую разномастную кучу.

– Эй! Есть кто живой? – крикнул Том, разглядывая поблескивающую гладь океана.

Тишина. Плеск воды, глухие удары деревяшек о борт шлюпки, скрип уключин. Больше ничего.

– Меня кто-нибудь слышит? – еще раз прокричал Конли. Его голос разнесся над бесконечной поверхностью воды и растворился в соленом океанском воздухе.

– Никого, – тихо проговорил Билл, и тут же вскочил на ноги, потрясенно выпучив глаза. – Вон! Вон он! Вижу!

Они напряженно замерли, вглядываясь в пляшущие блики. Среди сотен постоянно перемещающихся обломков было тяжело что-либо разглядеть, но Том неожиданно увидел бледный силуэт, мелькнувший между наполовину погруженными огрызками древесины. Это была спина, человеческая спина.

– Там, впереди, – Конли торопливо схватился за весло. Они гребли что было сил, жмурясь от летящих через борт брызг.

– Он, похоже, мертв, – тяжело дыша, сказал Билл. – Если бы был живой, то ответил.

– Может, он просто нахлебался воды, – Том оставался непреклонен и не сводил глаз с лазурно-золотистых волн. Неужели ему почудилось? Когда глаза, казалось, уже вот-вот лопнут от невыносимых отсветов на воде, обломки вновь зашевелились, и совсем рядом мелькнула человеческая фигура.

– Помогите! – донесся слабый тонкий голосок.

– Я же говорил! – заорал Том, выпуская весло и разгоряченно метаясь по хлипкому дну шлюпки.

– Где он?

– Пожалуйста… – вновь всплеск воды между сломанных стульев, кусков обшивки, крышек пушечных портов. Том изо всех сил напрягал зрение, пытаясь увидеть тонущего человека. Тонкие руки взвились над проваливающимся под воду деревянным ящиком и попытались за него ухватиться.

– Я вижу его. Туда, правее! – скомандовал Том, вцепившись в борт побелевшими пальцами. Билл потянул за весла, и они осторожно двинулись вперед. Ящик исчез под водой, а на поверхность взмыла маленькая головка с длинными светлыми волосами.

– Я здесь! – донеслось до шлюпки, и Том почувствовал, как заколотилось сердце. Женщина. Это была женщина!

– Скорее, скорее, Билли, – поторопил товарища Конли. Он хотел броситься в воду, но его останавливали заостренные края обломков, похожие на колья, которыми обычно усеивали охотничьи ямы. Утопающая была уже совсем близко. Теперь Том отчетливо ее видел. Она неистово билась в воде, пытаясь удержаться на поверхности, а ее светлые волосы разметались в стороны и напоминали длинные водоросли.

– Помогите! Прошу! – голос становился все слабее и походил на щебетание маленькой умирающей птички.

– Мы уже совсем близко, мэм! Я держу Вас! – крикнул Конли и перегнулся через борт. Женские руки жадно схватили его, и он едва не рухнул в воду. Билл бросил весла и обхватил его поперек туловища, вытягивая назад.

Том сжимал в руках молодую девушку. Ее лицо было бледным, почти призрачным, светлые волосы струились по плечам и отдавали золотистым оттенком. Потрясенный Конли обнаружил, что она нагая – из воды показалась аккуратная грудь с изящными ареолами, какую можно представить только в фантазиях. Девица открыла глаза и посмотрела на Тома. Это был не просто взгляд – это был целый океан, лазурный и яркий. Том никогда не видел таких глаз – настолько живых и прозрачно голубых, как сама вода. По инерции он все еще вытягивал девушку и достал ее почти по пояс, как вдруг она обхватила борт руками и уперлась.

– Эй! Том! Ты чего, уснул? – доносился откуда-то издалека глухой голос Билли. Девушка все пристальнее глядела на него, и Конли почувствовал, что эти глаза – и есть вечность. Затем губы незнакомки разомкнулись – она улыбалась. Том увидел мелкие заостренные зубы, похожие на кошачьи. Ее рот был усыпан этими отвратительными маленькими лезвиями, и сквозь волну накатившего было блаженства, Конли ощутил дикий первобытный ужас. Одним мощным рывком девица сдернула его через борт и с плеском опрокинула в воду.

– Том! – закричал Билли, пытаясь поймать его, но в ужасе отшатнулся. То, что он увидел, заставило сердце подпрыгнуть к горлу – вместо ног у девушки был огромный рыбий хвост.

Месть Гаспара

Вечер был жарким и раскаленным, словно пылающие угли. Не менее пылающей и огненной была страсть между двумя молодыми людьми, прижимающимися друг к другу на смятой постели. Девушка глубоко и возбужденно дышала, чувствуя, как нутро наливается кипящим свинцом. Она была очень красивая – темноволосая, с черными, точно оливки, глазами, смуглая и стройная, с крупными припухлыми губами, по которым сейчас была небрежно размазана красная помада.

Парень прижимал ее к себе, забравшись руками в декольте и покрывая шею мокрыми поцелуями.

– Муж тебя не хватится? – просопел он, на секунду прерываясь.

– Н-нет… – пискнула она, чувствуя, как внутри, подобно темным тучам, начинает клубиться стыд. Муж не сможет ее хватиться, потому что его уже нет в живых. Ей казалось, что это случилось так давно, хотя с момента его смерти прошло всего полгода. Она понимала, что делает нечто очень дурное, но не могла противостоять своей натуре, которая изнывала от вожделения.

– Ну и здорово, – парень переместился от шеи к груди, а его пальцы юркнули под подол ее легкого платья. Она ощутила по-настоящему животное желание. Стыд исчез, уступив место всеуничтожающей похоти, и девушка торопливо стянула с себя остатки одежды, чувствуя, как наполняется адреналином кровь.

Сарита Инкьедо торопливо шла домой, все еще вздрагивая от остатков волн наслаждения, омывавших ее тело последние пару часов. Если бы Гаспар увидел ее… Хотя, какая разница, он был в курсе, что она ему изменяет.

Гаспар и Сарита поженились два года назад. Он – гитарист-профессионал, утонченный романтик. Она – великолепная танцовщица фламенко и распутная девица, каким-то чудом увлекшаяся тихим скромным Гаспаром и подумавшая, что это навсегда. Сарита была, что называется, слаба на передок еще со школьных лет. Мужчин у нее набралось изрядное количество, и она соблазняла их, используя какую-то совершенно магическую способность разжигать у окружающих людей страсть. Она сама была как взрыв, внутри нее словно бы жило неукротимое пламя, которое невозможно было погасить. Гаспар сумел на какое-то время обуздать его, и Сарита удерживала его около себя, надеясь стать, наконец, достойной женщиной и выкинуть из своей биографии все постыдные моменты. Но время шло, и она понимала, что не может принадлежать кому-то одному. Страсть мучала ее, и девушка изнывала в браке, ощущая себя цветком, увядающим в душной комнате.

Гаспар же влюбился в нее до беспамятства. Тихий и скромный человек, он жил этой неуемной девицей, посвящал ей все свое время и отдавал последние деньги, чтобы сделать ей приятно.

– Зря ты с ней связался, – как-то сказал ему старый гитарист, дон Террисо, у которого он брал уроки игры. – Тут половина квартала в курсе, что у нее на уме только мужики.

– Я ее переделаю, – упрямо отвечал он, надвигая на лоб свою серую фетровую шляпу. – Никуда она от меня не денется.

Сарита тайком начала спать с другими, и Гаспар ничего не знал. Почти год их супружеской жизни прошел во лжи – он честно работал, ездил в другие города на запись к разным певцам или на какие-то концерты, где требовался гитарист, а она…

Цокая каблуками по мощеному тротуару, Сарита пыталась прогнать из головы навязчивые мысли, вместе с которыми снова начал оживать стыд. Любила ли она Гаспара? Скорее нет, чем да. Ей вспомнился день, когда она твердо решила подать на развод – это был жаркий майский вечер, Гаспар принес ей цветы и подарил какую-то дребедень… Она даже не могла вспомнить, что именно он ей притащил. В тот день она переспала со своим старым другом, с которым у нее случались утехи еще в школьные времена – богатеньким сыном адвоката Салазаром. Именно в тот самый день, когда Салазар потел над ней, а она наслаждалась разливающимся по телу волнам удовольствия, Сарита твердо решила подать на развод. Тогда же вечером Гаспар казался ей несуразным и нелепым со своим букетом и подарочным пакетиком в руках. Она хотела сказать ему обо всем прямо, но потом передумала. Ей стало его жаль.

«Ничего, попозже,» – подумала она. – «Торопиться здесь не стоит.»

Повод подвернулся сам собой. Через несколько недель он засек ее в одном из баров – она целовалась с каким-то молодым парнишкой, и Гаспар, увидев это, полез в драку. Сарита сбежала и не появлялась дома почти до самого утра.

В ее голове всплыла та самая картина – она заходит в квартиру в розоватом свете занимающегося утра. В прихожей накурено – вонь стоит просто неимоверная. Гаспар сидел на кухне и дремал прямо на стуле. Не ложился спать, ждал ее из последних сил – все это было в его духе. Сарита покачала головой. Да, ей было его жалко, но изменить своего решения она не могла.

– Эй… – она потормошила его за плечо, и он тут же открыл глаза и вскочил, словно его стегнули током.

– Ты куда пропала? – выпалил он, пытаясь, очевидно, окончательно проснуться и осознать, что же реально, а что – продолжение сна.

– Я хочу развода, – сказала Сарита, глядя ему прямо в глаза. – Я так больше не могу.

Так, прочь, прочь эти мысли. Девушка глубоко вздохнула и зажмурилась. Это просто невыносимо. В последнее время она все больше думала о нем и мучала себя обвинительными мыслями. Надо было отшивать его сразу, еще на первых порах, ведь было сразу видно, что перед ней не мачо, а обычный скромный паренек. Разве она смогла бы с таким ужиться? Конечно же, нет. Хотя в глубине души у нее до сих пор была уверенность, что рано или поздно страсть уляжется, и она сможет построить семейный быт именно с таким, верным и тихим человеком, которому не нужны встряски и резкие перемены.

Сарита остановилась и заставила себя успокоиться. Нужно вытравить эти невыносимые мысли. Иначе она попросту сожрет сама себя и заработает нервный срыв. Девушка огляделась и увидела неоновую вывеску бара. «То, что нужно,» – подумала Сарита и торопливо последовала ко входу. Перед ее лицом всплыли похороны Гаспара. Закрытый гроб. Он поехал в соседний город на концерт. Ему обещали хорошие деньги. К тому моменту они так и не развелись, она все же не смогла резко оборвать их брак. Гаспар был слишком порядочным человеком, чтобы с ним так поступать.

– Текилы, пожалуйста, – Сарита подошла к барной стойке и сползла на стул, ощущая, как все внутри превращается в ноющий комок. Бар был почти пустым – лишь пару человек сидело за столиками, и оба ночных посетителя были пьяны вусмерть.

Гаспар, наверное, надеялся, что их брак выйдет из кризиса. Хватался за любую работу и добывал очень приличные деньги. Его последний подарок, кольцо с сапфиром, она носит до сих пор. Он сказал, чтобы она оставила его себе, даже если захочет уйти. Просто на память. Через несколько дней автомобиль, на котором он ехал с другими музыкантами, вылетел на встречку и попал под автобус. Вместе с Гаспаром в тот день погибли шесть человек.

Бармен принес бутылку текилы и стакан. Сарита плеснула себе выпивки и торопливо проглотила ее, опустив отяжелевшие веки. Как же она устала от всего этого. Может она бы и хотела жить по-человечески, но с собой бороться бесполезно. Свою собственную сущность невозможно победить. Теоретически, конечно, возможно, но для этого нужно приложить все внутренние ресурсы и быть на редкость сильным человеком, а такого про себя Сарита сказать не могла.

Она, наверное, должна была радоваться, что муж самоустранился и ей не придется уходить из семьи. Хотя, семьей это было назвать сложно – отпрысков у них не было и она их не планировала, детей Сарита вообще не любила. Но чем больше она гуляла и спутывалась с мужчинами, тем хуже ей становилось – стыд рос, словно лавина и вытягивал из нее все соки. Сарита знала, что останься Гаспар в живых – в конечно счете она бы вернулась к нему.

Алкоголь наваливался на нее все сильнее. Она пила один стакан за другим, чувствуя, что только под толщей опьянения все мысли о Гаспаре растворятся и сумеют оставить ее в покое. К моменту, когда бутылка с текилой была осушена, Сарита уже ни о чем не могла думать и чувствовала себя пустой, словно старая пивная бочка. Голова была гулкой и, казалось, все звуки вокруг отдаются в висках эхом. Она часто выпивала в последнее время, и поэтому даже не задумывалась о том, как теперь добираться домой. «Как-нибудь доползу,» – вяло всколыхнулась неясная мысль, тут же исчезнувшая в пустоте. Нужно выйти и подышать свежим воздухом. Там, может, и получится слегка протрезветь. В крайнем случае, если не удастся дойти своим ходом, можно вызвать такси.

Настроение у Сариты стало гораздо лучше. С души свалился камень, и теперь можно было идти, ни о чем не думая, бросая все усилия на сохранение координации, которая начинала стремительно подводить. Она встала со стула, взяла сумочку, и, стараясь по возможности не торопиться, зашагала к выходу.

– Вам вызвать такси, сеньора? – послышался ей вслед голос бармена. Она проигнорировала его и толкнула дверь, ведущую наружу. Улица встретила ее духотой и мощеным тротуаром, слегка поблескивающим в свете луны.

Она медленно побрела вдоль по улице, не думая ни о чем. Мозг отказывался работать. Все, что сейчас ей хотелось – лечь прямо на землю и уснуть. Сарита чувствовала себя усталой, словно ей пришлось отработать смену на заводе. «Не зря говорят, что все болезни от нервов…» – подумала она, слушая гулкий звук собственных шагов. – «Если продолжить накручивать себя, то недолго и инфаркт схлопотать…»

Внезапно что-то резануло ее по ушам. Какой-то до боли знакомый звук. Она удивленно повернула голову и вдруг почувствовала смутную волну ужаса, разрастающуюся с каждой секундой. Это была гитара. Кто-то перебирал струны акустики. Легкие аккорды в стиле фламенко.

Сарита замерла, ощущая, как по спине пробегают мурашки.

– Ты солнце, обжигающее меня. Без тебя я мертв… – тихий голос. Такой знакомый. Или ей кажется?

– К-кто это? – проговорила она, с трудом ворочая языком.

– Я как розы цветок, что все тянется к свету, я как жаждущий влаги в пустыне бескрайней, без тебя, моя прелесть, счастья мне нету, без тебя моя радость, на сердце мне рана…

Сарита знала эту песню. Одна из любимых у Гаспара – «Баллада влюбленного». Он часто пел ее во время выступлений, и некоторые дамочки даже рыдали – так проникновенно он ее исполнял. И сейчас – этот же тембр, нежно-вкрадчивая манера пения…

– Ну-ка хватит! – крикнула Сарита с такой силой, что ее голос отскочил от стен домов и глухим эхом исчез где-то в глубине улицы.

Пение и гитара смолкли. Затем до ушей девушки донеслись неторопливые шаги, и в одной из арок между зданиями она увидела его. Невысокий мужской силуэт с гитарой на плече, голову которого украшала фетровая шляпа. Ноги Сариты подкосились, и она едва не плюхнулась на брусчатку.

– Снова ты, – глухой баритон молотом ударил по ее ушам, и она едва не заорала во всю глотку от ужаса. Это был голос Гаспара, его невозможно было перепутать.

– Уходи… Уходи… – прошептала Сарита, из которой мигом вылетел весь хмель.

– Глупая шлюха… Все болтаешься по ночам, как и раньше.

– Откуда ты зна… – пропищала Сарита, ощущая, как льется по вискам пот. Как же откуда? Он ведь умер, и теперь может настигнуть ее везде, где угодно. «Это твое воображение,» – твердил ей здравый смысл, все больше и больше съеживающийся и отступающий куда-то далеко на задний план. – «Призраков не существует. Тебе все мерещится.»

– Ну вот мы и встретились. Подойди ко мне, – приказал голос. Она точно улавливала в нем нотки тембра Гаспара. Но действительно ли это так? Или ей все кажется?

– Боишься? Ну ничего. Все равно я тебя еще найду, – голос стал тише, а затем перетек в едва различимый смех, похожий на шуршание жухлых листьев.

– Не трогай меня! – завизжала Сарита и бросилась прочь со всех ног. Она чувствовала себя ланью, которую вот-вот загонит гепард.

– Стой! – заорала ей вслед темная фигура, но Сарита и не думала останавливаться. Она мчалась вперед, не разбирая дороги, слыша лишь удары собственного сердца. Спустя несколько секунд к ним прибавился глухой топот позади – черная фигура преследовала ее, размахивая гитарой. «Он хочет наказать тебя,» – шептал ей внутренний голос. – «За все твои проделки. За то, как ты с ним обошлась.»

Сарита завизжала еще громче. Перед глазами все прыгало и мигало, и она совсем не понимала, куда бежит. Неожиданно по глазам ударила яркая вспышка, раздался душераздирающий металлический скрип, а потом что-то очень сильно ударило ее сбоку, и она покатилась по земле, неестественно разбросав конечности, точно тряпичная кукла.

Водитель выскочил из автомобиля и в ужасе глядел на женский труп, распластавшийся в нескольких метрах впереди. Молодая женщина, очень красивая, с длинными темными волосами. Вернее, когда-то бывшая красивой. Теперь отчетливо было видно, что обе ноги сломаны, а шея неестественно вывернута вбок. Она вылетела из ниоткуда, и он ничего не успел бы сделать. Он даже поначалу не сообразил, что произошло.

– Боже… – он схватился за голову и продолжал разглядывать труп, словно не веря в то, что случилось.

– Сеньор! – к нему подбежал человек с гитарой, в костюме и фетровой шляпе. Он был вовсе не похож на Гаспара Инкьедо. Лицо было совсем другим, но разве Сарита могла разглядеть это в темноте?

Он глубоко дышал, словно от быстрого бега, и поначалу не увидел Сариту, лежащую с вывернутыми ногами. Но когда проследил направление взгляда водителя, то вздрогнул и выронил свой инструмент.

– Она, что… мертвая? Вы ее сбили? Сбили, да? – словно не веря глазам, парень в шляпе подошел к лежащей на дороге девушке и вгляделся в ее лицо. – Это не она. Боже… Я думал, это моя бывшая девушка. В темноте было так похоже. Я шел домой из паба, играл на гитаре и увидел ее. Крикнул пару обидных слов, она побежала, и я погнался следом. Она, наверное, думала, что я хочу на нее напасть…

Теперь они оба стояли рядом, в ужасе разглядывая тело. Гитарист стащил с головы шляпу и скомкал в руках.

– Моя бывшая была ветренной… И я думал, что это она, понимаете? Я думал ее поддеть. Она в свое время сильно ранила меня, и я…

Водитель непонимающе смотрел на него, будто слышал речь на диковинном языке.

– Я убил ее… Если бы не я, то эта девушка бы не побежала и осталась жива… – продолжал бормотать гитарист.

Сарита лежала на земле, и под ней начала натекать лужа крови. На ее лице навсегда остался испуг. Вышло так, что Гаспар все же отомстил ей, пусть и не своими руками. Хотя, возможно, это была случайность.

Снегопад

Энди Бишоп выругался и резко нажал на тормоза, отчего его старый японский пикап повело в сторону. Он едва не протаранил сугроб – капот обдало целым ворохом снега, а бампер зацепил обледенелые края здоровенных снежных холмов, возвышающихся по краям дороги. Это уже и дорогой назвать не получалось – за почти полтора часа он проехал каких-то пять-шесть миль, постоянно сбавляя скорость и пробуксовывая. Ко всему прочему, погода тоже решила подкинуть перца. С неба валился, похоже, весь годовой запас снега.

Энди повернулся и посмотрел на свою девушку Клэр, пристегнутую к пассажирскому креслу. Она мирно посапывала, распространяя по салону невыносимый запах перегара.

– Дура чертова, – прорычал Бишоп и с трудом поборол в себе желание заехать ей по физиономии. Надо сказать этой девушке огромное спасибо. Ведь если бы не ее идиотские выходки, они бы оба сейчас были дома и смотрели бы какой-нибудь фильм. Хотя, нет, он был бы один дома, без нее. Энди совершенно точно решил, что произошедшее сегодня – последняя капля. Довольно. Сейчас он отвезет эту курицу домой – если не застрянет – а затем соберет ее вещи, схватит за шкирку и выкинет прямо на холод.

Клэр, без сомнения, была очень красивой девушкой. Светло-каштановые волосы, голубые, с ледяным оттенком глаза, милое лицо с аккуратными, детскими чертами. Однако за этой красотой пряталась совершенно невообразимая дурь. Клэр любила развлекаться. Она была далеко не глупой, но слишком уж шебутной. Энди постоянно попадал из-за нее в неловкое положение. Временами все было нормально, но не реже, чем раз в две недели этой барышне резко приспичивало ехать к своим друзьям на дачу, либо идти вместе с ними по клубам. Бишоп скандалил, умолял, пытался взывать к совести – но все бесполезно. Они жили вместе, и поэтому если она не тянула его с собой (в последнее время он категорично отказывался, устав таскать ее на себе после попоек и вечеринок), то отчаливала сама на день-два, оставляя в полном одиночестве и периодически названивая в три часа ночи с просьбой забрать домой. В этот раз она снова, второй раз за последний месяц, ночевала со своими подругами на этой ненавистной Бишопом загородной даче, до которой можно было добраться только через Белый лес. Дорога была старой, а зимой превращалась в самый настоящий кошмар. Энди сам не мог понять, почему он все это терпит уже второй год. Да, в целом, Клэр была хорошей, но эти вечеринки… Сколько раз он просил ее завязать с выпивкой, грозясь даже разрывом. Никакого эффекта. Она лишь взъерошивала ему волосы и говорила:

– Энди, какой ты скучный. Я же совсем немножко. И не каждый день.

Не каждый день, да. Но совсем не понемногу, черт тебя подери, дура. Как же я от тебя устал, Боже. Как мне надоело работать эвакуатором…

Накручивая себя еще сильнее, Бишоп вспомнил, как сегодня, почти в четыре утра ему позвонила Одри, ее лучшая подруга, и спросонья он едва не запулил телефон в стену.

– Энди… Ты не спишь? – спросила она заплетающимся языком.

– Уже нет.

– Слушай… Сможешь приехать утром? Клэр немного перепила.

– Немного перепила? – Энди заскрипел зубами.

– Да… Ее рвало. Мы здесь… Устроили мексиканскую вечеринку.

– Мексиканскую вечеринку?

– Ага… С сомбреро и текилой. Танцевали… У-у-у-у… Так здорово. Почему ты не поехал с ней? Стефани и Люси были со своими парнями. Тут было так весело…

– Не сомневаюсь, – выдавил Бишоп, сбрасывая одеяло на пол.

– В общем, приезжай, пожалуйста, к утру. Она отоспится и будет в порядке. Хорошо? У нас тут некому ее отвезти. Мы едем в Маунтевилль к моей кузине, поэтому, прости, тебе придется… Опять… Опять приехать… – к концу фразы она вовсе едва ворочала языком.

– Понял. Приеду. Оживите ее там как-нибудь. Я не хочу везти в машине безжизненное тело.

– А? Что?..

– Ничего. Пока.

Это уже просто невыносимо. Стефани и Люси были со своими парнями. Двое парней и четверо девчонок. Или, может, еще кто-то, о ком он не знает?

И вот она лежит на сиденье, слегка похрапывая. Почему он раз за разом ей это спускал? Из-за красоты, конечно. Он чувствовал внутренний трепет даже сейчас, глядя на ее заспанное лицо. Трепет и ненависть. Пора это все закончить.

Бишоп осторожно нажал на газ и вырулил из снежного заноса. Скорость больше пятнадцати миль была невозможной. Какое счастье, что отец подарил ему пикап несколько лет назад. Эта машина выручала его кучу раз, еще до того, как он познакомился с Клэр. Энди вспомнилось, как несколькими часами ранее он забирал свою перебравшую пассию с затянувшейся вечеринки. Ее подружки-идиотки хихикали, глядя, как Бишоп сажает Клэр на сиденье. Конечно же, ночью она влупила еще, даже после того, как проблевалась. Эти безмозглые овечки тоже были еще пьяные, скорее всего они и не ложились спать. И их парни-идиоты, развалившиеся на диванах с бутылками пива в руке.

– Милый… Ты приехал… Иди ко мне, я хочу тебя поцеловать… – Клэр тянулась к нему губами и слюняво чмокала в щеку. – Мой сладкий…

Но через несколько минут она уже вырубилась. Он осмотрел ее, и, не обнаружив засосов, мелких синяков и прочих подозрительных следов, глубоко вздохнул. Он каждый раз задумывался о том, что она ему изменяет, о том, что это, в конце концов, ненормально – быть бесхребетным нюней и постоянно отпускать свою девушку черт знает куда. В этом же ничего сверхъестественного, верно? Она всего лишь расслабится с друзьями. Надо давать друг другу свободу, и тогда в отношениях будет полный порядок.

– Нахрен такой порядок, – Бишоп крутил руль и отчетливо осознавал, что наконец-то прозрел.

Снег залеплял лобовое стекло, и дворники с ним уже почти не справлялись. Периодически Энди останавливал машину и вылезал наружу, чтобы счистить белые заносы и хоть немного улучшить обзор. Вокруг возвышались огромные деревья, похожие на чудовищных великанов из каких-нибудь древних скандинавских легенд. Дорога пролегала прямиком через чащу леса, и Бишопу всегда было боязно, когда он проезжал здесь. Каждую неделю путь расчищал большой желтый трактор с ковшом, но дорогу все равно изрядно заносило. Тут ведь водятся всякие опасные звери. Например, волки. Или гризли. Сто процентов водятся. Здесь даже есть местный заповедник. А где-то неподалеку – станция егеря.

– Клэр, Клэр… Я тебя ненавижу…– прошипел Энди.

Радио здесь не ловило. Телефон – с трудом. Бишоп пожалел, что у него старая магнитола, без usb-разъема и дисковода. Сейчас было бы очень неплохо включить что-нибудь для фона, чтобы успокоиться. Он повернулся и глянул на Клэр. Нужно поглядывать за ней, вдруг она захлебнется рвотой…

– Да и пускай. Меньше проблем, – пробормотал Бишоп, мысленно укоряя себя за эти слова. Так нельзя. Не стоит превращаться в отморозка.

Пикап вновь занесло, и Энди испуганно крутанул руль, пытаясь удержать автомобиль. Машина слегка пробуксовала, но вырвалась. Двигатель утробно зарычал, вибрируя от повышенных оборотов. Они ползли по снегу, переваливаясь с боку на бок, словно здоровенное грузное животное, выбившееся из сил. Клэр так и не проснулась. Пару раз она чуть приоткрывала глаза, но затем снова проваливалась в сон. Энди несколько раз опускал ветровое стекло, чтобы проветрить салон, потому что вонь становилась попросту невыносимой. Что может быть хуже пьяной женщины? «Только очень пьяная женщина,» – подумал Бишоп. Может, тоже начать нажираться по выходным? Хотя она вряд ли бы искала его и отвозила домой. Он бы так и валялся где-нибудь на грязном полу.

Пикап замедлил ход. Он тащился по снегу все медленнее и медленнее, пока не замер окончательно. Энди нажал на газ и услышал, как завизжали колеса, прокручиваясь впустую. Он вновь вдавил педаль в пол – тот же результат. Машина билась в конвульсиях, разбрасывала снег, но не двигалась ни на йоту. Они застряли. Прямо посреди леса.

– Замечательно, – тихо сказал Энди и заглушил двигатель. Клэр спала, словно младенец. Ну ей-то все равно. Откапывать машину будет не она.

Бишоп глубоко вздохнул и открыл дверь. Снега снаружи было не сказать, чтобы много, но им посчастливилось угодить мимо колеи в самую занесенную часть, аккурат по самое днище. Белые хлопья падали сверху и медленно, но неуклонно, уменьшали шансы Энди доехать до дома засветло.

– Так… Главное делать все быстро, – пробормотал он и, проваливаясь в снег, потащился к кузову за лопатой. Для начала нужно откопать передние колеса. Потом хорошенько очистить все под задними. Хоть как-нибудь подлезть под днище и сгрести снег оттуда. Сколько времени это займет?

– Пожалуй, нужно разбудить Клэр. Работа на свежем воздухе будет только на пользу, – Бишоп почесал взъерошенную макушку. Разумеется, толку от нее будет немного. Только под ногами начнет путаться. Пусть уж дрыхнет дальше. Это даже хорошо, что никто не мешает и не лезет с глупыми вопросами. Как только они доедут домой – а он приложит все силы, чтобы это поскорее случилось – девушка по имени Клэр исчезнет из его жизни. Хватит быть тряпкой. Он смотрел на себя со стороны и чувствовал, как все внутри съеживается от стыда. Это ведь кому рассказать – на смех поднимут. Из раза в раз ездить за пьяной бабой, быть размазней, покорно терпеть эти загулы и ничего не делать. Энди никогда и не думал, что дойдет до такого. Почему нельзя было прозреть гораздо раньше? Или наличие рядом симпатичной девки автоматически делало его королем?

Бишоп принялся выгребать снег из-под колес, воровато оглядываясь по сторонам. Через десять минут он был уже весь мокрый. Пришлось делать паузу. Дыхание сбилось, пот лился по вискам, ворот свитера, казалось, вымочен в воде. Да, такими темпами он нескоро откопает свой пикап. Снегопад продолжался, и Энди подумал, что даже если он сумеет высвободить машину, то это будет всего лишь начало. Через пару сотен метров, а возможно и раньше, он влетит в другой сугроб. Снова рыть снег, уже вымотанному, едва волочащему ноги. Где гарантия, что вся дорога впереди не превратилась в один сплошной занос?

Хлопнула дверь, и Энди увидел тоненький силуэт своей подруги, наконец-то проснувшейся и решившей освежиться. Клэр выглядела слегка потрепанной, но в целом бодрой.

– Энди… Где мы? – спросила она, потягиваясь и озадаченно озираясь.

– Посреди леса, –буркнул Бишоп, вновь берясь за лопату.

– Голова раскалывается… Ох, Энди… Что бы я без тебя делала… Спасибо, что забрал меня.

– Да не за что.

– Ты не в духе, милый?

– Не в духе? – Бишоп отшвырнул лопату. – Как ты думаешь, Клэр, я рад?

– Ну… – она приподняла брови.

– Что «ну»?! – вскричал Энди. – Ты бухаешь как сволочь, из раза в раз, из раза в раз, твою мать, а я бегаю за тобой, БЕГАЮ И РАБОТАЮ КАК ЭВАКУАТОР! Таскаю тебя из клубов. Прощаю эти идиотские выходки, за которые тебе кто-нибудь другой уже давно оторвал бы башку. Оглянись вокруг! Что ты видишь? Правильно, лес! ЛЕС! Мы застряли на лесной дороге в снегопад, и теперь хрен знает, когда отсюда выберемся, ты это понимаешь?!

Клэр в ужасе смотрела на него, выпучив глаза. За два года он ни разу не кричал на нее, не повышал голос и не срывался. Она, наверное, и не знала, что он умеет так орать.

– Все. С меня хватит. Когда мы отсюда выберемся, ты забираешь вещи и валишь. Куда угодно. Понятно? – прошипел Бишоп.

Она все так же молчала и пялилась на него.

– Ты меня слышишь?

– Обалдеть… – Клэр поморщилась и приложила руку ко лбу. – Я, честно говоря, в шоке.

– В шоке? – Энди вновь схватил лопату и хотел было продолжить выгребать сугроб из-под колес, но вдруг что-то сбило Клэр с ног, и она мгновенно исчезла в снегу. Что-то большое и тяжелое, Бишопу поначалу показалось, будто это машина. Но как? Здесь мало того, что негде проехать, так еще и на дороге уместится не больше одного автомобиля. Вглядываясь в стену из белых хлопьев, Бишоп осторожно шагнул вперед, и тут же по ушам ударил пронзительный вопль Клэр.

– АААААААААААА! ПОМОГИТЕ-Е-Е-Е-Е-Е!

Здоровенная туша прижимала ее к земле. Яростные красные глазенки, такие маленькие на большой темной морде. Огромные зубы, длиной, наверное, с карандаш. И массивные лапы, с когтями, похожими на крюки.

– ЭНДИ-И-И-И-И-И!

Клэр неистово верещала и билась в снегу, пока огромное чудовище не наклонилось вниз и не отхватило ей голову. В один присест. Вопль оборвался, и тварь захрюкала, проглатывая добычу. Бишоп почувствовал, что его сейчас вырвет. Лопата выскользнула из его пальцев и шлепнулась в сугроб. Чудовище тут же повернулось и поглядело в его сторону. Здоровенный гризли. Огромная машина для убийства, рыскающая по лесу и заприметившая двух людишек, оказавшихся на открытом месте. В голове Бишопа сразу всплыла статья, прочитанная еще в школе – «Медведь-шатун. Особенности и повадки». Нападает всегда бесшумно, но яростно. Никаких предупреждающих звуков, агрессивных поз и попыток напугать. Просто быстрая сокрушительная атака, без всякой подготовки. Этот медведь должен находиться в своей берлоге, пребывая в зимней спячке, но вместо этого он здесь. И чертовски голоден.

Зверь глухо заурчал и бросился вперед. Последнее, что Бишоп успел заметить – его морда испачкана в крови. В крови Клэр.

Словно ошалелый, он метнулся назад и попытался открыть дверь пикапа. Сзади тут же прилетел мощный удар, от которого Энди швырнуло, как тряпичную куклу. Он пролетел пару метров и приземлился головой в снег. Спина разрывалась от боли, и Бишопа вывернуло на собственный свитер. Давясь снегом и отплевываясь, он попытался выбраться из сугроба. Сейчас, еще пара секунд, и эта тварь его просто порвет.

Энди стер снег с лица и с ужасом открыл глаза, ожидая увидеть несущуюся к нему здоровенную тушу. Но медведь решил вернуться к Клэр. С чавканьем и хрустом, который был слышен даже отсюда, животное жадно пожирало его девушку. Бишопа вновь скрутил спазм, но блевать было нечем, так как все, что было в его желудке уже осталось на снегу. Спина пульсировала болью, однако, судя по всему, ничего не было сломано – он мог двигать руками и ногами. Он был весь мокрый, и сначала подумал, что это пот и снег, ведь пришлось окунуться в сугроб. Но это была кровь – весь снег вокруг него стремительно алел. Надо скорее сваливать, пока эта тварь про него забыла. Но куда? К машине путь отрезан, чудовище слишком близко, и залезть внутрь, не привлекая внимания, он не сумеет.

Поскуливая от боли, Бишоп осторожно пополз в сторону массивных деревьев. Убежать он, конечно, от этого чудовища не сможет. Но если попробовать залезть повыше…

Энди обернулся и вновь поглядел на медведя. Его почти не было видно, но сквозь пелену снегопада отчетливо угадывался массивный силуэт, копошащийся у тела Клэр. Тела… Там, наверное, от тела-то ничего и не осталось. Подавив в себе очередной рвотный позыв, Бишоп подполз к самой ближайшей ели и попытался ухватиться за нижнюю ветку. Спина ответила пронзительной болью, отчего он не выдержал и вскрикнул. Сейчас оно доест Клэр и придет сюда по кровавому следу. Нужно торопиться.

Скрипя зубами, Энди подтянулся и закинул на ветку ногу. Ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Передохнув пару секунд, он попытался подтащить вторую. Только бы успеть забраться повыше. Он обернулся, но никого не увидел.

Выше. Нужно лезть вверх, пока есть хоть какие-то силы. Сверху сыпался снег и еловые иголки. А что, если он потеряет сознание и упадет вниз?

Кряхтя от боли, Бишоп распрямился и, пытаясь держать равновесие, потянулся к следующей ветке. Он чувствовал, как кровь льется по спине и затекает за ремень джинсов. Этот монстр, должно быть, разодрал ему все от одной лопатки до другой. Бедная Клэр… Перед его глазами все еще стояла эта ужасная картина – голова девушки в одно мгновение исчезает в пасти медведя, и он одним небрежным движением своей массивной шеи отрывает ее от туловища.

Что-то ухватило его за штанину и дернуло вниз.

– А-А-А-А-А! – завопил Энди, сползая вниз по стволу и отчаянно цепляясь за него промерзшими пальцами. Тяжелое сопение и похрюкивание за спиной. И отвратительная вонь, бьющая в ноздри, словно кувалдой. Медведь добрался до него. Теперь шансов точно не осталось.

Громадная лапа одним движением отодрала его от ели и подтянула поближе к пышущей жаром пасти, от которой несло кровью. Энди попытался лягнуть хищника, но его ногу тут же сдавило что-то острое и мощное, как стальной пресс.

Утренние новости

Сэм Уолт неторопливо шагал вдоль дороги и с удовольствием потягивал «Мальборо». Вечер становился все более прохладным, он поспешно запахнул плащ, пытаясь уберечься от пронизывающего ветра. Жилой квартал Риверсайда постепенно погружался в сумерки, и кое-где уже начинали неуверенно мерцать фонари. Сигаретный огонек Сэма медленно тлел, напоминая маленькую искру в сгущающейся темноте. Вокруг не было ни души – абсолютная пустота, и Уолт почувствовал внутреннее удовлетворение. Он никогда не любил большого скопления людей и всегда ощущал себя не в своей тарелке, когда оказывался в каком-нибудь большом городе, вроде Нью-Йорка или Далласа. В конце улицы мелькнул подросток, тянущий на поводке собачку – вот и все прохожие, которые встретились ему за последние пару часов.

Сэм последний раз затянулся и выбросил окурок. Затем выпустил табачное облако и медленно наблюдал, как оно рассеивается в чернильном сумраке. Его гулкие шаги были отчетливо слышны через всю улицу и отдавались между невысоких коттеджей, выстроившихся вдоль дороги. Сэм поправил шляпу, задумчиво пожевал губами и воровато посмотрел в сторону живой изгороди, теряющейся в полутьме возле фонарных столбов. С небо раскатисто грохнуло, и Уолт почувствовал, как по спине начинают хлестать дождевые капли.

– Ну вот, этого еще не хватало, – с недовольством проговорил он, зябко поежившись. Полыхнула молния, и ливень с новой силой зашуршал по асфальту.

Сэм вспомнил, как будучи совсем мальчишкой, любил стоять под дождем и чувствовать, как он омывает его тысячами своих маленьких колких струй. Все дети разбегались врассыпную, стремясь поскорее укрыться от бушующей стихи, а Уолт задирал голову вверх и неподвижно мок, наслаждаясь чистотой и свежестью воды, потоком несущейся с неба.

– Было здорово, – пробормотал Сэм, наблюдая, как срываются капли с его шляпы. – Было очень здорово…

И тут его мысли прервал пронзительный крик. Уолт замер и прислушался, не решаясь сдвинуться с места ни на дюйм. Вопль повторился. Это был отчаянный визг, переполненный ужасом.

– Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь!

Это был ребенок. Девочка. Пронзительный звенящий голос, острым ножом прорывающийся сквозь стену дождя и темноту.

– Помогите!

Сэм вздрогнул, словно его ударили током.

Ребенок всхлипнул и захныкал. Он был совсем рядом, может быть в трех-четырех метрах.

– Я здесь! Все будет хорошо! – прокричал Уолт, что было сил. – Где ты?

– Помогите! – вновь звонко позвала девочка. – Пожалуйста…

«За забором,» – мгновенно смекнул Сэм, оглядываясь и пытаясь что-нибудь разобрать в мокром шумящем сумраке. В голову ему вдруг протиснулась странная подлая мысль, которую он поспешно отогнал. «А может, к черту это? Может, пойти дальше, куда шел?» Эта показавшаяся абсурдной фраза неожиданно все больше давила ему на разум, и он уже почти заставил себя развернуться и продолжить свой путь, как вдруг ребенок позвал с новой силой:

– Оно хочет убить меня! ОНО ПЫТАЕТСЯ УБИТЬ МЕНЯ!

Уолт что было сил метнулся на голос и перемахнул через скользкий забор, едва не сломав при приземлении подвернувшуюся ногу.

– Малыш! Я здесь! – закричал он, чувствуя, как темнеет в глазах от боли.

Из сумерек послышалось зловещее утробное рычание.

– Он близко! Он уже близко! – надрывалась девочка, и Сэм во всю прыть помчался вперед, не обращая внимания на горящую огнем лодыжку.

Он так сильно разогнался, что едва не врезался в огромного ротвейлера, трусцой, семенящего сквозь дождевые струи.

– Осторожно! – Уолт, наконец, увидел ее – худенькую девочку с мокрыми светлыми волосами, прижавшуюся к тощему деревцу, ствол которого был едва ли толще ее тоненьких ручек. Собака лязгнула зубами и вновь зарычала. Сэм отпрянул и заметил белеющую на ее пасти пену. Псина определенна была больна бешенством, а потому от нее можно было ожидать всего, чего угодно.

Продолжая следить за ротвейлером, Уолт начал тихонько отступать назад, в сторону сжавшегося в комочек перепуганного ребенка.

– Только не двигайся, слышишь? Я рядом. Сейчас все кончится, – как можно более ободряюще проговорил Сэм, но его голос предательски дернулся, будто у него на долю секунды заело пластинку. Пес вновь зарычал и озлобленно подскочил, точно его стегнули кнутом.

– Мистер, оно сейчас нападет… – пропищала девочка и еще сильнее прижалась к деревцу.

– Не нападет. Главное не смотри ему в глаза, – ответил Уолт, наблюдая, как дрожат мускулы на взъерошенном загривке ротвейлера.

Сэм вдруг вспомнил, что во внутреннем кармане у него есть весомый аргумент. Он осторожно прикоснулся мокрой ладонью к подкладке и зловеще улыбнулся, почувствовав приятную тяжесть. Как хорошо, что он не забыл положить его, перед тем как выйти из дома.

– А ну, поди сюда, – дерзко крикнул Сэм, дразня собаку взмахами рук. – Боишься меня, да? Боишься, засранец?

Пес злобно гавкнул, но нападать пока не решался. Из его глаз буквально рвалась бессмысленная и испепеляющая ярость. Сэм скользнул в карман и достал маленький револьвер с коротким блестящим дулом.

– Поди сюда, что же ты? Ну, давай…

– Что Вы делаете? – испуганно закричала девочка. – Оно сожрет Вас!

– Не сожрет. Ничего не бойся, малышка, – Уолт подмигнул ей и вытянул руку с оружием.

Собака стремительно сорвалась с места и помчалась к нему. Сэм чуть прищурился, напрягся и нажал на курок. Револьвер глухо ругнулся, озарив его лицо короткой блеклой вспышкой. Пес дернулся, оступился, а затем повалился на землю, словно мешок. Оглушительно пророкотал гром, и небо раскололось ослепительным копьем молнии.

Девочка заплакала. Уолт подошел к конвульсирующему псу и хладнокровно выстрелил ему в морду. Чудовище, наконец, затихло, вытянув короткие крепкие лапы. Дождь зарядил еще сильнее, превратившись в настоящую стену воды.

Сэм убрал оружие и приблизился к ребенку. Она вся дрожала, словно ее бил озноб. Уолт снял плащ и заботливо укрыл ее, осторожно вытерев большим пальцем мокрые щечки.

– Не плачь, моя маленькая. Все позади. Все хорошо.

Она посмотрела на него блестящими зелеными глазами. Они были ясные и чистые, словно два драгоценных камня.

– Как тебя зовут, малышка? – Сэм умиленно заулыбался и вновь нежно провел пальцем по щеке девочки.

– Кэрри, – едва слышно ответила она и вдруг улыбнулась.

– Все будет хорошо, Кэрри, – Сэм засиял, словно начищенный четвертак. – А теперь пойдем домой, детка. Ты далеко живешь?

– Нет, сэр, – проговорила девочка. – В двух домах отсюда…

– Зачем же ты забралась в чужой двор?

– Мы с друзьями играли в прятки… А потом появилась эта страшная собака. Все убежали, только я не успела… – Кэрри виновато опустила голову.

– Она загнала тебя в чужой двор? – сочувственно покачал головой Сэм.

– Да… Начался дождь, и я не смогла понять, куда попала. Мне показалось, я пролезла под забором своего дома… А на самом деле…

– Ну ничего, –Уолт улыбнулся и взял малышку на руки. – Теперь можно забыть это как страшный глупый сон. Мама, наверное, уже заждалась тебя.

– Мне сильно попадет, мистер, – Кэрри вздохнула и смущенно заулыбалась.

Они остановились перед аккуратной резной калиткой. Сэм глянул на мерцающие уютным светом окна дома впереди и нажал на кнопку звонка. Спустя несколько секунд из дверей показалась женская фигура, торопливо набрасывающая на плечи дождевик.

– Это твоя мама? – тихо спросил Уолт у девочки, и та радостно закивала. – Ну, беги к ней, детка.

Он опустил Кэрри на землю, и она помчалась навстречу матери, радостно раскинув руки. Сэм с улыбкой наблюдал, как они прижались друг к другу, облегченно всхлипывая.

– Кэрол! Девочка моя… Я уже хотела вызывать полицию… – сквозь рыдания проговорила женщина.

– Меня спас вон тот человек, – Кэрри ткнула пальчиком в сторону Сэма.

– Я даже не знаю, как Вас отблагодарить мистер…

– Уолт. Сэм Уолт, – он галантно кивнул и чуть приподнял шляпу. – На Вашу девочку напала бешеная собака. Мне удалось пристрелить псину, прежде чем она набросилась на ребенка.

– О Боже… – женщина приблизилась к нему, утирая заплаканные глаза. – Вы не представляете, как я Вам благодарна.

– Пустяки. Я не имел права поступить иначе, мисс…

– Спаркс, – женщина улыбнулась, и Сэм невольно отметил, что она чертовски симпатичная – высокая, светловолосая, с большими живыми глазами и аккуратным чуть приподнятым носиком. Уолт готов был поручиться, что ей не было еще и тридцати. – Я совсем заработалась, а Кэрри – настоящая непоседа. Стоит мне немного отвлечься, и она сразу же куда-то испаряется…

– Кем же Вы работаете?

– Ветеринаром. У меня домашняя клиника. Если приходят клиенты, то я просто физически не могу уследить за этим непослушным ребенком. Разве что закрывать ее на весь вечер в комнате, – мисс Спаркс сокрушенно покачала головой и поправила намокшие волосы. – Мистер Уолт, что я могу для Вас сделать? Вы просто не представляете, как я Вам признательна.

Сэм загадочно улыбнулся и приподнял воротник плаща.

– Вы выезжаете на дом? Можете приехать и осмотреть животное?

– Что? – она удивленно приподняла брови. – Ах да, конечно. У вас захворал питомец?

– Да. У моего кота что-то не так с пищеварением. Я бы привез его сам, но… Думаю, понимаете – в пути может случиться всякое. Я бы не хотел тащить его через весь Риверсайд и… Кроме того, он может наделать в сумку для перевозки, – Сэм вновь улыбнулся и оценивающе посмотрел на свою собеседницу. – Дело в том, что я давно ищу хорошего ветеринара, но все никак не могу определиться…

– О, никаких проблем, – мотнула головой мисс Спаркс. – Абсолютно никаких проблем. Мне совсем не составит труда приехать к Вам. А за то, что Вы спасли мою дочь, я вылечу Вашего котика бесплатно.

Уолт чуть сдвинул шляпу и слегка поклонился.

– Вы просто чудо!

– Перестаньте! – игриво хохотнула она. – Это Вы – настоящее чудо. Страшно подумать, что было бы, если б Вас не оказалось рядом…

– Я позвоню Вам завтра, хорошо? Там и договоримся более точно. Наверное, я смогу быть дома только вечером, – Сэм протянул ей маленький блокнот и карандаш. – Надеюсь, Ваш муж не будет против.

– О нет, я в разводе уже третий год, так что можете не беспокоиться, – мисс Спаркс очаровательно заулыбалась, аккуратно выводя в блокноте цифры. – Звоните, Сэм. В любое время.

– Тогда мне пора, – он ухмыльнулся и спрятал блокнот в недра своего плаща. – До завтра.

– Спасибо Вам еще раз! – мисс Спаркс помахала ему вслед и некоторое время глядела, как удаляется его темный сутулый силуэт.

– Кэрол, я не буду тебе повторять дважды! Немедленно спускайся вниз и чисти зубы, – мисс Спаркс торопливо причесывалась и слушала выпуск местных новостей. Светлые утренние лучи задорно прыгали по хромированной раковине, разбегаясь бликами по белоснежному потолку. Погода на улице стояла просто потрясающая – казалось, что вчерашняя гроза была всего лишь неясным дурным сном, который улетучился, едва солнце выглянуло своим горящим оком из-за горизонта. Мисс Спаркс отложила расческу и вновь позвала:

– Кэрри, ты меня слышишь?

– Уже иду… – послышался с лестницы недовольный детский голос, и мисс Спаркс тихо засмеялась, глядя как заспанная девочка неуклюже спускается по ступенькам.

– … сегодня утром был пойман человек, который держал в страхе весь Риверсайд в последние полгода. Безжалостный убийца и насильник женщин наконец задержан полицией прямо на месте преступления вчера около полуночи, в районе центрального парка. Это его фотография. Имя маньяка – Сэмюэль Уолт…

Мисс Спаркс медленно осела вдоль стены, разглядывая на экране телевизора улыбающуюся фотографию спасителя ее дочери. «Я позвоню Вам завтра, хорошо? Наверное, я смогу быть дома только вечером…» – всплыли в ее мозгу слова, произнесенные Сэмом перед уходом. Зачем же он помог Кэрри? Эта мысль не давала ей покоя.

– Да… Иногда обыкновенный выпуск утренних новостей может сделать из тебя настоящую отбивную, – мрачно проговорила женщина, устало тряхнув светлыми волосами.

Удар гонга

Рик Моррис-младший сидел на стуле в своей раздевалке и наблюдал, как тренер бинтует ему руки. Они вдвоем едва умещались в этой крошечной комнате, похожей на маленькую коробочку. До боя оставалось меньше часа, до боя, который станет пиком его славы, окончательным восхождением на боксерский Олимп.

Хотя, наверное, все-таки, нет. Он ведь уже на Олимпе. Рик Моррис, знаменитый боксер и веселый парень, настоящий кудесник в ринге, технарь, коих можно пересчитать по пальцам руки. Он был настолько крут, что превосходил соперника буквально во всем. И зачастую вместо того, чтобы нокаутировать оппонента, он начинал с ним играть, тянуть время. Растягивать бой на десять-двенадцать раундов. О, как же это злило некоторых экспертов и зрителей… Они требовали нокаута. «Если ты так крут, что тебе стоит всадить пару крюков и все закончить?» Это было совсем неинтересно Рику. Такой подход слишком скучен. Бокс – это ведь искусство, а не мордобой.

Да, пару раз ему приходилось включаться на полную. Например, в девяносто седьмом. Тогда у Рика не было ни одного поражения, а на кону стоял пояс Всемирной боксерской ассоциации. Его противником был Майкл Гриффет – тоже парень без единого поражения и с хорошим ударом. Моррис прощупывал его первые несколько раундов, а где-то ближе к середине взялся за дело. Гриффет оказался непростым орешком. Весьма недурно контратаковал и даже, к чести сказать, взял пару раундов. Но потом Моррису удалось войти в свою колею, и удары посыпались на Майка как из пулемета. Рик накручивал соперника, осыпал джебами и ловко проводил быстрые комбинации, после одной из которых Гриффет опустился на колено. Однако Моррис так увлекся, что по инерции отвесил еще две оплеухи по пытающемуся прийти в себя оппоненту, и в итоге свалил того окончательно. На ринг высыпала целая куча народа, градус ситуации накалился до предела. Судьи приняли решение дисквалифицировать Рика несмотря на то, что он безоговорочно доминировал почти весь бой. Моррис был в ярости. В прессе поднялся нешуточный вой из-за всей этой неразберихи, и Рик пообещал прикончить соперника в реванше. В ответном бою он уже в первом раунде залепил такой хук в голову Гриффета, что тот улетел на пол, словно мешок. Затем попытался встать, но тут же шлепнулся вновь. Потом еще раз поднялся, пробуксовав по настилу, но не удержался и опять полетел вниз. Публика была в экстазе. А Моррис, словно бойцовский петух на насесте, восседал на углу ринга, опираясь на канаты, и орал залу, что он теперь здесь главный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.