Виктор Красильников
Пушкин и другие флотские

© Виктор Красильников

Пушкин и другие флотские

Прикол первый. Невероятная фамилия

Подлинно золотым пером написано: «Пушкин – наше всё!» С любых неожиданных сторон на это звонкое утверждение выйдешь. И при совершеннейшем подъёме духа за всяким разом в том убедишься. А что если взять закрытые для многих любопытствующих грозные военно-морские силы? Ничуть, друзья, не слабо!

В самом конце шестидесятых прикололась полярной розочкой к славе русского поэта брутальная история. По народной систематике, она – завзятый прикол. Судите сами.

…Причальные кнехты северодвинской базы держали на швартовых подводный атомный крейсер. Ракетное нутро гиганта прятало такую ядрённую силищу, что запросто сумела бы убавить географию на целый континент. По крайней мере, опустошить.

Краткосрочный ли ремонт предстоял или нечто иное, не так важно. Нужная нам подробность – звонок с берега. Чётко, как принято у военморов, минутой дело изложилось: – Комендант города … Патрулём задержаны в подпитии три ваших офицера. – Есть. Принял. (Дескать, пошлю за имевшими честь не слоняться угрюмыми). – Ваша фамилия? – Пушкин.

Телефон уловил клацанье брошенной в сердцах трубки. Не успеет, пожалуй, и оборотистый кок придать котлетам аппетитный оттенок, как вахтенный сверху рубки докладывает: – К нам комендант с группой офицеров.

Заподозренный в издевательском глумлении над первородством комендантского чина, знамо, раздолбайской пьяной неадекватности и чёрт те в чём гораздо ужаснее, выскакивает на палубу. Не надо быть провидцем, чтоб усечь: арестовывать прибыли. Забавно, да пока не до того. По-строевому шику тотчас рапортует: «…старший помощник «К[1]-…», капитан второго ранга Пушкин». – Может, ещё скажете Александр Сергеевич?! – Да. Александр Сергеевич. – Ваши документы! – изнову распалясь, взрыкивает комендант.

И только заглянув в корочки, поднёс руку к козырьку. – Извините. Сейчас мы ваших офицеров сами доставим.

Эзоповским языком властного мужика прозрачно признавалось: ладно, мол, все прощены. За то, что невольно взорвался, не буду портить гулякам погонную жизнь.

Так-то старпом в одно и то ж ФИО. Отлично службу правишь. Всплывай чаще, подводный ты наш Александр Сергеевич!

…Кто поведал историю от первого лица, был уже капитаном 1-го ранга. Скучная попажа морем по служебной надобности заставила его припомнить кое-что повеселей.

Сама обстановка в рубке комфортного рассекателя мелких волнишек располагала к досужной откровенности. Она же лишала штучных катерников робости от близости ходячих больших званий.

Умудрись-ка бок о бок изображать строгую иерархию…

О том же и пословица: «В тесноте да не в обиде». – Вы и впрямь потомок Пушкина? – спросил с непритворным простодушием главный тем днём на маленьком борту Алексей. – Ну, это вряд ли, – поддержал сомнения, выходящие за край мыслимого, интересный рассказчик с отчётливой флотской харизмой. А то, что отвёл глаза, точь-в-точь явленные на холсте художника Тропинина[2], никто не уловил. Понятно, погрубей общество – не столичные эстетствующие хлюпики.

Каждый в рубке (воздать должное напрямую) – из отборных североморских волчар. Сугубо портить их культурой – тоже самое как сдуру компАсы размагнитить. Будет гораздо лучше оставить таковыми, к чему они душами призваны, подо что суровостями службы заточены.

Перебрав сто резонов на этот счёт от житейских практиков, закончишь сто первым от скаварлыги позорного. Паркет, де, эрмитажных зальцев, академических галерей, без этих самых водоходцев прослужит дольше. Пущай свои стальные палубы до пенсиона шлифуют. И так сотворёны на зависть: плечистые, рослые, с натиском во взоре. Любая баба от этаких потечёт.

Однако ж, ничего не бывает без исключений. Сам капраз[3] поразительным антиком оказался. Чур! Попридержу. Это и всё-всё иного порядка, пока мается в очереди следующих времён.

… Так получилось, что мелькнувший эпизод имел продолжение много позже: перед самым (не будь к ночи помянутым) перестроечным развалом державы.

Разворачивает как-то Алексей Германович на досуге центральную газету. Разумеется, будучи уже в иной ипостаси, редко вспоминающий ту давнюю доставку высокой комиссии.

Ба! Знакомый! И контр-адмирал! Нынче главный редактор «Морского сборника». Картины маслом пишет, повести, стихи. 27 лет (!) подводным плаваниям отдал. Сколько-то из них был командиром дивизии атомных подлодок. Награждён золотым оружием – адмиральским кортиком. На фортепьяно любит играть, прекрасно поёт. Без напряга владеет английским, французским. Учредитель и президент Пушкинского общества. «Да!» (В жизни так Алексей не удивлялся).

Что же из той газеты он добрать не мог?

Ну, конечно же, стыдливо поделикатничали, упустив, что мать с отцом претерпели от раннего советской режима весьма жестоко. Любимая властью 58-я статья: «10 лет без права переписки» означила смертный приговор Сергею Ивановичу и … дурное извинение, плутавшее треть века, в виде мятой бумажки-четвертушки. Реабилитирован, знайте. Вроде, погорячились мы.

К миллионам бездольным родным конвертные черепахи, наконец, доползли. И во всех – розовый конфуз троглодитов, бравшихся осчастливить оставшуюся часть русского народа.

Не боль ли вечная остаётся после такого в оскорблённых душах? Вот тайна, которую теперь ни у единого из тех получателей не вызнать.

Продолжил Алексей рассматривать фото. Справа на снимке впечатлял представительный отец игумен с филигранным напёрстным крестом. По всему видать, потрудился вдосталь на бескрайней пашне духовного поприща. Скольких от бесов спас! А над эдакой, ей-ей, почтеннейшей компанией заголовок: «Прямые потомки Пушкина».

Моментально припомнилось: «Ну, это вряд ли». Тогда лишь постиг Алексей, введённый когда-то в обманчивое недоверие, тайную связь сокровенных истин примерной складности.

Титулованный русским народом на веки вечные, как «наше всё», А.С. Пушкин и досель через потомков живым стилем творит. Даже вопреки родовой дворянской скромности, что не даёт колоколить, поднаготная обязательно проявится. Всяческие «вряд ли» на расстоянии отметёт.

Потому и величается наш народ великим правдолюбцем. Не проходные у него лепилы-самозванцы. Даже хохмить ни моги! Уж кого-кого, а комендантов разных мастей в стране хватает.

Прикол второй. Сбережение горла

«Без преувеличения скажу, из когорты избранных Богом возить иногда приходилось! Недаром наш «ПСК» был в личном распоряжении начальника тыла Беломорской военно-морской базы.

К примеру, несколькими годами раньше прокатили до Мудьюга и обратно прежних соловецких юнгашей. Средь них выделялся знаменитый оперный бас Борис Штоколов. Весь действительно портретный, броский для глаз мужчина. Может и самый читаемый тогда Валентин Пикуль за компанию рядом притулился и в мыслях витал. Жаль, сей факт не установлен. Писатели скромны, чудаковаты, заняты вечным подмечанием моментов.

Выглядели братья по войне будто без понтов в раннюю юность вернулись. Всюду, где постаревшие мальчишки с бантиками[4], – раскованные шутки, восклицания, подколки, смех и, всеконечно, «Прощайте скалистые горы». Стопок за Победу, былые эсминцы, торпедные катера, за погибших друзей опрокинули уже бессчетно. Нравилось им напоследок подставляться свежему беломорскому ветру. От того всё самое настоящее в их жизни недавним днём казалось. Неуёмные однокашники страстно желали продлить, а лучше – ещё круче вспенить волну юнгашеского настроя.

Приличествующим случаю столиком служила крышка над комингсом люка. На ней сервировка в духе разудалой морской вольницы. Значит: водочка, стопарики и чем занюхать.

Бывалыми подмечено: на скоростном ходу совсем иначе тостуется и пьётся. Иначе звучат и доходят слова. Всё там заводит выдать чего-нибудь на улётном пределе. Единственная худая мысль каждым прячется: «Эх, свидимся ли вновь?»

Нет веры на тот счёт, понятно, ни у кого. А раз так, отрываются напоследок по полной. И наливают до пролива.

Артист Большого театра с намотанным замысловато вокруг шеи кашне всё порывался в гуще славного товарищества: – Ребята! Я вам сейчас спою! Во всю моготу спою!

Боже! Как великолепно смотрелся он в той воистину княжеской решимости! Даже концы шарфа за могучими плечами смутно напоминали крылатые одеяния рюриковичей, водивших русские дружины на жестокие сечи. Широкая грудь его начинала вздыматься, прокачиваясь отменным, настоянным на море и сосновых лесах, воздухом.

А ну как до слёз проймёт горьким страдательным романсом «Гори, гори, моя звезда»? Аль обрушит, под стать себе, арию князя Игоря, заглушая перекат звяги мотора?

Первым, воздев к небесам руки, и тоже кутанным, откликался приставленный к басу шустрый московский еврей. – Борья! Умоляю! Не пой! Берьги горьло!!!

– Да разве ж так опекают?! – возмущалось доблестное окружение. – Сгинь, вредитель!

Сейчас же кто-либо встревал с очередным тостом или допытывался, вроде: «Помнишь ли ты Толяна рыжего?» – Из чьих будет? – Да артиллерийских электриков! Забыл? Во даё-ё-ёшь.

Уже на автомате осушалась стопка. Штоколов виновато кололся: «Толян как-то не всплыл в памяти. А вообще вы все у меня в сердце. Оно на одну колодку болит: и за живых, и за мёртвых».

Крайне растроганные юнгаши находили выход для чувств чисто по-русски. Опять-опять через край да под острое словцо! Уже другой, точно из-за пазухи, вытаскивал новый вопросец: – Ка-а-к звали нашу школьную соловецкую лошадь? – Бу-тыл-ка! – отбился басом бывший торпедный электрик. – Смотри-ка, вспомнил! Подналадили мы Борину память.

Раздушевным образом истекало серебро минут на той короткой палубе. Не иначе – жалован последний милосердный подарок судьбы. Чегошеньки маячит за тем – никому не хотелось знать.

Опережая очередной буйный порыв, сам по себе приспел предолгий вынужденный антракт. Геройские ребята и известный на весь мир певец покойно отдыхали».

За свою тесную причастность к ВМФ Алексей изрядно испробовал перипетий на морях и у диких берегов.

По известному числу промчавшихся лет покинул капитан ходовой мостик. Стало быть, втянулся в нескончаемые ветеранские, семейные делишки. Эких самых «туда-сюда», подобным сущим напастям, ни за что не переделать. Однако к чести своей, он пытается. Для меня всё ж щедро времечко выкроил. Сугубо по-товарищески доверился тому, с кем совсем молодыми т/х «Якутск» Северным морским путём во Владивосток перегоняли.

Почти стороннюю роль при словесном подарке я так мнил: не лукавя, не нырнув в фантазии, записать к интересу потомков. Ведь охочие, пытливые, пусть и малым числом, завсегда сыщутся.

Прикол третий. Назовём безыскусно – Ящики

«Перевозили мы в прочнейших деревянных предметах аккумуляторы для лодок.

Оба трюма и палуба были забиты тем чрезвычайно нужнейшим техническим добром. Что таки ценней: ящики или без чего дизельные подлодки в спрятанном состоянии не ходят? Вопрос лишь на первый взгляд прост, как мычание. Даром что ль на Северах всегда проблема с деревом? Особенно мастеровитые средь голых скал из-за того очень страдают. Построгать бы в радость, затем ласковую на ощупь деревяшечку пришурупить – это ж поцелуй счастья!

Вот доставили до точки N – началась выгрузка. Смотрю, офицеры ящики пустые потаранили. Стопорю побочных рукодельных талантов, по долгу отвечающего за груз. – В чём дело? Куда? Те без конфузной запинки: – Ваш капитан разрешил.

Я к кэпу: – Захарыч, так же нельзя. Они числятся на мне. – Да ерунда. Кто там будет считать?! – На всякий случай я запретил. Утащенным токмо адью.

Пока обедал, полагаю, ещё сколько-то ящиков спёрли. Короче, сдали мы подводникам аккумуляторы, пустые ящики в трюма сложили. И куда нам полагалось, в скором времени вернулись.

Начали те бесценные, по полтора метра высотою, сработанные из толстенных досок тщательной пригонки да с крепёжными болтами внутри, возвращать. Тут-то складские интенданты невообразимый шум подняли. Ярче сказать – залупились. Дюжины спецящиков не хватает! Знаем, мол, куда те делись. За шило[5] али за немалы интерес, поди, толкнули. По суду отвечать будете! Опять я к капитану: – Ну, что? Ступайте тушить скандал, раз сами попустили.

А у того на запахшее керосином отбрехивающая свычка. – Ничего не знаю! Ничего не знаю! – в каюту шасть и дверь на ключ. Что вы иного хотели бы прочесть? Переводу нет судоводам, раскрывающихся в трёх коротких фразах: «Я снялся с якоря». «Я вышел в море». «Мы сели на мель».

Выкрутиться пришлось, как и приличествует вторым помощникам, всего-навсё включив мозги и чуть поупражнявшись в казуистике.

Видите, говорю, документы. В них количество аккумуляторов чётко прописано: одна тысяча пятьсот шестьдесят штук. Так? – Так. – Вписать ящики, ах ти, батюшки, забыли! Тагдысь получается бардак в ответственных бумагах, домысливать которых я не полномочен. Посему в натуре мог все раздать. Логично?

Зубные скрипы складских церберов были мне ответом.

Ещё один отрадный момент из этой истории проистёк. Капитан менее частил подменять собой грузового помощника. Лишь влекомый огромной силой привычки срывался вдругорядь в космос чужих проблем без скафандра.

Когда снова довелось Захарычу запереться на ключ, это смотрелось куда героически. Даже полный атас бессилен был пробить его нервы. Но о том в свой черёд».

Прикол четвертый. Яйца Кощея БеЗсмертного

«Грузим некие контейнера. Те временные поместилища ужасно основательны. Напрочь исключают всевозможные мыслимые ЧП. Каждый такой голубчик из свинца, бетона и стальной оболочки. Вес чуда-пенала впечатляет: 60 тонн!

Видом надменно толстенен, высоковат. И таких набралось 15! Не дай Бог пойдут по трюму гулять! Борт легонько боднут…

Даю команду: «Связать их единым целым и расклинить». Слабо ещё смущённый промашками кэп резонёрствует. Точнее, во всеуслышание, приятном ему, горлопанит: – Да вы дурью маетесь! Куда, на хрен, они денутся?!

Не почему-то – по закону подлости у Святого Носа штормяга заприставал. Вдобавок получила старушка «Кострома» постоянный крен в 10 градусов. То ли ещё стрясётся?!

Осторожно выписываем нужный поворот на юго-запад. И, с никого не красящей увечной кособокостью, тащимся до Северодвинска. Когда лишь встали к стенке, выпрямились балластами. Опаньки! Ровный киль! Будто ничего опасного, от чего корабли тонут, с нами быть не могло.

Спустился я в трюм посмотреть. Вся эта свинцово-бетонная со стальными боками братия меньше чем на детскую ладошку подвинулась. Сработала всё ж обвязка и расклинка современных яиц Кощея у старых, истончённых ржавчиной бортов! Пользуясь поводом, дожимаю капитана: – Не желаете ступить на трюмные паёлы? Прикинуть, куда бы, будь по-вашему, они делись?

Захарыч чутко подвох уловил: – Я что? Я ничего. – Но тихо так сфальцетил, чтоб никто не слыхал.

Последние три года (он до 70 капитанил) в целом исправился. От всяких закавык отбивался чисто постановочно: «Все вопросы по грузу аль по делу, какие приспичат – Алексею Германовичу».

Разве что для усиления образности, порой прибегал к категоричной необсуждаемости: «И на хрен!»

Прикол пятый. Покушение на всемирный закон

«Занимаемся своим обычным, то есть всегда разным и нужным ВМФ делом. На то и придуманы неуклюжие на первоцветные впечатления вспомогательные суда.

В тот день положили нам на крышки трюмов арку. (Уточнять про неё конкретное Алексей счёл излишним). Однако длину изделия указал: от настройки до бака. Дальше за тем свершившимся фактом, сказануть по-польски, настала наша справа. Закрепили мы эту помрачи-тельную длинь, как положено, на стальные растяжки. Короче, к выходу в море отнюдь не сопливо готовы.

Из-за важности доверенного груза и вообще заведённым там порядком прибыла на борт всё решающая комиссия. Сплошь капитаны первого, второго ранга. И всего таких придирных набралось восемь.

Для начала проиграли учебные тревоги. Проверили журналы, наличие того-сего. Убедились в свежей корректировке карты. Потом добрались и до меня – грузового помощника. – Почему у вас груз раскреплен так, а не сяк? – Не понял. Поясните. – Надо его ещё вертикально закрепить. Ох, как хотелось уточниться: «За небо, что ль?» Пересилив себя, говорю: – Согласно руководящим документам, груз раскрепляется, чтобы исключить его движение в любую сторону.

Вижу, ссылки на документы их вовсе не впечатлили. Напротив, старые капразы в особицу яро взбеленились: – Мы вас в море не выпустим! Мер по закреплению предпринято недостаточно.

Выкладываю последние чужие и свои аргументы. А тем, будто летом на Яграх[6], ни холодно, ни жарко. Что бы я ни привёл из разумного, пропускают, как бабий ветер вскользь ушей и фуражек. Ладно. Продолжаем сидеть. Заметно тягомотно спорить. Входит Захарыч, плохо скрывая раздражения от чёртовой комиссии. – В чём дело, Алексей Германович? – Блин! Требуют закрепить груз вертикально. У нас уже чего, не существует закона всемирного тяготения?!

Кэп мигом проявляется во всём блеске своего поперечного выхоленного таланта: – Ну, если военные(!) отменят закон всемирного тяготения, то так и быть: крепите вертикально.

Разворачивается с молчаливым достоинством актёра-могиканина и сваливает за незримые кулисы.

Косячно спорящие, вдруг осознают неловкость своего упрямства. Им снова хочется стать нормальными людьми. Простодушно посмеиваясь над собой, окончательно распоряжаются: – Давайте ваши бумаги. Подписываем добро на отход. Что ж вы сразу-то толком нам не объяснили?»

Прикол шестой. Следовать на боевую службу в Атлантику

«Получилось когда-то, что Океанская бригада обеспечения оказалась надолго в разгоне по всей Южной Атлантики, Средиземки, у берегов Америки. Штабные чины, опекающие её, не при делах заскучали. Наконец, переступив через страшную досаду, разыскали нас, как достойную цель для служебного рвения.

Что тут началось! Чего только они не творили с нами да с «Костромой, которой к тому времени почтенно стукнуло под тридцать. По человеческим меркам – старость с клюшкой». (Выпало же ей прослужить верой и правдой 48(!) плавательских годиков. Как тут не поразиться явной заговорённости того кораблика!)

На этом самом месте автор для ремарки тиснет чуть подробностей. Судёнушко «Кострома» – из першей серии польского судостроя. Стесняясь заиграно повторяться, автор отсылает дотошного читателя к своему рассказу «Быть моряком прикольно». Там всё про такие статки[7] найдёте. Заодно и посмеяться можно. Извиняюсь, что невольно споткнулся. Вновь возвращаю словесный руль Алексею.

«Проиграли все тревоги, сличали по формулярам аварийное снабжение. Не преминули разглядеть каждый сигнальный флаг. В сотни прочего из судового хозяйства свой нос сунули. Только механикам на орехи не досталось.

Очутившиеся вновь в родной стихии проверок, вдохновенно трясли нас и трясли. А почему, собственно, нет? Ведь не «ихние». Кучей замечаний журнал обогатили, проставив самые что ни на есть сжатые сроки на устранение. «Нате, мол, мальчики, помучайтесь!»

Но уже на их беду в штабе нашёлся умник куда коварнее. Поговорил убедительно с командующим флотом. Составленную им бумагу адмирал подмахнул и… нас приписали к той самой Океанской бригаде. Стало быть, то, что с бешеным упоением комиссия выискивала, самой же и устранять. Судьба – она для всех индейка. Зело поздновато некоторые старинную присказку постигают.

Вот образчик заднего хода одного из опростоволосившихся. – Алексей Германович, что делать будем с вашей комплектацией? И у нас-то этого ничего нет.

Отстранённым от суеты смиренником, напоминаю: – Вы сами эти замечание внесли. – Да, внёс, но следуя руководящим документам. – Теперь кого очередь надувать щёки? Аукнулось вам.

Целый месяц общими усилиями якобы наши опущения исправляли. Далеко не всё удалось. То, что до ума довели, не перекрывало предписанного и наполовину. Зато в рапорте наверх лапидарно вывели: «замечания устранёны». (По-иному в штабе не поймут и виноватыми назначат).

Мало приказ: «Следовать на боевую службу в Атлантику».

Тут встали на уши все. «Как на боевую?!» «Как в Атлантику?!» Однако никто к командующему флотом обратиться не посмел. Потому как надо честно признать: те реалии не для нас. Извольте сами де, товарищ командующий, убедиться.

В голой же данности – надо получать карты в Североморске. Произвести остатние дёргания и под марш духового оркестра отчалить в поход за славой!

Решающим пред тем часом ломаем с офицерами головы. Ничего путного, к досаде, в казённики[8] наших умов не подаётся. Вдруг с лёта горящая мысль. Встаю, как на суде чести, и рублю по простоте: – Ребята, а как же мы с лодками будем работать?

Штабные даже плечами не повели, погружённые в молчанку. Захарыч на занятой позиции как можно ближе к себе, родному: «Ни за что не пойду. Увольняйте». Лермонтовским фаталистом хранит молчание старпом. Дескать, куда кривая вывезет, в том и общая чаша. По другим вижу – решительно никто наших приключений не хочет, но делать нечего. Раз так, продолжаю, подпустив корабельного подстёба: – Сразу надо походное построение продумать. Это я к тому, что нам нужен танкер с топливом, «водолей» на пару тысяч тонн и средний транспортник со съестным. Эскадренный ход привязать к нашим возможностям: 10 узлов при тихой погоде. Самостоятельные запасы не ах: дизелюхи на 25 суток хода со стоянками. Питьевой воды всего 10 тонн! Провизионка у нас, хоть в забитом варианте, через месяц опустеет. Нам же там, поди, полгода болтаться. Это без учёта переходов туда, обратно!

Погонные люди, чувствую, виртуально «чёрный квадрат» рассматривают. От них ни гу-гу. – И всё-таки, как же мы с лодками будем работать? У нас же гидроакустической станции нет!

Капразы вскочили резвее школяров по звонку на летние каникулы. – Чего?!! ГАС нету?! Всё! Всё! Пишем бумагу: в виду отсутствия на судне ГАС просим дать «Костроме» замену.

Рождённую в озарении бумажную драгоценность срочно под адмиральский росчерк пера. Ждём-с.

Через день телефонограмма с волшебным текстом: «Следовать в Северодвинск».

И мы туда на предельной подаче соляра в «болиндер»[9] как рванули!!!»

Прикол седьмой. Тиканье из мины

«Видено-слышано-заезжено: стоим мы в Североморске. Грузимся в оба трюма боезапасом. Имеем задачу весь сей шикарный ассортимент в Северодвинск доставить.

Докеры – не какие-то там мужики-бывальцы. Всего-навсего посиневший от холода молодняк – матросы срочной службы. Соотносительно штатским понятиям, бригадирами у них – старотипные мичмана. Значит, рослые, широкоскулые, непрошибаемые ничем. Они не просто отбывают палочку дня рукамиводителями. Увлечены серьёзней некуда: подают себя возглавителями трюмной укладки. Никто ребятушек, конечно, не подгоняет. И в том залог-страховка, что всё окончится отбытием в добрый час.

Вдруг по салобоновской оплошности роняется на паёлы нечто. Мина!!!

Хоть косой коси тех, кого этот замес до смерти бы напугал. Вдобавок – из нутра, где сотни килограмм ВВ[10], затикало!!!

Возле и чуть поодаль сполна момент оценили. Я же начинал вникать, пока опосредовано. Смотрю – из первого трюма все брызнули. Даром что по скоб-трапу стартуют на палубу! Но и сколь резвости хватает, рвут прочь. Лица белые, глаза на единый стандарт блестят отдраенными полтинниками. Впереди матросиков, заражая личным примером, мчится мичман. Хвать его и, помогая опомниться, кричу: – В чём дело?! – Там мина тикает! – Боевая?! Учебная?!

– Понятья не имею. – Звони с вахты в штаб, – и выпустил мичмана как пулю из ствола. Топотом, криком, шумом заинтересовался капитан. – Эй, чего у вас? – В мине часовой механизм сработал! – Во как! Разбирайтесь. Пойду в каюту.

Лицо Захарыча такое, будто пустячными словами перекинулись.

Я же в ожидании недолгой развязки на палубе остался. В третьем посмертном «он», осознавать себя начинаю. Ага, тормознулась пожарная машина. С её подножки соскакивает бравый офицер в тельняшке. На плечах, по спешности выезда, китель наброшен. Нисколько не раздумывая, смело прыгает с причала на борт. – Показывай! Майнаемся в злополучный трюм, вроде падая. – Вон та! – А-а-а, – тянет каплей[11] малокровно, – эт учебная.

Вопрошаю, переходя на ровное дыхание. – Почему тикает? – Сейчас якорь отстегнётся и всё.

В точь по евоному. «Чик-чик-чик» замер. Резкий щелчок. Задняя часть авиационной донной мины с обещанным мне эффектом отвалилась. Чертовка якобы подвсплыла в исходное, ожидая «свой» корабль. Героический минёр принялся отряхивать уроненный китель. – Ведите греться. Зима! Бр-р.

Ты не представляешь, до чего я его волевую дерзость оценил! Есть же такие не только бабы, но и мужики в русских селениях. А паче на нашем Северном флоте! Подобным действительно море по колено, океан до ремня. Если что, теми и спасёмся».

Прикол восьмой. Из серии Жуть

«Когда-то давно на одном острове в Белом море была резервная база. Периодически мы то завозили, то, напротив, забирали оттуда боезапас. С понятной лишь начальству логикой однажды встали там под погрузку.

Наученный горьким опытом до кончиков седых волос, я наставляю распоряжающегося офицера: – Вы там, ради Бога, со взрывателями поаккуратней. Доставьте только к причальной площадке. Мы сами их в трюма переместим. Лады?» – Надо тебе для ясности сказать, – обращается уже ко мне Алексей, – к тамошнему боезапасу взрыватели прилагались отдельно в персональных коробках по несколько штук. В каждой штуковине, прикинь, гарантированная сила подорвать заряд.

Должно быть, с детства поперечный, остережению не внял.

– Нет, – возражает занозисто, – пошлю здоровенного берегового матроса. Он вам вручную взрыватели по трапу перенесёт. Так что, капитан, твои волнения напрасны.

Притопал гордый доверием впрямь редкостный верзила. Вник в задание и начал из кабины грузовика те деревянные коробки таскать. Ни абы как – исхитрился на манер библиотекарш, то есть полной стопкой. Даже разиня подметит: для эдакого и блоки пирамид – посильная мелкота. Под фараоновскую хрень, что ль, его сотворила с великим запозданием матушка-природа?

Время полного отлива близится. Наш без того низкий борт осел вровень с причалом. Непотеющий верзила подмечает: «Трап-то щас не надобен. Без него скорей и красивше». Балдою собственной нацеливаемый, делает пару гулливеровских шажищ. Одно на планширь фальшборта, другое на штабелёк окованных по краям железом трюмных лючин. Под напором «гадов» сорок седьмого размера та, что сверху, будто живая, двинулась коньковым ходом.

До коробок ли ему стало? Ни будь к себе дураком, швыряет разом всю стопку по ходу… в трюм. Ведь со свободными пакшами, как не быть потенции уберечь морденцию.

Уподобясь мячикам, взрыватели выбирают всегубительные траектории: кто куды желает. В односекундье с их разбросом падают задействованные в погрузке срочники. Прикинулся дополнительной лючиной и обутый в злосчастные «гады».

Торчат лишь два идиота: я и тот офицер, философически докуривающий сигарету. Скорострельная мысль: «Если смотрю, не подлетев кверху, тогда жив и другие здравствуют».

Чтоб не шагать по многим труса празднующим, обращаюсь с отеческим прояснением: – Ребята! Вы чего легли?! Рванёт – пол-острова не будет. От вас и дырявых штанин.

Рядом стоящий хлопнул в ладоши, потчуя словесным карвалоном. – Всё! Всё! Работаем дальше! Работаем!

Пока самые смелые буквой зю разгибались, мы уже в трюме.

Ё(!) – с продолжением! Разлетевшиеся взрыватели на серьёзнейших морских минах определились. Ни одна коробушка ажник упаковочного вида не спортила! Даром, что высота падения этак метра четыре.

Как тут полёта ангела над «Костромой» не ощутишь?! Да и от только что пережитого обоим не призадуматься».

Вполне могло прозвучать между ними такое: – Безотменно должно рвануть. – Ан, не случилось. Вот и будь тут атеистом – сытожил умягчавший напарник по торчанию.

Захотелось и капитану в том же духе вставить: – Кайся, брат.

Прикол девятый. Говорил же я тебе

От всего рассказываемого сам восхититься порываюсь: – Ну, ты и испытал, Алексей! Такому чуду был свидетель! – Коли по островному счёту, то двум – признаётся друг.

«Вдругорядь снаряды подвозят и подвозят. ЗИЛ-157 (воинский) – зверь-машина. Прёт и в гору и по целине, и по грязи с полным удовольствием. Так уж он задуман. Люди менее совершенны. Например, арсенальным издавна внушают: не перегружать!. Только почему-то в их умы препростое не проникает. Что в лоб им, что по лбу – сколько раз блестяще доказали.

Представь кинцо умилительное: лето, теплынь, благодать с тишиною. Лишь мы при своих обоюдоострых занятиях. Кому нужда до нас добраться, надо без выбора миновать крутой поворот. Вроде, как на войне получается. Но на что короли отечественных дорог? Тем боле при погонах СФ!

Вот гружённый снарядами зверюга выкатывает дугой и… падает. Нет, не так! Плавненько, плавненько, нехотя, нехотя ложится на бок. Резиновые лапти колёс крутиться ещё изволят. Дружно валят из кузова прочь зелёные артиллеристские ящики.

Ни у кого ни на копейку мандража. Судовой народ уже усвоил: наши припасы не рвутся. Во-первых, все беломорские острова – святые. Во-вторых, взрыватели умными людьми заранее свинчены.

Остаётся занятное живое кино досмотреть. Так-так. Замелькали очумелые кадры. В сторону неба открывается водительская дверца. Точно из башни танка КВ[12] вылезает водила – матрос срочной службы. Костромские признают в нём разбитного красавца Серёгу. За десятки ходок примелькался как-никак.

За Серёгой, обязательным к рейсу сопроводительным приложением, оттуда же – офицер. Однако, видать, струхнувший вмёртвую. На мундире чёткие отпечатки подмёток того, кто вылез первым.

Армейский устав на какое-то время перестаёт срабатывать, ибо молодой орёт на офицера: – Ну, что! Говорил я тебе: негоже брать лишку! Учился фигне всякой, а в мастёвом ни хрена не рубишь!

Объект порицания, забыв свой немалый чин, бессловесен, как скульптура пленного партизана. Наконец Серёга миролюбиво смягчился. – Тьфу на тебя!

Не спеша идёт к нам попить флотского компота. После поместительной кружки интересуется: – Ну, как я в натуре и словесно замполита части оттоптал? – Классно!

Руководитель погрузки – местночтимый капитан-лейтенант А.А.[13] – берётся продолжить разборку по очевидному праву. Почитай, все островные стрелки к нему сходились. Будь то по арсенальным делам, будь то по военторговской нужде. Стало быть, и это непотребно-горяченькое на скольких глазах только что сотворенное.

Драил он тактично, литературно и всё ж с полной подрезкой крыльев дутой самости. Оценить если – так на классно с плюсом».

Прикол десятый. Чёрт-те что!

Довольно, решил я, под Алексея подделываться. Нырну-ка в чисто повествовательную манеру. Ежели в чём оступлюсь или кому-то в обиду покажется, только на мне вина. Ругайте, чего уж там. На то и автор.

Со времён, когда на самом верху заталдычили: «перестройка, ускорение», начали ко всему подходы меняться. День за днём страна по тихой воде съезжала в неуправляемый бардак. Заприключались досель немыслимые глюки в армии, во флоте. А в ВВС «Миг-25» без лётчика(!) до Бельгии долетел и рухнул. Во как!

…Исходная точка «Костромы» выражалась всегда одинако: загрузились. Дают, как положено, оповещение по флоту: «Перевозка боезапаса». Вроде всё по уму, красиво до чёткости 12-кратного бинокля.

Несколько суток и приходят в свой обетованный, закрытый порт Северодвинск. Раз у родной причальной стенки, значит, рейс сломали. Вроде и выгрузка началась.

От снабжения собранного с точек, по сути просроченного хлама, быстренько их избавили. Лишь трюм полный взрывоопасного добра никого не колышет. Тихий, каютный Захарыч и то досаду поимел. Когда стоическое терпение его лопнуло, обратился адресно: – Алексей Германович, вы старпом. Пробейте это.

Направился тот звонить. Товарищи-де соответствующих званий, так-то и так-то. Не упустил случая законно поинтересоваться, скоро ль приступите? Вместо благого заверения получает ничего не значащий словесный ответвитель: «Принято». С подтекстом «сиди, не умничай».

В наступивших новых сроках тот же ступор. И как видно, полная рассогласовка, что с «Костромой» делать? По всему видать, не до неё, родимой.

К чему призвана каждая служба, тем в собственное удовольствие и занимается. Так элитные ПэДээСники[14], живой щит от вражьих происков, решают вблизи потренироваться. То есть с азартом побросать своих особых гранат.

Надо ль говорить: отличное средство против подводных диверсантов. Годилось и для костромских – взлететь к чёртовой матери. Как кувалдой один за другим, лупят по древнему корпусу сильнейшие гидравлические удары. Пытливые из неробкого десятка прикидывают, на котором «буме» к небесам закинутся?

Алексей, презрев напутствие кэпа, бегом на связь с диспетчером. Открытым текстом взывает: – Ребята! Дробь на пост! Смирите ПэДээСников! У меня триста тонн боезапаса! Рванёт – от вашего курятника(!) и вокруг ничего не останется!

Хипеж SOS дошёл до тех, кому по службе бдеть вменёно. «Кувалда», подобная братской погибели, бесследно утопилась. Тут же валит к ним суровое охранение из автоматчиков. Вскоре на причал по-фронтовому вкатил «козёл»[15] особистов. У тех мужиков всё на серьёзе тяжёлой степени. Хоть с любого продолжение рассказов о майоре Пронине пиши. Потому и уважают.

Первый их вопрос был вааще гвоздевой: «Куда и кому перед выходом судна докладывали?»

Не пряча честных глаз, ответствовали: «Как полагается, заблаговременно давали оповещение. Ну, и рутинный доклад по приходу представили».

Люди с непроницаемыми лицами для начала переглянулись. Блицвизит в радиорубку нанесли. Затем – «пожалте объяснительные».

Что толку мусолить свежее дело? Офицеры поторопились к себе клубок странных непонятностей распускать. Быстро-таки справились. Чай, все доки анализа, дедуктики и виденья, как шилом насквозь. Рядом с их талантами Ватсон хнычет. Шерлок Холмс стреляется. Задетый за живое, аристократичный Пуаро обмочит кафель парижской общедоступной писсуарии. Знай наших, Европа!

Оказалось, осечка вовсе по-пустому месту щёлкнула. Нарочно не придумаешь того дурацкого маловероятия. Но как жизнь преподнесла, так и смонтировали пронины короткую мультяшку. Не в картинках, конечно, – в словах.

После того, как оповещению с «Костромы» шифровальщик читаемый вид придал, в штаб впорхнула вольнонаёмная девчушка. Под обязательную роспись наряду с другими бумагами его забрала. Да не очень-то озаботившись, кому их раскидать, поступила с разумением блондинки. То роковое оповещение в папку и на полку. А в соседнем сером скоросшивателе доклад по приходу днями позже похоронила.

За каждым подобным разочком, уверенная в себе стилистка, без зеркала(!) подкраской губочек занималась и многим этаким же важным.

Вольно ныне всякому над тем посмеяться. Кроме каковских, думаете? …

Всё ж одно забавное последствие к сему случаю сразу пристегнулось. Долго диспетчера на Алексея обижались. Как их важнейший пост посмел обозвать курятником?!

Прикол одиннадцатый. Под камнями перестройки

В 93-м Алексей уж как два года капитанил на «Костроме». Ходила она вдоль беломорского побережья по заданию, весьма сочетаемому с приспевшим историческим моментом.

Лишне за какие-то первоисточники хвататься, выясняя, что бы это могло значить? Да просто учинялось тогда обычнейшее – оружие собирали. В одночасье стало оно ненужным распускаемому на все четыре стороны такому же ненадобному воинству. По сравнению с флотским убивочным набором, грузились всякой пехотной архаикой. Угодно вам поточнее – стрелковкой для ближнего боя.

Начистоту сказать, армия тех лет была оскорблена и унижена. Нечто вроде к самоуничтожению её коварно готовили. Даже гвардейские части с богатой историей ликвидировали залповыми приказами под копирку. Короче, издевались всевозможно к радости недавних заклятых врагов. И те не где-нибудь отсиживались за своими буграми, а именуемые советниками, толкались в самых важных кабинетах.

На местном штатском уровне запроцветал невиданный досель бандитизм. Все с удивлением узнали: мафия не только в Италии. Доморощенной своей хоть пруды пруди. А уж стрельбы было!

Наш крайний губернский центр и то задрейфовал к Чикаго в пору ихнего сухого закона. Кучу топических примет дурного времени сознательно вынесу за скобки. Упомяну лишь результат, который можно предъявить даже через столетия.

Избранное братвой Жаровихинское кладбище обзавелось мраморной «аллей героев», полегших в суровых разборках друг с другом.

И с таким-то вожделенным для криминального мира предметным кладом, «Кострома» пришла в Северодвинск!

Стоят. Ждут-пождут. Сутки проходят, вторые. Апчхи на них. Посмотреть на ситуацию шире почему-то никому невдомёк. А меж тем вон она, масштабная мечта дудаевской Чечни и новых самостийных мутил! До чего годный в трюмах избыток палящего! Сугубым довеском полно гранат, патронов. Разве не может всё это через десятые руки к ним перекочевать? Одначе и малейшей охраной судно не удостоили.

Связывался капитан с оперативным. К нужным действиям хотел побудить. Какое там! Отцедил из всего разговора один развес лапши на уши. Ну, да ещё отурную скороговорку: «Да, да, да. Примем меры».

Учёный затёртым реализмом, звонит Германович в особый отдел. Уж кто-кто, а они интерес к ситуации проявят. Уёму не будет. Через двадцать минут родились какие-то телодвижения. Ещё через час у борта стояли два «Урала», готовые принять груз под завязку. Одно насторожило: вместо офицера ответственным за приёмку и доставку назначен мичман, пускай и старший. Тот немедля продемонстрировал пилотаж фантастических мыслей насчёт дальнейшего. – Справимся влёгкую, – плёл зависающий под кудрявыми белыми тучками тыловой моряк. – Дадут пару машин ВАИ[16], взвод автоматчиков. Как полагается по уставу, те сопроводят колонну до места.

Пришлось для его излечения, откровенностью «на ты» поделиться: – Не строй иллюзий. Того, сего нет. Бензина нет. И этих самых с автоматами тоже ёк. Догоняешь?

После обеда заметно приглушённей продолжил старший мичман заправлять мечтательного арапа: – Дают одну машину ВАИ, отделение автоматчиков.

«Блажен, кто верует». Чего взять с такого? За долгие годы чёткой службы привык человек к должному порядку. По-другому не мыслит.

К вечеру заканчивают погрузку. Каждый ящик опечатан свинцовой пломбой, снабжён сопроводительным списком. Блеск. Аккуратизм в квадрате.

Покамест выясняется: автоматчиков нигде ни у кого. Само собой и по-войсковому лейтенанту на машину – абдурахман. Именитое ВАИ существует, подобно дорогому усопшему, в обрывках памяти раздёрганной кошмарной явью.

Смущенный тем донельзя, обязательнейший служака приступает издалеча, будто сватает: – Алексей Германович, вы домой собираетесь? – Ежу понятно. – Садитесь. Подвезём. «Урал» – эт вам не автобус!

Уж так он достал своим непутним командирством, раз капитан в сердцах соглашается: – Ладно. Проедусь до Архангельска.

Тронулись как есть. В кабине первого грузовика два человека – водитель и старший мичман при макарове с двумя обоймами. Во второй, помимо явного недошумахера, кэп с голыми руками. Встать бы им на трассе да обвеситься стрелковкой! Отлично пулемёт Дегтярёва, между прочим, у колен смотрится! Ещё круче за приспущенным стеклом дверцы «Урала». Только к самовольству ни одного, до мозга костей, служивого не склонить. Наших капитанов и подавно в атаманском ухарстве не заподозришь. Истинно по-русски: «Была ни была. Раньше времени не помирают». Где условились, там кэп и сошёл. А они дальше нужной дорогой двинули.

Назавтра прибывает Германович ранним «дилижансом». Звонит тыловому в кабинет. Интересуется: – Что? Как?

Речь старшего мичмана напорядках подпорчена разведённым спиртиком из сейфа. – Всё на хрен! До последнего километра думал: ну, сейчас всем нам конец концович. Ещё смеркаться стало. Засады разные блазнились…

Уместно поздравил его с геройством, переступившим за мирный крах советской армии. Сам думает: «Пока тихо и нет проблем, различными бумагами в каюте займусь».

Не тут-то было. На быстрой ноге нагрянули «гости», которые заподозрили в прошедшем дне недозволительное. Поневоле пришлось Германовичу ввязаться в диалог со значением. – Почему не доложили, что «Уралы» отправляют без охраны? – Моё ли это дело. Старшему мичману по тылу обещали две машины ВАИ, взвод прикрытия. И чего?!

Не стал уж сдавать, как в течение нескольких часов громкие заверения обандиролились костлявым кукишем. – Как вам только в голову взбрело ехать до Архангельска на машине с оружием?! – Да хоть малость морально поддержать. И водителям, усёк, почти парнишкам от мамок оторвавшихся, страшновато. – Ну, капитан! Ты даёшь! – Чем смог, тем помог.

Наследники СМЕРШа, прикинув, что и им не в жилу бы обеспечить вчерашнюю доставку, смягчились. Как-никак исход-то благой. Чикагу энтому, где крыли очередями налево, направо, в любом случае Архангельск с Северодвинском темами не близок.

Прицепиться и даже обсудить чего-нибудь ещё, как голым по банным обмылкам бежать. Тем более, во что ни упрись, замешана не их ума высокая политика главных перестройщиков.

Под эпилог прикола подретуширую-ка последнюю сцену колченогой англичатиной пошиба горбачёвского «конценсуса». Чтобы вы ещё мало-мальски прочувствовали сумасбродное время. Пальцы сами тянутся набрать на печатке: с той «конклюзии» до горести очевидной, капитан и его «гости» честь по чести расстались.

Последним судном Алексея Германовича был красавец буксир «МБ-8».

Последним заданием: проводка во льдах до причала атомной подлодки. Исполнил расставание с накопленным за многие годы мастерством, как надо и должно.

Благодарная за всё команда, любя своего капитана, подарила на память картину. Строгим, верным отобразил не отягощённый заманкой славы безвестный художник эффектное действо в сдержанных северных красках.

Чёткий абрис «акулы» – этой современной пращи возмездия. Пробитый для неё во льдах путь. И тот упорный трудяга, сыгравший роль ледокола. Над всем этим – мирное небо Родины, отчасти, благодаря их опасному труду.

Лихие времена не вчера канули в лету. Всё изменилось: страна, армия, флот. Буквально на глазах возникли военно-космические силы. И ещё много чего жутко сюрпризного для наших врагов.

Алексей – свидетель былой мощи, горького упадка и чудесного возрождения. Каждый год заказывал он вроде визиток пачку карманных календариков. Неизменным фертом гляделся с них номерной ухоженный МБ. Тщательно выписанный морской конёк на лобовой надстройке служил ему счастливым талисманом.

Ох, неспроста, если подумать. Так по повторяющимся мелочам обнаруживается, к чему вьяве пристрастно человеческое сердце. Сколько же его ретивому, настроенному на честное служение, досталось за морскую судьбу?!

И разве откажешь в ироничной мудрости бывалому капитану, велевшему однажды оттиснуть на тёмно-синей частице моря: «Не будет вспомогательного флота, не будет ВМФ и России тоже не будет».

Сдаётся мне, посыл той мысли ещё как верен!

Прикол двенадцатый. Скажите боцману

Нет на судне колоритней боцмана. По меньшей мере, все прочие – вровень с ним не тянут. Будто наперёд таковым у мамки заказан. Соответственно и ведёт себя на особинку. Про которого речь, не сразу под правило попал. Больно уж с виду казался нормальным. Характер ровнее ватерлинии, проведённой в доке. И как же, здорово всех огорошил, когда всплыла парочка вопящих фактов!

Представить сугубо ограниченною палубу «Костромы» без боцмана не получится. Как-никак его хозяйство. То один, то с матросской свитой делово пройдётся. Из себя – волевой крепыш, удачен мореманским лицом. Бывает, что задержится на баке по собственному разумению. Чаще со старпомовских видений нужных, а то и срочнейших работ. В этом вся суть, каков должен быть морской порядок, считая от древних греков.

Подобно эгейским и костромские маялись от скученности жилого места. Так одна, тесней некуда, каютка принадлежала сразу двум: второму штурману и ещё, не раскрывшему свои отмочки дракону.

Судовая иерархия чинов при этом спорна. Кто в ней действительно главный, выяснится позже. В нашем варианте случилось ожидаемое. Второй помощник капитана просто сник от соседа, как фикус выставленный на сквозняк. Явно неохоче заявится с вахты, туда же всегда молчащий сосед. Ну, к примеру, книжонку бы какую одолевал. На худой конец, тупо припал к койке. Ни то, ни сё, ни пятое. Любимое занятие – не всякому умнику удастся охватить. То есть правил на брезентовом ремне лезвие рабочего ножа, заметно перебравшего в размерах.

Сейчас едва припомнят, как в парикмахерских точили на тех штукенциях опасные бритвы. Эдак: жиг сверху донизу и уже другой стороной лезвия гонят обратно. Только ощущая волшебность скольжения, прекращали доводку опасных во всех отношениях. Оставалось вгустую намылить клиента и с бесподобной лёгкостью лишить недельной щетины.

Раз не удержался штурманец, попробовав обшутить хобятину соседа. Тот в ответ: жиг-жиг с ещё большей серьёзностью. «Ладно», утешился судовод, «хоть один из нас нормальный». Как вдруг был перенесён боцманскими ручищами в раковину умывальника.

Невольно слегка ножками взбрыкнул. По ростику и комплекции сидячее готовище пришлось ему в пору. Вся протестная энергия обесточена двумя словами:

– Не дергайся – побрею.

Перед глазами очутились до жути пиратское лезвие и помазок, шаркнутый о мокрый бок хозяйственного мыла. С дыханием через перескок, бедолага покорился непредсказуемости брадобрейства. За несколько минут испуга, сподоблен испытать счастье возращения к жизни. Гладкие, почти пионерские щёки, взамен романтичной запущенности, говорили за себя: «Нормальных здесь больше, чем ты полагал». И вообще, не бежать же к капитану, на ходу сочинивший вопль: «Он меня побрил!!!»

Кто так экстравагантно отматывает на «Костроме» годики, осталось тайной. Правда, не надолго, всего-то до выхода в городскую цивилию, где боцман чуть не спалился. Но и на сей раз не обошлось без пунктика, заставившего предстать во всей красе характера.

О, да. Правильно вы догадались. Надо искать уже женщину. Точнее девицу. Гораздо чётче, жиличку общаги, которой невозможно пригласить кавалера. Зато разделить торчок, гнать и гнать на воображаемой тройке – за милую душу.

Началось злоключение вечерним часом в северодвинском кабаке Примус[17]. Там бросила яшку, почти полным составом, спаянная рискованными рейсами команда. Каждый чувствовал себя зашифрованным героем. Потому отрывались по полной. Значит, никак неосудительно под конец перебрали. Усугублял их состояние женский пол в разном привередливом вкусе (даже подводников!), поощряя не жмотных ухаживать. Аж боцман поддался разговорному жанру с блондинкой приятных глазу достоинств. Помогали ему в том медляк Ободзинского и выпирание её грудей, кои воспринял за идеальные кранцы[18].

Все скинули швартовые[19] составившимися парочками для лучших вариантов продолжения знакомства. Лишь интересующая нас двоица, задрейфовала в белой ночи. На пустынных улицах позитивная феерия недавно пережитого, обернулась никчёмной скукотенью. Вернуть кайф мог только настоящий (!) поступок.

– Прокатиться бы сейчас! – поджигательно размечталась северодвиночка.

Наш молчун деликатно снял кренделёк её ручки с бугра бицепса и двинул к москвичу, приткнувшемуся у обочины. Будто профи по угонам, распахнул дверцу водителя. Уселся хозяином, припоминая устные уроки шпанистых корешей из кронштадтской школы ВМФ. По их словам, запустить мотор, напрямую соединёнными проводками зажигания, несложнее, чем сходить в самоволку.

Или он чего-то недопонял, или те крутили динаму салажного бахвальства. Ладно, повезёт в следующем москвичкЕ. Пока ему счастливилось в одном: на незакрытые по тогдашней беспечности стёкла-форточки передней дверцы. Палубный волчара упорно чаял близость успеха, оказавшись в последнем третьем.

Автоманка по диагнозу подбадривала взглядами да бесполезные хиромантные советы давала:

– Вот этот с энтим попробуй. Сфартит. Вместо чуда заводки, раздалось рычание другого мотора, противный визг тормозов ментовского козла. Заочно подготовленный угонщик выказал такой норов, что на нём повис весь патруль. Непромах-девица, ни будь дурой, растворилась в ближайшей подворотне. Порядок на ночной улице восторжествовал. Покушавшегося на оный, впихнули в узкий бокс машины. Это же вам бдительный, закрытый город Северодвинск!

Следователь, собирая дополнительные факты, посетил геройский борт. Парни высказались о закичманеном весьма почтенно. Однако смекайте, кто слил про нездоровое влечение боцмана к ножу вкупе с дичайшим брадобрейством? Предмет драконовской гордости тотчас был изъят. Слово осталось за экспертом: «Боевой? Небоевой? Али хуже некуда – садистский!»

«Жалко, так-то терять отличного, надёжного моряка» – рассудил Алексей Германович. Ведь капитанское джентльменство прежде всего на отношении к команде проверяется. Потому он побывал в кабинете у следователя. Из откровенной беседы стало ясно, как вытащить боцмана сухим из широкой криминальной лужи. Иначе реальный срок и лагерь при БАМе. Вот если бы владельцы «412-ых» удовлетворились покрытием ущерба, то и Делу конец. Каким признают нож – также архиважно.

Деятельные хлопоты даром не пропали. Костромские тут же сбросились и теми малыми деньгами, ущерб от шкоды с проводочками покрыли. Благо редкие по тем временам обладатели легковушек, оказались порядочными заводскими людьми. Что ни говорите, к подводному и надводному флоту стопроцентно причастные. Таким ли топить своих?!

Заявления следователю предоставлены. Мол, никаких претензий к молодому моряку на прогулке не имеем, просим простить. От эксперта – другая бумага подшилась. Нельзя-де данный нож признать боевым, поскольку отсутствует гарда[20]. Стало быть, сбылось по первому ещё Александру Пушкину:

… Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут – и свобода
Вас встретит радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.

В живом темпе, перед самым отходом, вызволенного приветили ещё подле трапа и с шуточками вернули… любимый нож. Умудрённый опытом личностных отношений, капитан распорядился:

"Боцмана подселить к другому, характером потвёрже. И пусть только попробуют (!) не сдружиться".

Через рейс, на следующем совещании, командир Дивизиона, раздавая преобязательные указания, обращается к кэпу «Костромы»:

– Алексей Германович, запишите номер моей машины. Служебный блокнот вмиг обогатился начертанием цифр с неясной подоплёкой.

– Зачем это мне? – воспоследовал отклик сдержанного удивления.

– А скажИте боцману, чтоб не пытался угнать и мою.

За бултых, Булдаков!

Это походило на сон пьяного. Почти рядом крутился огромный винтяра. Упругой спиралью отбрасывались тонны воды. Сумасшедший свистящий звук забил уши. Беспардонно, как щепку, повлекло бурлящим потоком. На дармовщинку, оказывается, и в нём не прокатишься. Явственный выпроваживающий пинок. Всплытие!

Осмотрелся в разительной перемене мест. Вон корма «Валдая». Чёткая прорисовка грузовых мачт. Напоминая разъехавшуюся букву Л, те, будто прощаясь, провопили: – Лё-ё-ха-а!!!

И быстро, быстро стали удаляться. Он попробовал грести вдогонку. Куда там! Против силищи-то пяти тысяч лошадок! Ничего не оставалось, как покориться судьбе. На помощь загребанию включилась соображалка. Цепь событий занятно восстановилась. Хоть откуда начинай. Короче получалось со вчерашнего.

Припомнил польский надоевший причал. С новыми сутками отход на собачьей вахте. Сейчас время королевской… без него». Дальше вникал: «Хорошо, что лето. Балтика слегка прогрелась. Хрен с ней – с робой-то. Сброшу. Тяжесть лишняя. Заплыв так заплыв. Должен, должен быть берег! А вот сколь до него?»

Салажного класса моторист попробовал прикинуть. С милями получилась неясность. Не на того учился. Ну и первые рейсы лишь в зачёт. В головушке двойной сумбур. Лучше чего попроще. «Обрадоваться надо. Интересное кино – продолжение жизни! Всем потом скажу».

Очутился за бортом ни сдуру. Обдуться перед вахтой захотелось. Для этого прошаркал тапками до кормовой барбетки. Поднялся к овалу кормы. Окинутая взглядом прелесть штиля под сумраком впечатлила. На рупь усилить бы картину не в стыд и самому Айвазовскому. Требовался пустяк: выбрать другую точку. Рядом помойный контейнер с крышкой.

Момент – и он на нём. Только-только распрямился. Ногу отставил эффектно. Свежие впечатления вдруг резко накренились. Вместе с ними Лёха. Причём уже отдельно, перегоняя содержимое постамента.

В полёте спасительно вырубились чувства. Слава Богу, сердце билось, не смутясь ничем. Его хозяин принадлежал к людям, желающим сказки. Если вы пренебрежительно подумали… Нет. Ошибочка. Таковые то спасали, то губили Россию. Всё зависело от того, кому поверили. Князю ли Пожарскому с Мининым али Керенскому с картавым землячком.

Средь безжалостной стихии Алексея определенно Кто-то хранил. Он же лично дожидался обязательного чуда. «Захватив ветерок», вроде помощника обрёл. Острым зрением приметил: кажись, бревно. Догнал, расходуя остатние силёнки. «Точняк! Брат стензель после лесного рейса. В натуре с нашего судна».

Чем-чем, а досками тогда Европу мы завалили. Вот и плавали отслужившие коротенько своё назначение.

Главное – брёвнышко дрейфовало в том же направлении. Окольцевал родимое руками. Роздыху предался. Даль по не-многу запросматривалась. Иногда её скрывали обрывки тумана. Но мореплавателя на подсобном средстве сие не огорчало. Вообще бы ликовал, узнай: не море покоряет – Щецинский залив[21]. Чрез сбившееся время горизонт очертился рассветным небом и чем-то пока неясным. «Ёк макарёк! Берег, что ль?!»

… Возвращаясь к королевской вахте, проследим иное.

Вдоль «Бурмейстера» вышагивал пышущий гневом механик. На часах против пульта 20 (!) минут пятого. Разорался бы, да Булдаков затягивал с появлением. Другой моторист, побывавший у пустой койки напарника, занялся в сепараторной. На работы погрязней требовался именно запропастившийся. – В льялах сгною стервеца, – озвучил третий последнее проклятие.

Рванул из зажимов трубку телефона. – Мостик – машине. У меня Булдаков до сих пор отсутствует. Пошлите матросика поискать дурня. – Мой матрос на руле, а ваш, как его, поди, уснул на горшке.

Зарифмованное старпомом поддело острее острого. Трубку в сердцах обратно вогнал. Окончательно подорвала выдержка. На рысях по трапам до верхних решеток. За турбинами наддува выход в матросский коридор. Шасть в «отдел горшков». Никого! Чертыхаясь беспрерывно, обратно в яму. Снова за телефон. – Совет проверил. Серьёзно говорю: ищите!!!

Палубный моряк, снятый с приборки, прошёлся от бака до кормы. Неупустительно заглянул в коллективные местечки.

Доложился: нет, мол. Старпом минуту колебался, что задействовать? Позвонить или дунуть в свисток переговорки. Удобней, конечно, почивающему мастеру старинный способ и как раз в спальне над ухом. Значит: «ф-ф-ф» – во всю силу лёгких. На отклик зачастил подробности…

…Несколько человек исследовали палубы «Валдая». Куда толечко возможно – сунули носы. Не преминули постучаться к буфетчице и дневальной. Девы всегда на подозрении.

Начало шестого. Рассветный час. Капитан Ибрагимов решил лечь на обратный курс. Радиограммы в пароходство и портовым властям Щецина. На крыльях мостика вперились в бинокли. Досматривающих сны досрочно разбудили. Столовая команды наполнилась, словно перед собранием. На особо чтимых местах характерная троица. Действительно – подобралась оная на удивление.

Начнём с кэпа Резвана Ибрагимовича Ибрагимова. Сын чистых кровей своего народа выпер за национальные рамки. Подобного не представить торгующим урюком на базаре. Обликом соответствовал морской взыскательной подтянутости. Бывало, на мостике втянет воздух с трепетом тонких ноздрей, блаженно зажмурится. – Свежесть какая! И чуть приборами пахнет! Дарданелльно!

На судовые праздники являлся с мандолиной. Прочувствованно, сказали бы, виртуозил русские мотивы. Когда просили сыграть своё – обижался. Дескать, я в мезенскою Каменку на буксире ещё в 47-м хаживал. Там водку впервые распробовал. Вас чего-то не видел.

За макинтошный прикид в маймаксанском трамвае обозван космополитом. Вы тогда в тряпочки, простите, писались. Потому играю, с чем сроднился. Да-а. Отбривал ехидников начисто. При швартовках, нервничая, изюмно матюгался. Любое разгильдяйство воспринимал несусветным.

От козадёрских «подвигов» иных мореманов – тупик воображения. Явно Ибрагимовича подводила восточная логика. Ведь по ней гораздо выгоднее быть послушным. На худой конец, башку пригнуть. Ничего не поделаешь – разные по ментальности предки. Может халифатский Амир аль Бахр (владыка моря) так повторился? Тем летом 1971-го ему было едва за сорок.

Вторым выпадающим – помполит Эдуард Николаевич Ковалёв. Покруче будет исключение. Бессмысленно сравнивать его с партийными бездельниками. В общении прост, улыбчив. С лица и по всему – настоящий, надёжный. Пропадал в токарке, чем-то всегда занятой. Сторонней посмотреть – человек, вдохновлённый трудом. Каюта Николаевича походила на сетевязальную мастерскую. Тесно разложен инструмент, запчасти подвесных «Вихрей».

Плавания по его чину – «скучание» как на пассажирском лайнере. Он же умудрялся без продыха готовиться к лесам, болотам, рыбалкам. Подвернётся малейшая возможность – удил напропалую. Особенно при стоянках на Кубе не терялся. Тунцами баловал!

Порченым чужой словесностью казался он Хемингуэем. Нашенским романтикам – одолевшим с князем Петром Кропоткиным дебри Восточной Сибири. Ни с того, ни с сего шарахнулся потом Светлейший в крайние идеи. Чиркая пером и умничая, на утопии поскользнулся.

А наш Николаевич простительно схитрил. Обвёл жесткую систему вокруг пальца, чтоб законно, с пользой для себя путешествовать.

Мечта выживать наперекор дикой природе подчиняла его целиком. Заставляла всё делать своими руками. Авантюрным и притягательным, словно элитное оружие, сотворил нож, карабины-зацепы, всякую снасть.

Уверен, у любого извалявшегося на диване от зависти перехватит дыхание. Не утруждался первый помощник капитана лишь должностными обязанностями. С кочки нынешних дней – совершенно дурацкими. Он как бы про это знал. За четыре-то десятилетия?! О, как!!!

Наконец, Валентина Петровна. Шеф «Валдая». Совсем молоденькой крутила в «Арсе» сталинские киношки. Всюду в них мелькали бойкие девчата: то на тракторе, то у станка. При лирической сцене «заводили» нерасслабляющие песни откуда-то взявшимся красноармейцам, и снова без сантиментов брались за свои железки.

Девушка-киномеханик – звучало ну так, средне. В темноте кинобудки довольствовалась Валя тем, что подпевала нужным стране героиням.

В начале войны зажглась Валентина Лебедева риском на волнах. В пароходство заявилась. На топительное предположение кадровика: – Поди, готовить ты, девка, не умеешь?

Выпалила в стиле актёрки Орловой: – С жара бы моей кулебякой в тебя запустить!

Под завязку походила в караванах и одиночных плаваниях. До Америки добирались. В грузу, притягивающим смерть, обратно через Атлантику и северные моря. Воочию видела, как гибли пароходы. Стрельба, разрывы, дикое уханье котлов под водой. От чего только не дрожала девица Лебедева? Поварского колпака была белее. На предложения: «Давай, Валечка, мы тебя по беременности спишем?» поддевала вздумавших острить, доброхотов, не стесняясь: – Да кто вам поверит?! В зеркало посмотритесь, завальщики укаченные.

Победным днём хмелила сладкой бражкой… неделю и тогда же на перспективу дочкой обзавелась.

… На всё СМП одна такая! Могу засвидетельствовать: готовила вкусно. Личная жизнь известной на флоте вещью не задалась. Её застал на «Валдае» бодрой, миловидной пожилушкой. В чём-то сентиментально отсталой, в чём-то донельзя продвинутой. Никто из нас не обманывался видом Петровны. Все искренне почитали хрупкого шефа. Даже мы, стиляги, из одних острых углов. Иначе просто быть не могло. Выходит, кое-что понимали…

Сбор начался дикой новостью: пропал Булдаков. Сразу вопрос ребром: «Кто видел его в последний раз?» Неподготовленных к такому взяла оторопь. Молчание, переглядывание. Полный ступор. Петровна зачем-то взглянула в прямоугольный иллюминатор. На тот момент туманец налетел. Cерые, враждебные краски повлияли на её воображение. Сострадательная женская натура откликнулась свойственно: – Усекла на стоянке, он в самоволку хаживал. Через забор портовый и был таков. Может и вчера смылся. Живёхоньки хоть.

Каждый понял: это не закладывание, а надежда. Зряшное в Польше топтаться. Злотых «ихних» никогда не брали. Лишь поневоле, изнывая на долгом ремонте. С любопытства младости он сигал, не иначе.

Разом давай припоминать. Оптимизм Петровны лёг под ноль. Многие зрили Алексея на отходе. Точнее – на скамейке около гирокомпасной.

Как всегда, ГПТУшная рожица выражала: «щас вас насмешу». Некоторые даже курили с ним после сдачи лоцмана. Ещё анекдотец ввернул про лесоруба и репортёра, приставшего с вопросом, что вам больше всего в жизни запомнилось?

Капитан Ибрагимов поинтересовался семейным положением «пропажи». Услышав про раннего отца, да двоих (!) детей – зауважал, живо представив связанный с этим набор удовольствий. Оттого крутанул головой, словно отгоняя прилипчивые наваждения. Что ж. Большего знать не получилось. Хмурым, озабоченным поднялся с кресла и прочь из столовой.

Эдуард Ковалёв никогда не играл роль чужого хвоста. Потому остался опечаленным без лукавства. Спросил только: – В чём соль анекдота-то?

За простягу-мужичка охотно раскололись: «Когды Сталин помёр, да когды фуфайку в бане украли». – Эх, Лёха, Лёха.

Вскоре встали на якорь. Потянулось неопределённое ожидание, похожее на ЧП.

Меж тем у Булдакова всё обстояло распрекрасно. Берег приветствовал его золотистой полоской. Ветерочек прижимной. Стензель непотопляем. Разве что «Встречный марш» не звучал. Но истинные поморы и скупо ниспосланным везением довольны. Ноги коснулись дна. Он – пошёл!

Кабы к мавританкам, плодам папайе и приплывшей загодя бочке рома! Суровые польские жолнежи[22] предстали перед ним. В приключении наметился скверный оборот. Нарушителя границы допросили без кофия, сигареты и похлопывания по плечу. Все хмурились, включая пана хорунжего. Что им ориентировка на радянского маринажа? И что берег этот москалями подарен?

Нас в Польше не любят исторически. Есть каламбур Рокоссовского: «Мы их освободили, но они нам этого никогда не простят». 600 тысяч павших надо честно помножить на 4–5. То цена потерь с умершими в госпиталях, невдолгих оставшимися калеками. Получается «эбаут» двух с половиной миллионов. А сколько бы родиться от них могло?! Кому это там интересно? Кто благодарно хоть почешется?

Спасшегося помчал пограничный катер. Пригласили в кубрик? Как же! Для смеха выставили у крупнокалиберного пулемёта. Заодно, чтоб продувало на скорости, в одних трусах без ничего. Наш парень крепился. Дрожь озноба сама по себе. «А вот он – Я!»

Из рубки серого по началу скалились над подвалившим развлечением. Потом перестали от того, что хлопак… запел. Вернее, пытался выдать залихватское: Я пью за шкоты, ванты, За реи, топенанты, Где ветры свои песенки поют. За ножки и за юбки, За аленькие губки Девочек, которые нас ждут. За душу капитана И деда хулигана, Которые сам чёрт не разберёт. За клюзы и за гаки, За рынды звон на баке…

Показ русского характера получился убедительным. Что кошки скребли в душе, пшеки не заметили. И дальше так был намерен держаться. Попутно раскрылся в нём непустячный дар. Лёшка провидчески заулавливал грядущее касательно себя. Впервые дошло: «дальше будет фиговей. Нелепостей не объяснить. Позорно опишут, представят. Ладно. Скоро «Валдаюшкин» борт. Со своими по-любому хорошо».

То-то! Самая верная мысль. Почетно вывален парадный трап. (Могли ведь лоцманским отделаться). На раскачивающихся ступеньках опять ему запелось. Правда, молча и с конца, зато по состоянию души без напряга. … За бимсы, кнехты, шлюзы, За дамские рейтузы, За лага змеевидный хвост, За такелаж, рангоут, За весь набор, шпангоут Я подымаю свой, братишки, тост!

У всех столпившихся на палубе ликующие улыбки. Судовой доктор первым бросился со стетоскопом. – Полегче вы! Не притесь козлами!

Несколько раз приставил умный предмет к Лёхиной гусиной коже. Ничего-де из лечебного, кроме горячего душа. Здоровёхонек. Усиленное питание. Суточный отдых.

Старый походник Эдуард Николаевич, не скряжничая, булькнул фляжкой. – Хлебника рыбацкой на перчике.

Кэп Ибрагимов, выдавая голосом облегчение от счастливо разрешившегося, скомандовал: – Боцману на бак. Вира якорь.

Петровна вручала дневальной тарелку с парой румяных котлет. – Смотри, не перепутай. Именно Лексею.

От сердечного внимания бедовый расчувствовался. Скажи ему в тот момент: «А слабо, Лёха, ради нас?» Не задумавшись, повторил бы. Ну а будет ли вновь выручательное бревно? «Хмы!» с емелиной печки.

Особая радость гуляла по коридорам матросов и мотористов. Самых близких неистощимому анекдотчику и весёлому шалопаю. Не нашлось ни одного, не выказавшего восхищения великим заплывом. Прямо-таки оморяченная притча о блудном сыне. Раз «был мёртв и ожил; пропадал и нашёлся».

Однако вызрела странная коллизия. Чем дружественнее к нему, тем голубчик более сникал. Будто уже очутился на вечном сухопутье и годы промчались. Теперь вон бос, стар, бесприютен. Осколки пофигизма проступали виноватостью, уходом в молчанку. Отношение к машинной яме и всей её начинке переменилось. На клапана из маслёнки и то капал вдумчиво. Третий механик сменил гнев на милость. Требовалось выравнять крен диптанками[23] – поощрительно ему доверял.

Отличный машинёр вышел бы из парня. А каков был бы моряк в отчаянных обстоятельствах?!

Против благого исправления заработало отлаженное сукиное делопроизводство. В балласте до Архангельска семь суток. Стало быть, хватило на конторскую подлянку с избытком. Выводы заострили будьте-нате. Во-первых, сотворённый простой судна. Плюсом – безответственный разгильдяй. Во— вторых, непредсказуемый тип (псих). За последним номером сверхударное: «самоволки в инпорту».

Ни Ибрагимов, ни Ковалёв при всём желании скрыть этакое бессильны. Причину плававшие в те годы знают: «стукачи стучали». На каждое судно был подсажен завербованный. Как полагается в агентурной сети, сам не без грешков. Руководил гапонами солидный дядька в кадрах. Попутно майор КГБ с мундиром в домашнем шкафу. Выгоднейше толкнул пухлый пакет акций с чемоданом компромата на верхнее начальство во времена перемен. И аля-улю – умотал с деньгами жить по-маршальски в золотом кольце Подмосковья. Извиняюсь, слово за слово зацепилось.

На приход Алексею замена. Оповестили: «срочно в кадры». Явился сам не свой. Инспектора старший, младший, разделительная стойка и он, волнующийся от предчувствия неумолимого личного краха.

Жаль парня. Понимают: ничего дурного не сделал. В некотором роде – герой. Стараясь не встречаться глазами, старший по группе судов говорит: – На тебя приказ. Ознакомься. Ещё повестка в военкомат под роспись. Расчёт в кассе. – За что?! – вырвалось с вибрацией верности мореманству до распоследнего вздоха. – А ты не понял? – приискал инспектор, смягчая: – За бултых, Булдаков! P.S. Доведя рассказ до точки, автор обеспокоился. Вдруг подумают: «Ну и фамилией наградил парня. Как есть, лоботрясной». Должен я Алёшку защитить. Настоящая она у него, с рождения. И совсем ни плоха. Вот – вчитайтесь: «Жалован грамотой на дворянство 6-го апреля 1828 года Михаил Матвеевич Булдаков – первенствующий директор Российско-Американской компании».

Всей Аляской руководил! К тому ж член-корреспондент Императорской Академии наук. Так что всем Булдаковым моё почтение!

Жёсткое танго

Ну, не жаловал дед Мартемьянов ремонты. По правде обронить: кто их любит? Однако тот надвигался кораблекрушительной скалой. Времени в обрез. Оставалось через ресторан Лёху Булдакова проводить в ВМФ. Пусть хоть там оценёно геройствует. Раз.

Погонять на «голубой линии» Дудинка – Кандалакша. Чтоб доходец от медных слитков партия «куды-то» замела. Два. Финиш – средь причальной тесноты на «кузне». И сразу всё как должно.

Порядкам – резкая амба. В машине бедлам. За всеми не уследить. От того стармехи на нервах. Возникает особый вид бестолковщины. Хочешь выправить, – наливай. Причинных поводов десятки, а бутылок в рундуке гораздо меньше. Ладно бы насосили бригадиры. Простые «трубачи» заявлялись.

– Дедушка, меняю трубу. Соседняя той хероватее. В ремонтной Ведомости, сказывают, не забита. «Чё» делать? Глупо юлить в просительном тоне. Иначе надо. Характерно.

– Упс! – и выпрямился с поллитровкой.

– Вот это разговор! Поставлю вам толстостеночку.

Ликвидатор закавык – моложав лицом. Будто ножичком природой подработанным. Нос аккуратно остренький по линеечке. Русые волосы улеглись пшеницей под ветром. Роста, жаль, не добирал – труды и голодуха в детстве виноваты. Глаза ясные, пронзительные, какие у мужичков северной глубинки. Точнее сравнить, так истинно пинежских. Дерзнуть смелее – очень похожих на святого праведного Иоанна Кронштадтского. Никак, земляки батюшки по кондовому заповедному краю с неперемешенным лесным народом.

Даже въедливо осмотрев Мартемьянова, дурного не сыщешь. Не догадаться, что неделями на стакане. Помилуйте – убедительнейше трезв. Значит бдит, переживает, раздалбывает. Соседний борт однотипного «Белозерска» сиял свежей краской. У них-то конец ремонта. Оставалось сдать регистру палубное хозяйство. Морока с (танковой) тяжеловесной стрелой 2-го трюма. Рассчитанная под пятьдесят тонн, с вечно зачехлённым ноком, ждала войну. По крайней мере на подобные штуки надеялись генералы. (Им бы на ум: где вздумали заказать?!)

Наконец контейнер с нужной тяжестью подобрали. Удалым кулачным бойцом Кирибеевичем на рострах боцман. Вот-вот начнёт. К действу, и кому положено, без интереса. Один валдаевский дед насторожился. Из каютного иллюминатора успел крикнуть:

– Чуть на вира стронь и отскакивай!

Не внял ему рыжий весельчак. Так уж люди устроены. Стрела, поначалу приняв вес, на подъёме дико хрупнула. Верхняя её часть повисла на оттяжках и топенантах. Нижняя обратилась в беспощадную дубину. Лишь морская душа дракона, чудом сумела отлететь…

В заводскую столовку старший комсостав хаживал тройкой. И в тот день без исключения: Ибрагимов, Мартемьянов, чиф[24]. Само собой прискорбный случай обсудили. Требовался некий штришок – закрыть тему. Вместо него пауза неловкая.

Никаким компотом не запить. Дед провидчески ляпнул:

– К нам беда перескочила. Шальная она. Сгинет, когда натешится. Загибайте два пальца. Дескать, больше не выдюжим.

Атеисты внутренне икнули. С того ли? С холодной ли сметанки? Старпом, выявляя свою кусачую натуру, завёлся всерьёз:

– Чего ещё скажите, хиромант вы наш? Не пора протрезвиться? Этаким Макаром психушных медиков заинтересуете.

– Могло и показаться. Не взыщете с убогого.

Ибрагимов словесную капитанскую гирьку на весы суждений бац:

– Лучше на ремонте сосредоточься. А мы своё дело правим. И полный тип-топ, эмалью по эмали. Рано нам под дуриков косить.

Всё ж Мартемьянов согнул мизинец и безымянный на руке с нечётким татуированным якорем. Хорошо, что кэп разницу взглядов допускал и никуда не сигнализировал.

Три месяца трудов день в день. Сподобился и «Валдай» свежайшей обновлённости сверху донизу. Настроение у всех поднялось. Записные гуляки торчали по особым соображениям. Каждый поход в «Полярный» отяжелял их амурными знакомствами. Теперь самый раз отделаться. Неудивительным состоянием – пустота карманов. К тому ж залютовала зимушка. Декабрь никак!

Танковую испытывали при помощи кривых тяг к контроллеру лебёдки. С чертежей КБ двухметровые железки могли уберечь. Обошлось по предписанному. Грех таить: груза чуть не доложили. Но это для здравой подстраховки. Понадобилось бы – монстра «ИС-3» с горючкой и боекомплектом за шкворень. А что? Вполне.

Некогда и на «Валдае» потеря случилась. В сказаниях Петровны – первого дракона убило крышкой люка. Подвёл шторм вкупе с безоглядной лихостью. Выходит, наш и «Белозерск» побратимы по кровушке? Многим это запало. Дальше мысль затухла. На то и тайны в тумане будущего. Впрочем, про загнутые пальцы стало известно…

Приспело «пентагону» 1971 год закрывать. «Даёшь объёмы!» То есть со всех лесозаводов остатки, брак, разносортицу.

Дешёвым и вовсе бесплатным добром грузились на Арабию иль Кубу. Валдайским выпала нелюбимая Александрия.

Тронулись, обдирая о лёд крашеные борта. Только в Баренцево высунулись – ветер 27(!) метров в секунду. Да встречный! Бешеные валы по зубам! По зубам! Алмазные короны гнутых стен из воды, как знамёна неистощимых армий.

А впадины у их подножий, устланных пеной, словно готовые братские могилы.

Бак то бьёт поклон, то напротив гордо задирает себя.

Дрожь в рёбрах шпангоутов. Загнанная в каждый невидимый атом, не предсмертная ли? Найтовые, стягивающие палубный груз, слабеют от качки. Попробуй-ка обожми в безумстве стихии стальные тросы. Боцманские чертяки на караване рискуют быть смытыми. Капитанское чутьё и хорошо усвоенная русская пословица «бережёного – Бог бережёт» подсказывают Ибрагимову: прячься. На траверзе Мурманска Резван подвернул, взял лоцмана и вот оно … блаженство покоя вод.

Именно в Екатерининской гавани, переобозванной большевиками Кольским заливом. Но и над ней завывал ветер, растрясая снежные заряды. После недавнего – всё показалось курортно. К тому ж последний день календаря. С поправкой судовых часов – 72-й через три часа накатывал!

Петровна из камбузных дверей запахи пустила-а! Авторитетный помполит Эдуард Ковалёв праздничку способствовал: Вальку с Любкой пощупал для их же настроения.

Укачавшимся комсомольцам «чегой-то» поручил приглядно развесить.

К 23-м столы накрыли. По центрам – бутылка шампанского и водочки. Валдайские в белых нейлоновых рубашках потянулись в столовую команды. Двое с непустыми руками. «Эт» артисты класса любо и не дорого. Перекочевавший с «Якутска» Валера Емельянов с семиструнной гитарой. Ибрагимов с мандолиной, как чудак-человек из пятидесятых.

Душевно пропустили за уходящий. Шуточки, подколочки.

А вон они, нолики! Теперь за Новый! Захорошело. После повтора обсохли стеклянные донышки. Не совсем слаженно грянуло хоровое пение:

Капитан, капитан, улыбнитесь,
Ведь улыбка это флаг корабля.
Капитан, капитан, раскол-и-и-тесь,
Что вам стоит пожать нас и себя-я-я!

Резван Ибрагимович, аки падишах, хлопнул в ладоши. Артельный радостно исчез и почти тотчас явился. В коробке брякал точный дупель выпитому. Лица сделались донельзя довольными. Ни на каком берегу, ни за какими дворцовыми столами таких не увидишь. Счастливейшие люди – и баста.

Чинно, со смаком опрокинули под тост. Судовые таланты выдвинулись на передний план. Кэп чудно рассыпал звонкие серебряные искорки:

Светит месяц, светит ясный…

Тюркский по рождению человек, да вот те крест, чувствовал по-русски. Справедливо нами было подмечено. Не откажешь.

Все прониклись праздником без штивания, с почти домашней музыкой. Самый настрой побалдеть теперь в цветнике Валериных песен. Зачередовались верные и неверные подруги, маята разлук, спрятанные слезы встреч. Вдруг по громкой связи не приглашение – крик:

– Капитану срочно подняться на мостик!!!

Минутой спустя, атасно:

– Палубной команде бегом на бак!!!

Матросы рванули к шкафикам с робой и кирзачами. Отчёт мгновений, как по армейскому секундомеру. Первым оснастил себя недавний мореходчик Николай Котков. За ним другие сквозняком на палубу. Дракон с плотником топали вслед увесистыми тяжелоатлетами. Прочих сманило, что «деетца» в кромешной полярной ночи?! Главное усечь удалось. Экий огромный польский сухогруз в балласте на левом якоре. Утробные до неприличия их статки[25] с постоянством трамваев заявляются сюда под апатиты. Близкий каналья с бухающими явно дрейфует. Палубного освещения на нём нет иль залепило мокрым снегом. Глушат паны свою «Старку», а яшка сам по себе гуляет по дну. Узнают, небось цуциками повыскакивают.

Правый якорь не в клюзе – замочен крючком. Им намертво ухвачена валдаевская цепь. Везёт панам. На камнях под берегом уже бы памятником заделались. Не так было бы скучно красавцу дизель-электроходу «Байкалу», угробленному позднее вояками.

Тоже ведь после встречи Нового года. Ещё там премия горела всему заводу, коль зашифрованный «ОС-30» с ремонта выйдет. (Советская система, что вы хотите?! И вообще классика раздолбайского жанра). Всеми изворотливыми неправдами вытолкнули судно на ходовые испытания.

Понятно, взявшие под козырёк, под мурманским берегом немного походили, наотмечались и легли на курс возвращения.

Что же значилось у них в активе? Спешно надерганная с различных кораблей служивая команда, врущий гирокомпас вкупе с рассогласованным автопрокладчиком, пропавшая в снежных зарядах видимость, 13-узловый ход по заливу наискосок. А в страдательном залоге… превосходный голландец обсушился на каменистом мысе Лодейном.

«Не лучше ль на себя оборотиться». Ежели образно, уподобились даме с непредсказуемым партнёром. Пьяный ревнивец надменно приближал и, насладясь телесной властью, резко отталкивал. Следующей фигурой садистски вращал, как бы таская по полу. Унизительней не бывает. Взглянуть по-инженерному – кошмар из векторов разных сил и парусности.

Мартемьянов несколько непонятно успокоил:

– Мизинец! – и синим от холода и ветра шасть к рюмке. Тогда и другие рванули в тепло. Следом ибрагимовский тигровый рёв:

– Матросам прочь с бака!!!

Позабывший озноб, опять выскочили на палубу. Теперь верзила влёк на столкновение грудями. Несоразмерные штевни намерились облобызаться в засос. Пиковый момент! Ух! Наша дама, к счастью, очутилась за спиной нахала.

– Боцману потравить цепь на две смычки!

На польском статке проявилась жизнь. Там, очевидно, тоже же принялись орать. Толка лишь с того ни на единственный их злоты. Сплошной «пся крев и курва».

Страстный танец стальных бродяг приобретал угарно-блатной накал. Жгучей скрипкой сутенёрно подвывал им ветер. Эффектно нёсся по косой белый серпантин. Не менее помрачительно на аккордеоне белогорячечных чувств выдавала сама злодейка-судьба. Кого только присмотрела шикарно сгубить?

Снова разные силы, причудливо сложившись, обрекли на роковое влечение. Танцоры начали сближаться, всё убыстряясь. Поточней теперь правят штевни. Рваная часть минуты и… бесстыдный завалит, то есть потопит. Нет. Опять за кажущимися фалдами его кормы.

Дед Мартемьянов уже в машине. Так бы вцепился в ручку пуска «Бурмейстера». В распалённом его воображении «самый полный передний» на обрыв! Не пасовать ни за что! Пусть им (!) страшно будет. Почему раздражающе молчит телеграф? Одни профаны с идиотами на долбаных судоводов полагаются. Он не таковски. Мизинец отставил загнутым крючком. Мол, считаю. Не вздумай перебрать! Меж тем на мостике, взвинтив себя до предела, бился кэп. Крайности ему не подходили по шустрым домёкам. Раз так – звал и звал по связи портнадзор, портофлот. Выкрикивал настоящего обидчика, неведомо как именовавшегося. Сама новогодняя ночь заделалась вражьей глушилкой. Даже те, кому вменёно бдить, не откликались. Опаньки, прорвало! Выпивка кончилась? Ожили обе службы. На канале инфлота завопил испуганный пшек. Началась как бы вторая серия. Медленными старыми черепахами отвалили от портовых стенок буксиры. Поддатые команды плохо смекали, во что ввязываются. Вечно штрафным шурочкам[26] ни к чему не привыкать. Без базара – оно видней.

Дело изгадилось вовсе. Скованные значительно отдалились. Жёсткое танго не перестало клокотать страстями. Круг таскания дамы сместился к мелководью. Теперь совсем гляделось не по-варьетэшному. Порванные колготки и разбитые до крови коленки. «Валдай» затрясло на подводных камнях. Мартемьянов пытался считать удары. Пустое. Сплошная дробь. Оставалось отводить душу. «Судотопителей недоделанных развелось! Ни в п…, ни в красну армию! Так ещё поляцкие сверху кучи!» – пышущий негодованием дед запоходил на ополченца князя Пожарского. Без всяких киношных ухищрений вошёл в образ. Здорово! Ка-а-к сейчас сорвётся, с заточенным бердышом, Москву и патриарха Гермогена вызволять. Трепещите, проклятые ляхи! Чем не пик человеческого естества? Собачья вахта верноподданически выражала «одобрям-с». Напрасно. Он на это не вёлся. За гранями понимания, взывал тогда явно к другим. К кому?!

Почти воочию провидец зрил незнакомый док. В нём сирый «Валдаюшко» с пропоротым днищем. Опять, опять поить, отрывая от себя! Сможет ли он пережить сущие напасти подряд? Применительно к себе – бунтовал супротив своего живого воображения.

Определяющее всё же творилось на мостике. Теперь Ибрагимов общался со всеми, включая пана капитана. До известной степени пришлось ему подчиняться лихим портофлотовцам.

Попытка растащить суда следовала одна за другой. Злосчастный поляцки якорь подвирали. Обвившие лапы цепные звенья— баранки, чем и как только не стаскивали. Пробуют на рывок – шиш. Берут иначе на удачу – фига. Час. Второй. Трезвеют. Сатанеют. Дойдя до голых нервов, пытаются, пытаются.

Наградою им заголённая часть цепи под маты всплеснула русалочным хвостом. «Отпарились до озноба. Бывайте ужо».

Буксиры, преобразившись в торпедные катера, помчали бражничать героев ночи. Вернее, лечить от продутости до костей. Покалеченный лесовоз тронулся малым ходом к причалу. Замечательно, что некто придумал второе днище.

На рейде, как бы ни причём, кичился высокой надстройкой чужой садюга.

Каково деду, кэпу и чифу после пережитого? Скверно, ругательно. Каждый имел отличимый взгляд. Ждали неотвратимой разборки аварии.

С оптимальным получасовым интервалом принимал полную успокоительную рюмку Мартемьянов. Потому свеж, пригож, убедителен.

Главные судоводы, «опихшися» чёрным кофиём, были бледны и отрешёны. Точь-в-точь выхваченные из «Утра стрелецкой казни».

Уже назавтра рядили, мудили портфельные важняки.

Ничего-то у них не выходило. Излюбленное: наказать по всей строгости никак не присобачивалось.

К действиям Ибрагимова не придраться. Всё, согласно ситуации, чётко исполнил.

Польского кэпа прихватить, разумеется, ещё как льзя.

«Э-э-э. Так ведь дружба, союзничество. Обидятся в Варшаве. Выйдут на московских министерских болванов. Поплачутся, факты извратят. Приятное гощение в Сопоте напомнят.

Тем куда деваться? Потребуют пересмотра дела. Не ровен час – чинов лишат. Лучше свалить на форс-мажор. Для порядка вздрючим-ка портофлотовцев. Во-во. За былое, нынешнее и наперёд. Разгильдяи, синюшники. Чё долго там копались?!

Р-р-р».

Ровно неделя на утряску ЧП. Ещё день, кому бы валдаевские доски по простоте навалить? Подходила ГДР. Сойдёт без зер гут. Пусть канают в Росток.

В норвежских шхерах красота. Гладь. Опёка лоцманов. И всё благодаря инвалидности. С той же причины в Ростоке сразу под выгрузку. Иначе можно месяц на рейде протомиться.

Это вам не Гамбург с Любеком. Немецкий социализм затирало обыкновенным правилом. К примеру, земель у нас ё-моё! А результат? Там с гулькин нос. И тоже швах.

Незнакомый док из видений оказался в Риге. Безвариантно закупился дедушка под завязку к новому ремонту. Помогла зарплата, переводимая ему на судно. (Делиться-то не с кем).

Жена давно сбежала, убедившись в напрасности всякого вранья. Тут, знаете ли, запьёшь. Боком, определённо боком, выходил особый дар. Тьму нашего брата обломил бы взятый напрокат. Хоть на случайный денёк! А бедолага страдал от него постоянно. Всё горше и горше.

На второй доковой неделе к месту привыкли, то есть запогуливали. Валдайские куколки тем же увлеклись. С причёсками «бабета», в болоньих моднящих пальтишках да с мореманским гонорком! «Что, шваброчки латские, завистно?!» Одна оставалась подавать ужин, другая правила в город. По магазинчикам упоительно прошвырнётся. Допустим, «Луну» посетит. На том приятности кончались. Местные акулы, принимая за конкурентку, показывали наманикюренные коготки.

Озабоченные сексуально ухажёры, едва узнав, что судовая, свинчивались. Зато лестно подать номерок на шуршащую для многих мечту. И сколь возможно вскинув носик, нырнуть под рижский фонарный свет.

Несчастный вечер выпал Вальке Митиной именно с сего момента. В бакалейном успела сострадательно взять бутылку парням. Дамская сумочка ловко сокрыла непозволительное к проноске на борт.

Доехала до каково-то там…грависа. На проходной гордо сверкнула удостоверением ММФ. Опустевший к ночи судоремонтный завод тих, гулок. Каблучки-шпильки мелодически цок-цок-цок… Вдруг наперерез мутный тип. Архангельские девы не из трусливых. Адресовалась на отшивание:

– Чао, фантик.

Тот с шипом:

– Стой б…, – и нож к горлу.

Закричать, дёрнуться не получится. Кончик лезвия давит на проткнутие. Свободной рукой беспредельщик потащил. Упёрлась – дикий удар по лицу. Стянул антверпенскую болонь из маклацких лавок. Следом на костюмчик «джерси» позарился.

– Да подавись ты!

Ударил вновь. Стал насиловать. Когда защёлкнул от сбившегося дыхания слюнявый рот, девица как бы подобрела.

– Ладно. Чего там. Ты супер. Пойдём на судно. У меня своя каюта. Приласкаю. Бутылочка есть. А?

От Валькиных слов тот ещё круче о себе замнил. В добычный кулёк аккуратно упрятал «джерси». Но вернул пальтишко. Тронулись в такой же жёсткой манере, как недавний танец кораблей. Никакой разницы. Валя влеклась дурной силищей.

Балт тешился сделать с ней, что угодно. Вот уж они на трапе. Вахтенный матросик деликатно отвернулся. Теперь в надстройку. Так. Правым коридором.

– Моя каюта третья. Заходи.

Тянущий на две статьи распахнул легонькую дверь. А там…

обсохшая компания! Валька с синяками из-за его плеча:

– Ребятушки! Посмотрите, что хмырь со мною сделал!

Подлинный хозяин каюты, накаченный дракон, обошёлся без паузы.

– Заполучи, стрелок латышский!

Не дожидаясь подлёта кулака-кувалды, гость просел в коленках. Стало быть, удар вразумительный: в лоб. Чистый нокаут надолго-предолго. Чемпион скоротечных боёв послал молодого за выброской. Вся её 75-метровая длина оклетневала свалившегося на подобии кокона.

Никто не позволил себе пнуть негодяя. (Не та мы нация).

Отволокли лишь на палубу. Пакет с уликой приладили в головах. Дежурный штурман озаботился вызовом милиции.

Частично восстановившие справедливость по-русски, опять всплыли с Валькиной бутылочкой.

Скорёхонько патрульный «козёл» подкатил. Наши выброску скойлали в исходное положение. Заводской Чикатило в чудном вырубоне. Менты привычно прошарили карманы. Извлечённый пропуск, похоже, напугал их.

– Да вы что?! Местного(!) завалили.

Излишне бережно, как пострадавшего, латыша на заднее сидение. Спеша составили маловразумительный протокол.

Крайне недовольными, во что впутались, отбыли восвояси.

Утром на белом «рафике» милицейский чин. Свой, вроде бы, да испорченный некой оглядкой. Сразу начал Вальку запугивать:

– Собирайся честные показания давать. И очки тёмные надень. Больно на жалость давишь.

Находчивая дева его поддела:

– Были бы, не нацепила. Зачем факты прятать?

В ментовке вовсе обескуражил. «Негоже, даже с перепоя, сочинять небылицы. Завод тебе не парк. Там ра-бо-та-ют. Вот ты пишешь: «Возвращалась из ресторана». Синяки тогда понятны – брякнулась где-то. Причём тут культурный инженер-семьянин? Он хотел тебя, пьяную, довести. Вместо благодарности – сотрясение мозга. Вашему боцманюге придётся отвечать пред законом. Тебе тоже – за оговор».

Северных на дешёвый понт не возьмёшь. Валя заупрямилась играть роль дурочки. С нажатием кнопки семейка универсального инженера подключилась. Для начала всплакнули.

Призвали не губить. Розовенькие детки подученно непрестанно хныкали. Хозяин кабинета хитрым лисом:

– Гражданки, поищите другое место. Есть тихое кафе за углом.

Милицейский гипноз и приставучесть подействовали.

Сродники негодяя, пряча жмотность, в заведении рассыпались: «Не желайете с бальзамам? С ликёрчекам? Штрудел яблочни кароши?» Ненавидели и всё ж по-собачьи смотрели в глаза. Страх как боялись пропустить отклик русской прощенческой души. Уловили-таки. То был золотой пятачок Валькиного решения. Главное – спасти от уголовки того, кого невольно впутала. Снова майор с «правильным» пониманием малых наций. Где наша не пропадала?! Он ей слово: боцману ничего не будет. Она ему бумагу: «…по согласию, без всякого насилия…» На пороге не сдержалась – схулиганила:

– Чао, подлполковник.

За заветное звание, проглоченное неотфильтрованным, тоже ничего не бывает.

Новое днище. Прежние тревоги. Решил Ибрагимов на паях со старпомом в будущее заглянуть. Нечто вроде спиритического сеанса под спиртное. Вся подготовка свелась к накрытию стола. Лишая обдуманности, через пять(!) всего метров, Резван звонит:

– Зайди насчёт бункеровки топлива.

Дед с листочком и флотским этикетным шиком:

– Мэй кам ин?

Те с радушием, какое смогли изобразить, почти в один голос:

– Ну что?! За окончание второго ремонта.

Выпили. Закусывают. Кэп внезапно и спроси Мартемьянова:

– Как полагаешь со своими трансцендентальными способностями, беды наши кончились?

– Нет. Валькиной честью не отделаться.

Ох, как засвербило старпома ругнуться. Всё ж не дал хода словцу перчёному. А культурно-равнозначного ему, никогда в словарь Ожегова незаглядывавший, не приискал. У всех разом испортилось настроение. Автоматом опрокинули вторую, третью.

– Малость чем-нибудь утешь?

– Не при всех нас, то будет. Вообще, как мы ходим?! Поразишься! Раньше в захудалой избушке и то иконки. Моя бабка причитала бы: «На кого уповаете? Ни лика Господа, ни Николая Чудотворца. Нечисть копытится на пустом». Мы же всё с мёртвыми вождями и их безумными заклинаниями. Чисто папуасы. Танцуем ещё под всякого. Своих, проглотя язык, в обиду даём. Потупились? То-то. Признаёте. Наливай!

Завладев вниманием обеих, дед позабавился. Пронзительно ясными глазами притянул своего критикана. Опять не по шёрстке погладил:

– В открытые двери твоей каюты боязно глянуть.

– Какого рожна?

– Да бес там. Обычно диванчик давит. Пухлый, наглый.

Морденцией весь в тебя. От безделья дрочит. Продолжу – совсем обидишься.

…К своей удаче, Ибрагимов принял нового «поляка», но после того, как предсказанное случилось. Чиф догадливо слинял раньше. Стоик Мартемьянов обречённо сражался с судьбой.

Неблагодарное то занятие – на проигрыш. Ни с того, ни с сего медкомиссия задробила. Так «Валдай» стал ходить без личного провидца. На берегу настигла деда горькая тоска, приволоклось одиночество. А там пожаловали девяностые, залитые палёной водкой…

Годы, годы… Мало нас, «валдайских». Былого комсостава вовсе нет.

Для постаревшей Вальки Митиной все мы остались в памяти прежними. Душевно припоминает за стопочкой нас вперемешку. Живых и тех, кто к тому свету швартанулся. Конечно, всплакнёт, жалеючи. А так за сериалами по мутному телику пустое времечко коротает.

В «привокзалке» можно её встретить. С замурзанным каким-то мужичком обходят дворовые контейнеры. Не всякий день. Перед пенсией за неделю.

Плавания по Марксу

Морозный февраль давнего года. Домоседствую по причине отпуска. Бестолково, каплями дней срывается времечко. Сами себе праздники творим: приглашаем соседа Николая Алексеевича. Яркий был человек, не обойдённый талантом, фронтовик. Застольничаем, поём песни под гитару. Невзирая на количество опрокинутого, мастерски он ею владел. Мало ему с батей покажется, тотчас меня мальцом в «Сполохи». И опять сидим хорошо, душевно. Телефоны домашние тогда походили на редкость. Кадровики предпочитали из резерва нарочного с запиской посылать. В оной примерный текст:

«С получением прибыть к такому то инспектору».

Так и со мной поступили. Являюсь в ту службу, где сейчас от угла Свободы отель стоит.

– Ремонтного механика на «Валдае» знал?

– А что? – в отупелости сам с вопросом к младшему по группе судов Батракову.

– Погиб он. Короче, завтра к восьми как штык. В АХО получите лопаты, ломики – и на Вологодское кладбище. Покопаете там…

Обратно пошёл по Набережной, чтоб как-то привести себя в меридиан. И месяца не прошло, как классно подстриженный в форсуночной, отправлялся до дому. Шутили. Добродушный бывалый Валентин наставлял, как лечиться от простуды. Рецепт выходил смешным, очень приятным, а главное – проверенным…

Отрядили человек семь. На трамвае и пешком добрались с инструментом. Кладбищенский служитель указал место.

Срыли снег. Промёрзшая земля напоминала бетон. Ломики, с приложенной силой и размахом, отсекали от её корки жалкие комочки. Мы парили, перестав ощущать мороз под тридцать.

Двое, не северных— в нытьё. Пришлось объясниться:

– Парни, для кого делаем, мужиком был настоящим. Я сам с того судна. И псих страшный. Списали меня, боцманюгу талрепом огрел.

Вижу, южане откровение на веру взяли, прочие повеселели.

Как-то пошло у нас с большей отдачей и к сумеркам последнюю каюту для Савина приготовили.

Всех домой пригласил. Так и притопали по простоте обессиленные, продрогшие. Казённое в коридоре на пол сложили.

Замечательно, что мама целую большую кастрюлю супа наварила и у папеньки нашлось. Помянули, горячего поели. Выяснилось, что и по второй тарелке найдётся. Хохлы извлекли из карманов сушёные красные перчики. Все отошли от трудов, изнутри запылали. Расстались с редким чувством честно исполненного Божьего дела…

Снова стали дни каплями падать в никуда. Всё уже порассказал: как на Кубу ходили, про Сантьяго, где Фидель с бузотёрами сгоряча на казармы попёр. Низкие, цвета песка, те выглядели совсем не грозно. Однако, обломилось у него, и сам был схвачен. К нашему злосчастию, смотрящий за островом Батиста помиловал шалуна-романтика. Как-никак отпрыск знатного, богатейшего рода. Бородач дух перевёл и тряхнул остров, как пыльный коврик. Штатникам сразу фигу показал, объявив себя социалистом правильной ориентации.

С того идейного жеста беспрестанно по-сказочному поплыли туда корабли всех наших суперпароходств. А чтобы уж совсем не в прогар, подряжаются у классовых врагов чего-нибудь перевезти. На десяток пустых бортов лишь «Валдаю» один канадский фрахт достался. Из захолустного местечка на заливе Святого Лаврентия взять лесной товар до Голландии.

Как пробились через льды – ахнули. Природа – словно на Родину пришли. Те же ели забелённые – до горизонта частоколом.

На пригорке церковка православная. Близкая дорога в снежных отвалах. Вот только машины по ней мчат американские – длинные, стильные.

Грузчики к работе приступили. Почти все пожилые, мордастые молчуны, подозрительно кого-то напоминавшие. Спасибо, помполит просветил, не соврал. Братия – уцелевшие бандеровцы и ошмёток раскомплекта дивизии СС «Галичина». Тогда мы также «заклято» нахмурились.

В поселковом шопе по доступности оказались лишь меховые перчатки – почему-то в корзине у дверей. Кто взял для шика, потом пожалел. На глубоко спрятанной этикетке красовалось – «China». Вот бы тогда, в начале 70-х, торговый её накат перехватить. Но министерские чины, обожавшие ездить за бугор, дешёвку обходили и, похоже, мало что знали. Пребывание в розовой глупости, как сейчас понимается, отобрало последние шансы сохранить великую страну экономически.

Вахту стоял со вторым механиком и ещё c одним мотористом. Коллега Славик Мочалов по облику и всем манерам являл старинный тип соломбальца. Так летом выходят они из своих загадочных сараюшек в рейтузах со штрипками и расстёгнутых заводских спецовках. Взгляд штукарей, скрываемый наклоном, чем-то всегда озабочен. У Славы помимо прочего из заднего кармашка всегда торчал пук обтирки. Светлые его волосы природно панковали торчком. Из военных мальчишек был, ростика небольшого, худенький. Характер без срывов, компанейский. Своей неменяемой точкой зрения дорожил.

Дневная вахта протекала при людях, значит, общались с машинным народом. То с токарем перекинешься коротким разговорчиком, то со сварным обмолвишься. Больше любили заходить в форсуночную. Там колдовал Валентин Савин, обстоятельно готовя запасной комплект распылителей. Сие дело требует терпения и отрицает гонку. Слава непременно цеплял экспериментального механика. На что получал свою порцию насмешек. У Валентина Павловича выходило прикольней. Так и пикировались они. Роль зрителя, втянутого в действо, доставалась мне.

На какую-то очередную подначку Славы, Павлович изобразил озарение идеей:

– Попрошусь-ка после отпуска на нового «поляка» в достройке. Говорят, для карьерного роста самое то. Раз пожизненный предсудкома, думаю, и там об авторитет запнусь. Ба!

С «Капитана Мочалова» деда знаю. Скажу – на «Валдае» не какой-нибудь сын лейтенанта Шмидта – настоящий Мочалов – младший пропадает. Мечтает на судне, наречённом в честь отца, поработать. Не абы как, а ударником комтруда.

Вижу, Славик слюну сглотнул, такого виража не ожидая.

Хоть всё было правдой, кроме мечтаний, имел он совесть.

А та шептала: «Не позорь память бати. Вредные привычки в ломбард не сдашь».

– Это что ж получается: не выпить? не покуролесить? Идиотом стать?! Премного благодарен. – И заторопился снимать температуры.

Зимняя Атлантика сразу норов показала. Расшевелила караван, прибралась у дракона в малярке, напакостила где могла. Встречая очередной вал, бак заполучал такой нокаут, что «Валдай» обмирал на ходу, прежде чем поклониться бездне. Явственная дрожь трясла стальной набор корпуса. В машине демонически всхлипывали турбины. Затем «Бурмейстер, почувствовав оголённый винт, как одичавший конь, рвал поводья. Лица у всех побледнели от закупоренного житья. Шторм отвернул на четвёртые сутки. Как вскоре оказалось, он только сдал примерку другому. И пока новый накачивался яростью, хохмачи вспомнили привычки. Машину представляли двое, и не слабо. Толстячок Карышев, именовавший себя почётно «сорокотом», фанатничал за одну компотную кружку. Заявляясь в столовую команды, зрелищно обмакивал в любимую палец и лишь тогда брался за чумичку.

Славик, помнивший голодное детство, ещё на полутрапике вопил с ремеслушной оторванностью: – Су-пу!!!

На что дневальный Пашка откидывал руку запевалой в народном хоре, начиная выводить: «За-лу-пу крас-ну-ю»… За два дня до нового 1973 года пришли в человеческий мир.

В небольшом городке Вельсене царила предпраздничная суматоха и распродажа. Матросы ещё найтовые с каравана убирали, а уж приехал агент. Мастер за три месяца валюту заказал. Мотористские 60 копеек, помноженные на 90, набухали в 54 инвалютных рубля! Преображённые в синенькие гульдены, они значили для нас рекордно приличные деньги.

Слава заранее с Павловичем договорился, чтоб нас взял.

Тому первый помощник отказать не мог. И вот мы шествуем по главной улице, осознавая награждение этим днём.

– Ну что, «Вельск», глянется? – заводит Савин. Шутка удачна. Поначалу жмёмся, цены изучаем. Нестойкость срывает меня на покупку пальто, какое видел на лоцманах. В точности тёмно-синее, с капюшоном и застёжками как у гусара. Отпад!

Цена для «вельских» мусорная, хоть динамитит мне выданное.

Сотоварищи одобряют. Теперь легче, а они в мучениях. У старшего интерес к мальчишеским вещам и к деликатным дамским:

– Такая рубашка сыну понравится и вот это. Скромник, сам-то не попросит. Он решительно достаёт гульдены и не скрывает радости от удачного выбора. При других его покупках мы отходим в сторону. Замечаю только, что они даются ему по обязаловке. Что ж, для жизни – самое обычное состояние. Славик с нас пример не берёт. Напротив, в глазах хитринка появилась:

– Экие вы быстрые. До «маклаков», пожалуй, дотерплю.

И сделаю по Марксу.

– Это как? – проявляю наивность. Оба смеются:

– «Капитал» штудируй. Там написано: «товар – деньги – товар». – Сразил. Настоящий сын капитана!

Напоследок по кружке «Хольстена» в хорошей компании.

Так бы всегда.

После этого, как на прокрученной ленте дней, мелькнула стоянка в Вентспилсе. Ничего особенного. Разок в ресторане отметились. Не помню, кому в поданном салате окурок попался. Колготки с приманчивого Запада помогали знатокам жизни объясняться с нестеснительными особами. Каюсь, и мне так досталась ночка с крановщицей башенного крана.

Запевале нашему повезло гораздо больше. Трогательное, нежное создание поддерживало его от падения на ледянках застывших луж. Подошёл, поздравил их с коротким счастьем.

Блондиночка, нимало не смутясь, пожелала мне того же. Ласковою ручкой поправила капюшон на лоцманском.

Да. Все Пашки – везунчики. Павлович тоже в город вышел – до почты с фанерным ящичком собственного мастерства. Приключения наши его не влекли. Азорские острова романтики давно были пройдены им.

В Антверпен, кто деньги в «Вельске» растряс, откровенно к стыду заявились. Бедный в прямом и переносном смысле 3-й помощник не знал, как ухитриться, выдавая сущую мелочь.

Чтоб как-то сладить, давал одному несколько больше, говоря:

«Ты уж с тем и тем на столько-то франков сам разойдись».

По суматохе короткой стоянки попал в другую тройку, потому что Павловича привлекли менять на главном один из выхлопных клапанов.

Ходили, глазели. Удивительно, когда нищ, посещают мысли – издёвки. «Повыставлялись западники богатыми, нарядными, заваленные товаром и стали магнитом. Уже лепятся к нему, со всего обойдённого довольством света. Поляки, наши евреи – то цветочки. Сколько уже понаехало тех, кто на их культуру вообще плюёт. И ещё привалят, бессчётное потомство разведут. Тогда что?» Додумать не получилось. Высмотрел обувку дешёвую, дрянную, но подходящую к пальто.

Вернулся на судно – Славик в каюту приглашает. Он таки применил «Капитал» на практике. Пакеты, скрывшие диванчик, впечатляли. Поход по всяким польским «Москатексам» стал его и многих выстраданным бенефисом.

– Будь другом, позови Палыча.

Ну разве откажешь? Посидели за какой-то огненной водой.

Опять попал впросак с вопросом:

– Как эти неженки могут спиртягу такую бухать? Или учли, что мы прибудем?

– Ха-ха-ха. Это для обмывания покойников выпускают и в аптеках продают. А мы нераскусимым вариантом обмываем мохер с кримпленом.

Какой-то невесёлый получился у Славы каламбур.

До Клайпеды не дошли – узнали: многим замена едет, и нам всей вахте… И даже деду Мартемьянову.

Кажется, совсем близко отстоят эти дни. И такое печальное стряслось. Странным отголоском – сон, в котором увидел Павловича. Обычный, с улыбкой подошёл он ниоткуда: «Витёк, помнишь, трёшник не мог разойтись и твои франки без размена остались. Как честный человек должен отдать».

Начинаю радостно перечить: «Не конфузь Валентин Па…» – и вдруг врубаюсь, что мы в разных мирах. Не может быть подобных встреч. Теряя хороший тон, давлюсь в беззвучном крике: «Нет! Нет! Не возьму!» Дёрнулся, пелену сна прорываю. Последний стоп-кадр: стоит он уже непривычно грустный, вполоборота, и говорит, как роняет: «Сам всё увидишь, и ещё тебе скажут…» Наш кот Васька марта дождался. Меня же преждевременно обеспокоил нарочный. Коль так – нарисовался. Виктор Батраков корректировку внёс:

– «Валдай» 24-го в Мурманск заходит, в темпе собирайся.

Не забудь зайти и к бездельникам в комитет комсомола, отметься.

Честь по чести устроил отвальную. Проводить меня Николай Алексеевич взялся. Стройный, с бравой офицерской выправкой, сам как талисман удачи. Редкую фамилию носил – Двинин. Всё в нём объясняло, почему уцелел морпех в пекле Сталинграда и в рукопашных с горными егерями на хребте Муста-Тунтури. В буфете аэропорта, как порядочные из тех лет, суррогатного кофию попили. На прощание обнялись с ощущением куража от настоящего мужского дела.

…Прибыл этаким свежим королевичем. Не давая опомниться, второй механик взял в оборот:

– Давай-ка в робу и в машинную яму. Заменишь похмельного. На борту комиссия по расследованию несчастного случая.

– Йес, раз надо.

Вахту наскоро принял. Кой-как осмотрелся. Подходят важные дяди, дают первую вводную:

– Открывай капы.

Берусь за колесо размером с тележное, начинаю вращать.

Люки поднялись до предела. Начальство, кроме одного, по машинным трапам проследовало на шлюпочную палубу. В просвет среднего люка плотник суёт кранец. Матросы вносят на узкую площадку, где вентиляторы стояли, наспех сколоченное нечто. Подумалось: «Если отстранили комсостав, значит, вникают серьёзно». Из никому не верящих распорядился:

– Возьми гаечный ключ, молоток; заберись, и как отдашь гайки на той разъёмной крышке – свистнешь.

Сам вышел, присоединившись к безопасно смотрящим сверху. Исполнил, раз велено. Теперь верхняя крышка подшипника тяги держалась на одних шпильках.

– Давай, вдарь по ней.

От ничтожного удара капы грохнулись в исходное положение. Только встретившийся с кранцем плющил его стальною пастью, насколько мог. «Сам всё увидишь…» – вынырнуло из памяти. Позже, из всего рассказанного, представлял досконально роковой для Савина день. Знал и о каждодневных муках непутного стармеха: чем загрузить ремонтного механика?

Гонор – всякому плохой советчик. Тем более ходячей нужде, суетному. И даром он был бы согласен жёчь слепнем по жести. К пущей самости ленинградца из Девяткино всё изображал. Во рту одна и та же жувачка, как соска для дитяти.

Остроносые шузы около помойного вида. Джинсы и прочее на нём тряпьё тщился выдать за питерский форс. Лицом смахивал на фата базарного за час до битья. Признаться, это ещё щадящий его портрет.

Вот и придумал чмо во всяком деле зряшнюю работёнку.

Мол, расходи подъём капов. А такого никто не делал. И в заводском формуляре не указывается ни who. Вообще полное умолчание.

Павлович мужик технически умный, но как ему было до той крышечки достать? Мягкая душа помешала сказать чирью чесотному: «Пока надёжным помостьем не обеспечите, исполнять не возьмусь»…

Быстро апатитами для Польши засыпали. На отходе сюрприз – медицинская книжка моя не понравилась. Срок в ней, де, кончался годовой. Пригласили перед закрытием границы, объяснить свой неразумный пролёт.

– Ну, как ты, разгильдяй, дальше жить собираешься? – вопросил капитан Ибрагимов.

Балбесно пожимаю плечами. Новые коленца судьбы разве ведомы? И особенно таким непришейным к здравому смыслу.

Резван Ибрагимович всё ж терпеливо ждал ответа.

– Наперво, зайду в комитет комсомола, чтоб карточку куда надо перебросили. И ещё…

Я тупо задумался, а когда поднял глаза, интересанта уже не наблюдалось.

На следующий день приятно родных появлением удивил. В кадрах тоже удивились, но противоположно. Снова отпуск по накатанной дорожке пошёл.

На нашей улице Гайдара жила девчонка Любочка. Пожалуй, единственная на весь город, мной интересовавшаяся. В кино приглашала, разговорить пробовала. А я, чухня, неизвестно чем гордился. Только на день рождения вручил со стишками карандашный её портретик. Симпатяжка обнадёжилась, стала поверять свои и подружкины тайны. Потенциальная тёща в детском садике работала, что обещало выходы на всякий блат. Обе тонко подводили меня к благому концу.

По выбору Любаши ходили на индийские фильмы с песнями и слёзками. У кассы всегда осадная толпа. Круто было достать удостоверение моряка, дающее право на два билетика без очереди.

Выходим раз из «Мира». Под впечатлением клубка из коварства и всяких там чувств возмущалась она неподдельно:

– И как некоторые женщины могут отвратительно поступать?! – Перекидывая мостик от экрана к жизни, резонировала струной:

– Хотя, знаешь, полно иных примеров. По ним— мы все держимся на ниточках любви. Это я вот к чему. С матерью в садике одна воспиталка работает. Муженёк у неё плавал в загранку. Шмоток всяких навёз! У них ребёнок был несчастненький, параличный. Но какой умница! Учителя на дом ходили, способностям его поражались. А та, та… (постеснялась слово подобрать) погуливала. Недавно в море от чего-то муж погиб. Обречённый с рождения мальчишка совсем загоревал. Представь, детским умом понял: матери теперь он не нужен. И ниточка любви к папе больше не поможет ему держаться на этом свете. Потому что папы на нём уже нет.

С такой-то светлой, чуткой душой он тихо свечечкой за месяц в кроватке догорел. При последней минуточке попросил переодеть в рубашку – подарок, дошедший в посылке.

– Мама, я к папе пошёл. Теперь всегда-всегда с ним буду.

Дура заревела от запоздалой жалости.

– Мамочка, не плачь, я обоих вас очень люблю. И там тебя любить не перестану…

* * *

В мелькающих годах, в новых рейсах по сути не менялось ничего. Долго за удачу считали прийти в порт, где кучковались маклаки. Формула бородатого, злобного к России утописта казалась бессмертной. Однако совсем железных правил не бывает. Моряки вышли за их скобки первыми. Едва лишь стали получать достойно.

…Столько всего случилось! Ушли в таинственное небытие поколения. Новые наросли, утвердились. Предметный мир ещё более разительно изменился.

Суда наши переплавили в иные формы. Например, в кастрюльки, чайники из Азии. За тридевять земель флот не гоняют больше. На то две причины: торговых бортов – кот наплакал. И «друзья» по отброшенному учению Маркса перевелись. Сейчас остался бы жив Валентин Савин. На дурика, за просто так – не работают.

Ну что ещё? Помогать всему свету закончили. Да, по правде, и нечем. Одно это обнадёживает.

В той стране

В той стране имелось множество судов. Тщательно просеянных в особых отделах для них экипажей. Она позволяла себе гонять трампы из Сибири до Кубы. Что заработает на этом – нимало не заботило её. Но кое в чём прижимисто копеечничала. Исключение касалось собственных людей…Наш «Валдай», по обыкновению, свёз сибирские доски братскому народу. На сей раз стояли не в какой-нибудь дыре – в порту Гаваны! Свобода, как там понимали, допустила загадить бухту. Разноцветность топливных пятен, плавающая дрянь вдоль причалов и многочисленных бортов удручала. Днём мучил солнцепёк. К сумеркам усиливался запах гниющей воды. Сходить с трапа, наивно любопытничая, никому не хотелось. Однако, и даже весьма охотно, пришлось.

Ответственный наш партиец был более рыбак, чем помполит. Поэтому иногда поступал, к общей радости, опрометчиво. А так мужик что надо, лихой. Нисколько не чинился. В токар-ке перебирал взятые в плавания два мотора к своему катерку. Плёл в каюте снасти. В девственных кубинских заливчиках гонял на вельботе, удачно ловя тунцов. Продвинутые находили, что «помпа» смахивает на Хемингуэя. И имена Эрнест и Эдуард с натяжкой сопрягаются. Для пущего вхождения в образ приставить бы ему бороду. Не худо бы обязать с пяток романов одолеть. Да разве соломбальца чем подправишь?!

В загаженном месте ничего ему не оставалось, как приступить к прямым обязанностям. Вот и купил он через агента на культнуждовские билеты в кино. Предварительно, конечно, поинтересовался на плохо понимаемом языке с двойным переводом. Чего, мол, покажут?

Получив ответ: «Вил лук вери бигест фиш» – решительно одобрил. Подумаешь, скажете. Так-то так. Да фильм мирового проката «Челюсти». В Союзе его не катили. Тем не менее в газетах, средь различной ахинеи, обругали: де, насилие над человеческой психикой. Ухищрения техники и спецэффектов в погоне за кассой. Срамота.

В общем-то верно, как оказалось, подметили. Но всегда поправку надо вводить: «А я хочу!» Без неё, противу ожидаемого – подлили маслица на интерес.

В незабвенном том времени искали смысл между строк. Зашоренность от мира была почти полная. Дела и слова в стране опасно разошлись. Многими замечаемая фальшь ждала тех, кто этим шкурно воспользуется. Впрочем, будущее берегло свои тайны. «Поживём – увидим». Не зря мудрец молвил…

Вечером почти всей командой, как в чёрном кофе, растворились. Будто совершенная Испания предстала нам картинками. Зрились пальмы, которым нескоро подберёшь достойное сравнение. С прорезями ставень чередовались стильные старинные дома, защищённые оградами их дворики. Золотой колониальный век молча выражал своё «фи» бунташно-утопическому. Влажный и тёплый воздух осязаемо лип, как рубашка. Где имелся редкий фонарь, плакатный Фидель с безумным лозунгом.

Вместительный зал заполнен даже в проходах. На лучших местах для советико амигос – все мы. По левый локоть от меня соседствует Вовка Котлов. Почти не общаемся: в дальних рейсах взаимно надоели. По сторонам зыркаем.

Вот свет гаснет. Нагнетаемые исподволь ужасы обрушились или, точнее, покусали нас. Дважды – при виде мертвеца и окровавленной акульей пасти у меня сдавали нервы. К стыду, подобно девахе с семечками, хватался за Вовкину руку. Ему же пофиг. Смотрит с одинаковым выражением: ну, чего ещё отмочите?

Фильм закончился без титров, чтоб ненавистная американщина не просквозила. Никак, с фиделевского одобрения до народа допущен горячего. И в начале ленты ни названия, ни голливудской студии.

Обратно топая, догорал от кинопсихушки. Перед Котловым как-то неловко. Наконец, не сдержался: – Вов, где невозмутимой стойкости учился? Тот поморщился простецки. Совсем непуганого доканал ответом. – Да на линии гэдээровской границы американцы обучили. Танки их и наши супротив друг друга встали. Моторы с синим чадом ревут. Я залип на сиденье механика-водителя. Руки на рычагах. В стволе, знаю, кумулятивный снаряд. Поди, на ближнем «Паттоне» под срез нашей башни такой же смотрел. «Огорчу вас, падлы, – думаю, – от вашего пугания только петь и ссать охота». Первые – те сбрендили, задним ходом сдавать стали. Манёвры свернули. Обошлось…

К концу выгрузки получили рейс-задание: направляться в штаты, в Новый Орлеан. – Балдёжно, – высказалась курилка у гирокомпасной. Вскоре «поляк» рассекал воды великой реки Миссисипи. Город, в котором все возмечтали побывать, предстал по правому борту лентой набережной в белых тонах. Старый большой колёсник «Президент», на вечных швартовых, зацепил взгляд. Вновь потянулась природа.

В машинном сбавили ход. Звякнул «стоп». «Малый назад», «стоп» – значит, боцман замочил якорь. Вид с палубы был не очень. Плавучий затруханный элеватор, пара судов, ожидающих засыпки свинского корма. В душу вползало разочарование.

На всём переходе палубная команда потела. Сначала била из шлангов по чашам трюмов. Затем скребла, чистила и подкрашивала их. Теперь они казались идеальными, хоть перевози белые рояли.

На следующий день прибыл упитанный важный негр. Спустившись поочерёдно в каждый трюм, он с садизмом на уровне роста полосовал личной шкрабкой где вздумалось. Сразу выступала тронутая неизбежной ржавчиной нагота металла. После посещения капитанской каюты «дядя Том», хмуро топыря толстые губы, свалил на катере.

Объявили собрание в столовой команды. Начали с обидного: все без города, потому что документы должны подаваться за полгода. Мастер Гаврилюк не упомянул малую деталь: троим всё же было позволено. В почётном списке сам значился, стармех и врач. Поскольку штатники не удостоили уважения первого помощника, почёл благоразумным отказаться.

Главный прикол следовал дальше: трюмы забракованы, требуется стопроцентная переделка. Бригада профи по этой части стоила американисто дорого. Да любой советский капитан скорее принял бы мученическую смерть, чем выдавил бы тому негру: «Агрид, мистер»[27] А посему все в трюмы – и работать. Тут один из мотористов, случайно занесённый судьбой с новороссийских танкеров, возьми и брякни: – Давайте заплатите нам хоть какую-нибудь часть. Неплохой человек, писавший в перестройку дельные статьи в журнал «Морской флот», вскипел, перейдя на крик: – Я не позволю наживаться за счёт государства. Всё, всё, в трюма!!!

Кто бы ему самому-то разрешил тогда сказать: «Ладно, ребята, заплатим». И началось каторжное ползание по стрингерам. Одной рукой держишься за шпангоут, вторая работает. В мозгу сидит сторож и выкрикивает: «Не расслабляйся, ты на высоте». Скребёшь, метёшь, переступаешь в следующую шпацию. Сзади висит на прежнем твоём месте другой, чтобы исключить всякий пропуск. Паучье зависание изматывает, время течёт тупо и медленно. А вахта подойдёт – будь любезен.

Быть отвеснее всех нас боцману досталось. Он раскачивался в бочке и одновременно ширкал подволок трюма. Сама ступа дракона моталась на шкентеле грузовой стрелы. Чреватый трюк тянул явно выше посмертного ордена Трудового Красного Знамени. По крайняку прикинуть: в лучшем случае гарантировал пожизненную инвалидность[28].

На начало новых суток с коридора мотористов пять раз с лязгом бухала дверь в машину. Четвёртый означал: принявший вахту следует в столовую команды взбодриться чайком. Так Вовка Котлов, истый помор с Пустоши, подготовлял себя к привычному. Всего-то до восьми утра продержаться.

Простое его товарищеское лицо напоминало кормщика коча или размитингованного окопника образца 17-го года. Подошло бы оно и к предводителю «стенки», когда сходится в праздник деревня на деревню.

Будучи старожилом судна, уважаемо повествовал о тех, кто был до нас. Перехватывало дыхание от приключений сорвиголов в совпортах. Само собой, развлекал морскими байками. Поражало в тех особое свойство. Невозможно, хоть лопни, такие выдумать. Позволяют лишь баечки одно: бережно переносить их с правды-матки. Не угодно ли вот эту? Как однажды все посчитали, шторм не пережить – груз «загулял». Подменный старик капитан усмотрел нечто в нарождающемся новом валу. Седым волхвом выскочил на крыло мостика и взывал к стальной душе судна, гладя планширь: – Выгребай, «Валдаюшко», выгреба-ай! Бак принял на себя чудовищный удар и роковой нахлёст. Корпус с глухим стоном сотрясся конвульсией и стремительно по косой стал проваливаться вниз. Миг жути и беззащитности торжествовал над каждым, но мольба одолела, спасла.

Учившийся мыслить логично, практикант АМУ сказанул: – А с постоянным вы того, потонули бы, – никак не отнеся себя к остальным.

Последнее гулянье в Игарке вышло Вовке боком. Отмахиваясь от завистливой безджинсовой шпаны, он подскользнулся при полной виктории. С того поневоле завёл привычку хромать. Судовой врач попался несведущ в костной практике. Стал Вова лечиться сам, по наитию. Завёл чистое ведро и перед ужином спускался в машину. Набирал из забортной системы морской воды, шлангом с паросборника утиля подогревал наружное снадобье. По-госпитальному кряхтя, садился на баночку, погружал болезную и предавался таинству немудрого знахарства. Потом у Вовика был подход к столу, киношка и сон до его собачей вахты. Теперь же пропуск процедур – водица не годилась.

Днём в трюме второй механик и Вовка соседствовали, как имеющие к друг другу полное расположение. Старший собачник просил перебрать предохранительный клапан крышки главного двигателя. На последнем переходе тот грелся. Жалея парня, более ничего на ночь не дал.

Этим и занялся в форсуночной. Не спеша разобрав, удалился в токарку подымить, погонять думушки. Но, как только присел, скопившаяся усталость от лазанья и ночное времечко стали одолевать. Между явью и полудрёмой вроде нежно качнуло. Древним необъяснимым чутьём заподозрил беду. Вскочил. «Валдай» коварно баюкало. И всё по-стояночному!

Додумать матюг стало роскошью. На руках съехал по трапу вниз. Бегом к валоповоротке. Отстегнув её, толкнул вторую динамку без проворота, прокачки и при намеренно чухающем индикаторном клапане. Кто обязан спать вполуха, услышит. Резко довёл до 500 оборотов и метнулся к ходовому масляному насосу.

В ту же самую минуту в другом ответственном месте службы замученный матросик решил обозреть мозольный вид. О ужас! Если можно так выразиться, нарисовалась совершенно иная шахматная позиция. Щёлочки его глаз распахнулись до размера тогдашних пятаков. Презрев телефонию, резвее олимпийца посандалил он к ближайшей старпомовской каюте.

А в машине Вовке уже и «мартышка» не нужна. Падай, хрень. Ожил телефон. Ё… проснулись, верхогляды! В трубке оранье: – Включить «Берёзку»! Нас тащит с якорем! Нужен ход! – Будет! Мать вашу!

Теперь кричит не Вовка, а кормщик. Мастер в трусах на мосту зависим и способен простить всё, только бы ожил «Бурмейстер». Да как за минуту, не более, заглушить отверстие в крышке цилиндра? Не будить же убитого дневными трудами токаря, пока втолкуешь…

Ткнул кнопку насоса прокачки форсунок. Словно на здоровых, взлетел по трапу в токарку. Шестигранник в патрон. Подвел резец. Лёрку, что нарезает резьбу, показалось, подали в руки. Горячее изделие жгло ладони до верхних плит. Нужный гаечный ключ сунулся тем же чудом.

Из дверей почти зараз вывалились второй и электромеханик. Владимир, тыча пальцем в каждого, выдохнул: «Пусковой. В параллель». На смех в одинаковых майках, те тимуровцами бросились исполнять. Предводитель чуть задержался на прокачке, условно фукнул в вестовую трубу.

Главный, как положено, откашлялся на воздухе и замер в готовности спасти нашу честь. В тот же момент взвыли динамки. Значит, пошёл выбираться виноватый символ надежды. Всё, что могло произойти, не состоялось. С окопной хромотой прежний Вовка направился к компрессору…

Наутро курилка разбирала обстоятельства ночи. Перечислили, ничего не упустив: внезапный дурной ветер, перепаханное якорями дно, парусность в балласте, машина без постоянной готовности из-за мизера топлива и… дырка. Всё против Котлова – и неслабо!

Вердикт по совести: Владимир – спаситель. Когда к обеду разбудила дневальная, никто не позвал его наверх, не налил рюмки, не сказал пары добрых слов. Мы понимали: к подборке «так поступают советские люди» случай не подходил. Хуже того, способен грубо сгубить карьеру. Напрасно будет ползти к ней вновь на коленках.

Трюма всё же сдали тому флейтисту. Выписали у шипчандера по два блока жевачки, чтоб с небрежной щедростью угощать не столь проверенных.

Засыпались свинством и подались ближе к Родине – в Грецию, порт Волос.

Решил я ещё на переходе восстановить справедливость – почествовать героя. Терпением запасся. Только то и было трудным. А так у нынешних греков, как у древних, с этим проблем нет. Одолев океанские хляби, прибыли в места былого веселья Бахуса. Задрахмил всех нас 3-й помощник. Помполит Ковалёв составил тройки.

По воле его под надзор начальника радиостанции попал. С трапа не сходя, без обиняков, выложил непреклонное желание. «Марконя-Попов» отнёсся понимающе и, не упустив своё, контрамарочку на банкет забил.

В одной винной лавчонке нацедили нам из бочки пять литров дешёвого коньяка. Мечта сбылась. Всю тройку проняло предвкушение радости.

Вечером созвал в каюту господ мотористов. Владимиру отвели лучшее место на диванчике под распахнутым иллюминатором. Каждый почёл за честь сказать ему что-то и под это выпить. Сначала тостуемый конфузился, потом освоился. Шутками заслонял себя от речистых. Глаза его лишь выдавали, что оболтусным нашим признанием доволен.

Окосевший начальник стращал вызревающим жутким техническим прогрессом. – Коварный Запад его злоумышляет. Ей-ей! Многих из судовой роли повычеркивают. – И что же, питерский, будет? – Одно безвахтенное обслуживание. И нас, радистов, к бабе Фене.

«Так ведь все перетонут» – никто не возразил. Само собой подразумевалось.

Ближнему кругу Вовки Котлова нипочём всякие происки врагов. – Наливай! Хорошо посидели – душевно. Как расходились? Провал. Память сработала на другое.

Стою на палубе под роскошным звёздным небом. Сомнамбулой прислонился к фальшборту у третьего трюма. Чувствую, дозу принял не свою. И ещё чувствую, кто-то идёт надо мною. Охренеть, упился!

Подымаю глаза. Бредово вижу токаря Алексея. Словно задумчивый классик в липовой аллее, шёл он преспокойно по узкому планширю. Занеси его чуть влево – и бултых. Как можно ласковей и тише, с придыханием говорю: – Алёшенька, у тебя «бабка» на станке «колонулась». – Не может быть. – А ты ко мне спрыгни. Сходим, посмотрим. На широкой палубе походка Лёхи изменилась до кренделей. Через несколько минут дотащенный до койки антигерой вырубился. Может, ему снилась станочная трагедия или кошмары покруче? Видок был у него на завтраке по-одесскому жаргону: «Я вас умоляю».

Дневная курилка, рассмотрев прискорбный случай, постановила: «Молодому плескать через раз».

Вовка, обладающий теперь пудовым авторитетом, молчал. Нога к тому времени совершенно излечилась. Как всякому нормальному, мечталось ему уже об отпуске. Приятное блуждание Вовкиных мыслей угадывалось по запрокинутой голове и по оглаживанию пятернёй шкиперской бородки.

Выбрали слабину полностью. Некоторые из почерневших личных кружек чаю испили. Нехотя стали мы отрывать задницы от скамеек. Тут-то предводитель без напутствия не обошёлся: – Коты драные, кыш в машину!

Вместо эпилога

Много чего было на коротком веку этого судна. Таких уж никогда не построят. И дорого, и бесцельно. Дохаживал он цивильно украденным, под женским именем, когда та жёсткая страна развалилась. – Прости, «Валдай».

Вовка Котлов, завязав с морями, проживал в своей деревне. Но вот уж сколько лет снесён на погост. Пустошинские припомнят о нём разное. Например, как лучше женок пёк блины.

Прямо-таки царскими шлёпались в перевороте, прощаясь со сковородкой.

Уточнят: завсегдашничала гульба от Котловской избы на широкую русскую Масленицу.

Что ещё? Часы ходики охотно бабкам чинил. Опять же угол дома иль баньки выровнять – Володю звали. И про его всякие смешные бедовые таланты расскажут. Только о спасённом им судне все, все забыли напрочь. – Прости и ты нас, Владимир.

Кирилушка

Хорошо, коли явишься на свет человеком. Вот тебе и шанс в чём-то проявиться. Многие свои хотенья, вовсе в ус не дувший, пирожками умять. Кайфово общим скопом: умникам, бестолковым и кому кривой телик жизнеучитель. Бедным, наравне с богатыми, случается до корней волос довольными бывати. Несносные характеры ваши, такие же, как вы сами, воспримут терпимыми.

Затей с участью меньших братьев сравнивать, решительно всё осложниться. Всеконечно, каким манером на ту тему выйти. По простоте, где в три слоя умильная повидла али с подвохом закрутки мозгов? Ни то, ни другое автору не глянется.

Лучше будет вовсе непредвзято. Как Бог на голую душу положит, так и перескажу вам безыскусную баечку-быль про обезьянку маготика. В откровенной хронике рейссказаний теплохода «Белозерск» обязательно приметное местечко для неё бы сыскалось. Аккурат в бытность первого достопамятного капитана Сергея Ястребцева (старшего), со всем к нему запоздалым признательным почтением.

… Когда удивительную серию красавцев, что прозвали «поляками», стали гонять в Африку за красным деревом, мало кто уже вспомнит. Драгоценные брёвна, почти каждое под сорок тонн, грузят там прямо с воды. Тем гигантизмом и в колониальные времёна занимались и по сю пору пробавляются.

Экзотичные для всякого уха: Берег Слоновой Кости, Гана, Камерун не спешат изничтожать, отпущенные им богатства.

Рутинное варварское дело, кое-как налаженное, местных Обам устраивает. Новенькому белому присоветуют: «Пока не хватил солнечный удар, удостоверься, какова у нас первозданная природа!» Средь всего раскалённого маревым влажным зноем те дерева по одному вирали и в трюма укладывали, ни дать ни взять храмовыми колонами царя Соломона. Любите метафоры проще – тогда подойдут миллионные состояньица. Всюду, где желанные сколачиваются, непременно льётся чья-нибудь кровь. Редко обходилось без придавленных грузчиков, будто крошечных букашек, погнутых стрел— тяжеловесов, как гнилые нитки порванных шкентелей[29].

На «Кандалакше» (из той же бесподобной серии) всё разом стряслось: четыре раздавленных, не говоря об упомянутых по неодушевлённой части. Только что вошедшие в практику те тайм-чартеры[30] считались тяжелейшими по условиям погрузки и дальним переходам через дурящую штормами зимнюю Атлантику.

Западные компании за поданный туда тоннаж привыкли заламывать неописуемые цены. При этом хозяева их кривили губы, словно делали благотворительные одолжения. Тут-то мы, советские(!), лихо, по тупости министерских умов, сунулись. Хрясть, и завидную фрактовую наживу удавили с умословием ревнивца: «Да не доставайся же ты никому!» Чуть ли не за кукиш, по трезвянке, принялись калечить но-вьё-теплоходы. Извиняюсь за просветительское, около баечки той, нужное вкрапление. Давайте-ка к ровному повествованию вернёмся. … Перебирая ногами, чтоб не свалиться с мокрой округлости, чёрные сплавщики подгоняли к борту будущий баснословный гарнитур. Естественно, с множеством выкроенных потом обрезков для начётистых безделиц. Кому вовсе не позавидуешь, по-лягушачьи подныривали, чтоб застропить уезжающего в Европу. Затем уж отплывали буржуями в подогретом бассейне. Огромное бревно, притопленное как айсберг собственной тяжестью, начинало свой неуклюжий «взлёт». В тот же миг теплоход кренился из-за вываленных стрел, принявших надсадную ношу. На малой высоте подъёма чаще всего следовал изрядный тычок афро-исполина. Такие «здрасте» в конце погрузки лишали судна фальшборта. Под ноль хуже некуда: кривило комингсы трюмов, не желающих потом закрываться.

Весь этот разбой и разор повторялся и повторялся до вечерних роскошных сумерек, не приносящих избавления от тягот жары. Казалась, она впилась в каждый сантиметр палубы и настройки. Заласкала до сожжения кожу северных людей, тяготила их упариванием пота и без того основательно выжатых тел. К ночи на судне врубали чудо-кондишэн. При закрытых дверях кают становилось сухо и весьма сносно. Ощущение, будто забежал в огромный холодильник и в нём, по счастью, прячешься до утра. Пускай эта прелесть обеспечивала простудный насморк, «везунчикам» – ангину, желающих пороптать – никогошеньки. Напротив, второй механик, в заведовании которого значился «простужатель», ходил королём. Пиковым образом всех взвинчивало: хватит ли баллонов с фреоном? «Ежель нет, – айда к чертям топиться!» А вот причастный, как никто другой, к эдаким напастям, балдел от частых рюмок в прохладном Лондоне. Однако головастей в сбыте красного дерева на свет ещё не рождалось. Седовласый сэр, тяготившийся ноской импозантных костюмов, держал мировой, неподвластный капризам рынка солидный бизнес.

Случись ему куда-то наведаться, к парадному крыльцу мигом подгонят помрачительный, классический «Роллс-Ройс».

Два пилота отделанного со стильным тщанием личного реактивного «фоккера» всегда томились ожиданием неопределённости и… невозможностью надринкаться.

Англичанин без подмесу по образу мыслей и чувств напоминал Киплинга – романтика колониальных походов в купе с министром финансов королевы Виктории. Вообще, Африка оставалась его старым трепетным коньком. Разве не там он сумел потеснить резвых до барыша французов? Заработать сравнительно честно непредставимую кучу фунтов?

Да такую, что не проеферить и нескольким полусветским мотовкам. Вот только с годами восторги коммерческих викторий сгладились. С умными стареющими людьми делового круга всегда так.

Рассеянный образ жизни постепенно овладевал им.

В тридцати огромных комнатах удачливыми подселенцами вписалась троечка крупных говорящих попугаев и парочка забавных обезьянок маготов. Много было там африканского антуража вперемешку с батальными полотнами англо-бурской войны, коллекций дорогого оружия, собраний орденов предков, изысканейшей мебели восемнадцатого века. Лишь внутри этого музея, замирал бег времени, коему в натуре не заржавеет, чтоб однажды подкатил к парадному катафалк. Но пока гордый бритт мог позволить всё, каким-либо образом оценённое в испорченном деньгами мире.

«Хочу неуёмного солнца, диких, сочных красок тропического леса, желтых гобеленов саваны. Заодно убедиться: удачно ли нанял по дешевке в чартер совиет шипс?» – подумал, как уже соизволил и претворил.

Ровно через сутки скоростной летающий борт доставил его, куда указал. Свои желания бигест босс начал тешить со второго пункта.

Бывалым взглядом придиры оценщика, оглядел не такой уж примитивный процесс погрузки. Ни на минуту быстрей, ни на минуту тише, а как действительно возможно двигалось дело.

Нанятый советский теплоход изумил великолепными современными формами, мощными грузовыми стрелами. Это не какой-то тьма-тьмущий, перепуленый от хозяйчика к хозяйчику ржавый грека, истасканный в обоих полушариях датчанин иль обманно подмазанный доходяга норг.

От цепкого рассматривания не ускользнули свежие раны, причиняемые судну варварской погрузкой. «Каково должно быть возмущение его капитана?» Он на секунду представил диковатого мужика с бородой, изрыгающего проклятия, которые по слухам превосходят все словесные отрыжки продвинутых наций.

Ничего лестного не сказал бы он и о ходящих под присмотром Ллойда и флагом Англии. Отныне башлять за гонор, переплачивать за задранный на мачте родной юнион джек прозревший сэр счёл оскорбительным. Спесивая патриотичность лопнула для него дождевым пузырём на Трафальгардской площади. Хоть бы и оживший на своём столпе сам адмирал Горацио Нельсон зыркнул осуждающе. Бизнес ноу, есть ноу.

Даром что ль подмечено: удачные мысли приходят с непонятно откуда-то взявшимся озарением…

В голове под пробковой шляпой-шлемом отстучалось, как на пишущей машинке: «Кстати бы, нанести визит мистеру капитану. Грех упускать случай на близком уровне понять загадочных прежних русских. Подходы их верхов почти всегда на грани фола и краха. Интересно, что думают про это исполняющие утопическую блажь? Ещё бы уяснить, почему великий народ, на равных тягавшийся с Британией, стал безлико советским? Возможно ли, чтоб этакое учудили, допустим, свои бузотёры ирландцы?! Да хоть китайцев возьми. В самом Гарварде, надо полагать, руками разведут. Вовсе туманный эксцентричный закидон!» (Где гладили по головкам наших бестий, исполнивших вражеский проект, воспитанный на предвзятостях, деликатно упустил).

Без всякой нарочитой помпы, в несколько люмпенском прикиде, краснодеревщик номер один вскоре оказался в каюте капитана.

Начиная с трапа, к которому ткнулся облезлый катеришка, любопытствующий сэр был воспринят за чудного агента. Самое смелое предположение: бедолажный сдатчик груза. Иначе с каких забродивших фиников в эту «кость» белого занесёт?

По крайней мере так прикинул второй помощник – знаток физиономий от Хабарки до Маймаксы и кабыть планетного разнообразия. Спасибо, удосужился, серчая, стать сопроводителем.

– Хелоу, мастер, – не очень-то церемонясь, начал гость.

Похоже, изучавший этикет в портовых кабаках, он простецки отстегнул с ремня пузатую фляжку.

– Сори, как вы насчёт пообщаться? Попутно представлюсь:

Я ваш наниматель, но это не должно вас смущать. Ведь мы оба джентльмены и никак ровесники.

При этом визитёр отметил про себя благородно-мужественнную наружность русского кэпа. Именно подобная связывалась у него исключительно с носителями мундиров славного королевского флота. Выпадание из главного предмета гордости больно кольнуло вроде занозы. «Во, де, заполучил!» Короткой паузы было достаточно, чтоб подобающе отозваться:

– Вы меня ничуть не напрягаете. Почему бы нет?

Сергей Александрович показал улыбчивыми глазами на отстёгнутый предметик.

– Присаживайтесь насколько вам удобней, сэр. Не начать ли нам с доброй кубинской «гаваны»?

– Вы говорите по-английски так, как у нас до войны некоторые любезничали. Откуда это?

– Именно от них и привилось. Случалось, знаете ли, в годы союзничества совместно в холодных углах ада бывать. Ну и в Рейкьявике, ожидая сбора каравана, «джемисоном», «портером» обоюдно баловаться.

– О! Почти завидую вам. Я тоже тогда служил. Наша береговая батарея за всю войну ни разу с результатом не рявкнула.

К полному стыду мы проспали «Шарнхорста» и «Гнейзенау», выскочившим в канал, чтоб дать дёру из Бреста.

– Полно казниться, сэр. Представляю, с каким удовольствием после утреннего кофе и сандвичей вы бы влепили бошам в погреба боезапаса. Да что толку догонять прошлое.

Лучше выпьём за наши последние клочки здоровья.

Несмотря на поддатость, всю страшную за ним силу денег, сэр ощущал невозможность быть на равных. Только по одинаковой дозе принятой на грудь, вроде мирящий паритет. (Спору нет, по питейному англичане те ещё профи!) – Мне хочется что-то для вас сделать, мастер.

– Разве недостаточно, что мы так вери найсово сидим?

Расчувствовавшийся гость отрицательно мотнул англосаксонским медальным профилем.

– Не подарить ли вам премиленькое верное существо?

– Надеюсь, это никакая-то тощая ваша мисска, – попытался отшутиться Ястребцев.

– Помилуйте, гораздо стоящее. Это, это… обезьянка магот!

Мало найдётся тех, кто наслышан о гибралтарских мартышках. Меж тем, они находятся под покровительством всей супер мощи военно-морского флота Британии! Даже клятва бесподобная затвердилась: «Мы будем защищать этих обезьян до последнего англичанина!» Безхвостных и хвостатых – для нас всё едино!

– Кто ж без вашего спроса столь охраняемую популяцию испортил? – деликатно подколол Александрович.

– Негодяи испанцы. Не иначе берберских подпустили. Подлая месть за отобранную скалу.

– Что вы говорите?! Фи, серинадным апельсиникам. Я бы предпочёл всё ж хвостатую. Без обиды? Йес?

Донельзя довольный замутой и реноме мартышек, редкий визитёр победно откинулся на диване. Желая подморозить кайф важного гостя, Сергей Александрович мешкал с заменой осушенной фляжки.

Одновременно хитро заполнял люфтпаузу словами:

– Вспомнил! Однажды держал я в руках 5-пенсовую монетку. На одной её стороне сама королева Елизавета II. На другой узконосый красавчик магот. Чем не продвинутая компания по сомнительной теории натуралиста из ваших? Предлагаю опрокинуть за обоих отчеканенных. Но уже русской холодной водочки. Гуд?

Опять поплыл разговор как по пролитому оливковому маслу. И всё благодаря одарённости Александровича осёдлывать нужный случай. Именно такой был самим небом спущен ему сейчас. Кровь из носа, надобно завести фрахтовщика в узкий лабиринт чести да и оставить наедине с похмельной совестью.

Пусть-ка всё порушенное распорядится отладить, приварить, как для себя любимого. Значит, щепетильно к каждой железяке и не жмотясь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«К*-…» – означает крейсерскую подлодку. Далее – бортовой номер.

Вернуться

2

Имеется в виду знаменитый портрет Пушкина.

Вернуться

3

капраз – капитан первого ранга.

Вернуться

4

Бантиками – на бескозырках соловецкой школы юнг вместо лент на правой стороне был плоский бантик, которого мальчишки стеснялись. (Ленты с якорями не полагались по возрасту). Надпись на «беске» гласила: «Школа юнг ВМФ».

Вернуться

5

Шило (сленг) – спирт.

Вернуться

6

Ягры – остров возле Северодвинска.

Вернуться

7

Статки (польск.) – суда.

Вернуться

8

Казённик – часть арт. ствола, в которой расположен затвор орудия.

Вернуться

9

«Болиндер» (сленг) – пренебрежительное название старых дизелей.

Вернуться

10

взрывчатое вещество. каплей

Вернуться

11

капитан-лейтенант

Вернуться

12

КВ – тяжёлый танк «Клим Ворошилов».

Вернуться

13

капитан-лейтенант А.А. – Александр Анатольевич.

Вернуться

14

ПэДээСники – имеется в виду противодиверсионная служба.

Вернуться

15

«Козёл» – «УАЗ», наш военный вариант джипа.

Вернуться

16

ВАИ – военная автоинспекция.

Вернуться

17

Примус – переобозванный ресторан Приморский.

Вернуться

18

кранцы – плетёные мешки набитые пеньковыми отходами. Предназначены для смягчения ударов о причал или борт другого судна.

Вернуться

19

Скинули швартовые – то есть, покидали кабак.

Вернуться

20

гарда (ограничитель) – предохраняет пальцы и ладонь.

Вернуться

21

Щецинский залив – дл. 33 км, шир. 46 км.

Вернуться

22

Жолнежи (польск.) – солдаты.

Вернуться

23

Диптанки топливные – цистерны между вторым дном и гл. палубой.

Вернуться

24

Чиф – (англ. сhief mate) – старший помощник.

Вернуться

25

Статки (польск.) – суда.

Вернуться

26

Шурочками (фронтовой жаргон) – штрафные батальоны.

Вернуться

27

Агрид (англ.) – согласен.

Вернуться

28

То же повторил боцман с т/х «Белозерсклес» при сходных обстоятельствах, в бытность на нём капитана Сергея Ястребцева (старшего).

Вернуться

29

Шкентеля – тросы грузовых лебёдок.

Вернуться

30

Чартер – сдача судна в аренду на определенный срок.

Вернуться