Виктор Красильников
Тельняшка жизни

© Виктор Красильников

Тельняшка жизни

Больше года Василию катило. Все невезухи как-то разом шарахнулись от него. Последняя, давняя, была из разряда поминаемых до отдачи концов. Новая ещё робко подступала с понятным желанием благого. Раз такое выдумать невозможно, остаётся бережно занести на бумагу.

…Старый «поляк» готовился к отходу, уже работала комиссия. Все не занятые вахтой разошлись по каютам. Несколько парней маячили в углах коридоров на перекрытии. Вот двое таможенников и приданный им матрос входят к Василию. Видят – спит. А и пятнадцати минут не прошло, как заполнял декларацию, уверенно выводя в графах «нет». Возвращённый в реальность от тычка товарища, Вася свесил ноги и попробовал извинительно улыбнуться. Только подобное после хорошего вчерашнего мало кому удаётся.

Официальные лица заглянули в рундук, поскребли в дохлой сумке, проверили ящик стола. При полном отсутствии причин для недоверия – они нашлись. Ещё какие! Детектор, коснувшись одеяния, заверещал.

– Ну-ка раздевайся.

Первая мысль, пришедшая в голову досматриваемого, была дика, но правдоподобна и просила кое-что припомнить. Срывающимися с пуговиц пальцами распахнул рубаху. На груди комсомольца висел светленький крестик. Предмет культа, не внесённый в листок, да и как факт вопиющий, требовал самой серьёзной разборки.

В кают-компании, где сидели члены и председатель комиссии, нарушителю обрадовались, хоть и нахмурились. Не растеряв положенного мужества, матрос силился повествовать оправдательно:

– Вчера она, забыл как зовут, не помню зачем, надела. Вернулся, караван крепили. О талреп запнулся, блин, больно. А вообще-то я на пробку подумал.

– Поясни.

– Ну, мог я пробку пивную вчера проглотить, ведь мог?

– Не прикидывайся идиотом. Тоже Швейк нашёлся. Собирай вещи, в рейс не пойдёшь.

Мастер, находившийся там же, поджал губы, восприняв такое за откровенный разбой на его борту.

– На два слова, – обратился он к власти, выманивая главного за дверь.

Тот, оставив халявный Nescafe со сгущёнкой и печеньем, важно выступил в коридор. Как можно мягче, заманчивей капитан пошёл на абордаж.

– Конечно, Васька – подлец, но прошу, оставьте работящего моряка. У меня и без того неприятность. Врачи язву подозревают. А я до печали западной «смирновской» запасся. И что теперь с ней делать? (Долгая пауза, обмозговка).

– Гмы, хмы, входя только в положение ваше. Экипажу разъясните о недопустимости пережитков старины.

Портфельная комиссия отбыла без преступника. Казалось бы, после случившегося Василия ждала тёмная полоса на тельняшке жизни. Как часто бывает, грозу пронесло. Напротив, на судовом собрании Васю выдвинули в артельщики. Образ воображаемого попечителя сухофруктов, макарон и тому подобного совпадал с его харизмой.

Опрятен. Часто стирался и стригся не только в совпортах, но и в рейсах. В лице имел простодушную деревенскую приятность. Дружил с арифметикой, ловко переводя для корешей одну валютную мелочь в другую по курсу.

Даже всё бы перечисленное и добавленное к этому не перевесило, если бы капитан был заранее против. Тут сработало припоминаемое из бородатого классика: «Мы любим людей не за то, что они нам сделали, а за то, что сделали для них». И помполит решил по мастеру. Проголосовали единогласно. В межвидовой борьбе за успех удача выбрала достойного. Тут самое место размочить рассказ анекдотцем из тех лет.

Поехала группка жён в портовый город. Когда выяснилось, что им всем по пути, на один теплоход, начали представляться.

– Жена капитана, Мария Павловна.

– Второго штурмана, Света.

Другие назвались, гордясь сочетанием должности супруга со своим именем. Последняя, одетая не в тон, осознала: скажи как есть – и сразу будешь мышкой среди кошек. Опускаться ужасно не хотелось, выпалила:

– Жена артельщика!

– О!!!

После собрания Василия зауважали. Иначе гастрономический пролёт. Почувствовав сладость допуска в изобилие, он завёл шикарные привычки. Чаще отмечался в ресторанах. Во время стоянок завязывал не менее двух амурных знакомств. Производить впечатление при убогих магазинских прилавках не составляло труда. Лишь заявись с гамбургским пакетом, в котором лежит пищевой шок – баночки из замыленного представительского запаса, кусок масла под килограмм, колбаска, сыр в красной корочке – и фокуснику Кио с Васей не по силёнкам.

Хорошенькие одинокие дамочки, девушки после двух-трёх проваленных «лав стори» сдавались с восхищёнными лицами. Простой и щедрый миляга моряк вписывался в стык времён развитого социализма и Михаила с Раисою как нельзя лучше. При подобном жизненном баловстве доверительная внешность и содержание начали потихонечку дрейфовать в разные стороны. Но если кто подумал, что…

Ни Боже мой! Василий честно прогорал на своём поприще. Экономию по камбузу не щипал и другими хитростями не пользовался. Словом, красивые жесты обходились Васеньке жёстким боком. Наглядно это проявлялось при выдаче трёшником остатка его получки.

На отход в конце декабря из Архангельска, ввиду долгого зимнего плавания, артелка с рефкамерами напоминала закрома родины, перекочевавшие из Торгмортранса. Шутливые женщины, работавшие там, делили судовых добытчиков на хороших парней, скряг и придирных. Кто, как не наш, был удостоен от них дефицитной бутылочки? Наградную он, вздохнув, решил забыть до особого, душевного случая. Одной лишь докторше просказался и не пожалел об этом. Женский, чисто небесный взгляд дорогого стоит.

В те дни значение Васиной роли возросло как никогда. Амбарная книга под запись, лежащая у весов, походила на захватанный натуралистический роман. Все старались с последних береговых вахт унести домой что-нибудь из съестного. А так подобное приобреталось только при известном везении, отстояв большую нервную очередь. Не факт ещё, что на впереди стоящем вожделенная снедь обидно не кончится. Разница в подходах до очевидности огромна. Часть же продуктов вообще в магазинах не рисовалась и доставалась по избирательному блату.

Почти все желали отметить праздник дома, на худой конец – у причала. Исключение составляла докторша, а по правде – фельдшер, неместная, копившая деньги на кооперативную квартирку. Последние уходящие годы молодости, совсем скромная по диплому зарплата заставляли Верочку поневоле меркантильничать.

Чёртушка, не иначе, замкнул её с разбитным, статным, симпатичным электриком Ромкой. Теперь все тайные мысли были о нём. Поначалу многие огорчительно не сходились для сердечка. Когда же Вера смешала языки субкультур врачебной и морской, всё зарядилось весёлым оптимизмом.

Так близкий отход сохранял Ромика здоровеньким, без намоток на что-то. А, на винт. Да и денежки на сберкнижку, когда в морях, капают быстрее. К такому настрою соотносился отчасти и первый помощник, твёрдо знающий: «Человеку только кажется, что живёт для себя».

При неогорчительном отсутствии больных деятельная Вера взялась за камбузную прослойку. И было отчего. Не гладко та исполняла своё дело. На стоянках в совпортах зачастую квасила. Потом три дня полоумно отходила. Постепенно выравнивалась, выдавая почти кремлёвское столование. У причалов родины снова вырубалась раньше плиты.

На зависть старпома, медик добилась успехов. Методы избрала удачные. Пекарёнка, говорят, в коридоре прижала. Юнец подумал: с ним этак заигрывают.

Отнюдь не по догадке вышло. Она почти провернула ему уши и поддала коленком в мужское место. За возможность отлепиться от Вериных буферов мелкий зарёкся быть гонцом. Собутыльничать обещал только с ровней себе.

Несколько месяцев не видя послаблений, Сенька добровольно сдался армейскому призыву. В жизни больше ни на один трап не вступил.

Главу камбуза она взяла уважительным восхищением. Ещё тем, что начала брать уроки кулинарии. С таким тонким подходцем проняла его до самых печёнок.

По трезвянке шеф мастачил даже без вдохновения. И тогда тёзка нашего героя, дядя Вася, вставлялся в раму распахнутой двери столовой команды с плохо скрытым ожиданием похвалы. Если бы это игралось на сцене, то любой режиссёр крикнул бы: «Не верю!» Уж очень типаж не совпадал с представлением о поварах. Вернее являл, ни дать ни взять, старого фронтового снайпера с выцветшими голубыми глазами.

И на самом деле крепко он молоденьким повоевал. Участвовал во взятии чужих городов, в которые после ходил за «отоваркой». Неразрешимый вопрос его доканывал: почему герры опять раздобрели, а мы этак не по-печатному?

Благодаря Вере полёты его души проявлялись чаще и продолжительней. С коронного места биополем передавалось: «Налегайте, ребятушки, кто ещё вас так побалует?» Эх, точно…

Тронулись шуршащей и скребущей по обводам корпуса ледовой дорогою. На ночной вахте шикарным фонарём по левому борту висела луна. На полянке верхнего мостика вздрагивала взаправдашняя ёлочка. Сказочно смотрящийся мир ожидал доброго праздника и застолья.

Надо честно признать: семеек на судах не одобрял никто. Пары по-тихому разлучали. Но этот случай под осуждение никак не ложился. Многие проявляли понимание Вериного пикового положения и даже сочувствовали ей.

Ромка, гуляка и мот, на все свои 160 рэ пропадал на стоянках. Тогда заплаканная Вера ходила с припудренным носиком и просила Василия хоть что-нибудь дать для посылочки маме. Заколотив в сердцах фанерный ящичек на почте, принималась колесить по городу в надежде увидеть дорогую пропажу.

Позднее, когда навалились мексиканские страдательные сериалы, мы были пожизненно привиты. Явно всё той же Верочкой.

Близкий праздник имел один немаловажный, на взгляд каждого, изъян. Всего-всего, а со спиртным плохо как в стране, так и на судне. То же самое обсудила и сладкая парочка. Царевной-лягушкой наставила Вера любимого поругаться с ней завтра прилюдно. И никаких вариаций, только когда пойдёт с пекарихой и артельщиком отбирать продукты на праздничный стол. Собачиться Ромка умел. Обещал исполнить в тютельку.

Вот по третьему разу, звякая палагушками, спускается компашка в нижний коридор. Открывают стальную дверь в артелку и по трапику к рефкамерам. Едва Василий скинул барашки у овощной, появляется вверху с мегомметром электрик. И понёс:

– Ей вы, жертвы пьяной акушерки, сколько можно шастать?

Изоляция в ноль, ТРВ пообмерзали, компрессор в разносе…

Дальше цитировать стеснительно. Артельный хотел набычиться, да не смог при бестолковости в технике. Зато Ромка яро врубился в роль негодующего. Вера, чувствуя, что подученный перебирает, вспыхнула не понарошку в защиту камбузных. Всплыли разом все обиды терпеливой души. Пулемёт её слов прямо-таки кинжальной строчкой прошил оскорбителя. Ничего тому не оставалось, как слинять обломленным трамвайным хамом, не дожидаясь стопа.

Василий сначала расстроился, потом возликовал. Докторша с приятными взору формами давно нравилась ему и как женщина, и даже совсем серьёзно. Прикидывая на будущее, какой должна быть жена, Василий всякий раз сходился на похожести с Верой. Ещё гладила мечта: в ней сам оригинал лечил их простывших ребятишек и требовал мыть руки.

Мысли спутались, как кончики на неуложенном шкерти-ке. Совсем поплыл Василий, когда желанная победно коснулась его округлым плечиком, прожгла задорной от перепалки улыбкой, непереводимой словами.

Новогоднее угощение получилось на славу: салаты двух видов, горячее блюдо, сбережённые, пересчитанные поштучно мандарины, яблоки. Всего один тост – и кончилось шампанское. По бутылочке крепкого на каждый стол осушили за мгновение. Дамам хватило. Снегурочка-пекарь, буфетчица, дневальная зарделись. Сыграли экипажем в беспроигрышное счастьице.

Вера, самородком от русской глубинки, выдала искристые частушки. При этом на Романа так и не посмотрела. Он же, неприязненно уставившись в плакат с членами Политбюро, итожил будто: «Дорулили – и водки не стало!»

Видимый семейный разлад приятно убеждал Василия, что удача пошла на новый виток. Море штивало по-детски. Сидеть бы да сидеть за такими столами – народ же стал расходиться. Маячил лишь пропадающий зря Ромка при всём доставшемся от природы и родителей. Наконец и он, по каким-то тёмным вычислениям, решил переместиться. Вышел на палубу, постоял в продуваемой морозной темени. Обида на подругу, что так подставила, заворачивала к себе. Однако категоричности в выборе не было.

Пока он мучился, пришло ощущение нематериальности и озноба. Будь что будет. Поднялся на шлюпочную, скользнул духом в правый коридор надстройки.

Вера, затянув пружину интриги, томилась ожиданием. В одной рубашке, ледяной, как сосулька, первым явился неотразимый Ромчик. Так составилась засада. Прижались на диванчике друг к другу. Прожигающее обоих желание вытеснило жалость к сбитому с толку дуралею.

Дверь на штормовке то ли поскребли, то ли постучали. Как-то раздельно вплыли нехуденький гостинец, затем Василий. Немая сцена длилась секунд пять – и визитёр стёрся. Ушасто топорщился на условном полу каюты лишь пакет.

– Посмотрим-ка на утаённое от народа. Ого, «Столичная»! Не слабо, не слабо, – комментировал владелец Верки-ного сердца.

По тому же правому борту, двумя палубами ниже, лицом в подушку лежал щедрый даритель и, кажется, плакал.

В стальной песчинке, одолевающей в ночи хляби моря, отыгралась извечная пьеса.

Святочный рассказ

Дело тёмное, недоказуемое. Для тех, кто на веру примет, – сущая правда. А всякого не убедишь. На «Воркуте», придерживаемой в углу Средиземки, ждали рейс-задания. Когда оно пришло, радист от обалделости писк просил повторить. Первой узнала новость «собачья» вахта за ранним своим завтраком. Следующей поведала пекариха, к которой морзянщик при желании стучался. – Сколько булькаюсь, не припомню, – покрутил головой секонд. – Стало быть, в Грецию под дамско-детские да стариковские радости. И всё гладенько сдать после херсонских-то портовых расхитителей! Как мило. Лицо резонёра сложилось в гримасу, возможную от поглощения целого лимона. Днём срочное комсомольское собрание состоялось. Тему задал первый помощник: «Честь и достоинство советского моряка». Говорить он был не мастак. Жанр партийного трибуна, требующий особого сумасшествия, ему никак не давался. Упёршись локтями в столешницу, Ерёмин долго гладил ладонями лысую головушку, словно разогревая, и выдал:

– Восемь дней уж, как Новый год распечатали. Чем, думаете, я занимался? Писал годовые на вас характеристики. Через сутки зайдём в порт. Груз будем брать во все трюма: апельсины и лимоны. Так что без нужды в местах погрузки не отираться. Фрукты из ящиков не выхватывать. А то заснимут и сделают провокацию с клеветой. Сам я на контроль против этого стану. Кто сейчас меня не понял, тому годовую расхерачу, пардон, э-э перепишу. Пусть пеняет потом на себя. Для того, чтобы красиво выйти из монолога, имелся у него испытанный приёмчик.

– Комсорга прошу высказаться по основному вопросу повестки.

Подкованный недавний молодец из комендантской роты отчеканил как надо.

На изобильном острове Пелопоннесе, похоже, нас ожидали. К груде заготовленного юркие тракторишки с прицепами подвозили роскошно наполненные ящики. Весёлые молодые греки шустро и ладно укладывали их на поддоны. Старые важно стропили. Затем почему-то все, вскидывая руки на «вира», смотрели, как снаряжённый набирает высоту.

Тальманили и наши, и те. Спора никакого. Средь пряного запаха и от близкой бирюзы моря чувствовалась яркая приятность жизни. Но мы соотносились с ней дальним боком. Походило это на завистливое рассматривание цветной чужеземной открытки. Часто такое бывает.

Один весь налитый энергией брюнет взял отборный лимончик, чирканул ножичком и выдавил острую влагу в рот. Ничего не скажешь, – впечатлительно.

Низкий, пухленький Ерёмин дачником маялся на кормовой барбетке. Оттуда замечательно просматривался причал и куда апельсины грузили. Попробуй-ка поизображать интересующегося чужой работой с утра до вечера! Не может быть, чтоб он тогда свою должность не клял.

Тысячи ящиков исчезли в вместительных трюмах старого «поляка». Вот уже закрыли их по-походному. Несколько хохмачей приносят помполиту два больших пакета с желтым и оранжевым разноцветьем, якобы просыпавшимся на палубу.

Постовой номер один не стопорил удовольствие, выслушивая комсомольцев. Безвыходно согласился похранить собранное до выгрузки у себя. Как он потом возвращал? Никто не видел.

Между тем во всех каютах на главной палубе появились представители витамина С. Источником служил люк из четвёртого трюма. (По проекту – на случай войны полагался). Хоть боцман и повесил на него замчище, ключ был не один. Народная тропа ныряла в другой лаз и по скоб-трапу на ахтерпичной переборке спускалась вниз. Туннелем гребного вала выходила в машину. Далее шла к матросам на правый, к мотористам на левый борт.

Сбив охотку, усовестились. Наблюдался коллективный подъём духа. Ведь рейс совсем короткий, с давно нужной разрядкой.

У меня особая причина в совпорту побывать – палец на руке не заживал. Покалечил малость, потому что в каждом начальнике видели авторитет. За ту наивность и поплатился. Механик суетной подвёл. Мол, утопите с кормы бочку. Это он к нам, двум случайным на палубе, обратился. По простоте стали тужиться. Чуть приподняли. Дальше ни в какую. Столько в ней отслуживших железяк из машины! А пальцы заложены за край днища! Сейчас обоим отдавит.

– Выхватывай! – почти кричу.

Товарищ свои выдернул. Бочка на одну сторону чуть опёрлась. Всё равно вес чудовищный. Моя очередь…

Боли не почувствовал. Вижу, кончик среднего срезан и кровь течёт. Опечалился: как на гитаре играть буду?

Лечила буфетчица по кличке Каракола, похожая на то несчастное морское создание. В медицине она разбиралась: прослушала когда-то один курс акушерского. Не тем ли мазала, то ли солярил на вахтах повязку – палец гноился.

Перед Грецией заходили в Порто-Маргеру. Рядом, представьте, Венеция. Вызвал мастер агента. На модном лупоглазом мерсе покатили в госпиталь. Там рану по-настоящему обработали. На обратном пути на заднем сиденье вальяжно откинулся. Чем не прообраз новорусского?..

Прошли под строящимся мостом через Босфор. И наискосок в нашу запутанную советскую географию. По любознательности помнил, что бился с турками за Причерноморье славный граф Суворов. Теряя чудо-богатырей, сломил-таки янычарское упорство. Деятельный князь Потёмкин, наместник огромной завоёванной Новороссии, тут же основал и Херсон. Был тот хлебной биржей России. При красных вождях странновато в одночасье стал украинским.

Чертовщинка, подумалось мне. И она аукнулась. Стра-а-а-ш-но! Но всё чередом…

Вот уже у причала. В порту во множестве милиция объявилась. Секёт и тырит. Выгрузка без наших тальманов. Ответчика за груз успокоили не на щирой мове, придуманной коварно для разъединения, а на исконно отеческом: «Напрасно волнуетесь». (Было кому подменой языка озаботиться: польским панам, крёстному отцу самостийности и русофобу Тарасу Шевченко, большевикам, сдуру запутавшимся в национальном вопросе. И так полонизируют и даже австровенгерничают всякие Ющенки до наших времён)[1].

От долгой заграничности нам не терпелось отметиться в заведении с музыкой. Швартанулись пижонисто в «центровом». Когда оркестр заиграл, и без того искрило веселье. Зажигала стайка студенток-филологичек. По симпатиям – наши.

К закрытию каждый потерялся. Я стал лёгкой добычей двух подружек. Расчувствовавшись от поцелуйчиков осовремененной блоковской незнакомки, подарил свой крестильный крестик. По тем временам символ веры только за подкладкой пиджаков моряки носили. Как пал в ослеплении? Сейчас не отвечу. Маленький, алюминиевый, неказистый – только мне и был дорог.

Потом с отпускниками там устроили прощание. Следющим днём туда же наведались. Обобщая: выдали полную программу. Само собой – денежкам конец. В порт на такси последним разом шиканули. И организм подсказывал: дескать, пора завязывать. Раз так – смотрел рассеянно по сторонам. О богатейший в прошлом губернский город вытер ноги соцпримитив. Ну и война прошлась. Кое-где сохранившаяся стильная старина немо вопила о пощаде.

«Волга» вдруг свернула, и мы понеслись натурально по кладбищу с двух сторон. Такой авангардизм отрезвил окончательно. Шеф, понимая нашу неподготовленность, успокоил:

– По новой короткой дороге везу. Власти у нас решили тут путь спрямить. Покойнички не возражали.

Мелькали кресты, пышные надгробья. Несмотря на скорость, цепко проводило меня взглядом женское мраморное лицо. Показалось, губы дамы разомкнула полуулыбка. Талантливый, однако, скульптор – заставил себя выпрямительно подумать.

А шёпотом: – Чур, чур, чур.

Вскоре на вахту с 16.00 заступил. После сомнительных удовольствий так на ней хорошо пребывалось. За полчаса до нуля спускается в машину Санька, с кем вместе ходовую стояли. Путано начинает излагать свои похождения. В отличие от нас, любил он посещать места попроще. Вид имел такой, что в любой гавани оставь – не пропадёт. Вологодская горячая кровушка, ну и руки у парня из нужных мест росли. Невзыскательный гуляка предложил составить ему компанию, то есть сходить в гости. Мол, очень ждут и просят привести приятеля для подруги. Когда я в третий раз буркнул «нет», шельма сменил подход.

– Пускай меня там ножичком пырнут. Пропаду ни за что. Знать только буду: Витька-то, корешок, сгузал, не пошёл. Ить ведь.

И я сломался. Сдал вахту. Наскоро переоделся. Оба сунули в карманы гостинцы, добытые секретными ходками. Из проходной шагнули на площадь, где кроме редких фонарей ничего не наблюдалось. Дикое безлюдье, безмашинье. Предлагаю подчиниться судьбе – вернуться. Александер, сопя, героически молчал.

Словно по Булгакову, на площадь влетел шальной грузовик. Приключение началось.

Шофёр с ухмылкой головой дёрнул, услышав от отважного конечную точку. Приличные кварталы проехали. Фары выхватывали из темени кривые улочки c убогими частными домишками, где-то вблизи Днепра. Зилок тужился, прибуксовывал, тряся на ухабах.

– Дальше грязь непролазная, тормозну. Бывайте.

Слезли и почавкали в модных штиблетах по липкой гадости. На небе ни луны, ни звёздочки. В какой-то первозданной тишине брехнула собака. Тотчас по округе раздался солидарный повсеместный лай. Снова к Саньке с тем же предложением. Упрямец ничего не ответствовал. Пеняя себе за безвольность, не фильтруя матюжки, подкалывал его частушками про вологодских. По папеньке – и я из них. Вологодские робятушки нигде не пропадут, Если ноженьки отрубят, на… домой придут.

Чу, калитка близкая хлопнула. Кондукторский голос окликнул:

– Парни, сюда!

Наконец-то блуждания кончились. Входим в халупу. Видок предстал такой, что захотелось обратно во мрак. Из всей обстановки – две железные допотопные кровати, покрытые тряпьём. Подушки грязные, даже на взгляд липкие. Пол какой-то серый. Сообразил – земляной. В углу косая печка. Голые стеночки. Из дверного косяка выглянула неопрятная старуха и молча убралась обратно. Лишь на Санькину пассию было забавно смотреть. По годам молода. Неумело напудрена. Непонятно с чего симпатичная мордашка огрубела. Трущобная леди старалась выглядеть расстроенной счастливым для меня обстоятельством.

– Оксанка вас не дождалась, шмарится, стерва.

– Пустяки, подругу не ругайте. Я только спать хочу.

– Ой, да знаю, чего вы все хотите.

Она по-детски прижала руки ладошками к груди. C пальцев правой невольно прочиталось: Нюра. Добитый этим, лишь спросил:

– Какая кровать Ксанкина?

Преодолев брезгливость, в чём был, в том и повалился. Почти сразу Нюрка свет погасила.

Под её оханье трёхдневное гусарство вырубило напрочь.

Проснулся я от странной тревоги с тоской непонятного свойства. Ночь боролась с рассветом. Все предметы в комнате угадывались. Определённо что-то вблизи происходило. Страх обдал волной. Стенка напротив размылась, как переводная картинка, и из неё вышла девушка. Медленно, плавно двинулась ко мне, закутанная в белую материю с хаосом складок. Чёрные волосы прелестницы ниже плеч разбросаны. Личико сладостной красоты. На сочных губках играет узнаваемая кладбищенская полуулыбка.

Мелькнули последние оборванные мысли:

– …помолиться бы… слова связать… крестика нет… Тщетно: волю разбил паралич. Беззвучно заплакал от невозможности быть собой. Видеть от слёз перестал. Пружинная сетка кровати прогнулась с крайчика. Жалким трусом я провалился в беспамятство. Сознание вернулось, когда она легко привстала. Видение то ли уходило, то ли вплывало в свой тайный мир. Лежал в полном отпаде, с признаками случившегося интима. Нет, нет, не снилось. Впрямь весь зарёванный. В трусах липкость. Скорее, скорее бы утро!

Парочка ожила. Снова Нюрка заохала. С натурной реальности замечательно приободрился. Когда те встали, Саньке сразу о вахте напомнил:

– Соображай на скорости. Некогда антимонию разводить.

С восьми твоя.

Грубый простак витязем подпоясался – и к выходу. Нюра семенила за нами до калитки. Всё так же извинительно старалась заглянуть в глаза.

– Приходите. Оксана вам понравится. Давече заметила: имя прочитали. Порча это. Бабы со зла в лагере насильно накололи. Вовсе не так меня зовут.

Остановилась жалкой, потерявшей себя. Слова утешения, каюсь, погордился, не обронил. А с Саньки вообще никакого спроса.

Опять почавкали по грязи, больше всего радуясь свету. К этому примешивалось великолепное ощущение – живой!

Катили на первом, почти пустом, автобусе. Не удержался – спросил Александера:

– Ничего тебе там не показалось?

– Ить ведь. Один раз проснулся, почудилось, зайти, што ль кто должен. Вспомнил про поленья у печки. Не впервой – отобьюся. Тут Нюрка навалилась сиськами. Снова досып.

Каков счастливец! О своём же смолчал.

Палец с гулятельной ночи сразу зажил. Что же выходит? Неужели… Развивать дальше мысль становилось как-то не по себе. Про близость с ведьмочкой никому не рассказывал, заранее зная: обхохочут. Думалось и так и этак. Откуда они во всей красе Гоголю были ведомы? В таких ли местах только им водиться? Решил отложить умствования до зрелых лет…

В море – будто всё заново. Гитару настроил. Сыграть попробовал. Пострадавший палец срывался со струн. Прижимать их как положено ему уже нечем. Ладно. Сойдёт брякать за печкой.

Распахнул рундук – запах кислый. Ба! Отборные лимончики, кои хотел посылкой старикам отправить. Времени не нашёл. Честнее сказать – забыл. Через иллюминатор от гнилья избавился. Раздосадовав на себя, захотел на сукиного сына посмотреть. Зеркало показало обычный вид с ушами.

Всё равно сукин. Причесался и вышел в почти такие же виноватые люди. Курилка обсуждала херсонскую стоянку, поминутно взрываясь смехом. На той весёлой волне душа пришла в равновесие. Да тем и утешилась.

Догляд Ерёмина, ретивого третьего штурманца, застал врасплох. Списали меня с матросом Морозовым за ночную самоволку в Болгарии. Так засыпаться! Невезуха полнейшая. Забавно: у капитана фамилия Запорожец. В вольном переводе: гуляй не хочу. Где связь причинная? Да на виду лежит диванной подушкой.

Ясный счёт: ангел-хранитель, обидевшись за крестик, на время отошёл; не зря теплоход назывался «Воркута»; ведьмочка просто так не приласкает. Что чуть покалечился – тоже до кучи. Стало быть – поделом…

Целый год меня, как гнутый ломик, кадровики выправляли. Сначала кочегаром сдали в прачечную больницы «Семашко». Потом на полувоенное гидрографическое судно «Крильон». Оказалось, козодёр пароходский в сравнении с их особями – румяный пятёрочник. Затем ремонт на «Кузнице» «финна» пережил.

Короче, трудом и годовым терпением новую характеристику заработал. Опять жизнь колесом покатила…

Признать надо: кое в чём советская власть нынешние времена опережала. Например, только заикнись про желание съездить отдохнуть. Пожалуйста, во все приличные края ещё необщипанной страны.

Меня, отпускника, просто выловил в кадрах профсоюзник. Там же, в коридоре, навязал почти бесплатную горящую путёвку в Юрмалу. Июль месяц, синь залива, воздух из настоя сосен и моря. О, дальше не буду. Кроме, кроме… хвоста херсонского приключения.

Курортная жизнь без романчиков невозможна, даже если кто поклянётся в непорочности. На тот счёт никогда не запираюсь. Знакомство на танцах в чужом санатории бурно переросло в нечто. Сбор, составленный из гуляний, обниманий и того, на что сейчас подумали, слаще ликёра.

Вот променадничаем как-то с рижанкой Людой по живописным местечкам. На душе беззаботность, птички щебечут, речушка Лиелупе дремотно течёт. Истинно золотое времечко!

Подружка при всех неотцветших женских достоинствах. Недаром ей в плен сдался. Хорошенькая умница пыталась заново судьбу устроить. Потому пробовала всякие варианты. Впечатлений о мужиках скопила предостаточно. Особенно нравилось над нашим братом посмеяться. Одну потешку мне выдала:

«Послушай-ка, что один прикольный лётчик рассказал. Снял он в Булдури дачу старую на лето. Семью решил везти не сразу, а одному пока пожить. Обустроиться надо – так от жены отвязался. Сам же в первый раз задумал подлянку: адюльтер. Создал гостевой припасец, нагладился и в ресторан «Лидо» за красоткой двинул. Не повезло ему, был в тот вечер перебор желающих. Обескураженный, поддатый, добавил ещё с припасённого и, как был во всём, завалился».

Дальше слово в слово пошла моя история…

Одно уловил: шалуньи любят парадно одетых, избежавших греха разборчивых сударей. И водятся они повсюду. Больше про то, кроме Санькиного «ить ведь», сказать нечего.

Старый юнгаш

На этом свете стесняйтесь невозвращённых долгов. Лично меня огорчают долги памяти. Все они носят собственные имена… – Как звать? – Витя. – Фамилия? – Рохин. Мент образца 42-го года обмакнул перо, занёс ручку над четвертушкой серой бумаги. Писать протокол расхотелось. Да и что можно вывести по поводу спёртой у торговки-«кукурузницы»[2] шаньги? Не хватало ещё при малограмотности описывать экс, шляющихся после школы пацанов. Другое дело – дохляк-одиночка. Понятно и кратко. Имеющий бронь был нежалостлив, однако вникал: почти прозрачный малец, даже куснуть её не успел. И как-то ловко дал себя захапать, когда хотелось выхватить пионера покрупнее.

– Вали, шкет, и больше на Поморской и базаре чтоб не видел.

Широкая половица, где переминался Витёк, вмиг опустела. Прежде чем задать стрекача, с выпрыгивающим сердечком, осмелился приоткрыть дверь в несвободу и крикнуть:

– Спасибо, дяденька!

Резвые ноги сами вынесли на Павлиновку. Эх, встретить бы ребят с той шанежкой! Хотя и понималось: съели на бегу. С подкатившего рабочего трамвая со шпалами свистнули. Эти из другой компашки нелюбителей делать домашние задания.

– Айда фашистов пинать!

Отказаться от такой редкой радости невозможно. Запрыгнул на ходу.

– Только две улицы, тётенька.

Какое там две! Катили почти до Кузнечихи. А там по наплавному мосту быстрёхонько к соломбальской площади. Мальчишек – что воробьёв подлетело. Тусуются, ждут. У углового макаровского магазина, где поворачивали на Сульфат колонны пленных, происходила законная сатисфакция.

Вот и на этот раз серый охраняемый строй завернул вправо, и тотчас в излом его устремились храбрые русские мальчишки. Пусть этак, но сразиться с врагами «крест накрест». Рванул и Витя, только душа подвела. Не вовремя вспомнились тихо умершие с голода соседки, покалеченный на фронте добрый дядя Костя и многое другое, за что им век не расплатиться. На бегу навернулись слёзы, помешали прицельно пнуть больнее. По неписаному закону от конвойных второй раз квитаться не полагалось.

К зиме многие кибальчиши с голодухи ослабели. От городских только Витька с корешком подтягивались. За всех сражались соломбальские. Но однажды своей войны не получилось. В ненавистной подошедшей змее виднелись молодые женские, а то и девичьи, лица. Это шагали живые остатки «воздушного моста», которым Гитлер собирался подбодрить окружённую под Сталинградом армию. Фройленс-пилоты и бортовые стрелки имели несчастный, трусоватый вид. Мальчишеская честь удержала на месте всех.

Пинаться больше не являлись. Теперь сил хватало только на то, чтоб пробежаться по школьному коридору.

– Ура, наши город взяли! И ещё… водокачку!

В сорок третьем такая радость выпадала часто.

Зима и выпускная весна в семилетке № 8 тащились под ощущение пустоты брюха. После мая – прощай чернильницы, езда по темам вроде: «Как жили и боролись крестьяне до революции». Пришла, наконец, желанная пора самому определяться.

Прошлогодние бомбёжки Архангельска аукнулись спросом на всяческих мастеров. В кровельщики брали пареньков отчаянного вида. Витёк этому пятибалльно соответствовал. Получил, к великой гордости, рабочую карточку на хлебную пайку. Мать и сестрёнка чувство разделили, но и переживать за него, ой как стали.

Здание АЛТИ, где располагался самый крупный госпиталь, пострадало ужасно. Поговаривали, что «юнкерсы» навела особая засланная команда немецких «фонарщиков». Ничего святого, через которое нельзя переступить, на этой войне уже не было. После налёта несчастных дважды солдатиков укладывали в грузовик – и прямо на быковское кладбище. Как ненавидели тогда врага, как хотелось мстить после этого!

Не премину слово вставить. Неким чудом людям из тех лет показать на книжных развалах обложки с фашистской техникой и теми стервятниками, – бедные были бы их продавцы.

Старательно латая крышу, ученик кровельщика посматривал с верхотуры. Далеко на Бакарице стояли под разгрузкой серые транспорта. Пересекали реку юркие «макарки» между пригородной пристанью и вокзальным причалом на левом берегу. Особо любил провожать взглядом огромный «либертос».

Если тот шёл на выход в море, срывал с головы кепку, рискованно распрямлялся и крутил над головой. Очень хотелось Витьке, чтоб навели на мостике бинокли и рассмотрели его. Поняли бы комриды, что он ничуть не боится и желает такой же смелости всем на борту.

Мечта попасть на корабли неожиданно улыбнулась к новой зиме. Объявили набор в школу юнг вспомогательного флота Беломорской флотилии. Нечего и говорить, сколько нашлось желающих! Шерстили заявления дотошно. Учительскую восьмой школы посетили товарищи «приёмщики». Опрашивали вежливо, будто классных дам по былому статусу.

– Ну а вы, Антонина Андреевна, кого из вашего выпуска порекомендуете? Комсомолистая Тоня зарделась от ответственности за слова.

– Витю Рохина и по парте дружка его Петрова. Другие совсем тихие. Знаете ли, ослабели. На переменках постаивают в коридорах у стеночек. Те же, как до войны, носятся. Живчики такие. Дисциплина воинская им только на пользу пойдёт.

– Убедили, такие и нужны.

Словно патефонная пружина, доведённая ручкой до упора, крутила жизнь пластинку дней. Сколько друзей-приятелей враз появилось. А эта умопомрачительная морская форма! Жгло желание красиво умереть за Родину. Вот только прежде обязательно зайти при парадке в школу порисоваться. Упиться девчоночьим, плохо скрытым восхищением.

Проститься с матерью и сестрёнкой, прочесть последнее письмо отца с фронта. И на корабль, в бой, на лихую, геройскую смерть. Пусть все потом рыдают, и Антонина тоже. Товарищ Сталин, читая донесение про неравную морскую схватку, спросит: «Все ли достойны наград?» Ему отчеканят: «Так точно. Все, и юнга Рохин».

Пока же учили дизеля, слесарили по штангелю, крутили ручки наводки списанного за непригодностью орудия. Параллельно шлифовалось умение пронзительно свистеть на варианты: с пальцами и сжатыми губами. Учителя по непрофильному – свои же годки. С того ли, что преподавали доходчивей, свист выходил лучше.

Ближе к выпуску пришла на батю похоронка. Долго искал Витя потаённое слёзное место. Нашёл его у края парка, где стоял когда-то до тридцатых соломбальский Морской собор. Весь запас слёз, на жизнь отпущенный, там оставил.

Вскоре проклятая война кончилась. По распределению попал на буксир. Ходили обеспечивать стрельбы, всякое разное выполняли. Само собой, курил уже по-взрослому. На берегу повырастали зелёные ларьки-засады. Сто грамм, кружка пива, рыбёшка. Фронтовиков целых и калеченых здорово притягивали. В избранной компании не грех и даже почётно очутиться. К некоторым «дотам» название прилипло. В Соломбале знаменитая «Тишина» у победителей была в авторитете. Другого послабления народу вождь не предложил.

Позвольте тут сбиться и начать от себя. А что ещё знаю, попутно выложить. Судьбе вздумалось свести нас вместе на трёх невезучих лесовозах. Уверен, спроста ничего не бывает.

«Воркута» обернулась годовым исправлением характеристики. На «Оке» прокатились по камням у Кандалакши. С пробитыми балластами вместо Англии очутились на «Кузнице». Последний «Абагур» утонул бы. Глубина не позволила. За жизнь стальную обрастал неприятностями то мельче, то крупнее. При нас в рейсе на Кубу накрылся гирокомпас. Подобно неловкому вопросу к прохожим про время, штурмана просили коллег дать точку.

Можно, конечно, валить на крёстных мамочек, на кого угодно. Правильней, считаю, кивнуть на судовые роли, где обозначились мы – с нашей-то удачливостью.

В 73 году возник новый деловой оборот: «Сдать в чартер». «Воркуту» отправили в болгарский. Даже сейчас хочется уточнить. Ладно, сдержусь.

При очередном заходе в Бургас, прибыл через Румынию от кадров докомплект. С ноля второй механик решил поставить нового моториста. Только выступил я в коридор будить, как увидел деда и того, за кем отправился. Ничуть не комплексуя, тот распёр руки в дверях каюты и рубил дерзкие фразы:

– Устал с дороги, войди в положение. Румыны в вагоне продавали чёрт-те что, а не самогон.

Юрий Александрович Будиев – запоминающийся, успешный стармех, не склонный к потачкам, понимающе кивал головой.

– Сделаю, Сергеевич, отдыхай.

Такое бы не показалось странным, знай я тогда, что это разговор постаревших юнг.

Наутро теплоход подготовили, как субмарину, к погружению, то есть задраили всё. Вырубили вентиляторы, захлопнули их шторки. Началась выгрузка. Фосфатная дрянь – сверхпроникающая штука. Серая мучнистая пыль неупустительно вползла всюду. Подпудрила тех, кто по необходимости высовывался на палубу и кто носа туда не показывал. Котельная форсунка «Монарх» с категоричностью умной техники отказалась работать. Распахнули двери в МО с двух бортов, чтоб не заглохла динамка. Липкое, удушливое наше состояние и красивый вид болгарских помидоров уравновесились антиподами.

Следующая моя вахта была с 16.00. Зная, что ожидает в «яме», собрал в комок все душевные силы. У рундука с робой будто приговор зачитали. Если мне так заранее фигово, то старому каково было?!

Сергеевич держался на корточках у входа в машину, где могли ёще раскуриваться сигареты. Черты лица его редкой правильности и мужественности лепили образ «русские не сдаются».

– Ничего парень, нормальный ход, – прохрипел он, как бы отсыпал горстку бодрения, – вахть!

К ночи грейферы заканчивали щёлкать стальными пастями. Открывались выходы на палубу, и хоть как-то сносно становилось до утра. Когда выгрузка подходила к концу, объявлялась зачистка трюмов. К нашему удивлению, за это платили левами. Немного, но и не крохи, значит, на вино.

Первым героизатором дяди Вити стал один из лишних механиков, выпущенных АМУ на перелив потребного. Обладал он редким талантом: мог озвучить любую вещь, кого вздумается будьте-нате. Хоть болт с гайкой на 65-ть.

Объявим свой День Благодарения на нашем борту, просим артиста проявиться. Тот и рад. В секунду перелицует себя во фрица-люфтваффщика, начиная верещать:

– Ахтунг, ахтунг, в воздухе Рохин!

Настоящий ответчик за Родину незамедлительно являлся из соседней каюты. Под хохот «Варна» и сливовица шли исключительно хорошо.

Снова путь до Марокко. Там мучиловки гораздо меньше. Засыпались огромной кишкой. Пока команда толкалась на базаре за отрываемым в Союзе с руками кримпленом, «Воркута» оседала по последнюю регистровую марку.

Только отваливал лоцманский бот, по «Берёзке» с нетерпением кричали:

– Дать воду на палубу!

Боцман с матросами, сатанея от напора в шлангах, смывали и гнали ненавистную фосфатчину в шпигаты.

Отрадно чистыми по синему ковру роскошной Средиземки с баловниками дельфинами держали курс на новое мытарство.

На пятой болгарской стоянке, после тошной вахты, попросились с матросиком Морозовым в город у первого помощника.

– Да кто ж из комсостава пожелает с вами таскаться вечером?!

Показался отказ верхом несправедливости. Ну и прогуляли себя сами. По нынешним временам такое в порядке вещей, тогда же – амба. Так судьба развела меня с Сергеевичем. Угодно было сделать это ей ненадолго.

После годичного исправления отправили на «Оку». С причуды первого боцмана запомнилась она всем оранжевой полосой на фальштрубе. Не с этого ли «петуха» и команда там оказалась особого подбора? Взять хоть постоянных мотористов, держащих гонор и всячески подчёркивающих смешное первородство.

Тут заявился, к моей радости, Виктор Сергеевич. Знаток судовой жизни сразу всё понял и покончил с этим весьма оригинально.

В сколь возможно опрятной робе вышел он на первую ходовую вахту. Истинный машинёр, не оставляющий ничего без внимания, начал щупать от коромысел главного двигателя что полагалось, и по всему проходиться цепким взглядом. На нижних плитах оценил ладонью температуру картерных крышек динамки, корпусов ходовых насосов и… лобики не ожидавших дерзости гордецов. (Тогда в море по двое стояли). «Короли» сникли.

Судоводителей угораздило часами позже камни найти. Кадры Сергеевича тут же в переадресовку, а я ещё пережил зимнее докование.

Через пару лет попадаю на «Абагур», где тоже любили подчеркнуть своё. И гораздо повесомей, чем литр засохшей киновари. Главной фишкой у экипажников был главный двигатель – настоящий швейцарский «Зульцер».

При отходе от «тайваня», после погрузки молдавскими бригадами понадобилось привести караван в походный вид. Машинным людям выпало ровнять бурелом над третьим и четвёртым трюмом.

Принялись мы за дело на якорной стоянке с заманчивым видом родного города. Уходили на зиму, настроения никакого.

Вдруг самостоятельно летит прямо в руки баланина. Поднимаю голову, а это (Ахтунг!) Рохин. Прибыл, значит, и сразу включился. Теперь точно скучно не будет. Ему в большей развеске, потому как умеет высекать смех. Шуточки Сергеевича часто сходились на мне. Вот вдарила очередная:

– Нос-то у тебя ещё больше покраснел. Говорил же: запивай кефиром.

С этой минуты новоприбывший сразу застолбил вакансию остряка и бывалого. Кисло смеялся и я. Пикироваться с ним – что против ветра…

Засветло зашабашили. Последний кругляк лёг подобающе. Обтяжка найтовыми – дело сугубо матросское. Объявляется:

– Всем свободным от вахт и работ увольнение до 23.00.

Дядя Витя, уже давно свой, кричит плотнику:

– Давай мости «Новгородский» с «Костромским» доски в четыре. Вернусь – кренами проверю.

И отбыл адмиралом на рейдовом катере проститься по второму разу.

На том «Абагуре» попали мы с Сергеевичем под укоризненный перст судьбы. Через это получили вразумление.

Из первого же выхода на берег в каком-то кубинском захолустье старого юнгаша привели под руки. Спасая его от неприятностей, потащили вдоль надстройки, затем по трапу на главную палубу. Там его полностью доверили мне. В коридоре матросов стараюсь половчее перехватиться. Неисправимого в своём жанре прислонил к вечно запертой двери фотолаборатории.

Та возьми и распахнись по закону подлости, увлекая в падение обоих. Сергеевич шмякнулся в той черноте без последствий. Я же по росту никак не мог разминуться лбом с фаянсовой раковиной. От дикой боли сразу пожелал невыполнимое: больше не таскать пьяных и самому не быть волочимым. На третье, заняться наконец-то своей запущенной жизнью.

По родившемуся настроению даже перечёл несколько учебников, валявшихся по каютам. От долгого отдыха головы скучные страницы преодолевались как занятные. Вспомнил даже то, чего не знал или мимо ушей когда-то просквозило.

Возвращаясь в старушку Европу, зашли в Гамбург. Приоделись по средствам. Скромно отметились в баре с приглянувшимся названием «Оушен бойс». Ветеран купил бежевую куртку-канадку и выглядел по-журнальному стильно. В таком-то виде пожаловали в Питер, где получили новый осмыслительный урок.

На стояночной вахте нашего козырь-туза произошло недолжное. Открылось мне такое, как только в машину спустился. Предложу, думал, в заведении на Невском приход отметить.

Вот те раз! Сергеевич трёт до блеска плиты, будто помоложе бы не нашёлся. Выпирала досадная глупость только что выпущенного из училища салаги-четвёртого. Вспыхиваю с коротким запалом.

– Тоже мне линкор «Марат»!

В сердцах пнул в аут жестянку со смесью солярки и масла. Освобождённый этаким образом, грустно улыбнулся над моим наивным бунтом. Словно хотел сказать:

– Ёрничаешь, держишь марку, но всё равно потом запрягут, посчитав, за старую конягу. А ты терпи, виду не показывай. Сноси, как всякий Филиппок бездушно офицерить будет.

Сие на меня здорово подействовало. Свои выводы сделал молча.

Чин чинарём заняли столик. Оркестрик долдонит с повторами. В зале как в аквариуме: все разнопородные, разноцветные. Две молодые дамы поскучать подсели. Мы галантно принялись ухаживать. Вижу, шалуньи тайным знаком поделили нас. Одна мной, другая Сергеевичем занялась. Седой мореман был великолепен: смешил до сотрясения сложных причёсок, с эффектной раскованностью водил в танцах. К нолю в отличном настроении на разных такси продолжить знакомство разъехались.

Утром балбесно заявляюсь сразу к Рохину. Того как подменили: сидит в каюте грустный, обиду запивает. Оказалось, фифочка бросила его у своего подъезда, не догадываясь, как расстаются по-человечески.

Попробовал свернуть на другое – всё напрасно. Очевидно, для него стал случай причиной разборки с собой. Совесть, столь задевающее оскорбление, явно сравнивала с чем-то из прошлого. Тогда и посвятил меня Сергеевич в свою закрытую историю.

«Двадцатилетним ушёл из флотилии. Направил стопы в ГАП. Расшифровать если: Государственное Арктическое пароходство. (Смешно довольно в 49-м году найти хоть что-то частное). Контора тут же, в Архангельске. Нескромно сказать, пользовался тогда у девиц и «обнесчастненных» войной жёнок безотказным успехом. С того по этой части здорово зазнался.

Ходил на одной старой галоше, и случилось тонуть. Вахту в машине держали до крайности. Когда выскочили на палубу маслопупыми в одних майках, пришлось в холодянку вперёд ногами прыгать. Штивало не слабо. Шлюпки вёсельные от парохода отнесло, несмотря на все старания быстро нас из воды подобрать. Видим, гребут к нам, тем и утешаемся. Колотун от мокроты всего сотряс. Чувствую уже равнодушно – коченею. Сознание лампою то вспыхнет, то притушится. Вдруг над самым ухом:

– Витя, Витенька не замерзай! – и снова про то же.

Это наша деваха дневальная Галина утицей вокруг меня плавает и тормошить пытается.

Она, оказалось, в шлюпку сухой не полезла, а где-то пряталась, ожидая, когда наша вахта проявится. Тогда всё за нами повторила.

Стыдно стало, что дрейфлю перед синюхой смертной. Губы с трудом разлепил.

– Не мешай, Галя, купаться.

Её заело на одном:

– Витя, Витенька, не замерзай!

Короче, вытащили нас из воды, как котят. Я расстроился: лямку майки без драки порвали. Вскоре датский спасатель на всех парах подошёл. Кончилось приключение.

Все, как сговорившись, в «пропажных» листах написали про два бостоновых костюма, габардиновый макинтош и часы золотые. Многим не поверили. Ну, да не в этом счастье.

Стал размышлять, почему, каковой жизнью обязан, в меня втюрилась? В плаваниях никогда не волокитничал. И вот поди ж ты. На «биче» в одной умной книжке прочёл: «Любовь несовершенна, если она не страдала». Решил: так и быть – женюсь на идеальной. Тогда, кто надумает, расписывали сразу. По характерам совпали, как крейцкопф с параллелью. Во всём нормальный ход. Сын родился. Тут Галя непоправимо болеть начала. Пряталки из-за меня оплатились канающим ревматизмом и всякими болячками. Вологодская дева-пава превратилась в инвалида. Душа же, какая была, такой и осталась. Вырастила Серёжку – мою улучшенную копию. Работать умудряется, солидней некуда: в Доме политического просвещения – уборщицей».

– А как ты, Сергеевич, с ГАПом тем расстался?

– В 53-м его в Мурманск перевели. Я же, семейнообязанный, рассчитался, чтоб чаще бывать с ними.

Помолчал, закурил очередную.

– Вздремнуть в самый раз. Больше ты меня на гулялово не подбивай.

– Клянусь, не буду.

Теперь я знал про него всё. Действительно, имея вид классного мужика, отношение к жёнушке не переменил. Разве что увеличил дозу, когда выпадал случай или обнаруживался излишек денег, рублей этак в пять.

К зиме списался я с «Абагура». Не в долгих поступил заочно в Макаровку…

…Прошло четыре года. Мы увиделись случайно в поликлинике Водников. Каждый пришёл по своей причине: я на годовую комиссию, Сергеевич недомогал. По узнаваемому характеру сочувствие отверг. Поинтересовался про дела на всех фронтах. Доложил ему, что на 4-м курсе, а в личном пролёт со свистом.

– Нормальный ход, парень, – не изменяя коронной оценке, подытожил он. Помолчал и добавил золотой копеечкой надежды:

«Житьё-бытьё есть самая превратная штука. Вот на дрянных стульях тут сидим, приёма ждём. Веселья не наблюдается. А на самом деле мы в былой, лучшей по шикарности, гостинице «Европа». Здесь на втором этаже ресторан когда-то славился. Улавливаешь – всё изменчиво. Так-то, тёзка».

Пожизненный юнга Рохин умер в октябре 1987 года. Отчалил в благом неведении, что грядёт дальше. Будьте уверены, застань он перемены, блестящий перл бы выдал!

Поколение, морённое голодом, познавшее труд с детства, опеку партии, для которой росло расходным материалом, уходит. Никогда за ними не водилось приличного достатка, машин, дач с баньками. На этот набор счастьица смотрели они весёлыми глазами бражников и скоморохов.

Не повторить таких бессребреников. Не скопировать чуткую верность. Обжиг печей времени не тот.

Их патриотизм не чета тупому западному. Там отделываются поднятием флагов на личных лужайках. Наши же, по русской душе, отдали Отчизне всё. По большому счёту – жизни, ничего не потребовав взамен.

В чём-то грешные, а в главном – почти святые.

Приближение к тайне Святой Анны

В устной хронике деяний Экспедиционного отряда покаянная история Виктора Николаевича Ильина занимает особое место. Как и почему – судить вам. Следующая навигация далась, если в одно слово, – непечатно. Надоумила нечистая партийного босса посмотреть, что такое Лайский док. Подсуетились подхалимы: «Вам приятно будет при выбранной погоде в группе товарищей туда прокатиться». Всё и сталось. Подходят к причальчику мимо торчащей на отливе рубки затопленного корабля. – Это что такое? Свитские ответствовать не смогли. У речника спросить – себя ронять. Оставили вопрос до обкома. Кого следует – на ковёр. Узнали: так себя «Святая Анна» показала. По небрежению и жестокости беспамятства людского опустилась она на дно.

Шестидесятые – самые изобильные по лапше на уши. Простаки считали годы до коммунизма. А уж как старались поддерживать пар наверху! Царщину потребовали поднять, разломать, доложить.

Начальником ЭО АСПТР тогда был капитан дальнего плавания Валентин Иванович Шошин – умнейший, начитанный мужик. Он им в резон:

«Сие невозможно. У этой брусиловской «Святой Анны» шпангоуты из морёного дуба, трёхслойные борта, стяжные анкера из забытой элитной стали. Поднять наспех не получится. Сломать и распилить дерево таких пород на глубине – мартышкин труд. Увольте от подобной чести. Будет на другое ваша воля, эпроновскими понтонами с подъёмной силой 200 тонн каждый, вернём шхуне плавучесть. Кстати, даром они ржавеют и почти рядом находятся. Давайте для истории «Анну» сохраним, тем более из вечного сотворённую».

Но у тех, кому сказал он, – ни мозгов, ни души. Иначе до руководства не допустили бы.

– Приступайте к указанному, пока не сделали оргвыводов.

Главный инженер Сидоров ветер уловил и решил свою партию сыграть. Для значительности кашлянул и бойко так:

– Всё исполнимо. Подгоним тяжёлый валметовский кран.

Грейфером на малой воде, дубася и кусая, сломаем, к чёртовой матери.

О шустром поподробнее бы. Сиживал он уже в кресле начальника отряда. Однако не сумел пережить одну хрущёвскую кампанию против разгильдяйства и приписок. Когда стали на местном уровне дела ворошить, чего только не обнаружили. Выявили и завышение по времени работ водолазов. Тут, конечно, московские составители норм виноваты. 25 часов в неделю – попробуй-ка набери. Вот старшины водолазных станций слегка и натягивали. В конторе не вмешивались, потому как «правильно» поступить – на тощенькие зарплаты людей покуситься. Да и профессия их – доходняк для здоровья.

Честнягу по понятиям Сидорова с партийной строгостью примайнали. Надо думать, с тех пор держал он камень за пазухой и мечтал о реванше…

К тому времени всем экипажем, что на воронках взрывов работал, на тот кран перешли. Удачно променяли лесникам нашего «цыгана». Он им по вертлявости здорово подходил, а серьёзный «Валмет» – нам. Плавкран стал бенефисным. Недаром в Северодвинск на монтаж лодок столько раз потом приглашали. Удивительную точность в работе выдавал. Фокус поднять коробок спичек, не коснувшись ни до чего ничем, исполнялся влёгкую. Электро-Федя явно скучал. Брился теперь до синевы, жаловался Павловичу: «Хоть вешайся, нет работы. Это надо же так сделать! Ну, финики».

Дед понимающе щурился и предлагал подключиться к вольтметру. Мы, ценители приключений, наставляли сходить в клуб на драку или познакомиться с поселковой дамочкой. А Фёдор шёл в каюту и утыкался в папки электросхем. Пояснениями пренебрегал, зная лишь то, что такой язык существует.

Мысль, не расстрельная ли мы команда? – ещё не терзала. Но браться за рычаги, кроме крановщиков, все зареклись. Половинит ли это вину? Как знать? Варварское по-варварски исполняли.

«Святая Анна», как и положено святой, держалась стоически. Три грейфера из классной стали, затупив, сломали о её слоёные борта к исходу первого месяца. Уродцем негодным пропал садист-трёхклешнёвик. Опасаясь за дизеля, потребовали силовой кабель с берега. Она, голубушка, из мрака водяного что-то пыталась сказать. Необъяснимо, но я чувствовал это. Много позже слова открылись: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят».

Встали, словно в отстой. Сидоров на катере пригнал с расспросами, как смершник: «Не давал ли Шошин каких-нибудь тайных указаний дело завалить? Нет ли других злоумышлений?»

По некультурности сам ему двинул:

– С каких хренов с утопленницей возимся, разве важнее дел нет?

Главный дёрнулся ершом на крючке, посоветовав не умничать. На подобное у меня всегда хорошая фраза припасена. В остатке послал я его… чтоб скорее на базу вернулся.

Ковши-убийцы на «Кузне» отремонтировали. Ещё два реквизировали партийные в Портофлоте. Рассказывать долго – больно. Доконали больше себя, технику, чем корабль. К концу третьего месяца истерзанный остов всё же сумели оторвать ото дна. В Никольском рукаве между Рикасихой и Лайдоком, где жгли старые зверобойные шхуны, – последнее упокоение истинно святой по мукам полярницы. Не в обиду кому-то скажу:

«Запад» в сравнении с ней – спичечный коробок против фамильного золотого портсигара. Равноценен лишь «Святой великомученик Фока», но и того не уберегли. До начала пятидесятых годов купались с него кузнечевские, соломбальские мальчишки. Весь он был уже раскурочен. Кому что приглянулось. Потом по партийному указанию дурацкого разряда настал ему полный аминь.

От сотворённого завелась у меня аллергия на все плавкраны. Зимой закончил курсы судоводителей-механиков – и на живое дело, на свою ласточку "АСПТР-5".

Валентин Иванович от обиды непонятости ушёл на другое поприще.

Главный инженер заветную планку так и не взял. Нептуновские парни были те ещё артисты. Как-то за разговорами в водолазке угостили разбавленным слегка спиртиком всегдашнего их заступника. Доза худенькому, востренькому явно не по комплекции оказалась. Подобно охвату подкильного конца, к нему пристроились по-дюжему и повели под руки домой. Большую часть пути петляли дворами. Нелишняя в секретной доставке осторожность подвела.

Нет, не по касательной пересеклись, а ткнулись срединным в начальника СМП Кузнецова. Свидетели – вся обомлевшая комиссия за спиной.

Тот вообще выезды любил, особенно на новостройки пароходских пятиэтажек.

На изумлённый его вопрос: «Часто ли вот так?» – сдали с честными лицами и характерной неопределённостью по мутности воды.

– Этим двором впервые.

Репутация оказалась помоечно сгублена дважды на взлёте. Хоть и брал он любое дело под козырёк, роста и особых благодарностей не удостаивался. Помрачнел. Уходя в отпуск, заколачивал в кабинете ящики стола, словно это были ящики Пандоры. Светлая его голова и партийный тупизм других сработали в минус.

Нас же земное наказание миновало. Уверен, «Святая Анна» отмолила.

По-русски задним числом жалею, что не расспросил тогда лайских стариков. Мол, когда примерно её притащили? Как название вызнали?

Что электро-Федю не подбил поднятые остатки ФЭДом щёлкнуть. Может быть, он сам об этом догадался. Да вечным анекдотом стеклянки с болтушками проявителей, закрепителей у него кокались.

Самому оправдаться нечем. Нестойкий к заманкам мужской козлиный возраст одолевал. Живём-то наспех…»

Тут можно услышать:

«Полноте. Вздор! Откуда корабль взялся, если в энциклопедии сказано, что судьба экспедиции неизвестна».

Попробуем рассыпать и вновь собрать кубики судеб, фактов, зацепок.

Итак, около 8 августа 1912 года на рейс Санкт-Петербург – Архангельск сдавались каюты (для привлечения средств). Одну из них заняла 21-летняя красавица Ерминия. Морское путешествие прописали доктора. Известно, воздух морей полезен.

Начались упоительные дни под парусами баркентины. Из письма капитана 15.08.1912: «Дорогая мамочка. Подходим к Копенгагену. Сегодня ночью будем там. Пассажиры мои всё время лежали, кроме Мимы, которая настоящий моряк. Стоит на руле превосходно и очень любит это занятие…»

Так случилось, что в то время гостила у своей датской родни вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Она посетила корабль, нашла добрые слова для каждого. Покидая «Святую Анну», провидчески благословила капитана и Ерминию. Будто знала, на какой подвиг духа соединит их судьба.

По нехватке времени судно дошло только до Александровска (Полярный). И вообще они находились в страшном цейтноте. Досадная задержка была связана с разрешением вопроса пошлинного обложения «Пандоры II», теперь же «Святой Анны». Такого начала путешествия хватило, чтобы сбежал судовой врач. Отчаянный вояж завис из-за какого-то коллеги Ионыча. Портовые власти «Святой Анне» на выход «добро» не давали.

Тогда благородная девушка представляется учившейся на курсах самаритянских сестёр милосердия и… тем спасает экспедицию. О, это было в её духе! Ребёнком, представьте, она сбегала защищать Порт-Артур. Слава Богу, не потерялась и была возвращена.

Все настоящие лейтенанты скучают без войны или, на худой конец, экстрима. Капитан шхуны лейтенант флота Его Величества Георгий Львович Брусилов, испросив одиннадцатимесячный отпуск, намеревался пройти Северным морским путём из Атлантики в Тихий океан. Строгие научные задачи не ставились. Но удайся и такое – уподобилось бы молнии средь мировых новостей.

Из последнего дошедшего письма Ерминии:

«Дорогие мои, милые папочка и мамочка! Вот мы уже приближаемся к Вайгачу. Пока всё идёт хорошо. Последний день в Александровске был очень скверным, масса всяких неприятностей. Я носилась по городу, покупая всякую всячину на дорогу. К вечеру, когда надо было сниматься, оказалось, что вся команда пьяна (как это знакомо! – В. К.). Первый день нас сильно качало, да ещё при противном ветре, зато теперь идём великолепно под всеми парусами и завтра должны пройти Югорский Шар. Там теперь находится телеграфная станция, которой и сдадим наши письма… Вообще, дело для меня находится, и я этому очень рада… Где именно будем зимовать, пока неизвестно – зависит от того, куда удастся проскочить… В моё ведение поступает фотографический аппарат… Так не хочется заканчивать письмо… Прощайте, мои дорогие, милые, как я буду счастлива, когда вернусь к вам. Ваша Мима».

В Карском море их догнал рок: судно обступили льды. Ветер и течение понесли его в северную часть, а оттуда в Полярный бассейн. Они видели чистую воду в двух кабельтовых, да как пробьёшься через пятиметровый лёд?!

Надвигалась вторая по счёту зимовка.

Для многих это было свыше сил. В экипаже больше не звучали шутки, ушли мир и взаимная приязнь. Сложился неизбежный треугольник, в котором Ерминия предпочла Георгия. Штурман Валерьян Альбанов жёстко повёл себя. Может, маскировал этим желание спастись любой ценой. Очень-очень похоже. Состоялось объяснение с Брусиловым. Смутьян потребовал отпустить, когда ему будет угодно. Провиант и снаряжение выберет-де сам.

Капитанскою волею Георгий решает с записью в судовом журнале: «22 сентября 1913 отстранён от своих обязанностей штурман». Теперь не пришитый ни к каким делам он намеренно тянет время. Входит в роль несправедливо обиженного, знающего путь к спасению. Такой образ – для «смоляных курток», мужичков. В кают-компании на кожаном диване у камина – совсем другой. Пока не кончился винный запасец, традиционно опрокидывал флотскую рюмку, заводясь на отвлечённые темы. Его щадили, как психа, зашедшего на борт по ошибке. Через семь месяцев волынки решился-таки на уход. Вот и станет 23 апреля 1914 года последним известным нам днём на «Святой Анне».

При сухом прощании корсару по поступкам, по сути же потаённому трусу, доверяют запаянную жестянку. В ней копия судового журнала, рапорт в Гидрографическое управление и самое бесценное – письма!!!

Он, как демон уводит с собой десять моряков (трое одумавшихся не в их числе). Дураки волокут всё, что нужно для его спасения, и гибнут один за другим. Джентльмену в собственных глазах – фантастически везёт. Даже когда матрос Конрад при начавшемся ропоте подбил товарища и, схитив продукты, оружие, бинокль и компас, растворился в полярной мгле, он найдёт рогатого[3].

Настигнутый при всём стащенном, но уже без кореша, валялся в ногах у Альбанова и вопил о пощаде. Негодяй знал: законы этого края – как законы войны. Потом Конрад отработает подарок – свою жизнь. Увидим. Под конец пути их осталось двое: господин и всем обязанный ему беглый раб.

Штурман таил давно продуманный расчёт: добраться до мыса спасения Флора на острове Нордбрук. Непременно туда зайдёт «Святой великомученик Фока» на обратном пути. Там былое становище английской экспедиции Джексона. Как-никак домишко со складиком. Брёвнышки поценнее сторублёвых екатеринок. Иначе «Фоке» не дойти, не додымить.

И снова фишка легла как надо. Шхуна зашла! Увы, уже без Седова. Теперь старшим на борту был будущий успешный советский академик В.Ю. Визе. Ему-то и отдал Альбанов театрально снятый с груди пакет (не жестянку). В нём переписанный рукой Ерминии журнал на восемнадцати листах, подшитых, пронумерованных, скреплённых печатью, и рапорт Брусилова.

Писем, драгоценных писем не было! Так избавляются от чего нельзя отмыться. Никогда! А попасть в историю безупречным крайне хотелось. И матросский дневник Конрада, явленный потом, переписанный чернилами, содержал лишь быт: «Встали, поели…» Тут что-то тщательно скрытое невольно проступает. Тем более, заметили, человек он авантюрный. Только на одной странице подвели зависимого строчки: «Мы все любили и обожали нашего врача. Это была сильная женщина, кумир всего экипажа».

Выходит так, что конфликтный Валерьян приоткрыл и разом, как фокусник, задёрнул настоящую историю «Святой Анны». Попробуем продолжить.

Раздавить льдами такой корабль невозможно. Яйцеобразный корпус подымался от приложенной к бортам силы давления.

Медвежатины, которую научились проваривать, хватало в избытке. К лету 1915 года (по всем позднейшим институтским расчётам) шхуна освободилась и вышла около 70 градусов северной широты в Атлантику. Правда, один дотошный, независимый океанограф вывел её к Шпицбергену, который тогда именовался русским Грумантом. (Сказать по-мудрёному: де-факто принадлежал Российской империи. С того и по другим причинам отношения у нас с северной соседкой были очень натянуты. Одна «ромовая война» чего стоила!)

(По Парижскому договору 1920 года большевистское правительство в лице Литвинова (Валлаха Макса, а ещё точнее – Меер-Геноха Филькенштейна) охотно согласилось с отторжением целого архипелага в пользу Норвегии. Сдали и Прибалтику почём зря, но это так – к слову).

В Европе шла война… Кто бы мог из них подумать – мировая! Паруса давали шанс всем их надеждам. Может, они пересели на встреченное судно, где дружески к ним отнеслись.

«Святая Анна», подобно «Летучему голландцу», ушла на новый круг мытарств. Вероятней всего, ткнулась в один из тысячи островов Груманта, попав там в западню фьорда.

Переписать «паспорт» архипелага – ещё не значит контролировать его. Какое-то время бывшие хозяева ходили туда по привычке. И, как говорится в народе, сдуру наткнулись. Отбуксировать находку в Архангельск было делом коротким.

Они же где-то приходили в себя. Ещё дамы иногда бывают в интересном положении, как деликатно говаривали в старину. На родине вскоре началось невообразимое национальное безумие – Гражданская война. Спасшиеся на всё это смотрели глазами нормальных людей. Красный кровавый хаос, прикрытый безумными лозунгами, был им чужд.

В далёкой Москве прозябали донельзя уплотнённые родственники Брусилова и Ерминии Жданко. Их пощадили по причине перехода на сторону большевиков знаменитого своим прорывом генерала от инфатерии Алексея Брусилова. Некогда командующий Юго-Западным фронтом тем самым сделал свой последний лисий манёвр – сохранил жизнь себе и родным. Всем, кроме единственного сына Алёши. Пленённый в бою на стороне красных, бывший корнет ответил за себя и отца.

Скучно, бедно текла их жизнь. Дядя полярника давно ушёл на небесный смотр непонятно в каких регалиях. Остались лишь женщины. И вот приходит к ним как-то письмо из Ревеля (Таллина) от дальней по родству Нины Молчанюк. В строчках – шок. Незадолго до войны, в 1938–1939 годах, в буржуазной Риге гостила Ерминия Брусилова с ребёнком.

«На мой переспрос тёти, как Ермина Брусилова? Это та самая Эрмина?» – тётя Саша ответила: «Ну да, та самая».

И далее узнали они, что первенец Мимы учится в Брюссельском университете. Стипендией не обойдён по извинительной несостоятельности родителей. Мягкая упаковка причины – сирота. Сами же супруги живут где-то на юге Франции. (Подальше от соотечественников в изгнании, не чтящих запятнанную генералом родовитую фамилию. А как иначе?! Каждодневно стыдиться за изменника и ославившую его подпись под воззванием к бывшим офицерам пройти регистрацию?

Почти все, кто поверил, с оной не вернулись. Образчик этого – сотворённая чекистами бойня в киевском театре).

Держал ревельское письмо в руках и поделился фактом известный историк полярных тем М.А. Чванов.

Подозрительно появляется на Западе книга «В полярных льдах, или Дневник Ивонны Шарпантье». На её страницах не без таланта описано многое, что совпадает с реальной «Святой Анной». Главными по остроте сюжета стали дни и месяцы после ухода части команды. Кончается роман тем, что оставшаяся одна среди умерших героиня кладёт рукопись в непромокаемый мешок и доверяет его ледовой почте. Концовка великолепна, представляет классически исполненный приём. Браво, Ерминия! Только вот издаться без средств и имени в литературе – дело фантазийное.

Находится беллетрист Рене Гузи, пописывающий в приключенческом жанре. Мэтр прекраснодушно соглашается выпустить предложенное под своим именем.

А рождалась рукопись, допустим, в Байонне (легче представить, бывал).

В белом домике с прорезями ставен от солнца рядом с милой Мимой сидел в качалке седой её капитан. Сохранён не от смерти во льдах, а от потом случившегося. Избавленный заживо гореть в крейсерской топке, когда взбесились от свободы братишки. От молитвы про себя у края расстрельной ямы. От подкошенности всё той же пулей-дурой в корниловской цепи под Екатеринодаром. Богу лишь ведомо, сколько можно привести тут российских вариантов. Ведь такие присяге не изменяют и чести за пайки не продают.

Дочери и племяннице генералов и сыну начальника Морского Генштаба для советской историографии лучше было пропасть. И для самих героев полярной саги молчать спокойней. Отменно хорошо для академика Визе. Изучая судовой журнал с координатами дрейфа в тёплом, уютном кабинете, он увидел нечто. Какая-то сила начала отбрасывать судно влево от почти строгой линии на север. Это могло означать только одно: «Святая Анна» огибала близкую сушу. Так остров Ерминии стал островом Визе. Он, знавший много тонкостей мира белого безмолвия, напишет, облегчая совесть: «Вероятнее всего, «Святая Анна» была раздавлена льдами и затонула, а люди погибли от холода и голода». Так вот просто, истинно по-академически.

И Альбанова устраивал подобный исход. Только долго радоваться, что вывернулся, не пришлось. Где-то на северах вскоре то ли умер, то ли погиб. Но Валерьян всегда просчитывал ходы. Для потомков успел написать, как он всех их, замёрзших, жалеет.

О людях всё. Что же о корабле? Рискну предположить: всё так и случилось. Уцелевшая полярница попала в Архангельск. То, что кромсал плавкран, местные старики и проинформированное начальство называли «Святой Анной». Та шхуна была уникумом в своём классе, сомневаться в этом не приходилось. На Севере нашем ни до 1917-го, ни после похожей не было. Ту, на которую думали, правильнее назвать баркентиной.

Строилась она по заказу Британского Адмиралтейства и состояла в списках кораблей военного флота под названием «Ньюпорт». Водоизмещением около 1000 тонн. Интересы короны распространялись, оказывается, и на арктические наши дали. Потом она кочевала по рукам, пока одна из тётушек Брусилова – Анна, нежно балуя племянника, не одолжила ему кучу денег. Как писал журнал «Русское судоходство»: «Шхуна производит весьма благоприятное впечатление в смысле основательности всех деталей конструкций корпуса. Материал первоклассный. Обшивка ледовая тройная, дубовая, шириной 70 см. Подводная часть корпуса обшита медными листами…»

Промысловые шхуны, да и любые другие, так не строились. Это всё равно что спустить со стапелей броненосец и послать с неводом побираться у природы. Для морских же комфортных прогулок весьма тяжеловата: не выдаст парадный ход.

Если в речке Лае вершилась казнь не над «Святой Анной», тогда над кем?! Ну, а до этого какое время было? Злосчастным «Челюскиным», не тянувшим на ледокольный пароход, рискнули, чтоб доказать «первость» прохода Северным морским путём. Как будто не было прошедших по нему «Таймыра» и «Вайгача».

На что следовало по-сталински начхать и забыть.

Вот те раз – остров Цесаревича Алексея! Сотрём. Напишем-ка остров Большевик. Да что там остров – Землю Императора Николая II переименовали в Северную, и все острова её радикально покраснели. Хотя от века честь дать название – за первым. В данном случае Бориса Вилькицкого тем оскорбили (и без того при ярлыке белоэмигранта, отщепенца).

При шизическом самоутверждении, и вообще беспределе, могли обнаруженную на Груманте (Шпицбергене) «Святую Анну» вернуть молчком.

Картину «Не ждали» на самом верху никто не заказывал. Поскребли затылки крайкомовцы, да и отдали находку без имени Лайскому жирзаводу. Для подсобных целей – самое то. Занималось предприятьице разделкой тюленей, истребляемых по вёснам со льдин в Белом море.

Языки, понятно, на замок. Любая информация ой как жёстко фильтровалась! И для народа, и для любителей перьями поскрипеть.

Огромнейшим Северным краем и Архангельском особо по-пещерному правили. Сколько всего порушили! На Мхах, в Холмогорах, в Лявле, на Соловках народу русского бессчётными этапами уложили! Всё шкурно свою партийную истовость доказывая.

Ключи от замков тайн рано или поздно находятся. Что на самом деле случилось со «Святой Анной»? – без срока давности. P. S.

Автор пытался зацепиться за хвост этой истории в областном партийном архиве.

Тщетно. Дела, исполненные на лучшей бумаге с чётким шрифтом хороших печатных машинок, хранят партхлам. В верхнем правом углу протоколов заседаний красуется гриф «Совершенно секретно». Обсуждали разное: влажность хлеба, назначение капитанов с помполитами, выдачу к отпуску себе пособий в размере оклада, персональных пенсий, аморалки коммунистов и т. д.

Просмотрел и папки Приморского райкома, под чьим присмотром был Лайский док. Как сказали милые, интеллигентные работницы архива, «в чём-то щекотливые дела высокое советское начальство любило решать без бумаг». Очень удобная, признаться, форма сохранения лица на перспективу.

После изучал протоколы партсобраний АСПТР и Лайского дока 60-х годов.

Чувствовалось, вели их люди простые. Говорилось там в основном о работе. Ну, ещё пьянки пытались искоренить. Рекомендовали для работы на судах дальнего плавания. Вопросы наивные. К примеру, кто к нам приехал из Индии? Сказал бы переволновавшийся:

– Слон индийский.

Посмеялись бы и… всё равно одобрительный документ для визы выдали.

Вот и в протоколе № 6 от 28 марта 1967 года вопрос к докладчику: «Никонов, имеется ли работа на летний период для плавкранов?»

Ответ: «Работа для плавкранов имеется в Лайском доке…»

В Протоколе № 1 1 от 3 августа 1967 года (фонд 865, опись 24, дело № 80 АСПТР и в Отчётном приложенном докладе:

«…Сидоров – большую работу провёл п/к «АСПТР № 2» на воронке взрыва (имелась в виду занятость зимой. – В. К.). Дисциплина в 1-м полугодии хорошая, но в начале 2-го уже много нарушений. Особенно отличился п/к «АСПТР № 2»…

«…В период навигации большая работа была проделана п/к «АСПТР № 1» по разбору перемычки Лайского дока и п/к «АСПТР № 2» по расчистке акватории в Лае. Были убраны остатки деревянных шхун. При разделке этих шхун было поднято и сдано во Вторчермет около 40 тонн чёрного лома».

Следовал любимый оборот: «Несмотря на проделанную большую работу на п/к «АСПТР № 2» проявилось грубое нарушение трудовой дисциплины, связанное с коллективной пьянкой…

Производились и производятся работы по настоящее время по размыву грунта и подъёму на поверхность для последующего уничтожения боеприпасов в районе воронки взрыва на Экономии. Поднято на поверхность и уничтожено 1380 шт. взрывоопасных предметов (авиабомб, артснарядов и др.)…»

Так-так. Становилось уже горячо. Только аспэтээровские протоколы за 1968–1971 годы почему-то отсутствовали напрочь. Одни(!) пропали из всех подвластных контор Северного морского пароходства. Даже ничтожного Торгмортранса непыльно сборником выглядят.

На нет и суда нет. Подозрения лишь возникают с заразительным прилагательным «большие». Куда они могли сами деться?!

В областном архиве производственные приказы АСПТР за эти годы также отсутствуют…

В сентябре 2010-го умер Виктор Николаевич Ильин, рассказавший, по сути, о казни шхуны «Святая Анна».

При церковном отпевании я вгляделся в ещё как знакомое лицо. Привычную шутливость смерть стёрла. Теперь оно выражало спокойную совесть, будто Николаевич про всё уже знал.

Рядом с мамою, когда-то встретившей сына после чудесного спасения на волнах у тонущего парохода, упокоен на Жаровихинском…

Ещё жил человек: Иван Игнатьевич Кувшинов. Эпохальная жизнь ему досталась. Уроженец Орловской кондовой, как настоящий лес, русской губернии. Великую Отечественную встретил в кадровом флотском составе.

Комендором бакового орудия эсминца отбирается всегда лучший. И это был он.

С Дальнего Востока прошли путём Вилькицкого, чтоб подкрепить Северный флот. После войны осел в Архангельске. Как говорят в народе, «там и корни пустил».

До самого последнего своего часа обретался в удивительно ясном уме. Девяностолетним читал серьёзные книги. По праздникам неупустительно поднимал рюмочку. Характером обладал спокойным, нравом мягким. Не прочь спроста пошутить. Доверчиво полагался на честность.

От помнящих настоящих фронтовиков вы услышите то же самое.

Хорошенькая внучка Яна и медсестра Света берегли ветерана сердечной заботой.

Не для одного ли, пусть малого свидетельства, его так долго хранила судьба?!

В интересующие нас годы он капитанил на морском водолазном боте «Водолаз-7». Во всех важных работах отряда АСПТР, конечно же, Иван Игнатьевич участвовал.

Вот памятные слова ветерана: «В Лайском доке торчал из воды здоровенный дубовый форштевень. Уже без бушприта. Приметно, этак на метр возвышался над шпангоутами. Имелись остатки паровой машины. Трубы различного назначения были белого цвета. То ли оловянные, то ли свинцовые. По своим размерам шхуна особая, не зверобойная, мощная. Шпангоуты с двойной обшивкой, не считая бортовой. Затопленная располагалась: как заходишь от сухого дока, минуя заводскую причальную стенку, близ пассажирской пристаньки.

Ломали ту шхуну целую навигацию».

Эти воспоминания записали на камеру парни, объединённые благородным поиском. В Архангельске тогда припекало лето, принадлежащее к 201 1 году.

Они объявились в нашем городе на двух классных джипах сверхавантюрного вида. В состав московско-питерской экспедиции входили и мужи от криминалистической, медицинских наук. Чувствовалась их влюблённость в историю «Святой Анны».

Имелся татуированный «историк» с феноменальной памятью, знавший по дням подробности брусиловской эпопеи, о каждом её участнике. В кафе, ожидая архангельского коллегу Юрия Дойкова, эрудит протирал глаза водкой и был обманчиво прост.

Ни в чём у тех авантажных не было недостатка. Средства и связи позволяли им влёгкую нанять военно-транспортный самолёт. (Никакие другие борта на Землю Франца-Иосифа не летают). Накупили для полярных пограничников подарки, фрукты. Приподнятое, шутливое настроение очень шло к их лицам, будто из фронтовой разведки. Помани сорвиголов кончиком следа – прорвутся, выкупят, обяжут даже папу Римского!

Годом ранее они там нашли останки обманутого Альбановым матроса. Несколько патронов, ложка, кружка, нож, солнечные очки из бутылочного стекла достались им в слабое утешение. (Кружку явно потрогал лапой медведь). Нечитаемые какие-то записи и… всё.

За день до отлёта на ЗФИ я стоял с увлечёнными обаятельной тайной на набережной. Как раз напротив места, откуда отходил некогда «Святой великомученик Фока».

Высокий красавец Евгений, слегка нарочито отпетого вида, заведовал камерой на штативе. В обычной московской жизни богат, успешен. Поводил он объективом по сини реки, по Петровской горке, с чего-то вздохнул.

Потаённые его мысли примерно растолковал:

«Досадно. Последний косвенный свидетель версии девяностотрёхлетний старик. В шестидесятые бы взять да прорубиться. Всё бы в «да» или в «нет» сложилось. Теперь вот ройся в соре времён, радуйся и копеечке. Чтоб я так дела вёл!»

Мне осталось согласно кивнуть головой. Однако все они одержимо собрались лететь.

Неисполненная настоящая мечта будоражит, ноет старой раной. Как я их понимал!

Командир добровольческой экспедиции Олег Леонидович Продан – раскалыватель всевозможных проблем. Яркая, подвижническая личность. Словесный портрет для таких излишен. Затушёвывая все частности, верх в нём берут романтические порывы. Он сам и распахнутая его душа в атаманских шёлковых рубахах. По крайней мере, мне так показалось.

Особые то люди, решившиеся историю, покрытую мраком, дописать. Пусть даже на это потратится собственная жизнь. Все до единого готовы к риску, к тяжким переходам, к ночёвкам под небом, к не снимаемому неделями одеянию. Все исповедуют кредо: русские не сдаются.

Помогай таким Господь.

Будь у меня широкие возможности, съездил бы в Брюссель. Скучающего посольского секретаря за гонорар попросил бы осведомиться:

– Студент Брусилов с отчеством Георгиевич когда-нибудь там учился?

– Год рождения?

– Извольте. С 14-го по 20-й прошлого, батенька, века.

Похоже, получался рассказ далёкий от последней точки. В конце июня 2012 года Олег Леонидович приезжал в Архангельск по делам. Мы условились встретиться в гостинице «Пур-Наволок». Признаться, с волнением ждал того 6-го часа вечера. Обрадовались друг другу, будто некие тайные масоны. Утопая в креслах напротив барчика, принялись обмениваться новостями и соображениями.

Он мне про новый расчёт дрейфа «Святой Анны», логично подводящий к архангельскому следу. (Значит, покинутая-таки «причалила» к Груманту. И записка в бутылке со «Святой Анны» была выловлена в 1915 году в Патракеевской волости. А это почти преддверие Двинского залива!)

Про тетрадь в коленкоровых корочках при останках найденного матроса.

Годы и Арктика по-своему закодировали записи. Криминалисты из Федеральной службы безопасности сделали их читаемыми. Увы, чего-то особо интересного в них нет. (Известно: Ерминия с Брусиловым поощряли ведение заметок как средство от полярной скуки).

Поведал про выводы профессора В.Н. Звягина, установившего по особенностям скелета видовые признаки национальности.

Они, несомненно, принадлежали выходцу из Остзейского края. (Дореволюционное название Прибалтики). Таковым был в экипаже единственный латыш Ян Регальд.

В мировом авторитете учёного сомневаться не приходится. Именно он исключил сомнения: чей и погибели многострадальный прах упокоили в Петропавловском соборе в конце столетия.

Поневоле у нас с Олегом связалось: латыши немногословны; среди русских держатся особняком; верны обещаниям. По судовой роли Ян буфетчик. Во всякой корабельной иерархии лицо, приближённое к властителю мостика. (Кто плавал – знает).

А что если ему доверил Георгий Брусилов передать нечто на словах?! Тогда чуть ли не воочию с того света злорадно улыбается «счастливчик» Валерьян.

Я же поделился мыслью: поискать в Брюссельском университете упоминание о юноше с характерной фамилией, отчеством, и расплывчатой датой рождения. Ну как повезёт!

Предводитель отчаянных поисковых экспедиций заверил, что обеспокоит МИД.

Все экспедиционные находки (в научном мире их зовут артефактами) Олег Леонидович передал музею, что располагается в Гостиных дворах. Если вдуматься, связал Архангельск материализовавшейся памятью о «Святой Анне» вопреки всему содеянному в нём.

Как тут не вспомнить булгаковское: «Рукописи не горят». Что-то важное последует…

Талантливый, бесстрашный человек пошёл своим путём. Идея, что спутниковые буи прочертят тот трагический дрейф, захватила его. Первая их апробация породила одни сомнения. Требовался повтор эксперимента.

18 апреля 2016 года при посадке в тумане на заметённый чистейшим снегом остров Белый разбился вертолёт. Будто сломанная игрушка, ненадёжный американский Robinson R-66 походил на каплю крови. В нём летел и Олег…

В данной публикации мною использовались изданные в различной периодике статьи следующих авторов: Юсин А. Где ты, «Святая Анна»? // Правда. 1987. 12 дек.; Печуров Л. Дрейф в неизвестность // Правда Севера. 1986. 2 сент.; Белкин С. Неразгаданные тайны полярной экспедиции Г.Л. Брусилова // Рыбак Севера. 1986. 19 мая; Попов С. Тайна «Святой Анны» // Морской флот. 1982. № 8; Головня И. Тайна «Святой Анны»; Алексеев Д. Неизвестные письма участников русской экспедиции. М.: изд-во Московского филиала Географического общества СССР. 1985. № 1 1; Алексеев Д., Новокшонов П. Исчезнувшая почта // Вокруг света. 1983. № 5; Выписки из протоколов и других документов в областном партийном архиве; Бородина Н. Самаритянка ледового дрейфа // Правда Севера. 2012. 19 сент.

Чаёк на порохе

У этой истории пыльный пролог. Сколь возможно – по порядку. Cтарший транспортный офицер архангельского порта с отличным послужным списком Эдмонд Мелленберг интересовал контрразведку. Догадываясь, наскребал алиби, умело вставляя примечательное в дневник. Над датой 13.01.1917 вывел: «Утром в 8 часов где-то был сильный взрыв. Боже мой, оказывается на Экономии!» Поиздевавшись над будущим следствием, убедился в аккуратности вида вещей и стал ждать ареста. Сработать на опережение немецкой агентуры не удалось. Довлело ещё понятие об офицерской чести, отброшенное потом «товарищами» как вредная химера. Тем временем то, что было Экономией с сотнями штабелей боеприпасов от Антанты, рвалось адским фейерверком три дня и догорало ещё десять. Сразу же разлетелся порванный в клочья ледокольный пароход «С. Челюскин», сдетонировала английская «Байропия». А ранее, 26.10.16-го, рванул на Бакарице огромный угольщик «Барон Дризен». Потери сопоставимые, страшные. Чрево единственного порта воюющей страны перестало существовать. Визит Мелленберга на «Барона» и «Челюскина» незадолго до разлёта подобен приходу гробовщика для снятия последней мерки. Если на первом он побывал в своём чине, то на последнем – уже отстранённым от дел. Через сутки наступила чёртова дюжина.

В мягких лапах тайной конторы хныкал уцелевший с «Барона» боцман Павел Полько. Ну приспичило ему поплавать в холодянке, сиганув прямо с борта. И почему-то за минуты до бакарицинской Хиросимы?! О двух подсевших в американском кабаке, задатке и хитрой колбе решил расколоться в крайнем случае, если будут бить. Не били.

Вскоре тронулось и покатилось по России «красное колесо» – не до того стало. Предатели, а ныне «жертвы режима», выскочили на свободу. Опрометчиво воодушевлённый за фатерлянд, Мелленберг прохаживался по Берлину. Где крысятничал Полько, никто не осведомлялся.

Наспех воссозданные деревянные причалы долго служили новой власти, пока не дошло до государственных умов построить современные. Вот тут автор полагается уже не на известные документы, а на живой рассказ участника обновления порта.

Бывают такие люди, которые обретаются между нами в штучных экземплярах на всякий случай. Да-да на тот самый, чтоб было кому пройтись по острию, не сдрейфить. Ещё хорошее качество: не выпячиваться, скромно отойти, когда сделают, пожертвуют, спасут. Один из них – Виктор Ильин, по батюшке, старинному моряку – Николаевич. Рассказывает сочно, интересно. Как будто неделю назад штормовался и тонул с «Иртышом», вчера только доставал со дна смертельные припасы германской.

«Причисляю себя к шестидесятникам, но не по либеральному трёпу, а потому, что много чего натворили. Экспедиционный отряд аварийно-спасательных, подводно-технических работ… Каково звучит! Словно Киплинга с полки взял. Поименованный водяной ответствовал за морское спасательное дело, ледокольное, водолазное. Решили, что и сапёрное ему в масть. Это я про россыпи на Экономии. Сначала легче пошутить. В 67-м на пространстве страны случился климакс по чёрным металлам. Мало того что пионеров спустили рыскать по дворам, обком велел лесникам разбирать узкоколейки. Начальникам морского и речного пароходства Кузнецову и Введенскому освоить план “Даёшь!”. Нашему 360 тонн ежегодно. Тресни в животе, но выполни. Под это подставили нас.

Добывали в основном на корабельных кладбищах. Такое не поощрялось. Однако, откуда берётся крупный, отборный металл, никому в голову спросить не приходило. На случай проверки портнадзором в судовой журнал вносилась строчка: “По заданию диспетчера… следуем к Чёрному Яру”. Простительным делом фамилия принадлежала человеку и после смерти помогавшему отряду.

Заглавная партия отводилась профи сварщику Виктору Базаленко. С опасной, но ловкой в работе бензинорезкой кромсал он по вдохновению отслужившие суда, словно картонные макетики. Четыре такелажника, пятитонный кран, мощная лебёдка и широкая палуба мотозавозни для добытого – вот и вся лучшая судоразделка страны.

Поднаторели на клондайках! Верхней нашей нотой оказалась брошенная вояками старая фашистская матка подводных лодок. Махина, как в наказанье за разбой “волчьих стай”, стояла, уткнувшись в комариный заповедник Лингастровки. Короче, сделали ей дурно, срезали до уровня воды по бортам. Последнее, что откромсали, – постели для торпед. С той давней шалости осталась на память фальштруба. В ней сварочный пост на базе отряда оборудован.

Как на пакость, приезжает в Архангельск грозный контр-адмирал взглянуть на трофей. Кое-какие мысли по ней родились. А стальной бабы-яги и нет. Рассвирепел:

– Куда дели, прохвосты Иголкины?

“Так и так, – докладывают, – простите нас, дураков, не могли представить, что понадобится. Кабы знатьё! А виновных накажем, искореним самодеятельность”.

Выругался обладатель крупных звёзд и отбыл к службе. Одного виноватого начальник базы Сергей Петров, большой оригинал, испытал страхом. Является мой сменный помощник за получкой, а самочинный следователь отзывает его в сторону.

– Ты немецкую матку подплава распилил? Адмирал прибыл – дознанье учинять. Говорит, в связи с напряжённой международной обстановкой её в строй хотели ввести. Список потребовал тайных пособников мирового империализма.

Тот побелел и чуть не сполз по стенке. Если ещё в словах чуть дожал, потерял бы помощничка. Это я о времени начала капитанства на своей ласточке АСПТР-5 после аллергии. Дальше поймёшь на что.

Куда серьёзней было с подготовкой строительства новых причалов на Экономии. Проектанты потребовали расчистить дно примерно на вылет стрелы от причального фронта. Под эту задачу получили плавкран. Тут же выяснилось: из-за неясного исхода для жизни электромеханики в страшном дефиците. Одного, настоящего, заманили из Мурманска, другого поручили кадровику найти подешевле, из своих. Пошелестел он личными делами и обнаружил бывшего старшего электрика с т/х «Котласлес» – меня то бишь. Огибая согласие, закрыли брешь.

Не зная толком, как приступить, первыми пустили водолазов. Их в отряде держалось около роты военной поры – человек шестьдесят. Здоровенные парни в неповоротливых, тяжёлых скафандрах-трёхболтовках за целый день отрыли несколько снарядов. С величайшей осторожностью, с оцеплением наверху, положили их в люльки. Сапёры, держась за каждую букву инструкций, доставили находку в дальнюю яму. Напрасно бухнул подрывной заряд: снарядики полувековой замочки оказались немыми. Так пропало несколько недель.

Сроки строительства причалов накрывались медным тазом. Главный инженер отряда Николай Сидоров прикинул – и веком не обойдёшься. Доложили в обком. Оттуда: «Ваши предложения?» Вот тогда стал отрядный с простой русской фамилией схож с Наполеоном под Тулоном. Шанс для исполнения отыскал один:

«Делаем так. Пригоняем плавкран с пятитонным грейфером. Выдаём шаланды три за сутки с самоопрокидыванием за Мудьюгом. А водолазы – испытанный винтаж для газетчиков и начальства. Иначе как героизм прочувствуют?»

Тем цыгано-венгерским п/к и приступили. Шаланда с опрокидоном была всего одна. Срочно заказали ей подругу в “Красной кузнице”. Спецы обмерили голландку, зачертили. Судокорпусники сдали. Творение получилось почему-то меньшего объёма. Сколько её ни дорабатывали, оверкиль она делала один из десяти попыток. Такое значило, что неудачницу нужно снова везти под кран, идеально ровнять. Про меж себя нарекли её «Надеждой».

Верхняя кромка дна у причалов сопротивлялась подобно панцирю. Челюсти грейфера скребли по ней и отрывали пригоршню. Три шаланды давать всё же применились. Вонзались в точку и постепенно делали яму с расширением. Чем глубже, тем полновесней вирались ковши. Наутро там отмечались водолазы.

– Опять до Америки разрыли, – кричали по связи обеспечивающим спуск. Понятно, искать в таком сундуке было глупо – всё уплыло с поднятым грунтом. И снова всерьёз по предначертанию.

Как ни упирались горлопанистый крановщик Валерка Шереметьевский и степенный трудяга Никитич, но вертеться сутками не могли. Приходилось подставляться за них. На нашей суточной вахте – сменный механик Владимир Ерофеев, приятель хороший ещё по загранкам, и я. На другой добровольцами были стармех Даниил Павлович Кожин, казавшийся нам, не отошедшим ещё от молодости, старым резонёром, и Фёдор мурманский. Третьей вахты не держали, потому что без обработки отход от кассы получался бы совсем скромным.

В стальную пасть иногда попадались снаряды с качественными взрывателями. Те срабатывали хлопком проколотого шарика. Пук – и всё. Для очистки нашей совести, должно быть. Зря, что ли, 15 % гробовых доплачивали, а 35 % водолазам? Когда отваливала посудина, с высоты «скворечника» любил осмотреть лесной берег полноводной к устью Кузнечихи.

Суетный, часто живущий страстями войн, мир людей и мир природы не сходились ни в чём. Шустрый шеф мой, не доверяя создателям нашего заведования, осунулся, зарос неказистой бородёнкой. По своей ответственной воле почти отбился от жены и дома. Не в насмешку, а с полным почтением титуловали его электро-Федя. При работе плавкрана, как велено, вблизи никто не рисовался. Графский крановщик, а потом и все норовили, заканчивая, грохнуть пустым ковшом о палубу. Такое переводилось: «Всё сам, всё один, а вы от сна пухнете. Обидно».

За навигацию 1964 года заметно подались от речки Ваганихи к дальним причалам. Едва в мае вынесло лёд, пошли, как на приступ. Даже «Надежда», когда, ослабляя буксир, выбирали внатяжку кингстонный тросик, заваливалась охотнее. В это время должен был случиться справедливый мордобой, да не состоялся по причине долгого неведения. Открылось, когда вознамерились воскресить Корабельное русло и обнаружили в грунте снаряды. Один сукин сын (без фамилии) тайно таскал шаланды ночью туда. На российский двор вкатила перестройка-развалюха. Вопросики: «Откуда подарки?» и «Стоит ли продолжать?» – отпали сами собой.

Любители сувениров вытаскивали из мокрой смеси песка, глины, щепы в цинковых пачках патроны, отдававшие латунной желтизной. Рассыпались под пальцами красивые сёдла, конская упряжь. Многое не сразу поддавалось определению. Крупней орудийных лафетов не видел. Про штабные роллс-ройсы врать не буду. Другие пусть “вспоминают”. Самим не поверилось, что до встречи с Двиной допёрли. От начальства: «Стоп, мавры…»

…Очутились мы, конечно же, на Бакарице. Принялись за привычное копание. “Барон Дризен” безмерно там намусорил – и что со штабелей поднялось, и в реку слетело. Однако против опыта и отлаженной системы баррикад нет. В ковшах часто попадались удивительно сохранившиеся столбики пороха. Жёлтые – длинные, чёрные – короткие.

Вскоре добрались и до частей жертвы номер один. Прибуксировали пятидесятитонный паровой кран. Ровесник того давнего, стальной старик, словно ритуал последней чести отслужил. С достойным почтением медленно перенёс застропленые останки парохода на железнодорожную плавучую платформу. Так всё, что хранила Двина от крупнейшего в России судна, порт приписки Петроград, навсегда покинуло Бакарицу.

Появилось у нас развлечение – попить на палубе чайку. Простое дело обставили по-нашенски. Два кирпича на камбузной плите-углярке. Высыпаешь меж них столбик снарядного пороха, под-жи-га-ешь. Мочёный продукт медленно, сипя, горит. Представь, тихий вечер или когда росный туман на ближнем островке, да выйдешь на палубу с кружечкой. О, в такие минуты становишься философом… Только и там финиш обозначился. Картина отхода повторилась: поволокли, как увечных, зато курортно.

Свой последний форс вскипятить поставили, не зная, радоваться или грустные песни попеть? Красиво закончить на прощание с оружием, боюсь, не выйдет.

– Почему?

– Ужо покаюсь…»

Круг очерченных лет, чему сам я свидетель, замкнулся в августе 2002 года. Случилось вот что. Танкер с полной осадкой, следуя к причалу нефтебазы, ширканулся днищем. Информация ушла кому положено. Наши водолазы подняли со дна Кузнечихи два куска старого корабельного металла. Один, что поменьше, свёрнут, как лепестки розы. Другой впечатлял скрюченными шпангоутами, дырами от выстреленных заклёпок. Находки на понтоне доставили в отряд. Почти следом явились ломбардирщики. Да только напрасно клацнули золотыми коронками. Начальник ЭО АСПТР Павел Васильевич Подьяков всегда принципов держался. Поступил, как подсказывала честь. От телефонного звоночка сделался в Морском музее переполох.

Примчалась совсем юная девушка в сопровождении отца. Экспертно осмотрев, сделала ожидаемый выбор. Близость к важной истории растрогала её. Гладила ещё мокрый экспонат и прижималась к папе.

Доставить скорбную «розу» на грузовике Мортехсервиса шеф отрядил меня. Рядом с архштевнем «Святого Фоки» облюбовали для неё место. По доскам нежненько спустили с безотказным на добрые дела шофёром Володей Холоповым. Тихое эхо громких диверсий, перечёркнутых судеб, российских фатальных бед легло на асфальт…

Позже, роясь в архиве обкома КПСС, автор найдёт протокол № 5 от 14 мая 1968 года и выпишет оттуда: «За отвагу и мужество, проявленное при проведении… работ по очистке акватории Архангельского морского порта от взрывоопасных предметов, просить Президиум Верховного Совета СССР наградить орденами и медалями Советского Союза наиболее отличившихся работников аварийно-спасательного отряда.

Орденом Красной Звезды и медалью За отвагу (следуют фамилии десяти, вне сомнения, героических водолазов). Медалью За боевые заслуги – Сидорова Николая Ивановича, главного инженера отряда, Шошина Валентина Ивановича, бывшего начальника отряда».

Про юморных измотанных черпальщиков сих страшилок, понятно, ни слова…

Последний порт адмирала

Не всегда торжествует забвение. Есть яркие истории, против которых бессильно время. Вот ещё что было.

В начале прошлого века какая-то там Япония, представлявшаяся пугливой азиаткой, оборзела. Накаченная английскими деньгами, за считаные годы обзавелась всем набором для морских сражений и войны на суше.

Известные «миротворцы» сделали ставку на ослабление России. Ну никак не нравилась она своей завидной огромностью. И ныне разве не так?

Игра по-крупному тайной дипломатии Англии всегда сводилась к приисканию союзника. Точней выразиться – дурака с претензиями. Оному и предназначалась роль пушечного мяса. Раз нашёлся, можно исподволь начинать. «В такой ситуации у России не было иного выхода, как укреплять свои позиции на Дальнем Востоке. В ином случае её бы просто выкинули с берегов Тихого океана»[4].

С нашей стороны вроде бы правильно делалось. Не дали Мэйдзи[5] до конца унизить Китай после поражения в краткой войнушке. Заботились приискать незамерзающую гавань для Тихоокеанского флота. Поэтому сторговали в аренду на 25 лет у китайцев Порт-Артур и Дальний. Помимо заплаченного, дали взятку главному политику Поднебесной в миллион рублей. Сразу со строительством железной дороги договорились, как по маслу. Иначе дела на Востоке в ту пору не шли.

Также и в Корее имели несомненный успех. Заседания правительства проходили в русском посольстве. Потому что корейцы искали и нашли сильного друга.

Самурайская гордость не вынесла «позора мелочных обид» у себя под боком. К тому же новые доброхоты нашёптывали: «Обижайтесь, обижайтесь».

С советской школы кочуют из учебника в учебник несуразности выдвигаемых причин войны и тем более её конца. Оказывается, даже наше поражение (по открывшимся японским архивам) могло обернуться ничьей. Просто «главный переговорщик» граф Витте не знал шифровки своему упирающемуся визави: «Ещё немного потянуть и отказаться от каких бы то ни было притязаний».

Стальная и людская мощь Японии уже сдулась. Новое сражение в Маньчжурии с русской армией в пол-миллиона штыков не сулила ничего, кроме отката разбившейся об утёс жёлтой волны.

Чем без зазрения списывать, почитали бы те историки и воспоминания русских дипломатов, например Ю.Я. Соловьёва. Как раз он тогда в китайской гуще был.

Или правда опасна? Ломает удобные схемы? Под «заказ» писано?

Японцы опробовали козырной туз внезапного нападения на Порт-Артуре 27 января 1904 года. Так началась война и для лейтенанта флота Его Императорского Величества Виктора Карцова.

Броненосцы и крейсера нашей эскадры, дважды отважно ходившие на прорыв, вынужденно возвратились в западню собственного рейда. Слишком много вымпелов выводил разом адмирал Того. Зато миноносцам – этим морским хулиганам – всё было до топового фонаря.

Отличался среди них и «Властный», коим командовал названный офицер. Растворить ли низкие борта в чернилах ночного дозора, потопить ли брандеры до того, как запечатают выход из бухты, или устроить рискованную дуэль – два против четырёх – имели честь.

Враги ложились на обратный курс, предпочтя позор от замазанных названий смерти на волнах.

К лету положение гарнизона крепости осложнилось. Запертый с моря и суши Порт-Артур держался в немалой степени сошедшими с кораблей моряками. Дотоле расписанные по боевым вахтам, стали они кромешной пехотой.

Предводительствовать отчаянными могут только отчаянные. Лейтенанта Карцова назначают командиром пятого морского батальона. Рослый, авторитетный красавец поднимал полосатых братишек в рукопашные. Сходились, что называется, насмерть.

Вбитый бамбуковыми палками бред о самурайских доблестях изменял раскосым всякий раз, когда перед ними вырастал сине-чёрный вал. Мало того – он щетинился огромными винтовками с трёхгранными штыками. Словно играючи, их держали наперевес поистине великаны. Это расходилось с казарменными небылицами настолько, чтоб как-то удержаться от драпа. Выходила японцам примета: несчастливо встречать миноносец «Властный», а тем более рандевуировать с пятым морским. Только на войне как на войне.

Виктора ранили в колено. Из госпиталя его доставили на родной борт.

После отбитого четвёртого штурма можно было ещё держаться. И военный совет так высказался. Но у генерала Стесселя сдали нервы или… его купили. Ведь двести тысяч утёртого осадного воинства с тяжёлой артиллерией, в одночасье освободившегося для боёв в Маньчжурии, стоило любых оставшихся денег от друзей Японии.

Командиру «Властного» было суждено поставить последнюю точку в истории обороны Порт-Артура. За сутки до его падения, в ночь на 19 декабря 1904 года, от береговой кромки Электрического утёса мистическим призраком отвалил миноносец.

Забытым стильным русским языком штабной излагал: «Положение крепости становится настолько критическим, что за удержание её нельзя ручаться даже на самое короткое время, но если бы пришлось сдать, то, во всяком случае, крайне значимо иметь возможность вывезти наиболее важные документы и знамёна…»

Судьба-фаталистка тасовала три исхода: напороться, подобно «Петропавловску», на минную банку; быть обнаруженным, погеройствовав напоследок, как «Стерегущий», или куражно проскочить в кабельтовом от шакальей стаи, караулившей у игольного ушка выхода. Господь благоволит смелым – они прорвались в нейтральный порт Чифу. С демонстрацией почётных трофеев у японцев вышел полный облом.

Императорское Отечество воздавало должное тем, кто верно послужил ему. Виктор Андреевич к 1917 году имел чин вице-адмирала и занимал пост начальника Морского кадетского корпуса (высшего элитного учебного заведения).

Большевистскому «новообразу» было на таких глубоко плевать, да и просто опасными ему представлялись. Поэтому легли они расстрелянные, безвестно по большей части, в братские ямы.

Удачливому Виктору досталось после заточения в Крестах умереть в ссыльной нищете под присмотром ГПУ и быть похороненным на городском архангельском кладбище…

Что ещё можно добавить к удивительной его планиде? Несколько дат и странностей. Герой родился в семье смоленского дворянина в 1868 году, но совсем вдали от Смоленщины, в Греции, в Афинах. Отец дипломат. Домашнее воспитание с нестрогим обучением закончилось военно-морским училищем. После – белый вальяжный китель черноморца и рискованный минный офицерский класс.

Вот уже Дальний Восток.

В Порт-Артуре наблюдатель за сборкой миноносцев и вдруг… командир одного из них. Что потом было – рассказано… В последнем спокойном 1913 году в чине капитана первого ранга командовал крейсером «Аврора». Он томился, чувствуя будущую дьявольщину, на этом корабле…

«Властный» пришёл на север в 1916-м, чтобы влиться в состав флотилии Ледовитого океана. Невероятно, а вот поди ж ты, имел живую душу, решив дождаться старого командира.

Вскоре ангелы на небесах сыграли звуками серебряных труб реквием по Великой России. И пошла она крестным путём страданий на сотворённую большевиками Голгофу. Радовались этому и поносили сорными словами её другие народы. Хотя зла им не делала. Напротив, поставила спасение их, в никогда не случавшейся мировой войне, выше риска гибели собственной империи.

Через три года бывшие спонсоры Японии – англичане умыкнули тот миноносец.

Все поживились. Даже малютка Чехия прикарманила часть золотого запаса русского казначейства. Сумев обратить поражение, из-за подкупа красными «куреня Шевченко» из украинских переселенцев, в катастрофу для колчаковской армии. Не подчинявшиеся напрямую, чешские части шкурно забили собой Сибирскую магистраль. Эвакуировать беженцев и отвести войска на новый рубеж обороны задалось роковой невозможностью. «В результате армия Колчака пешком(!) прошла через всю Сибирь вдоль железной дороги!»[6]

Потягивались разомлевшие, приторговывающие съестным чехи в обогретых вагонах. Прицепленные задние с товарами, роялями, разными антиками составляли военную добычу. Так «благодарная» Антанта разрешила напоследок поглумиться над бывшей верной союзницей.

На сотнях вёрст, продуваемых с Арктики, умирали от голода и мороза русские женщины, дети, солдаты, офицеры. Брошенные лошади трагических обозов мученически околевали по шеи в снегу. Смерть длиннющей косой начинала вовсю безлюдить матушку-Русь…

«Это беспримерное предательство одних и беспримерный героизм других вошли в нашу историю как Сибирский ледяной поход»[7].

Вкупе с французским генералом выцыганили братушки, сидящие на золотишке, пропуск эшелонов до Владивостока. Поступились, на их взгляд, совсем малым: сдали Александра Колчака по понятиям «баш на баш». Всего-то! (С тех золотых кирпичей очень Прага похорошеет, и крона их по устойчивости затмит все валюты).

В иркутской тюрьме в ожидании казни перебирал, как чётки, герой Порт-Артура годы служения Отчизне. Вспоминались флотские товарищи. Среди них и везучий лейтенант Виктор. Славно удалось им ночной постановкой мин разом выпустить пар у двух броненосцев. Ай да подловили они гордеца Того! Точно рассчитали поворот эскадры. Потом настала очередь подорваться крейсеру «Такасаго».

Много чего вспоминалось… Томила любовь к прекрасной даме. Печаль жгла, что оставляет Родину в жуткой беде.

Казнители вывели его с министром Пепеляевым за город. Почти по-библейски путь закончился на пологой вершине горы.

Адмирал запрокинул голову к ночному небу со знакомыми штурманскими звёздами. Словно желал через них передать последний приказ:

– Мужества вам, друзья, горького мужества. Господь за нас.

Как с Ним, так и с нами поступят. «И к злодеям причтён», – будет сказано о каждом…

В комнатёнке, похожей на чулан, с отставшими из-за сырости обоями, умирал постоялец. Лишь стакан воды некой роскошью был у него под рукой. Разные предопределённые мысли одолевали. Ничего личного не было в них. Как будто снова поднялся в полный рост с пятым морским батальоном или лёг на курсовой угол атаки.

Чтоб поступать и мыслить так, надо очень любить свою Родину застенчивым непоказным чувством. Творящееся с ней, верил, сгинет дурной мистерией, заклеймится судом истории.

Ему же пора отдать рапорт Господу, приложиться к православному воинству. Там и друзья порт-артурцы. Вместе с ними волевой Александр, с кем удачно рвали вражьи днища.

Наконец-то порадуюсь: сколько там действительно своих!

Погожим майским днём 1936 года жалкая кляча привезла некрашеный гроб на городское (быковское). Товарищ из органов распоряжался двумя запуганными ссыльными мужичками с лопатами. Более никого.

Так был предан земле кавалер ордена Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, Святого Станислава 4-й степени с мечами, Святой Анны 2-й степени с мечами, Святого Георгия 4-й степени и ордена Почётного легиона вице-адмирал Виктор Карцев.

Жизнь для его семьи складывалась трудно. После лагерных мытарств в 1956 году вернулась в Архангельск его жена Мария Ивановна, она же урождённая Григорович, дочь последнего царского военно-морского министра (тоже портартурца. – В. К.).

В хрущёвскую оттепель признали за ней право на одну из комнат бывшей петербуржской квартиры. Да жить вдали от родной могилки Мария Ивановна не могла.

Теперь они навсегда вместе. Много лет скромные деревянные кресты были единственным напоминанием о них. Дочь Виктора Андреевича и внук легли в архангельскую землю. Сына погубила сталинщина. От заброшенности и захламлённости погоста рождалось впечатление, что русский народ вымер или куда-то съехал.

Род Карцовых волею непростых судеб обретается ныне в Латвии. По местячковому национализму прибалтов, угождающих тем же мировым доброхотам, они, русские, люди второго сорта.

Автор обращался через местную прессу к городским властям и боссам сравнительно преуспевающего Северного морского пароходства, чтобы достойно упокоить героя-моряка и его верную Пенелопу. Куда там! Чиновники бездушны, богатые скаредны. Есть, правда, исключение. С подтопляемых окраин Вологодского кладбища перенесли на вип-место у храма Всех Святых останки ссыльного профессора Бориса Львовича Розинга. Чем знаменит, поинтересуетесь? Да просто миру телевидение подарил.

Перенос состоялся по воле творческих людей, служителей сотворённого им экрана.

Наверное, есть провидение судьбы даже после смерти. Родина сочла необходимым послать корабль под Андреевским флагом с миссией вернуть прах честно служившего адмирала Григоровича. Доставили, не разлучив с супругой.

Александро-Невская лавра приняла их навечно. Почему же рядом с ними не упокоить Виктора и Марию, ставших единой плотью с таинством венчания? Без всяких натяжек достойных и не такого по жертвенным поступкам чести, доблести, любви.

История о последнем порте адмирала, слава Богу, не закончилась тем, что сгнили крестики и… всё.

Простые архангелогородские люди, пусть по-провинциальному, обустроили место упокоения блистательной четы Карцевых. Сначала заменили сгнившие кресты. Затем потратились на мраморные, обычные памятнички. Есть и третья могилка в оградке – хозяйки той комнатки, в которой доживала Мария Ивановна.

Ну, а имеющие туташную власть, деньги, депутатские ксивы также важно посасывают леденцы глупости. Поди, вовсе уверились: «Они (!) чегой-то решают».

Западня

Бабушек, дедушек любят по-особенному. Отчасти потому, что стоят у представляемых истоков нашей жизни. Все они отмечены добрым словом. Благодарные счастливцы наведываются в гости.

Я тоже хожу, но на кладбища. На Вологодском – папины родители, на Быковском – мамы. На ближнем, первом, от розового мрамора купца Брандта сверну направо. У оградки учительницы Зои Васильевны постесняюсь того, каким ей помнился. Ещё шагов шесть. Где-то они рядом. Скромные кресты не сохранились. Как прикажете обижаться? Ведь это приют только c кажущимися свободными номерами.

Окликну тихонечко по именам и отчествам, о чём-нибудь посетую. Помолюсь за упокой душ. С приличной медлительностью отчалю.

Теперь одного моряка проведать надо. Взявшись за калиточку, разволнуюсь:

– Здравствуй, Серёжа. Это я – Виктор. Мы с тобой на одном судне были.

И долго после молчу…

Стоянка в родном порту полна впечатлений, перебить которые трудно. Всё же случилось. На вахту заявился – новенький в каюте. Рослый, без преувеличения – красивый, с подкупающей улыбкой. Руку протянул характерно, как сводят знакомство в ресторанах, показывая широту натуры. Парни такие на прежнем флоте наблюдались. Теперь подобные бьются за успех на берегу. Ну а тогда романтика, допуск к шмоткам, прочие резоны.

Подружились за разговорами. После «шмухи» только что. Повезло ему, что с летних плаваний начал. Мотористскую науку постигал, входя в чумазый образ с шутками. Сам из-под Ростова, казацкого края. В армию, через сито спецотбора, попал в темниловку с Египтом. Обошлось без стрельбы. Обратно вывезли. Словом, удача во всём гулящей девкой лезла к нему на колени.

Разве такой будет cам по себе, неухожен, неотглажен? Эффектная и с ребёнком досталась. Вскоре родился свой. Значит – клот на топе, куда уж выше.

Нравился Сергей и судовым девушкам. Не задаваясь, их трепет смягчал простым обращением. Предпочитал душевный шансон, стаканчик без дел, сигарету на отлёте. Всё это у него выходило с натуральным шиком…

В «Альбатросе» я обзавёлся японским «бомбитом». Записей, кроме антверпенских кассет с Высоцким, – удручающе мало. Плёнками не делились. Жгла понятная ревность обладания. А он предложил все свои переписать. Тут выяснили: шнуры не подходят.

– Езжай ко мне. Привет с вахты передашь. Мальчонка смышлёный, разберётесь.

Приёмный его сын действительно таковым оказался. Теперь я обладал сокровищами, кои хотелось оживлять всечасно. Например, классный концерт Новикова.

…Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой, А если я усну, шмонать меня не надо. Я сам тебе отдам. Ты парень в доску свой…

Какая жанровая картинка! Какой узнаваемый в ней друг!..

Что Архангельск – большая деревня, многие знают. Стоит только поговорить за жизнь, как найдутся общие знакомые, а то и ближе.

Раз меняю его к нолю. Вижу, выглядит Серёжка несколько загадочно. Погодя раскололся. На вахте успел даже банщиком побыть. Супругу с малышом и её подругу баловал сауной, сотворённой как надо из просторной душевой.

– Прикинь, та Елена тебя знает. Вот ты ка-ко-й, со вкусом!

Мог бы не продолжать.

История провальная, обидная. Начало лишь хорошее. Занесло меня в один магазинчик. Оттуда вышел сам не свой. Сильное впечатление произвела девушка за прилавком с совершенным, будто фарфоровым, личиком. На следующий день купить что-то отважился. Так и познакомились. Правда, она намекала на другую продавщицу внимание обратить. Но я, на беду, не среверсировал.

Вот уж точно. Интересным девчонкам не везёт. Без родителей она жила, потому как родом из Пинеги. По приезде в город вляпалась в первый романчик и стала мамочкой.

Положил на неё глаз таксист-сорокот с золотой фиксой. От природы никуда не денешься – снова стала. А он выявился женатиком. Обещаниями развестись мурыжил и брал на дешёвый понт.

Маманя узнала – кучу скандалов учинила. На стоянке у морвокзала высмотрел нас фиксатый и на меня опасливо немного попрыгал. Усвоенные нравоучения помешали испытать, как он кулаки держит. Чувствуя никому не объяснимую запутанность, редко позволял себе видеть Леночку.

Эту жалостливую канитель друг покрыл козырной картой.

– Мы раньше часто гостились. И завсегда у нас. Хлыщ мало к компании подходил, но это дело пятое. Однажды не в тему он на Ленку выступил. Я осознанно, чтоб не разлить, рюмку выпил и в торец ему без размаха. Потом по челюсти, чтоб коронки обновил. Таксомоторный с пола поднялся и по-шустрому, без хрюканья, слинял. Теперь одна заходит.

Вот так, не мучаясь, обрывать бы непозволительное…

К зиме мы расстались. На последнюю сессию в ЛВИМУ отбыть приспело. Попросил меня дождаться. Серёга улыбчиво обещал.

В середине житья то в гостинице на Двинской, то у питерской Татьяны узнал, что родимый «лес» в порту. Залетаю, предвкушая радость увидеть знакомые лица. Cпускаюсь в коридор мотористов – он навстречу.

– О, Виктор!

Так какой-нибудь лейб-атаманец приветствовал прибывшего в полк товарища. Истинно верная казацкая кровушка текла в нём.

Хорошо посидели. С отогретой душой сошёл с трапа в кажущийся там остервенелым десятиградусный балтийский морозец…

После диплома ещё отпуск отгулял. Только к осени попал на привычный борт. Сергей тут. Здорово!

Отношения немного осложнились, раз я на палубу выше переселился. Если случалось работу ему дать, неловкость испытывал. А он, величая меня по батюшке, расплывался в невольной улыбке. Хитрый дед ведал о вреде панибратства, потому на «детскую» определил другого моториста…

Даже в городе осень лирична. Тёплый денёк без тучек. Мы на виду будущей Соборной площади. Вот-вот отойдём. Доски медового цвета с каравана источают грусть. Статная модная женщина с ребёнком прогуливаются по причалу. Мальчишечка чуть топать научился. Ростик перекрывает мамины дефицитные сапожки. Он ищет глазёнками папу и теряется от огромности теплохода.

У Сержа на сердце лучшие чувства:

– Мой-то уже ходит! Даёт донской-севернОй!

Тут буксир, оттягивая судно, киношно меняет нам ракурс. «Бурмейстер» ожил. Причал заменяется видом моста. Отрываемся от планширя фальшборта под впечатлениями: он – личного счастья, я – от радости за него.

Рейсы стали давать на «коротком плече». Рекомендовали ходить шхерами. Что это не к добру, никто не просёк. Даже признанный спец по всяким непоняткам матрос Вовка Пивнев. СМИ-обслуга верещала о социализме с гуманным лицом, перестройке. По наивности решили: нас жалеют, берегут от штормов.

Под защитой Лофотен, конечно, классно. С одной стороны скалистые горы в снежных шапках, с другой – зелёные луга, нарядные домики. Воочию сквозили мы под высокими мостами, не задевая их мачтами. При солнце шхеры – как могучая волшебная река в редкостной оправе. Недаром личности с местом в истории любили там отдыхать. К примеру, кайзер Вильгельм захаживал на императорской яхте «Гогенцоллерн». Даже перед войной себе в этом удовольствии не отказал. Жалко, что с тех мостов на него ничего не упало.

Подобное для меня едва не состоялось. Но сначала надо увязать норвежских лоцманов, пардон, с тараканами.

Важные от королевской службы, парой поднимались на борт и после части пути сдавали проводку другим. На старых «поляках» имелась каюта, где они могли поочерёдно отдыхать. Само собой, полное русское радушие, преподнесённое в анекдоте из жизни: «Мистер пайлот, плиз колбаска». В люксе, к их потрясению, водились невиданные усатые существа, борьба с которыми велась, да те побеждали феноменальной живучестью. Так обстояло по первому разу.

Перед выходом из шхер катер подваливает. Лоцманы выходят к трапу. Чёрные макинтоши, фуражки с форсом, как у одесситов. На лицах брезгливое превосходство. А сами так из себя, невзрачные. В оный момент с Серёгой сидели в моей каюте, близкой к действу. Дёрнуло нас выйти поглазеть. Который меньше кривился, на Сергея показывает. Мол, смотри, каков моряк! И действительно. Прислонившийся к вертикали надстройки был отточенно типажен, как голливудский Ретт Батлер.

– Руссэре арь вель ике грисер (не такие уж русские свиньи), – обломился и второй.

Чужие мужики выражение лиц поставили на нейтралку. С тем и отбыли.

Бумагу всё же накатали. Рапорта у них педалят быстро. По приходе в Архангельск получили какую-то полусекретную мазь. И вывели коричневых – на год.

(Парадоксальную мысль выжали учёные, когда тех вовсе не стало. Оказывается, заверяли шустрые о благополучии среды человеческого обитания. Так что не стесняться, а гордиться следовало).

…Подошло освидетельствование котла. На ночной стояночной готовили его к гидравлическому испытанию. Выпала та вахта Серёжке. Признаться, никогда друг выспавшимся не заступал. Жизнелюб был слишком.

Он, значит, на уровне средних решёток под арматуру заводит заглушки. Я внизу склонился около питательных насосов.

Необъяснимо вдруг захотелось переместиться. Где только что стоял – возлёг с грохотом увесистый глухой фланец. Виновник бледный по трапу спускается.

– Константиныч, извиняй! Вырубился на моменте.

Я радостный, раз не покойник.

– Замнём, – говорю, – больше стальными снежками не кидайся.

Бросили мы это дело и поднялись успокоительных капель принять. После двух рюмок признался он с какой-то отрешённой серьёзностью.

– Ведь если что, себя бы не простил.

Впервые осознал, каким сильным характером награждён друг. Поступки у таких не знают подмены вариантов. Хорошо то или плохо – не судить лучше. Мы все удивительно разные.

Регистру котёл сдал. Настроение – как пар на марке. Снова «прощай любимый город». Опять Сергея провожала жёнушка с ребёнком. Смотрелись трогательно…

Адриатика. Порт и город Риека. Австрийское брошенное наследство с дремавшей миной.

И чегой-то сюда послались? Уже непривычно далековато. Первому, вестимо, Пивневу открылось.

– Кормильца за инвалида выдают. Ну, два «цементных ящика» в коффердамах. Для чего тогда доки придуманы?! Двадцати трёх от роду «Абагур» на гвозди ушёл. А нашему под четвертак. Думайте!!! – И изобразил разрывание ревматросом тельняшки.

На той волне поприходила в головушки блажь. Буфетчица наша – не с маникюрным характером девушка, доверилаcь.

– Хоть разочек в жизни пройтись с видным парнем. Устроишь?

Серёжке передал. Поняли оба правильно, по-джентльменски. Опять-таки посвящённый из комсостава нужен.

Вышли пресловутой советской тройкой. Я сзади плёлся, не портя сбывшуюся мечту. По «культурке» фильм просмотрели. От духоты зала охлаждались в парке. Бутылочку взяли с запоминающимся названием «Царица». Знать бы, что скоро хорваты зальют тут всё сербской кровью, предпочли бы «Царя». Крепче…

Дурацкое, не сказать точнее, «гвоздь-задание» принял начальник радиостанции. Интеллигентно взвинтился так, что вместо каюты мастера залетел в столовую команды. Огласил: «Следовать во Францию за зерном, затем в Одессу. В Болгарии попутный груз цемента до Джибути и в Бангладеш на сдачу судна в металлолом».

Опасный непредсказуемый псих – и только.

Мир «закутанный в цветной туман» поплыл перед глазами. Много посиделок с выражениями состоялось, да ничего не поделаешь.

Сергей надумал в отпуск с приходом в Союз. Проездом слепого батю проведать. Ухаживала за ним его же родная сестра. Станичный домишко, садик и всегдашнее горе тьмы. Припоминал просвещение бабки Агафьи:

– Мамка с небушка смотрит, переживает, чтоб бесчестья не сделал.

Расстались мы надолго, до случайной встречи…

На ту пору стал я конторским. Обтрепался. Зарплату скромную и ту месяцами задерживали. Этакий «достойный» финал перестройки, переходящей в перестрелку.

Шёл как-то под вечер. Примечаю на скамейке отличимого парня в красном знаковом пиджаке.

– О, Виктор! – будто из прошлого, воскликнул он. Улыбка та же, жест рукой.

Как?.. Что?.. Где?.. И прочее.

Затащить к себе в гости не удалось. С кем-то стрелка забита. Потом жену встречать с товаром из Турции. По-прежнему морячит. Судовой аристократ – сварщик! То, что не досказал, виделось и так. В преуспевании, пусть крохотном, много суеты. Подбросил в момент до дому на первой своей машинке. И тоже цвета знай наших!

Какое-то беспокойство вошло в меня, непутёвого неудачника.

Ещё раз увидеться довелось. Ничуть не меняемый временем, Серёга заехал ко мне на работу. Одет со вкусом, дорого. Вышли в коридор.

Секретарша по лестнице спускается с бумагами. Зарделась от него по-провинциальному. Сие естественно: Мосеев остров – и Танечка с Бревенника.

В родившейся системе, где делают «бабло», в ходу лестные просьбы. Ну, если что, и тебя выручат. «Звони – порешаем!» Ведь все крутые, продвинутые парни. «Замоталовка» новорусская теперь отпуском называлась. Пообещал он кому-то достать инструмент, чтоб в брусе баньки проделать отверстие.

Пока понапрасну плотницкую пёрку искали, поговорить удалось. Достижений прибавилось: жильё новое, авторитетный БМВ. Сверхплатный доктор-кудесник по скрываемому методу организм «высветлил». Вот только сомнение: Ходить ли в моря? Совсем вспенилась торговля у супруги.

И опять погнал по архиважным…

Ужасное стряслось, непоправимое. Косвенно и от людей начал прикладывать обрывки последнего листика Серёгиной судьбы. Вроде обрисовалось нечто смахивающее на западню.

Написали станичники в святой простоте письмо в Архангельск. Так, мол, и так. Твоя безропотная тётка почила от трудов и годиков. Батя без присмотра долго не протянет. Приезжай.

Беспомощный человек принялся ждать, когда его заберут. В сохранившийся с победы сидор насыпал сушёных груш ребятишкам. Уложил рамочку с фотографией прекрасной казачки. Пусть и не видел, но любил благодарно касаться её дрожащими пальцами. В тряпице – отдельно ордена. Какой казак без наград?! В суматохе отъезда легко растеряться…

…Даже стильные квартирные вещи противились исподтишка. В престижном театрике семейных отношений не поступаются комфортом. За иные фишки благополучия вообще порвут. Это, похоже, дали понять Сергею.

Как-то издалека понял и отец, разом избавляя от себя сына. Грех смертный, но и выбора, эх, нет!

Получившему немой укор с Донщины открылось многое.

Удачная жизнь обернулась дрянью, которую невозможно терпеть…

Дед Дедов

Не так много было на флоте оригиналов. Надумали бы список составить, непременно бы одного стармеха вписали. Свежий взгляд на означенного может принадлежать лишь четвёртому механику. Во-первых, весь он в поле начальствующего притяжения. Во-вторых, только восхищённая молодость способна запомнить. А выложить досконально из давнишнего – беседа под рюмочку подвернётся. Старинный приятель, сам дед по чину, отдал долг благодарной памяти. Осталось всего ничего – перенести устное в печатный вид. «Представление и знакомство, как помню, весьма образно состоялось. Рассматривали мы друг друга в упор. Передо мной мужик взвинченный, нетрезвый, похожий на фронтового комбата, которого достали особисты. Что он во мне тогда видел, сказать затрудняюсь. Сдаётся, уязвлённая его душа с кем-то виртуально контрила:

– Многими пуган, но никого не боюсь! – литым кулачищем по каютному столу – бум, бум.

Сообщил доверительно:

– Секут за нами, секут.

Взгляд осмысленно скосился в сторону жилья помполита. И сам себе:

– Тише надо, тише, по уму. Поинтересовался единственным:

– В шашки играешь?

В море вышли – всё переменилось. Недавнего буяна Михаилом Николаевичем величают. В ватной куртке казённого совпошива, с фонариком то там, то сям появится. Увидит по пути, что совет не помешает, – изречёт. По пустячному – просквозит молча. После «детской» вахты и обеда, если «Новую Землю» не штивало, заглядывал в каюту.

– Спишь в оглоблях, Александр Сергеевич. В самый раз в шашки сразиться.

Хорошо и лихо обставлял дамки и фуки. Игра будто для него придумана. Моментальное соображение было у человека. С такими надёжно, приятно. Поправка в одном: не любил до крайности тёмный дым из трубы. Засечёт – тотчас номерных в каюту «на токовище» (словцо его коронное). В полном своём образе – в морфлотовском ватнике, размахивая фонарным лучом, – принимался раздалбывать:

– Коптильщики, галошу “Пёшу” воскрешаете?!

Крыловская котельная автоматика, созданная ещё для царских линкоров, требовала нежности и частой поднастройки. Да и топился котёл на всякой шмази, в принципе гореть неспособной. Всё равно – подавай деду идеал. Старались, особенно начальник чего-то и пара. (Не отступая от правды жизни, так младшенького из механиков именуют. – В. К.)

Стоит Николаевичу чёткую работу заметить, на похвалу не поскупится: – Ужо плесну тебе, плесну, – и пойдёт довольным.

Перед заходом в совпорт проверку знаний учинил. Естественно, после честного разгрома в шашки.

– Ответствуй, Старков Александр, как ты закуску мне в каюту доставишь?

Поразмыслительней я брови сдвинул:

– От камбуза выйду и по наружному трапу на вторую палубу надстройки в наш коридор.

– Да ты что-о! Ни в коем случае! Иди всегда правым. Если встретит «общий друг», пусть думает: у судоводов пьянка.

Неловко экзаменовщику, что меня провалил. Заглаживая, кофейку предлагает простоватым вологодским обхожденьицем. Потому как дефицитный напиток знаком явного уважения столбился.

– Нет, – говорю, – спасибо, лучше перед вахтой прикемарю.

– Здраво рассудил, ступай мОлодец.

Каверза вопроса пригодилась скоро. Дедову дали признательно медаль. Творческая его голова выдумывала беспрестанно. Рацпредложениями с чертежами и эскизами тренировал он целую службу пароходства. Фолиант из них там составили. «Рацухи» по уму, как говаривал, требовали обратной связи. Почти полста поощрений ему выписали. Нарекли: «Лучший старший механик СМП». В Москве прознали и, соответственно, – «Лучший механик Министерства морского флота».

Любая награда без отмечания ничего не стоит. Дедов «полянку ёжиком накрыл», расчувствовался:

– Вот ведь какой хрени удостоен!

Тосты частили, оттого память дала наутро сбой. Вижу: Николаевич ходит хмурый – блестяшка потерялась. Даже осмотр каюты на коленках ничего не выявил, кроме закатившейся целёхонькой бутылки. В чётком рассуждении взглянул герой вчерашнего дня на ситуацию иначе:

– Да что расстраиваться, поди, её всем давали. Заходите ко мне, поценнее нашлось.

Стали разливать. И в одном из стаканов неприлично мокрой возлежала пропажа. Все со смеха прыснули, а вновь тостуемый:

– Вот это награда! Заслужил, никак!

Имелся и орден Трудового Красного Знамени, но никогда он его не носил, даже не упоминал. Раз подначили на Первомай привинтить – отпёрся с деланым вздохом:

– Пробовал перед зеркалом – к лицу не подходит.

Право слово, сейчас, понимается, Николаевич был способен на большее. Вечный технический выдумщик не так бы ещё Родине послужил в серьёзном КБ, да судьба выпала мореманская.

Очень жёнушку любил. Тогда в рейсе говорили с домашними при двух содействующих: начальнике радиостанции и девушке из пароходского центра. В обычном состоянии дед чувств и лучших слов стеснялся. Однако, раскрепостившись, брал трубку с рычажком как для нежного сольного номера. Воспарит, бывало, турманом. Только подруга плачем отзовётся. Рассекретит его состояние без укоров, мягко, всё же характер покажет.

– Люба! Любушка! – кричал он, напрасно терзая рычажок.

Фея с “Радио-1”, проникшись жалостью к обоим, закругляла:

– Извините, связь прервалась.

Настоящим испытанием силы воли для Дедова был прилёт жены. Из последних, может, сил терпел человек. Безупречен, чист, как стёклышко. Вежлив, улыбчив, при галстуке, поражал неузнаваемостью до последнего дня стоянки. Обаяние Любови Никифоровны творило с ним чудеса. Имя этой женщины горело единственной звездой на небосводе его души. И, если бы моря не разлучали, Дедов остался бы таким всегда.

Проводит голубушку в аэропорт по времени совсем впритык. Вернётся чуть раньше комиссии. Однажды вот так же по трапу вбежал. Таможня с пограничниками обходом из кают-компании тронулись. Стучатся к нему. Слышат взволнованный виноватый баритон:

– Подождите, сейчас, сейчас.

Переглянулись с усмешками.

– Некстати стармеху приспичило.

Через минуту стук повторили. И словно другой осипший голос:

– Сей момент, служивые.

Дверь распахнулась. Хозяин морщится, хвативший наспех, но выглядит парадно. На столе пустой коньячный пузанчик и больше ничего предосудительного.

Завершились формальности. Надо наведаться в машинное отделение. Берёт неизменный фонарик. Не может только закончить монолог.

– Любушка-то ещё над облаками. Храни её, Кто мир создал.

А я своё исполню. Так-то. Славно продержался…

Беду общероссийского масштаба – антиалкогольную кампанию – стоит попытаться описать по-новоземельски.

Врывается донельзя потрясённый дед с мятым факсовым листом.

– Александр Сергеевич! Каков позор! Читай!

Принимаюсь за пароходский новостной бюллетень. Среди этого компота: «запретить», «искоренить» и вообще всей стране больше ни капли. Только и смог протянуть: «Да-а».

Возражатель горбачёвской ахинеи сразу усмотрел порок.

– Да это же гибель последних традиций! Серость бытия.

Флот узлом не завяжут, придурки партийные. Толковую жизнь слабО наладить, так хоть пить не мешали русскому народу!

Происками помполита нечто вроде кружка трезвости составилось. Председатель, конечно, старпом с подпольным отчеством Абдурахманыч. (На самом деле восточный человек).

Представь, Новый год на носу, и всяк знает: спиртного на столах не будет. У Дедова вид грубо оскорблённого мачо.

– Ну что, пойдёшь на скукотень? – спрашивает. – Лично я туда ни ногой! Эх, вот так и живём! Потом и маслица коровьего не станет! (Как в воду смотрел).

Подошло время за столы садиться. Вижу, характер держит. Почётное место рядом с капитаном пусто. По единственному бокалу кислого шампусика выпили – у всех уныние. Хранитель партийной линии напрасно старался оживление внести. Объявляет викторину с призами. Тут экипажники воспрянули, но не от этого.

В проёме дверей стармех в своём прежнем классическом виде предстал. Милейше улыбаясь, проследовал на своё место. Да весь набор подковыристых вопросов и перещёлкал, к гордости машинной команды, к конфузу палубной.

«Где ж Николаевич вина-то достал?» – затерзался, поди, каждый.

А он фук сделал. Разбудил Абдурахманыча за час до застолья: мол, так, председатель трезвости, или ты колешься на три бутылки, или не взыщи. Дед мой предколхоза из обреза порешил. Что-то ему в коллективизации не понравилось. Как сказывали старухи, очень я на него похож, и выходки те же дурацкие. Давай-ка по-хорошему метнись в артелочку…

Беда, известно, одна не приходит. На пару с собой притащила второго механика. Сутяга высшей марки пристрастен был к пакостным рапортам. В тайное творчество не посвящал даже помполита. В совпортах первым делом ретиво шлёпал на почту. Так разоблачительные листики попадали в «пентагон». По перлам выходило, что в машине пропит весь инструмент, по палубной части краска. Переживая за остатки социалистической собственности, сам-де лишился сна. Просил указаний и присылки комиссии из службы судового хозяйства.

От фиксированных писем под номером не отмахнёшься. Проверка не подтвердила и малейшего, однако нервов Дедову стоила. Сами проверяющие, возмутившись клеветой, образчики её показали. Очень говорящей подробностью, западала на них от старости буква «т». Вызвал дед любителя выстукать чего-то там набело.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Широкорад А. Россия и Украина. М.: АСТ, 2007.

Вернуться

2

кукурузники – прозвище жителей приморских деревень, возникшее в период 1-ой мировой войны из-за самовольной расхитительной выгрузки американского парохода с кукурузой, севшего на мель.

Вернуться

3

рогатый – старинное прозвище матросов.

Вернуться

4

Шикорад А. Англия. Ни войны, ни мира. М., 2011.

Вернуться

5

японский император

Вернуться

6

Стариков Н. 1917. Кто добил Россию? М., 2007.

Вернуться

7

Зырянов П. Адмирал Колчак (Серия: ЖЗЛ). М., 2012.

Вернуться